Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Свистунов Пётр Николаевич.


Свистунов Пётр Николаевич.

Сообщений 11 страница 20 из 33

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/1355353/199368979.1a0/0_26f3cc_f733b7e_XXXL.jpg

Александра Николаевна Свистунова, в замужестве баронесса де Мальвирад (1802-1891), сестра декабриста. Акварель П.Ф. Соколова. 1828 г.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/1374538/199368979.1a0/0_26f3cd_1532473c_XXXL.jpg

Пётр Николаевич Свистунов. Акварель Н.А. Бестужева. 1836 г. ГМИИ им. Пушкина, Москва.

0

13

ДЕКАБРИСТ ПЁТР СВИСТУНОВ

https://img-fotki.yandex.ru/get/1331418/199368979.1a0/0_26f3d0_3cca02f2_XXXL.jpg

Трудно начинать рассказ о человеке, дарования и социальные валентности которого были, казалось, безграничны. Автор, владея обширной информацией, почерпнутой из самых неожиданных, далёких друг от друга источников, поневоле попадает в ситуацию, описанную Л.Н. Толстым: «Я испытываю чувство повара ... Готовить рябчиков трудно и страшно. А обмывать провизию, раскладывать, ужасно весело»[1]. Но вот приходит пора готовить – и полная растерянность...

Парадокс ситуации усугубляется тем, что личность П.Н. Свистунова (1803–1889), завязавшего в узел своего общения множество замечательных биографий, долгое время выпадала из поля зрения историков и писателей. Пожалуй, наиболее яркий портрет декабриста представлен в одной из глав книги Л. Гинзбурга «История виолончельного искусства». Лишь мимоходом и весьма однобоко рассматривает деятельность П.Н. Свистунова М. Нечкина. Да и в работах других историков содержится много противоречий, которых сравнительно просто можно было бы избежать, выйдя за горизонт чисто профессиональной литературы. Последнее касается, впрочем, не только историков. Иной раз впору воскликнуть: да здравствует дилетантизм!..

Вот и попытаемся подойти к характеристике П.Н. Свистунова «по-дилетантски», т.е. не сухо и не узко, но и без передёргивания и романтического искажения фактов: историки не простят. А проще говоря, призовём в подмогу эмоциональное начало. Что поделать, если личность П.Н. Свистунова такая: неудобная для строгого анализа, постоянно выходящая за рамки предсказуемости.

Образ П.Н. Свистунова не только многогранен, он и загадочен. Кажется, ни об одном из 125 дворян, осуждённых по делу 14 декабря, не имеется столько противоречивых сведений, сколько о П.Н. Свистунове. Я наугад опросил десяток моих знакомых – само имя было случайно знакомо лишь двоим. Долгие годы роль его в декабристском движении вообще замалчивалась, принижалась, если не сказать: извращалась. Тень подозрения нависала над ним. Многие исследователи почитали его едва ли не отступником от декабристских идеалов, дезертировавшим накануне дня восстания и на Сенатскую площадь не явившимся.

Со школьной скамьи нам известно, что руководители Северного общества перед самым восстанием, когда неожиданно умер Александр I и медлить с выступлением было нельзя, отправили срочную депешу в Москву, Матвею Орлову, для координации действий и уведомления южан. Но все ли знают, что именно Пётр Свистунов был избран товарищами для выполнения этой миссии? Да, он был против выступления, считал его обречённым, но, будучи «рукоположен» Павлом Пестелем в «бояре», т.е. в круг руководителей (в возрасте 21 года!), и помыслить не мог о том, чтобы воспротивиться воле друзей. «Он выехал в Москву вечером 13 декабря, невзирая на закрытие петербургских застав; не его вина, что отборные лошади царского посланца графа Комаровского, подменяемые на каждой станции, оказались проворнее. В лошадях Пётр Николаевич толк понимал, он служил ремонтером в Кавалергардском полку. Но что толку, если едешь на перекладных. И если сам царь пристрастно следит за ходом эстафеты; узнав, что в районе Вышнего Волочка Комаровский обошёл Свистунова, Николай облегчённо воскликнул: «Слава Богу!»[2].

Письмо С.П. Трубецкого в любом случае безнадежно запаздывало: в Петербурге уже шли аресты, через несколько дней начались они и в Москве. После следствия, длившегося год, П.Н. Свистунов был осуждён по II разряду как активный сторонник цареубийства. В приговоре значилось: «положить голову на плаху и быть сослану вечно на каторжную работу», с лишением чинов и дворянского звания. П.Н. Свистунов как руководитель одного из филиалов Тайного общества шёл первым в списке своего разряда, и от смертной казни его уберегло лишь отсутствие на площади в день восстания.

Разногласия в позднейших суждениях о роли П.Н. Свистунова в движении 14 декабря объясняются и тем, что Следственным комитетом он был отнесён к Северному обществу, но в списках общества не значился, поскольку выполнял функции руководителя петербургской «ячейки», или филиала Южного общества в Северном. П.И. Пестелю важно было иметь доверенных людей в северной столице, и он искал таких людей в первую очередь в Кавалергардском полку, где и сам он служил до своего перевода в Мариуполь в 1818 г. Ядро Петербургского филиала недаром составили кавалергарды: вирус вольнодумства в полку был традиционно стоек.

Многие кавалергарды выпускались в полк из Пажеского корпуса: подобный путь проделали П.И. Пестель, В.П. Ивашев, Ф.Ф. Вадковский, повторил его и П.Н. Свистунов. Учёбе в корпусе, как правило, предшествовали несколько лет пребывания в частных пансионах. П.Н. Свистунов и в этом отношении не был исключением. Его детство пришлось на первую декаду XIX столетия: в то время был ещё в фаворе мальтийский орден, занимавший прочные позиции в области воспитания и образования дворянской молодёжи. Иезуиты, укоренившиеся в России в годы правления Павла I, имели к 1801–1802 гг. Полоцкую и Петербургскую коллегии, а также широкую сеть пансионов, куда родовая аристократия охотно отдавала на воспитание своих детей.

В.О. Ключевский говорит даже о «повальном увлечении российских дворян» католическим образованием[3]. Вплоть до 1815 г., когда политическая ситуация заставила Александра I выслать иезуитский орден из России, католичество было в большой моде, многие дворяне (князья Одоевские, княгини Голицына и Вяземская, графиня Растопчина, Е. Толстая и др.) стали неофитами этого вероисповедания.

Ревностной католичкой была и мать П.Н. Свистунова М.А. Ржевская. По её настоянию будущий декабрист был отдан в петербургский пансион Николя, курировавшийся одно время лично Г. Грубером (генералом иезуитского ордена в России), и воспитывался там до 12-летнего возраста.

Помимо очевидных плюсов католического воспитания (привычка к кропотливому систематическому труду, изучение светской и духовной истории, изящных искусств, этикета, языков), оно имело и ярко выраженные отрицательные черты, особенно неприемлемые для свободолюбивого российского юношества: постоянная подотчётность в действиях, поднадзорность (своего рода «презумпция виновности» обучаемых), привитие воспитанникам схоластических методов мышления, двуличной морали, основанной на компромиссах с Богом и своей совестью. У лучших представителей дворянской молодёжи это вызывало стихийный поначалу, а затем обоснованный протест; не случайно из стен иезуитских пансионов вышло так много мятежников. Сам Пётр Свистунов, с избытком отведав «вакцины» иезуитской педагогики в раннем детстве, приобрёл против неё стойкий иммунитет на всю жизнь. На склоне лет это побудило его начать работу над рукописью по истории папства и иезуитства.

О деятельности П.Н. Свистунова в Тайном обществе, о характере его поведения на следственных допросах и в предварительном заключении, о тридцати годах каторги и ссылки можно рассказать многое, массовому читателю ещё неведомое, и этот рассказ не за горами, обет автором даден. Чувство верности избранной сюжетной линии обязывает нас, однако, не отрываться далеко от «московской темы», от истории дома в Гагаринском...

Детство и юность нашего героя, который сам себя называл «последним из декабристов», прошли в Петербурге, зрелые годы жизни он провёл в сибирской ссылке, затем некоторое время жил в Калуге и в Москве очутился уже в возрасте 60 лет. Здесь проживали многочисленные его родственники по линии бабушки, Г.И. Ржевской, урождённой Алымовой, сюда возвратилась из Бронниц вдова его друга и крёстная мать его детей Н.Д. Пущина (Фонвизина). Отсюда было рукой подать и до Калуги, где решили остаться двое товарищей П.Н. Свистунова по ссылке – Г.С. Батеньков и Е.П. Оболенский.

В 1867 г. П.Н. Свистунов присмотрел в переулках Арбата небольшой особняк, принадлежавший вдове коллежского советника М. Киндяковой, и вскоре купил его. Это и был нынешний дом № 25 в Гагаринском переулке, некогда гагаринское домовладение.

Купив дом, П.Н. Свистунов повёл «жизнь семейную, тихую, занимался много, по обыкновению, чтением и не оставлял также своей любимой виолончели. Он любил музыку до страсти...»[4]. Так пишет в своих воспоминаниях о декабристе М.Д. Францева, дочь тобольского чиновника, приехавшая в Москву в качестве гувернантки Фонвизиных. Виолончель была инструментом, которым П.Н. Свистунов владел в совершенстве, и музыка, всегда жившая в арбатских переулках, звучала почти каждый вечер и в доме декабриста.

«Музыкальная компонента», дружно игнорируемая, увы, большинством декабристоведов-профессионалов, помогает нам глубже понять личность Петра Николаевича, расширить представление о круге его интересов и общения. Многочасовые ежедневные занятия фортепиано, виолончелью, генерал-басом и композицией ещё в стенах иезуитского пансиона и Пажеского корпуса послужили тому, что П.Н. Свистунов стал одним из лучших исполнителей начала XIX века в России и нередко играл соло, а также в дуэте с Виельгорским или А.А. Алябьевым на музыкальных вечерах Римских-Корсаковых в начале 1820-х годов. Судьба распорядилась таким образом, что и в жизни П.Н. Свистунова, и в жизни А.А. Алябьева немаловажную роль сыграл город Тобольск. П.Н. Свистунов попал в этот сибирский город в 1842 г., и музыкальные традиции, заложенные всего лишь десятилетие назад А.А. Алябьевым, были им с успехом развиты – и бережно сохраняются поныне. Декабрист практически вернул к жизни старейшее музыкальное учреждение города – хор церковных певчих, а также организовал в Тобольске оркестр и струнный квартет[5].

С виолончелью П.Н. Свистунов не расставался на протяжении всей сибирской ссылки, ещё в Петровском заводе, т.е. в условиях острога, руководя декабристским квартетом и возглавляя хор ссыльных[6]. Поселившись в Москве, он продолжал руководить музыкальным образованием своей родившейся в Сибири дочери, Магдалины, ставшей впоследствии ученицей Н.Д. Кашкина, а затем самого Ференца Листа, и давшей много запоминающихся клавирабендов в России и за ее пределами.

Сегодня мы можем только гадать, какой была техника виолончельной игры П.Н. Свистунова. Несомненно одно: любого новаторского поиска он не чуждался. Например, если в 1830-е годы – время апогея ромберговской техники – игра с «высоким локтем» правой руки была ещё не принята, то позже, начиная с Г. Венявского, эта манера «стала традиционной для русской смычковой школы», равно как и использование приёма «вибрато»[7]. В то время П.Н. Свистунов только-только покинул сибирский край, однако современники свидетельствуют, что он пристально следил и за новой литературой, и за техническими новациями, выписывая через сестру многочисленные журналы из Франции и общаясь с изредка гастролировавшими в Сибири артистами. Когда в Тобольске очутилась концертировавшая в тех краях и даже на Камчатке (!) известная французская виолончелистка Л. Кристиани, то П.Н. Свистунов оказал ей всяческое содействие в организации выступлений и сам играл с ней в дуэте. В игре Л. Кристиани он находил то, к чему сам всегда стремился: искусство «пения на инструменте», отказ от сосредоточения экспрессии на отдельных звуках и стремление к тончайшей фразировке мелодии, в духе школы знаменитого русского виолончелиста А.А. Брандукова, умевшего «играть не ноты, а фразы»[8].

Как уже сказано, поселившись в «гагаринском» особняке, П.Н. Свистунов не оставлял музыкальных занятий. «Аккомпанировала ему его дочери Кити или Маделен. Иногда приходили друзья, музыканты, кто со скрипкой, кто с флейтой, и устраивались трио, квартеты...», – вспоминает Е. Н. Головинская и добавляет: «Пётр Николаевич в людях ценил не происхождение, а человека; его качества, свойства души и знакомился с людьми на этих основаниях, так что в доме у него бывали только идейные люди...»[9].

Знакомство с одним из таких людей, весьма знаменательное для истории дома № 25, произошло зимой 1878 года. В это время Л.Н. Толстой, собиравший уже более пяти лет материал для романа о декабристах, пишет С.А. Толстой: «Завтра поеду к Свистунову, Декабристу»[10] (письмо накануне 9 февраля), а месяц спустя: «...пошёл к Свистунову, у которого умерла дочь [Екатерина, Кити. – А.С.], и просидел у него 4 часа, слушая прелестные рассказы его и другого Декабриста, Беляева» (письмо от 5 марта)[11].

С Л.Н. Толстым П.Н. Свистунова свёл, по одним сведениям, В. Казадаев, а по другим, петрашевец Н. Кашкин, калужский знакомый декабриста и соратник его в разработке радикального проекта крестьянской реформы 1861 г. По возвращении Л.Н. Толстого в Ясную Поляну между ним и П.Н. Свистуновым завязалась переписка (ныне известны четыре письма Л.Н. Толстого к П.Н. Свистунову и четыре – П.Н. Свистунова к Л.Н. Толстому, не считая неразысканных), обнимающая период с марта 1878-го по ноябрь 1881 г.

В письме от 14 марта 1878 г., адресованном декабристу, Л.Н. Толстой писал: «... для меня каждое ваше слово, взгляд, мысль кажутся чрезвычайно важны и необыкновенны ... потому, что ваша беседа переносит меня на такую высоту чувства, которое очень редко встречается в жизни и всегда глубоко трогает меня»[12].

Из переписки отчасти можно составить впечатление о тематике таких многочасовых бесед. В тот период Л.Н. Толстой решал для себя важную нравственную проблему: по сути совершался переворот в его мировоззрении. С одной стороны, он не мог не видеть в декабристском движении воплощение лучших порывов человеческой души. С другой же, натуре его были противны средства, которые декабристы пытались употребить для воплощения республиканского идеала в действительность, и в особенности пафос цареубийства.

«Мой дух один, – писал Л.Н. Толстой А.А. Фету в 1879 г., – был бы невыносим для стреляющих в людей для блага человечества»[13]. «Годом несчастий и заблуждений» назвал он в итоге 1825 год, придя к неутешительному и, с моей точки зрения, сомнительному выводу, что движение декабристов было «не вполне народное русское»[14], что оно имело целью «офранцузивание России».

Решительно нельзя, однако, разделить мнение Н. Азаровой, считающей, что хотя «в истории декабристов Толстой увидел их нравственную победу», его, однако, «... не могла воодушевить та мысль, которая воодушевляла декабристов: усилием личной воли, вооружённым выступлением «когорты избранных» ... сдвинуть с мёртвой точки историю России»[15].

Думается, подобное облегчённое объяснение в духе исторического материализма («узок круг...») не раскрывает действительной причины отказа Л.Н. Толстого от работы над романом. Дело обстоит, на мой взгляд, куда как серьёзнее и связано с решительным переходом Л.Н. Толстого на «непротивленческие» позиции.

Стены дома № 25 могли бы многое рассказать о содержании бесед П.Н. Свистунова с Л.Н. Толстым (8 и 10 февраля 1878 г., 4 марта того же года). Здесь декабрист передал писателю текст «Исповеди» Н.Д. Фонвизиной, без сомнения, оказавшей глубокое влияние на «Исповедь» самого Л.Н. Толстого. Наталью Дмитриевну, отличавшуюся «странным и непонятным для света характером», всегда избегавшую «быть поставленной в рамку», П.Н. Свистунов едва ли не обожествлял и в своей переписке с Л.Н. Толстым вновь и вновь возвращался к характеристике этой личности. В былое время П.Н. Свистунов немало способствовал заключению брака между ней и И.И. Пущиным; роль посредника всегда хорошо ему удавалась и была своеобразным жизненным кредо декабриста: «... я умею обобщать мысли и обладаю искусством передавать их другим»[16].

Л.Н. Толстой, несомненно, читал и критически оценивал воспоминания самого П.Н. Свистунова, опубликованные в 1870–1871 гг. в «Русском архиве». Эти воспоминания написаны были по настоянию Е.И. Якушкина, ради чего декабрист отложил даже на время рукопись об истории папства и иезуитства. В 1860–80-е гг. П.Н. Свистунов исполнял как бы роль «арбитра» по декабристским делам в редакциях «Русского архива» и «Русской старины», близко общаясь с редакторами этих журналов П.И. Бартеневым и М.И. Семевским. Многие идеалы декабристского движения уже тогда, по прошествии лишь пятидесяти лет после восстания, нередко получали тенденциозное, одностороннее истолкование и нуждались в квалифицированной защите, как и доброе имя отдельных участников движения. «Замечания...» П.Н. Свистунова и особенно его «Отповедь», спровоцированная клеветническим выступлением Д.И. Завалишина, в значительной мере служили этой задаче. Во всяком случае, Ф.М. Достоевский оценил публикацию в «Русском архиве» и использовал свистуновскую характеристику декабриста М. Лунина в своём романе «Бесы».

Как уже сказано, Л.Н. Толстой отказался от продолжения работы над «Декабристами» около 1879 года. Год 1825-й оказался труден для его понимания, хотя и соблазн был велик: писатель ходил вокруг этой даты, как кот вокруг сметаны, но так и не решился пойти на приступ. Его отпугивали главным образом два соображения: 1 – движение 14 декабря было «не вполне народным русским»; и 2 – апофеоз идеи «цареубийственного кинжала».

В лице П.Н. Свистунова писателю посчастливилось обрести достойного оппонента, поскольку сам декабрист считал патриотическую закваску декабрьского движения неоспоримой. Ни у руководителей восстания, ни у рядовых членов движения не было намерения «пересадить Францию на берега Невы»[17]. Может статься, Л.Н. Толстой поверил Д.И. Завалишину или С.В. Максимову...

Иное дело, что, стремясь придать легитимность движению в начале 1820-х годов, декабристы ссылались на исторический опыт и Франции, и Испании, и Полыни; защищаясь на следствии, многие из них приводили в пример польскую конституцию как возможный образец основного российского закона[18].

Что же касается идеи цареубийства, то и здесь мы встречаем много «позднейших наслоений». На следствии П.Н. Свистунов отвечал, будто предложение о цареубийстве («на большом бале в Белой зале», из духового ружья) «было сделано [М. Муравьёвым-Апостолом. – А.С.] для того, чтобы испытать смелость нашу»[19]. Правда ли это, или обычный трюк подследственного, установить сегодня трудно. Но документально подтверждено, что подавляющее большинство декабристов считало неприемлемыми насильственные методы; например, М.П. Бестужев-Рюмин замечал: «Наша революция будет подобна испанской..., она не будет стоить ни одной капли крови, ибо произведётся одною армиею, без участия народа»[20].

Так или иначе, роман «Декабристы» не увидел света. И всё же встречи в Гагаринском позволили Л.Н. Толстому непосредственно соприкоснуться с историей 14 декабря, воспринять «живое предание» и увидеть новые горизонты в своём творчестве.

Последнее известное нам письмо П.Н. Свистунова к Л.Н. Толстому датировано 10 ноября 1881 г.: к тому времени декабрист уже живёт в Б. Афанасьевском, 25, продав свой особняк, в котором одна за другой умерли две близкие ему женщины (в 1875 г. – жена, Татьяна Александровна; в 1878 г. – дочь, Кити). Однако по сведениям автора, расходящимся, к сожалению, с имеющимися публикациями, последние его годы прошли в доме на Каланчевской улице (угол Грохольского переулка), бывшем алымовском владении, ныне не существующем. Неподалёку располагался Алексеевский монастырь, на кладбище которого и был первоначально похоронен П.Н. Свистунов, скончавшийся 15 февраля 1889 г.[21] В настоящее время могила его находится на кладбище Донского монастыря, на ней в 1951 г. установлен гранитный памятник.

Рассказ наш будет неполным без упоминания, хотя бы вкратце, о родословной декабриста: она поистине необыкновенна. Лишь сравнительно недавно, путём трудоёмкого поиска женских имён, обычно опускаемого в генеалогическом анализе, Н.К. Телетовой удалось «установить новые родственные связи Пушкина... с целой группой декабристов, среди которых назовем З.Г. Чернышева и П.Н. Свистунова»[22].

П.Н. Свистунов и А.С. Пушкин – братья в шестом колене; их пра-прадеды, Юрий Алексеевич и Иван Алексеевич Ржевские, были родными братьями. Род Ржевских известен в российском летописании с XIV века, а некоторые исследователи выводят его непосредственно от Рюрика. Так, по сведениям П.В. Долгорукова (увы, не всегда достоверным), мать П.Н. Свистунова, Марья Алексеевна, является потомком Рюрика в ХХХ поколении[23].

В 1777 г. друг Г.Р. Державина и вольнодумцев Н.И. Новикова и А.Н. Радищева, поэт сумароковской школы А.А. Ржевский взял в жёны 18-летнюю Глафиру Алымову, первую «и по успехам, и по времени выпуска» выпускницу Смольного екатерининского института. Это были дед и бабушка будущего декабриста, и их счастливому браку посвятил стихотворение Г.Р. Державин. По линии бабушки могли передаться П.Н. Свистунову музыкальные способности: «смолянка» Алымова безукоризненно владела арфой, её широко известный портрет кисти Д. Левицкого – «аллегория Музыки» – украшает экспозицию Русского Музея[24]. Литературный талант П.Н. Свистунова также генетически объясним: Алексей Андреевич Ржевский был поэтом особого дарования[25], его стихи, главным образом любовная лирика, печатались в журналах М. Хераскова. Писал А.А. Ржевский и драму.

Изучение хитроумно переплетённых родственных линий позволило установить родство или свойство декабриста П.Н. Свистунова со многими выдающимися личностями истории и культуры: художником В.И. Суриковым, адмиралом В. Головниным, семействами Михалковых-Кончаловских и Вульфов, с графскими родами де Бельмен и де Мальвирад. Большая заслуга в этом принадлежит Совету потомков декабристов, в деятельности которого автор этих строк имел счастливую возможность посильно участвовать.

Революционер, музыкант, литератор, педагог (помимо музыки, П.Н. Свистунов преподавал в гимназиях Тобольска и Калуги французский язык, которым владел в совершенстве) – столь разнообразные качества воплотились в одном человеке, умевшем хранить дружбу и дорожить ею. Умел он также постоять за свои убеждения, и не многолетняя ссылка, ни «политическая смерть» не смогли деформировать его натуру. Примечательно, что сразу после амнистии, в 1857 г., он включился в работу по подготовке Земельной реформы и стал одним из разработчиков наиболее радикального проекта освобождения крестьян[26]. Выйдя в полную отставку прежде всего по соображениям моральным, он отдавал всё свободное время музыке, литературной полемике с фальсификаторами декабристского движения и просто сплетниками, занятиям и прогулкам со своими воспитанниками. От Гагаринского переулка рукой было подать и до Зубовского бульвара, где проживал товарищ по ссылке А. Беляев, и до Благовещенского переулка, где в доме Минервиной поселился М.А. Бестужев (автор этих строк ещё застал дом «в живых» в начале 1970-х годов).

На рубеже 80–90-х гг. XIX в. один за другим ушли в могилу последние декабристы. В пользование их владениями вступили новые люди, биографии и дела которых принадлежат уже большей частью современному нам веку. Дому № 25 в Гагаринском и на этот раз повезло, его историческая «кантилена» не оборвалась на полуфразе, и об этом – особая глава нашего повествования.

[Но на этом рукопись заканчивается…]

[1] Переписка Л.Н. Толстого с А.А. Толстой. СПб., 1911. С. 29.

[2] См.: Рабкина Н.А. «Отчизны внемлем призыванье...». М., 1976. С. 165.

[3] См.: Ключевский В.О. Соч. в 9 тт. Т. 5. М., 1989. С. 222.

[4] Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. С. 403.

[5] Хотунцов Н. Декабристы и музыка. Л., 1975. С. 53.

[6] По воспоминаниям И. Прыжова, «... страшный каземат представлял собой некую академию наук и музыки..., – нечто диковинное и неслыханное в истории человеческих казематов» (Декабристы в Сибири и на Петровском заводе. Из фонда И.Г. Прыжова. М., 1985. Л. 107 об.).

[7] См.: Гинзбург Л. Исследования, статьи, очерки. Л., 1971. С. 89; Раабен Л. Жизнь замечательных скрипачей и виолончелистов. Л., 1969. С. 113.

[8] Гинзбург Л. История виолончельного искусства. М., 1957. Кн. II. С. 343–344.

[9] Там же. С. 348–349.

[10] Заслуживает внимания то, что в старой русской орфографии названия месяцев года и производных от них слов, а также национальностей начинались с прописной буквы: Декабристы, Поляки, Евреи, и т.д.

[11] См.: Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. в 90 тт. М., 19___. Т. 62. С.__.

[12] Там же. Т. 62. С. 394–395.

[13] Там же. Т. 62. С. 483.

[14] См.: Сыроежовский Б. Три письма Л.Н. Толстого к декабристу П.Н. Свистунову // Красный архив. 1929. № 6. С. 237.

[15] Азарова Н. Строка о Пестеле // Прометей.  Т.12. М., 1980. С. 33.

[16] См.: Гинзбург Л. История виолончельного искусства. М., 1957. Кн. II. С. 346.

[17] Свистунов П.Н. Несколько замечаний... // Русский архив. 1871. С. 334.

[18] А.И. Герцен говорил даже о «ревности» декабристов к Польше: «они думали, что Александр I [давший в 1815 г. Конституцию полякам. – А.С.] больше любил и уважал поляков, чем русских». Как известно, император сказал в своей речи в сейме: «Я вам даю такую конституцию, какую приготовляю для своего народа» (Декабристы рассказывают. М., 1975. С . 226). О том же пишет и В.О. Ключевский (Ключевский В.О. Соч. в 9 тт. М., 1989. Т. 5. С. 211).

[19] Восстание декабристов. Т. XIV. 1976. С. 259.

[20] Цит. по. по: Окунь С.Б. Декабристы. М., 1972. С. 58.

[21] Сведения о захоронении на Волхонке, кочующие из издания в издание, неточны: Алексеевский монастырь уже в 18__ г. был переведён в Каланчевскую часть. Точную информацию содержит путеводитель по Москве 1926 г.

[22] Телетова Н.К. Забытые родственные связи А.С. Пушкина. Л., 1981. С. 3.

[23] См.: Долгоруков П. Российская родословная книга. Ч. IV. Гл. V (Рюриковичи). СПб., 1857. С. 35.

[24] Читателю рекомендуется прочесть увлекательные воспоминания Г.И. Ржевской, опубликованные в «Русском архиве» за 1871 год (в том же году, что и статья П.Н. Свистунова).

[25] Трудно согласиться с легковесной характеристикой, данной «небогатому чиновнику» А.А. Ржевскому Н. Молевой: «слишком восторженный поклонник слишком многих актрис» (см.: Молева Н. Д.Г. Левицкий. М., 1980. С. 120).

Судьба А.А. Ржевского сложна, он долго колебался в выборе призвания и, будучи уже известным поэтом, опубликовав более 250 произведений, вдруг совершенно оставил поэзию, добился успеха в придворной карьере, стал вице-президентом российской Академии наук, сенатором, действительным тайным советником. Жизнь его как бы переломлена на две несхожие части; вполне возможно, что это связано с- личной драмой, с утратой первой супруги Александры Федотовны, которой А.А. Ржевский посвятил множество стихов.

[26] На званом обеде у калужского губернатора один из сановников, разгорячённый остроумной аргументацией П.Н. Свистунова, потерял хладнокровие и завопил: «Каторжник!» (см.: Арцимович В.А. Воспоминания и характеристики. М., 1904).

0

14

Л.Н.Толстой. Письма к П.Н. Свистунову.

П. Н. Свистунову

1878 г. Декабря 25. Ясная Поляна.

Многоуважаемый Петр Николаевич.

Я перед вами кругом виноват, во-первых, за то, что, бывши в Москве*, не выгадал время заехать к вам еще раз, а во-вторых, за то, что так долго не прислал вам книгу Vinet*, о которой вы мне напомнили.

Извинить меня можно только потому, что я, вернувшись из Москвы, куда я и поехал не совсем здоровый, заболел и только нынче, в день рожества, опомнился и почувствовал себя лучше. Пожалуйста же, не сердитесь на меня, в особенности во внимание того уважения, которое я имею вообще к людям вашего времени и в особенности к вам, расположением которого я так желал бы пользоваться.

Начинаю с того, что поздравляю вас с праздником и Новым годом, желаю вам здоровья и продолжения того душевного спокойствия, в котором я всегда видел вас.

Работа моя томит и мучает меня, и радует и приводит то в состояние восторга, то уныния и сомнения; но ни днем, ни ночью, ни больного, ни здорового, мысль о ней ни на минуту не покидает меня. Вы мне позволяли делать вам и письменные вопросы. Выбираю самые для меня важные теперь.

Что за человек был Федор Александрович Уваров*, женатый на Луниной? Я знаю, что он был храбрый офицер, израненный в голову в Бородинском сражении. Но что он был за человек? Когда женился? Какое было его отношение к обществу? Как он пропал? Что за женщина была Катерина Сергеевна? Когда умерла, остались ли дети?*

На какой дуэли, — с кем и за что, — Лунин, Михаил Сергеевич*, был ранен в пах?

Написав все эти вопросы, мне стало совестно. Пожалуйста, если вам скучно и некогда, ничего не отвечайте, а если ответите хоть что-нибудь, я буду очень благодарен. Если же все, что вы знаете про это, слишком длинно, то напишите — я приеду, чтобы послушать вас изустно.

Во всяком случае, поручаю себя вашему расположению и только прошу верить, что дело, которое занимает меня, для меня теперь почти так важно, как моя жизнь, и еще в то, что я дорожу моими отношениями к вам столько же по той помощи, которую вы оказывали и можете оказать мне, сколько по искреннему и глубокому уважению к вашей личности.

Гр. Л. Толстой.
Не вспомнится ли вам из декабристов какое-нибудь лицо, бежавшее и исчезнувшее?*

П. Н. Свистунову

1878 г. Мая 19. Ясная Поляна.

Многоуважаемый Петр Николаевич.

Посылаю вам тетрадь Фонвизиной и рукопись перевода Паскаля. Просмотрев внимательно перевод, я убедился, что его не следует печатать. Во-первых, издание старое много отступает от нового, и дополнение неудобно; во-вторых, перевод не вполне хорош, и, в-третьих, очень многого недостает: едва ли не самые замечательные статьи пропущены. Восстановить все это по переводу Бобрищева-Пушкина составит гораздо больший труд, чем новый перевод.

Пожалуйста, извините меня, если я утрудил вас чем-нибудь, затеяв это дело, и поверьте, что если отказываюсь от него, то с большим сожалением. Я же был очень рад случаю перечесть еще раз Паскаля. Я не знаю ничего, равного ему в этом роде. Издание Louandre я пришлю вам на днях и, так же как и эту посылку, с доставкой на дом. Я теперь не посылаю его потому, что мой сын, 15-летний мальчик*, впился в эту книгу, и я не хочу отнять у него, так как это увлеченье его для меня в высшей степени радостно.

Желая вам здоровья и спокойствия душевного, и, как всегда, когда я о вас думаю, благодаря вас за ваше доброе расположение ко мне, остаюсь глубоко уважающий вас.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/1372300/199368979.1a0/0_26f3d8_241a555f_XXXL.jpg

0

16

Н.А. Рабкина

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ДЕКАБРИСТОВ

Вот люди — и каторга не сломила их!
(Из частного письма)

Петр Николаевич Свистунов умер на заре пролетарского движения, в 1889 году. Был вьюжный февраль, мела поземка, с московского Девичьего поля на кладбище Алексеевского монастыря двигалась унылая процессия: дочь декабриста, его внук — гусарский офицер, несколько знакомых сопровождали тело…

За год до смерти Свистунов оставил в альбоме Михаила Ивановича Семевского лаконичный автограф: «П. Н. Свистунов — последний из декабристов».

Либерал Семевский счел трагически неудавшейся жизнь этого в молодости красавца кавалергарда, происходившего из петербургской аристократической семьи. В некрологе, посвященном Свистунову, он с искренней горечью замечал: «Воспитанник иезуитов, блестящий некогда представитель гвардии и высшего русского общества эпохи Александра I, человек богатый, с отличной предстоящей ему карьерой — Петр Николаевич Свистунов, увлеченный потоком идей своего времени, вошел в тайное общество и погиб в водовороте декабрьской смуты 1825 года»[267].

После этой, по мнению Семевского, общественной смерти Свистунов, однако, прожил еще 64 года.

Лев Николаевич Толстой, знавший лично старых декабристов, придерживался относительно их подвига, жизненных испытаний и смысла существования противоположного Семевскому взгляда. «Довелось мне, — писал он в 1901 году, — видеть возвращенных из Сибири декабристов и знал я их товарищей и сверстников, которые изменили им и остались в России и пользовались всякими почестями и богачеством. Декабристы, пожившие в каторге и в изгнании духовной жизнью, вернулись после 30 лет бодрые, умные, радостные, а оставшиеся в России и проведшие жизнь в службе, обедах, картах были жалкие развалины, ни на что никому не нужные, которым нечем хорошим было помянуть свою жизнь. Казалось, как несчастны были приговоренные и сосланные и как счастливы спасшиеся, а прошло 30 лет и ясно стало, что счастье было не в Сибири и в Петербурге, а в духе людей, и что каторга, и ссылка, и неволя были счастье, а генеральство, и богатство, и свобода были великие бедствия»[268].

Итак, Толстой в судьбах декабристов увидел не факты, достойные глубокого сочувствия, а величие духа и прямо противопоставил их жизнь бедной, убогой, изуродованной духовной жизни процветавших и увешанных царскими орденами тайных советников и генералов.

Один из них — товарищ министра просвещения, некогда друг Пушкина, «декабрист без декабря», а к концу жизни воинствующий консерватор князь Петр Андреевич Вяземский, прочитав статьи Свистунова, в раздражении писал его издателю П. И. Бартеневу: «Они были политические Белинские… Все доныне известные в печати исповеди их не в силах переменить мое мнение»[269].

Эта гневная реплика была вызвана непосредственно прочтением свистуновской статьи, оценивающей движение декабристов в политической истории России и участников этого движения. Автор статьи о своем отношении к Тайному революционному обществу и его идеям без обиняков писал: «Лишь пламенная любовь к Отечеству и желание возвеличить его, доставив ему все блага свободы, могут объяснить готовность пожертвовать собою и своей будущностью»[270]. Это было в 1870 году.

В следующей статье, являвшейся отповедью Свистунова фальсификаторам декабристского движения, бывший каторжник выразился еще определеннее: «Для меня это святыня»[271].

Что же представлял собой этот упрямый, «окостеневший», по выражению Вяземского, старик, посмевший в 67 лет утверждать правоту дела, за которое на него надели кандалы и 30 лет гноили в острогах и рудниках Сибири? Что это за личность?

Лев Толстой встречался с ним в 1878 году, когда декабристу было уже 75 лет, а Толстой работал над романом о единомышленниках и товарищах Свистунова. Лев Николаевич бывал в его московских домах — в Большом Афанасьевском переулке и на Девичьем поле, переписывался с декабристом; письма того и другого опубликованы. Из текста толстовских посланий создается впечатление, что писатель был просто влюблен в «государственного преступника», преклонялся перед ним.

«Когда Вы говорите со мной, — писал Толстой 14 марта 1878 года из Ясной Поляны в Москву, — Вам кажется, вероятно, что все, что Вы говорите, очень просто и обыкновенно, а для меня каждое Ваше слово, взгляд, мысль кажутся чрезвычайно важны и необыкновенны; и не потому, чтобы я особенно дорожил теми фактическими сведениями, которые Вы сообщаете; а потому, что Ваша беседа переносит меня на такую высоту чувства, которая очень редко встречается в жизни и всегда глубоко трогает меня…»[272]

Толстой со всем огромным темпераментом своей духовно могучей натуры переживал увлечение декабризмом и декабристами, и Свистунов оказался той фигурой, которая вызвала искренний восторг и совершенное доверие писателя.

«Работа моя томит, и мучает меня, и радует, и приводит то в состояние восторга, то уныния и сомнения, но ни днем, ни ночью, ни больного, ни здорового мысль о ней ни на минуту не покидает меня… поручаю себя Вашему расположению и только прошу верить, что дело, которое занимает меня теперь, почти так важно, как моя жизнь, и еще в то, что я дорожу моими отношениями к Вам столько же по той помощи, которую Вы оказывали и можете оказать мне, сколько по искреннему и глубокому уважению к Вашей личности»[273].

Письма Свистунова к Толстому отличаются большей сдержанностью, хотя они чрезвычайно корректны и в них чувствуется также сердечное расположение к знаменитому романисту. Однако присутствует и нарочитая суховатость, пунктуальность, несколько напоминающая нам аналогичные черты старика Болконского в «Войне и мире».

20 марта 1878 года Петр Николаевич отвечает Толстому: «С нетерпением жду Вашего посещения, граф. Дорого ценю Вашу беседу и желал бы доставить Вам больше материалов для предпринятого Вами труда на радость всей читающей публики, как и на пользу ей»[274].

30 декабря того же года Свистунов замечает: «Только что получил письмо Ваше, граф Лев Николаевич, спешу кратко на него ответить. Благодарю Вас за поздравление по случаю праздника и за лестное обо мне мнение, превосходящее то, которое я заслуживаю»[275].

В 1881 году, когда Толстой уже охладел к замыслу когда-то так томившего его романа о декабристах, добрые отношения между ним и Свистуновым продолжались. Он посещал также Матвея Ивановича Муравьева-Апостола — друга Свистунова.

10 ноября 1881 года Петр Николаевич адресует немногословную записку в Ясную Поляну: «Крайне жалею, граф, что Вы меня не застали, я так ценю редкий случай побеседовать с Вами, что без комплимента скажу Вам — досадовал на себя, что выехал из дому в такую погоду. Матвей Иванович, узнав от меня, что Вы собираетесь его навестить, просил меня условиться с Вами, как бы нам в одно время быть у него, потому что он с трудом слышит и говорит»[276]. Разница в возрасте декабристов была в 10 лет. Муравьев-Апостол в ту пору был прикован к креслу тяжелой болезнью.

Очарование личности Свистунова, видимо, долго довлело над Толстым. Импонировало ему в воззрениях, характере, манерах Петра Николаевича многое.

Обратимся к воспоминаниям внучки декабриста И. А. Анненкова М. В. Брызгаловой. «Встреча моя с декабристом Свистуновым произошла в Москве осенью 1885 года. Я была в то время 13-летней девочкой… Дорогой отец рассказывал мне о том, что Свистунов был особенно дружен с моим дедом: оба они в 1825 году служили в кавалергардском полку и пошли в ссылку, будучи очень молодыми»[277].

Далее мемуаристка сообщает, что декабрист проживал с незамужней дочерью Марией Петровной — «полной, немолодой особой». Встреча описана хоть и скупыми красками, но довольно точно оттеняющими особенности характера старика: «Вскоре послышались легкие быстрые шаги, и мы увидели перед собой маленького сухого старика с белой бородой, одетого в черный костюм. С радостным восклицанием: „Как, это ты, мой дорогой!“ (франц.) он пошел навстречу отцу и стал его обнимать… В ответ на мой низкий реверанс старик чрезвычайно ласково со мной поздоровался. Затем мы уселись около чайного стола и стали пить чай. Свистунов был, видимо, весьма обрадован приездом моего отца, который рос в Сибири на его глазах. Разговор шел большей частью на французском языке, которым старый декабрист владел в совершенстве… Меня поразила элегантность и изящество его манер и изысканная вежливость»[278].

Но вот Свистунов, элегантный, изысканный, комильфо, вдруг поворачивается другой стороной: «Желая, видимо, более интимно побеседовать с моим отцом, он увел его в соседнюю комнату; но дочь его, очевидно, не поняв, что он желает остаться с отцом наедине, пригласив меня с собой, вошла к ним. Старик, обращаясь к дочери, с раздражением произнес: „Почему Вы не хотите оставить нас одних?“ (франц.)

Мария Петровна стала извиняться перед отцом и мы поспешили оставить их вдвоем… На прощание Свистунов, обращаясь ко мне, вновь сказал, как он рад был увидеть внучку Ивана Александровича. Провожал он нас самым сердечным образом, стоя в передней все время, пока мы одевались»[279].

Из-под пера Брызгаловой без всяких претензий на значительность появляются любопытные штрихи к портрету Свистунова.

Послушаем другую современницу декабриста, знававшую его в Сибири и после ссылки, некую М. Д. Францеву — автора «Воспоминаний» о декабристах.

«Петр Николаевич Свистунов был отлично образованный и замечательно умный человек; у него в характере было много веселого и что называется по-французски caustique (едкий. — Н. Р.), что делало его необыкновенно приятным в обществе. Он всех воодушевлял и был всегда душою общества. Несмотря на то, что живостью и игривостью ума он походил на француза, ум у него был очень серьезный; непоколебимая честность, постоянство в дружбе привлекали к нему много друзей, а всегдашнее расположение к людям при утонченном воспитании и учтивости большого света располагало к нему всех, кто только имел с ним какое-либо общение»[280].

Евгений Иванович Якушкин, рассказывая о Свистунове, прослеживает истоки становления его незаурядной личности: «Свистунов, сосланный лет 19 или 20-ти, — читаем мы в бумагах опубликованной части архива Якушкиных, — не имел даже, может быть, прежде ни того человеческого взгляда, ни того увлечения, которое в нем есть теперь (это 1854 год — письмо из Сибири. — Н. Р.). Его образование общее заключалось (в Петровском заводе) общением со многими умными, развитыми и даже замечательными людьми и от понятий, которые получил он там, он никогда не сможет отделаться»[281].

Вспоминая в «Отповеди» Михаила Сергеевича Лунина, восхищаясь этим необыкновенным человеком, Свистунов, говоря о нем, видимо, имел в виду и себя: «Он был того мнения, что настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили»[282].

Впрочем, Свистунов был сложный человек. Его биография не похожа на безупречную прямую — в ней имелись свои отступления, свои «но», свои тайники; в его жизни были и припадки малодушия, и попытка к самоубийству, был период, когда он, озверев от горя и тоски в Сибири, ушел в неразборчивую эротику.

В начале пребывания на каторге, свидетельствует Е. И. Якушкин, «закинутый судьбой в глушь, он (Свистунов. — Н. Р.) опустился, а между тем точка опоры была ему нужнее, чем когда-нибудь»[283].

Высокая нравственность, человеколюбие, чувство локтя, ответственность за себя и других пришли к нему вместе с духовной зрелостью. Наверное, он душевно открывался Толстому и преодоление самого себя, вероятно, и интересовало и волновало писателя. О попытке самоубийства Лев Толстой, во всяком случае, знал: «Я был в Петропавловской крепости и там мне рассказывали, что один из преступников бросился в Неву и потом ел стекло. Не могу выразить того странного и сильного чувства, которое я испытал, зная, что это были Вы. Подобное же чувство я испытал там же, когда мне принесли кандалы ручные и ножные 25-ого года»[284].

* * *

Петр Николаевич Свистунов родился в Петербурге 27 июля 1803 года. Отец его был камергер, представитель старинного дворянского рода, мать — дочь сенатора, любимца Павла I, владелица 5 тысяч крепостных душ. Он обучался в частных пансионах, Пажеском корпусе, поступил на службу в кавалергардский полк.

«Я заимствовал свободный образ мыслей в конце 1823 года, — заявил Свистунов следствию. — К ускорению сих мыслей способствовали разговоры с Матвеем Муравьевым и Ватковским»[285].

В 1824 году юный корнет познакомился с Павлом Ивановичем Пестелем. Спустя 46 лет после этой встречи с вождем Южного общества Свистунов рассказывал, что он находился под обаянием ума и красноречия Пестеля и страстно сочувствовал идее истребления тирана. Вместе с Федором Вадковским под влиянием Пестеля он стал разрабатывать всевозможные планы цареубийства. Пестель возвел молодых людей в звание «бояр», они представляли в Петербурге северную ячейку Южного общества и готовили себя в «когорту обреченных». Развернув энергичную, кипучую деятельность, Свистунов принял в эту ячейку также И. А. Анненкова, Д. А. Арцыбушева, Н. А. Васильчикова, А. С. Горожанского, А. С. Гангеблова. Но после смерти Александра I срок и планы восстания стали вызывать возражения Свистунова и он с той же энергией, с какой агитировал за вступление в Тайный союз, теперь заражал ироническим скептицизмом своих товарищей.

К личности Пестеля, однако, Петр Николаевич сохранил огромное уважение и на склоне лет: «Если и предположить в нем страсть к почестям и к преобладанию, можно безошибочно сказать, что он вполне мог надеяться достичь своей цели»[286]. Свистунов привел высказывания о Пестеле одного из боевых генералов 1812 года: «Из полковых командиров Пестель у нас исключение; он на все годится: дай ему командовать армией или сделай его каким хочешь министром, он везде будет на своем месте»[287].

Итак, незадолго перед восстанием Свистунов не считал заговорщиков практически к нему подготовившимися: «Хотя по летам и по чину я был весьма незначительное лицо, находясь у него (Трубецкого. — Н. Р.) дня за три до 14 декабря, я в качестве представителя петербургских членов Южного общества откровенно высказался при нем и при Оболенском против готовившегося восстания в надежде отклонить их от предприятия, предвещающего лишь гибель. Из 11 членов Южного общества нас было тогда шесть налицо, не соглашающихся принять участие в восстании»[288]. Позднее это обстоятельство спасло ему жизнь.

Но Свистунов был членом тайной революционной организации и обязан был подчиняться ее решениям.

С. П. Трубецкой посылает 22-летнего поручика с письмом к Михаилу Федоровичу Орлову в Москву, чтобы предупредить московский филиал тайного общества — Управу и Практический Союз — о готовящемся выступлении в столице.

Свистунов спешит на перекладных, а тем временем на Сенатской площади разыгрывается известная кровавая драма. Воцарившийся Николай I тоже шлет в Москву своего посла — старого графа, дипломата Е. Ф. Комаровского. Миссия последнего имеет целью встречу с московским митрополитом Филаретом, который должен огласить завещание Александра I в Кремлевском Успенском соборе и подтвердить законные права великого князя на российский престол.

Посол Тайного революционного союза и посол императора встречаются в дороге. «Остановясь на одной станции, не доезжая Вышнего Волочка, — вспоминал позднее граф, — я вижу кибитку, у которой стоял человек в форменной шинели. Я спросил — Кто едет? — Он отвечал: — Кавалергардского полка поручик Свистунов за ремонтом.

Мне сказывал после генерал-адъютант кн. Трубецкой, что выезд Свистунова очень беспокоил государя, и, когда его величество узнал от одного приезжего, что я Свистунова объехал до Москвы, то сие его величеству было очень приятно»[289].

Еще более приятно было его величеству посадить революционеров-заговорщиков на скамью подсудимых. Свистунов был осужден по II разряду, следственная комиссия квалифицировала его действия «как участие в умысле цареубийства и истребления императорской фамилии согласием и в умысле бунта принятием в общество товарищей»[290].

Петр Николаевич был в молодости близок с внуком Суворова. Они вместе воспитывались в Пажеском корпусе, и юный князь Александр Аркадьевич Суворов разделял идеи о свободе народа, республике и свержении самодержавия. В воспоминаниях некоего В. Лясковского, служившего потом при А. А. Суворове, рассказывается любопытный факт. «Незадолго до кончины он (А. А. Суворов. — Н. Р.) встретился со своим товарищем по воспитанию и соучастником в деле декабристов П. Н. Свистуновым. Свидание это происходило при мне. Старики, не видавшись пятьдесят пять лет, встретились так, как будто расстались накануне. Тут же рассказали они мне и обстоятельства их последнего свидания.

Суворова призвал к себе государь Николай Павлович и, не слушая того, что молодой князь хотел говорить ему, сказал: „Внук Суворова не может быть изменником. Я не хочу тебя слушать — ступай!“ В коридоре Суворов встретился со Свистуновым и шепнул ему: „Меня простил — авось простит и тебя“»[291].

Но царь не простил Свистунова, не счел его нашкодившим школьником. 20 лет каторги были подарены молодому аристократу «с отличной предстоящей ему карьерой» за любовь к свободе.

А. А. Суворов меж тем получал чины, ордена и казнился воспоминаниями, а перед смертью приехал к декабристу-старику снять томившую тяжесть с души. И не его ли тоже имел в виду Толстой, когда сравнивал сиятельных жалких старцев с сильными правдой «государственными преступниками»?..

В июле 1826 года над Свистуновым и его товарищами свершили обряд гражданской казни: сломали шпаги, сорвали мундиры, прочитали приговор, затем повезли на восток, запарывая лошадей. Так как Петр Николаевич был очень богат, его везли на каторгу собственные лошади. Родными была куплена теплая, обитая внутри мехом кибитка, шуба, бархатные сапоги. 3000 рублей дали ему в дорогу и он разделил их с товарищами. Ямщик гнал и гнал. Фельдъегерь молчал, надменно скрестив на груди руки, а бледный юный арестант смотрел через мутное стекло вдаль на мелькающие леса, избы, пыльную дорогу и тихо напевал сквозь слезы.

Вначале он отбывал каторгу в Читинском остроге. В 1830 году декабристов перевели в Петровский Завод. 600 километров двигались пешком «политические преступники» по сибирским трактам. Они пели «Марсельезу», «Отечество наше страдает», русские народные песни. В такт музыке звенели кандалы. Дирижером этого необычного хора был Петр Свистунов — изящный, белокурый, с вьющейся бородкой, горящими, упрямыми, жестковатыми глазами. В редко попадающихся на пути глухих и угрюмых селах навстречу процессии перегоняемых арестантов выходили бабы и мужики. Мужики молчали. Бабы плакали, глядя как поют «благородные». Понимали и не понимали каторжников…

Он кряду 30 лет прощал,
Пока не умерли в изгнаньи, —

говорили о «доброте» Николая I. Свистунов, однако, умереть не успел. В 1836 году срок тюремного заключения был «милостиво» сокращен, Петр Свистунов из «каторжника» превращен в «ссыльнопоселенца». В городе Кургане он женился на очень красивой и беззаветно влюбленной в него местной барышне — дочери окружного начальника Татьяне Александровне Дуроновой. Первые дети родились в Тобольске, когда уже семья находилась на поселении. Дом Свистуновых стал центром местной интеллигенции, у них собирались друзья-декабристы, устраивались музыкальные вечера, заезжие артисты находили здесь радушный прием. Так, в письме Ивану Ивановичу Пущину от 11 августа 1854 года из Тобольска Свистунов сообщал, что приютил у себя в доме артистку-певицу Каро с семьей и просил в связи с продолжением путешествия певицы предоставить ей также приют в Ялуторовске, где была декабристская колония[292].

Петр Николаевич — страстный любитель музыки, сам прекрасно пел и был регентом тобольского хора; он также великолепно играл на виолончели и сочинял музыку. «Губит меня меломания. Толкаюсь с басом по домам»[293],— писал он тому же Пущину. Вечерами, оставшись один, он любил петь «Оседлаю коня», «Выпьем, что ли, Ваня, с холоду да с горя». Устремив вдаль умные глаза, полные затаенной печали, опершись на подлокотник кресла, оторвавшись от писем сестер, написанных по-французски бисерным почерком и сохранявших еще слабый, запах дорогих парижских духов, Петр Николаевич вдруг затягивал: «Но, увы, нет дорог к невозвратному, не взойдет никогда солнце красное!»

Однако печали, как отмечает дочь его воспитанницы некая А. И. Скаткина, Свистунов предавался редко; характернейшими свойствами этого революционера из бар, мятежника из аристократов были живость, энергия, жажда деятельности.

Как рассказывают, он очень любил детей. Кроме своих, в доме декабриста росли еще две воспитанницы, одна девочка была дочерью ссыльного польского офицера. По праздникам в дом являлись дети-кантонисты, голодные и вшивые. Их обмывали, обильно и вкусно кормили, одаривали сладостями и деньгами. Свистунов был очень добр и либерален с прислугой, вспоминает Скаткина. Единственно, что его выводило из себя, — это неумение повара приготовить бифштексы. Тогда он вызывал повара к себе и, выговаривая ему, горячился, беспрестанно нюхал табак и грозил расчетом. Другой его слабостью была страсть к элегантной одежде: платья для него и жены выписывались из Парижа через сестру декабриста графиню де Бальмен.

Родственники не забывали сибиряка, высылали ему деньги, парижские журналы и газеты; зимой Свистуновы получали яблоки, что для Сибири в те времена было диковиной.

Жили они, согласно Скаткиной, открыто и широко: в доме было 14 комнат, две кухни, рядом просторный двор с каретным сараем.

Воспоминания Скаткиной хранятся в Отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Это три аккуратно сшитых школьных тетрадки с пожелтевшими уже листами, разлинованными в косую линеечку. Воспоминания записаны с ее слов в 1936 году, очень наивны по манере изложения, иногда в них перепутаны имена и факты, но быт, нравы, легенды из жизни, описываемой мемуаристкой, переданы с безыскусной прелестью.

Вспоминает Скаткина и о тобольской женской школе и называет Свистунова ее попечителем. Утверждает она и то, что Петр Николаевич пользовался большим авторитетом и уважением в городе. Не забыла она и домашних музыкальных концертов, на которых Свистунов играл на виолончели, М. А. Фонвизин на скрипке, а Е. П. Оболенский на контрабасе. Рассказывается в записках и о том, как уезжал Свистунов из Сибири в 1856 году, как к нему явился прощаться весь город, как, проезжая Западную Сибирь, Свистуновы останавливались всюду, где проживали сотоварищи по ссылке. Освобожденных провожали стражники, а ночами вдоль пустынного сибирского тракта сверкали в глубокой темени красные волчьи глаза.

В Сибири у Свистуновых родилось четверо детей. Отец сам занимался их образованием и воспитанием, особенно образованием старшей дочери — Марии Петровны. Она обладала незаурядным музыкальным дарованием потом училась в Московской консерватории у Николая Рубинштейна, а в Будапештской музыкальной академии брала уроки у знаменитого композитора и пианиста Франца Листа.

Много позже, в 1876 году, писала она в Москву старому отцу. (Письма хранятся в личном архивном фонде Свистуновых в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина.)

«Дорогой мой Папа!

Слава богу, моя игра понравилась Францу Листу. Браво, сказал он, и ударил в ладоши…

Теперь Вы можете меня поздравить: я ученица Листа. Сегодня он мне дал первый урок…

Лист хвалил мою игру, говорил, что ему понравилась русская, хотя у нее маленькие руки…»[294]

Мария Петровна концертировала в русских городах, выступала в дворянском собрании Калуги, где поселились Свистуновы. Однако позже она почему-то отказалась от занятий музыкой и переводила для журналов. Одинокая, постаревшая и, очевидно, несчастная, доживала она век с отцом. Мы помним ее в описании внучки И. А. Анненкова. Видел ее и Лев Толстой и, наверное, домашняя обстановка Свистуновых запала в его художническую память.

Впрочем, вернемся снова к хронологии.

После амнистии Свистунов с семьей выехал в Нижний Новгород. Губернатором Нижнего был в то время Александр Николаевич Муравьев. По мнению Свистунова, военный губернатор, бывший на 10 лет старше амнистированного, не растерял прежних идеалов. «Губернатор очень, очень мне нравится, — писал Свистунов Пущину в начале 1857 года. — Юная душа, умный, добряк, и все семейство премилое, познакомился у него с Далем»[295].

Брат передал декабристу родовые имения в двух уездах Калужской губернии и 733 ревизские души, и Свистунов отправляется в Калугу вступать в «помещичьи права». Но помещичья миссия Петра Николаевича свелась не к управлению, а к подготовке освобождения. В начале 1858 года он пишет тому же Пущину: «Разговор один об эмансипации. Читали разные проекты, достаньте проект Тверского предводителя Унковского… Умно и любопытно»[296].

Заметим от себя, что проект Алексея Михайловича Унковского был наиболее радикальным, а его творец несколько позднее подвергся правительственным репрессиям.

Петр Николаевич Свистунов принимает самое активное участие в работе Калужского губернского крестьянского комитета, возглавляя левое его меньшинство, готовит выкупной проект и руководит губернской финансовой комиссией. Вместе с петрашевцем Н. С. Кашкиным и еще несколькими прогрессивными деятелями губернии он удостаивается чести быть страстно ненавидимым местными крепостниками. Но это только распаляет его неукротимую энергию. «Свистунов и Кашкин закабалили себя на обязательную работу уже не по 3 дня в неделю, а, кажется, по 30 часов в сутки»[297],— писал Г. С. Батеньков, тоже вынужденный «калужанин», М. И. Муравьеву-Апостолу в Тверь.

В Центральном Государственном архиве Октябрьской революции мы находим письмо Свистунова из Калуги от 24 апреля 1859 года. Оно содержит следующую информацию: «Как попал в Калугу, обступила меня докладная Комиссия, засадила за работу… Соловьевич (Н. А. Серно-Соловьевич. — Н. Р.) вернулся из Питера, рассказывает, что наш выкупной проект сделал там furor»[298].

Однако его горячий отклик на возбужденный в обществе вопрос освобождения крепостного сословия не находил должного резонанса. Местные крепостники после выступлений Свистунова вопили: «Каторжник!», а правительство отказалось допустить Свистунова и Кашкина в Петербург на заседания Редакционных комиссий как бывших «государственных преступников». Указующий перст петербургского начальства пытался поставить на место «зарвавшихся» не в меру «освободителей».

А после провозглашения постыдного «Положения 19 февраля», после того, как Свистунов предложил в губернском по крестьянским делам присутствии взять под опеку имение земельного магната, местного царька и заводчика С. И. Мальцева и объявил борьбу этому помещику, приказывавшему у себя в имениях вооруженным путем добиваться послушания крестьян, после этого он, как и несколько его единомышленников, должен был или уехать из города, или подать в отставку.

Петр Николаевич написал резкое откровенное письмо министру внутренних дел реакционеру П. А. Валуеву: «Я чувствую совершенную невозможность быть полезным на том месте… на котором трудился по мере сил в видах беспристрастного и правдивого применения к крестьянскому делу „Положения 19 февраля“… Не желая подвергаться впоследствии тяжелой ответственности за все, что могло бы в нем быть совершено в ущерб тем правам крестьян… я вместе с тем не в состоянии, при измененном составе калужского присутствия, поддерживать с достоинством правительственное начало»[299].

Свистунов под занавес получил орден, как все отставленные от крестьянского дела в период начинавшейся реакции, и вынужден был вместо уставных грамот и крестьянских наделов заняться преподаванием французского языка в калужской женской гимназии.

Но калужские крепостники еще продолжали негодовать по его поводу и даже печатно обвиняли его в потворстве крестьянам и противодействии интересам дворян.

«Крестьянская реформа, — отвечал через подцензурную московскую газету бывший декабрист, — не могла осуществиться без ущерба со стороны дворян. Те из них, которые признали необходимость пожертвований для общего блага и добровольно покорились силе обстоятельств, никого не винили за неуклонное применение нового закона. Но, разумеется, есть и такие, которые, исключительно озабоченные своим личным интересом… недоброжелательно смотрят на новый порядок. Кому неизвестно, что при всякой значительной перемене в общественном устройстве бывают люди, сожалеющие об отмененном порядке вещей?.. В этом неизбежном факте проявляется закон нравственного мира…»[300]

Однако не будем улучшать историю. Петр Николаевич Свистунов не разделял идеи крестьянской революции в период 1859–1861 годов. Ему были далеки воззрения Чернышевского и даже Герцена, но в проведении самой реформы он оказался радикалом, то есть желал ее наиболее полного и последовательного, а не куцего и изуродованного осуществления. Правда, с реформенными занятиями он вынужден был покончить: перевели из Калуги «красного» губернатора В. А. Арцимовича, вызвали в Петербург находившегося в оппозиции к местным консерваторам молодого князя А. В. Оболенского, уехал в деревню поэт и прогрессивно мыслящий гражданин, один из авторов «Козьмы Пруткова» А. М. Жемчужников, уехал к А. И. Герцену в Лондон самый крайний из калужского меньшинства Николай Серно-Соловьевич, а потом, вернувшись в Россию, был арестован. Против не желавших подписывать уставные грамоты крестьян использовались старые средства — древесные ветви. Наступала жизнь без иллюзий и обольщений…

В мае 1863 года Свистунов переселился в Москву. Он купил небольшой деревянный, но очень уютный особнячок в Гагаринском переулке, существующий и поныне. Этот дом в 20-е годы принадлежал знаменитой трагической актрисе Екатерине Семеновой; ею увлекался А. С. Пушкин и даже подарил ей первое издание своего «Бориса Годунова». Семенова предпочла театральной славе брак с аристократом-богачом князем Иваном Гагариным и переехала из Петербурга в Москву. Здесь князь и презентовал ей этот дом и бросил к ее ногам огромное состояние.

Умерла актриса в 1849 году, а спустя четырнадцать лет в ее покоях, связанных с рядом таинственных легенд, поселился бывший декабрист. В гостиной висели портреты родных Петра Николаевича. В большом уютном кабинете — камин, массивный письменный стол, кожаное кресло, шкафы с книгами. Возле дома с мезонином был просторный двор и сад.

Свистунова навещали товарищи по ссылке: Матвей Иванович Муравьев-Апостол, Михаил Александрович Бестужев, Андрей Евгеньевич Розен, Наталья Дмитриевна Фонвизина-Пущина.

Старик не был бездеятелен: он жадно следил за всеми текущими политическими событиями, очень много читал — кругозор его отличался изрядной широтой. Свистунов и печатался, и писал в стол. В одном из писем к Е. И. Якушкину, хранящихся в архиве, читаем: «Уступая настоянию Вашему, отложил на время изучение истории Папства и иезуитской истории и принялся писать свои записки. Достанет ли терпения — не знаю, необходимо также и спокойствие духа»[301].

Свистунов много занимался также собиранием и сохранением литературного наследия умерших декабристов. (Часть их бумаг он позднее передал Льву Толстому). Петр Николаевич хранил 3 тома писем И. И. Пущина, бумаги В. К. Кюхельбекера, М. А. Бестужева, Н. Д. Фонвизиной, П. С. Бобрищева-Пушкина и др. Когда к Толстому попала тетрадь Натальи Дмитриевны Апухтиной-Фонвизиной-Пущиной, великий писатель, потрясенный ее содержанием, отвечал хранившему этот документ декабристу: «…Начав нынче опять читать ее, я был поражен высотою и глубиною этой души. Теперь она уже не интересует меня, как только характеристика известной, очень высоко нравственной личности, но как прелестное выражение духовной жизни замечательной русской женщины»[302].

Племянница Свистунова Е. Н. Головинская, передавшая в Отдел рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина его архив, вспоминала: «Петр Николаевич много читал, всегда был занят в своем кабинете. По вечерам играл на виолончели под аккомпанемент рояля. Аккомпанировала ему дочь Кити или Маделен. Иногда приходили друзья, музыканты, кто со скрипкой, кто с флейтой и устраивались трио, квартеты…

Петр Николаевич ценил в людях не происхождение, а человека, его качества, свойства души и знакомился с людьми на этих основаниях, так что в доме у него бывали только идейные люди»[303].

Несколько раз упорно повторяет сообщение о писании мемуаров Свистуновым уже знакомая нам Скаткина. Она рассказывает также, что вскоре после амнистии Петр Николаевич со старшей дочерью ездил за границу, где пробыл полгода. В одном из католических монастырей, постригшись вскоре после ареста сына, жила мать декабриста, и Свистунов виделся с ней и сестрами, поселившимися в Париже.

Некоторые подробности есть в воспоминаниях и о московском быте Свистуновых. Старый декабрист работал обычно с утра, после обеда же, собрав всех детей, он совершал дальние пешеходные прогулки, водил детей в зоосад или цирк.

Не преминула Скаткина упомянуть и об истовой религиозности Свистунова. Впрочем, свою религиозность он и сам неоднократно подчеркивал, и она не являлась лишь его индивидуальной чертой. Если среди декабристов были атеисты, каковыми считают И. Д. Якушкина и князя А. П. Барятинского, то были и глубоко религиозные люди: П. С. Бобрищев-Пушкин, С. Г. Волконский, Е. П. Оболенский, Г. С. Батеньков.

* * *

Главной заслугой декабриста в 70-е годы стали его статьи. Они имели большое историческое значение и произвели заметное впечатление на читающую и мыслящую публику.

Публикацией декабристских материалов в 70-е годы усердно занимались, как мы уже говорили, два известных издателя: Михаил Иванович Семевский и Петр Иванович Бартенев. Оба они были тесно связаны с нашим героем.

Семевский в 1870 году обращался к Свистунову с просьбой писать в «Русскую старину», замечая при этом: «Одной из главных задач журнала является воскресить то прошлое, в котором действовали Вы и Ваши славные — по чести, уму и образованию — сотоварищи»[304].

Первым публикатором раздумий Свистунова о восстании декабристов и его участниках оказался «Русский архив». Две объемистые статьи появились в этом журнале в 1870 и 1871 годах. Их можно считать серьезным вкладом в изучение истории декабризма, примечательным событием политической публицистики.

Первая статья — «Несколько замечаний по поводу книг и статей о событии 14 декабря и декабристах», вторая — «Отповедь».

Автор ратовал за глубокое изучение предыстории и истории восстания 1825 года, выступал против верхоглядства и сообщения непроверенных фактов, настаивал на «русских корнях» движения декабристов, полемизируя с теми, кто пытался представить восстание как плод воспаленного честолюбия юных аристократов, не знавших русской жизни и напичканных французскими революционными сочинениями. «Общество, образовавшееся по возвращении гвардии из похода, после трехлетней войны с Наполеоном, проникнуто было возбужденным в сильной степени чувством любви к России»[305],— писал он.

Свистунов резко, открыто поставил вопрос о необходимости исследования движения русскими историками: «О событии 14 декабря 1825 года в Санкт-Петербурге не писали в России в продолжении 30 лет. За границей появлялись о нем по временам отзывы иностранных писателей… но нам давно известно, что эти господа Россию столько же знают, сколько срединную Африку»[306].

Что, по мнению Свистунова, должно интересовать российского ученого, ежели он захочет написать об этом важном, знаменательном рубеже истории? «Следовало выставить причины, его (Тайное революционное общество. — Н. Р.) породившие, его деятельность в течение 10 лет, превратности, его постигшие, видоизменения, которым оно подвергалось, убеждения, чувства, стремления, в нем господствовавшие, наконец, вследствие каких обстоятельств тайное общество превратилось в заговор, разрешившийся открытым возмущением… Преобладающие в передовом общественном кругу понятия, стремления, заблуждения, степень образования, настроение умов, наконец, все то, из чего слагается дух времени, характер эпохи — вот чего станет доискиваться будущий историк, вот материалы, которые следует ему доставить для воспроизведения минувшего периода времени»[307].

В мудрости предначертаний характера трудов будущих историков Свистунову отказать нельзя: изучение декабризма связано прежде всего именно с тем, что подчеркнуто автором статьи. А потому П. Н. Свистунову принадлежит научная «постановка вопроса». Но он вопрос о своих современниках не только поставил, но и попытался по-своему на него ответить. Причем ответ этот отмечен полемическим задором, направленным против самоуверенных и невежественных борзописцев, заботившихся лишь о величине гонорара, а не о показе существа предмета.

Свистунов подчеркивал значение героической жертвенности декабристов, их любовь к своему народу, к своей Отчизне: «Люди, замышлявшие переворот в России, подвергались неминуемой потере всех преимуществ, какими пользовались вследствие положения своего в обществе, поэтому ни в корысти, ни в честолюбии оподозрены быть не могут… При несоразмерности способов с предназначенной целью люди практические в праве назвать такое громадное предприятие безрассудной мечтой, но чистоту намерений не имеют оснований оспаривать»[308].

Итак, Свистунов сказал свое слово о деятелях Тайного общества вообще. Он дал глубокие характеристики И. Д. Якушкина, И. И. Пущина, С. П. Трубецкого, М. С. Лунина. Он настаивал, что «декабристами» следует называть не только тех, кто 14 декабря оказался на Сенатской площади, но всех, подвергшихся в связи с этим царским репрессиям.

Свистунов дал свое решение вопроса о причинах выступления декабристов (насколько это возможно было в подцензурной печати).

«Известно, что при всяком народном бедствии общественное мнение, пробуждаясь от усыпления, домогается отыскать виновников страданий народных, обращается к исследованию действий правительства и, разбирая недостатки существующего порядка, мечтает о заменении его другим»[309].

Но здесь же, оправдывая отсутствие Сергея Трубецкого на площади, Свистунов отмечал несвоевременность и практическую неподготовленность совершенно закономерного, однако, в существе своем вооруженного выступления: «Не безначалию следует приписать неуспех восстания, а незрело обдуманному и отчаянному предприятию. Будь тут сам Наполеон, чтобы он сделал с горстью людей и без пушек против окружавшего его со всех сторон многочисленного войска, состоявшего из пехоты, кавалерии и артиллерии»[310].

И тем не менее Свистунов заявлял: «Что до меня касается, я считаю безрассудным малодушием винить кого-либо, кроме самих себя, в постигшей нас участи. Вступая в Тайный союз, всякий знал, на что он себя обрекает, и постигший нас разгром рано или поздно был неизбежен»[311].

Говоря об одном из молодых журналистов, начавших в конце 60-х годов упоминать в своих произведениях о декабристах, старик Свистунов с достоинством, не лишенным колкости, замечал: «Я журнальных статей не пишу — ни исторических, ни беллетристических, это не моя профессия и поэтому соперничества между возражателем и мною быть не может. Но он печатно коснулся предмета, близкого мне по сердцу, по убеждениям и по воспоминаниям юных лет. Для меня это святыня, на его же взгляд лишь материал для журнальной статьи»[312].

И хотя в статьях Свистунова был упрек уже покойному А. И. Герцену относительно его «предубежденности в пользу всякой революционной попытки», упрек, который, однако, перемежался с похвалой в его же адрес в связи с первыми публикациями Герценом декабристских материалов, хотя Свистунов в пылу полемики отрицал очевидную истину о том, что идеолог Северного общества Никита Муравьев в своей «Конституции» говорил о необходимости федерального административного устройства России, выступление старого декабриста вызвало пристальное внимание читателей. Привлекал его талант публициста, страсть борца и, главное, интересовало дело, освещенное по-новому — широко и обоснованно.

Е. И. Якушкин в письме к Петру Николаевичу заметил: «Ваша статья доставила мне большое удовольствие, Заметки Ваши… совершенно справедливы»[313].

Резонанс свистуновских очерков был таков, что опомнившийся вдруг цензор впал в панику и пытался остановить выход в свет «Русского архива». Но было поздно. Даже язвительный скептик старый князь П. А. Вяземский писал Бартеневу: «В статье Свистунова занимает разве портретный образ Лунина. Знавал я его в доме Муравьевой, как светского блестящего говоруна, который смешил до слез, особенно дам, своими шутками. Но теперь вижу, что под этой блестящей оболочкой была и некоторая самобытная и своеобразная глубина…»[314]

Загадочная натура Лунина с его бесстрашием, бретерством и странностями — неразлучными спутницами, по мнению автора статей, стойких характеров, с его редки ми качествами ума и сердца остановила и внимание Ф. М. Достоевского, читавшего заметки в «Русском архиве».

В романе «Бесы» Достоевский воспроизвел рассказ Свистунова о «декабристе Л-не», то бишь Лунине. Особенное впечатление на писателя произвело замечание о характере смелости Лунина, а именно две фразы воспоминания: «Я упомянул о его бесстрашии, хотя слово это не вполне выражало свойства души, которыми наделила его природа. В нем проявилась та особенность, что ощущение опасности было для него наслаждением»[315].

Не менее интересны и авторские портреты других членов общества. Лаконизм выражений и острота мысли свойственны писательской манере Свистунова и помогают представить личность того или иного декабриста в неповторимом своеобразии. Об Иване Якушкине, например, читаем: «Он собою никогда не был доволен. Он так высоко ценил духовное начало в человеке, что неумолим был к себе за малейшее отступление от того, что признавал своим долгом, равно и за всякое проявление душевной слабости. Несмотря на то, я редко встречал человека, который бы оказывал ближнему столько терпимости и снисходительности»[316].

Как видим, кроме начертания программы будущих исследований истории движения декабристов, исторического и нравственного прославления их жертвы, Свистунов сумел дать и тонкие, своеобразные психологические штрихи их характеров. И его личность, и личности тех, о ком он вспоминал, привлекли двух его величайших современников — Толстого и Достоевского.

Таковы некоторые факты, подробности, документы из жизни одного из последних декабристов и одного из первых историков движения декабристов, борца за освобождение крестьян, незаурядного музыканта, основателя сибирских школ и собирателя декабристских материалов, друга Пестеля, Лунина, Якушкина,

Примечания:

2

«Русская старина», 1886, № 7, стр. 165–166.

3

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн 3, стр. 497.

26

Там же.

27

РО ГБЛ, ф. 47/П, картон 5, ед. хр. 22.

28

В. Ф. Раевский. Соч. Ульяновск, 1961, стр. 179.

29

С. Коваль. Декабрист В. Ф. Раевский. Иркутск, 1951, стр. 112.

30

И. И. Горбачевский. Записки, письма. М., АН СССР, 1963, стр. 201.

31

Там же, стр. 197.

267

«Русская старина», 1889, № 3, стр. 669.

268

Л. Н. Толстой. Собр. соч. М, ГИХЛ, 1953, т. 54, стр. 446–447.

269

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн. 3, стр. 497.

270

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 255.

271

Там же, стр. 303.

272

Л. Н. Толстой. Собр. соч. М., ГИХЛ, 1953, т. 62, стр. 394–395.

273

Л. Н. Толстой. Собр. соч. М., ГИХЛ, 1953, т. 62, стр. 459–460.

274

Тайные общества в России в начале 19 столетия. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1926, стр. 200–201.

275

Там же, стр. 202–203.

276

Тайные общества в России в начале 19 столетия. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1926, стр. 204.

277

Там же, стр. 179–180.

278

Тайные общества в России в начале 19 столетия. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1926, стр. 180.

279

Там же.

280

«Исторический вестник», 1888, № 5, Стр. 408.

281

Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. М., изд Сабашниковых, 1926, стр. 43.

282

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 294.

283

Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. М., изд. Сабашниковых, 1926, стр. 43.

284

Л. Н. Толстой. Собр. соч. М., ГИХЛ, 1953, т. 62, стр. 394–395.

285

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан. 1933, т. 2, стр. 255.

286

Там же, примечание.

287

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 255.

288

Н. А. Рабкина. «Последний из декабристов». — «Вопросы истории», 1972, № 9, стр. 215.

289

Е. Ф. Комаровский. Записки. Спб., «Огни», 1914, стр. 247–248.

290

Восстание декабристов. Материалы по истории восстания декабристов. М. — Л., Госиздат, 1925, т. 8, стр. 173.

291

«Русский архив», 1897, № 5, стр. 141.

292

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн. 3, стр. 701.

293

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн. 3, стр. 306.

294

РО ГБЛ, ф. М. 5792, картон 2, ед. хр. 5.

295

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн 3 стр. 306.

296

Там же, стр. 309.

297

ОПИ ГИМ, ф. 297, ед. хр. 10.

298

ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, ед. хр. 643.

299

В. А. Арцимович. Воспоминания и характеристики. Спб, тип М. М. Стасюлевича, 1904, стр. 397.

300

«Современная летопись», 1864, № 7, стр. 15.

301

ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, ед. хр. 643.

302

Л. Н. Толстой. Собр. соч. М., ГИХЛ, 1953, т. 62, стр. 417.

303

РО ГБЛ, ф. М. 5792, картон 1, ед, хр. 3 и 4.

304

Л. Гинзбург. История виолончельного искусства. М., АН СССР, 1958, т. 2, стр. 349.

305

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг, М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 251.

306

Там же, стр. 248.

307

Там же, стр. 249.

308

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 255.

309

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 284.

310

«Русский архив», 1870, столбец 1667.

311

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 296.

312

Там же, стр. 303.

313

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн. 3, стр. 311–312.

314

Там же, стр. 493.

315

Тайные общества в России в начале 19 столетия. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1926, стр. 196.

316

Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан, 1933, т. 2, стр. 264.

0

17

http://s7.uploads.ru/U4bdT.jpg

0

18

ДЕКАБРИСТ П.Н. СВИСТУНОВ - ВИОЛОНЧЕЛИСТ И МУЗЫКАНТ-ПРОСВЕТИТЕЛЬ

https://img-fotki.yandex.ru/get/935119/199368979.1a0/0_26f3d6_6787f6ab_XXXL.jpg

К числу русских виолончелистов, деятельность которых имела просветительское значение, должен быть отнесен и известный декабрист Петр Николаевич Свистунов.

К сожалению, сведения о Свистунове, как о музыканте, особенно в период до декабрьского восстания, крайне ограниченны. Родился он в Петербурге в 1803 году. Рано лишившись отца, Свистунов воспитывался в частных пансионах, а затем был отдан в Пажеский корпус. Музыка преподавалась здесь в первом, втором и третьем классах (всего было четыре класса) по два часа в неделю. У кого именно учился Свистунов музыке, трудно установить. Известно лишь, что он играл не только на виолончели, но и на фортепиано, пел, основательно изучал генерал-бас, сочинял музыку, знал также регентское дело.

Свои занятия музыкой Свистунов не прекратил и по окончании Пажеского корпуса в 1823 году1, когда был зачислен в кавалергардский полк.

О круге музыкальных интересов Свистунова говорят его письма к сестре — Александре Николаевне (в замужестве — Мальвирад), относящиеся к первой половине 20-х годов2.

Свистунов с глубоким волнением пишет о «Реквиеме» Моцарта, с восхищением отзывается о неоднократно слышанной им опере того же композитора «Дон Жуан». «Два романса Пушкина, положенные на музыку» (вероятно, Геништой), Свистунов рекомендует сестре как «лучшее из того, что есть нового».

В эти годы он усердно занимается музыкой, в частности игрой на фортепиано («Я играю на фортепиано теперь иной раз по 6 часов в день»,— пишет он сестре). К нему регулярно ходит учитель музыки. Сестра его снабжает нотами, в том числе и «экзерсисами». Сообщая в одном из своих писем (17/29 сентября 1824 года) о многочисленных приглашениях на петербургские балы и танцы, Свистунов замечает, что предпочитает им свою комнату и кресло («которые стоят много больше»), где он наслаждается своими занятиями. Из письма видно, что интересы молодого Свистунова отнюдь не ограничивались только музыкой. Его волновали судьбы родины, и он, вероятно, с немалым интересом знакомился с сочинениями Радищева, сатирическим-и журналами Новикова, а также произведениями Жан Жака Руссо, Вольтера и Дидро.

В своих показаниях после ареста Свистунов писал: «Я старался усовершенствоваться более во французской словесности, потом в политических науках и в философии... Я заимствовал свободный образ мыслей в конце 1823 года... сперва от чтения книги Жан Жака Руссо (Le Contract Social), а после того от Ватковского > и от Сообщества, также от чтения Бентама, (неразб.) и Бенжамена Констана. К ускорению сих мыслей способствовали разговоры с Матвеем Муравьевым и Ватковским...»

В воспоминаниях современников и в некоторых других документах Свистунов рисуется честным, скромным и отзывчивым человеком. Один из младших современников Свистунова характеризует его следующими словами: «Прямой, благородный характер; добрый, безупречно честный, редкий семьянин, муж и отец, много любивший свою родину».

Последние слова подтверждаются всей жизнью Свистунова, а главным образом его участием в декабристском движении и широкой просветительской деятельностью в тридцатилетней сибирской ссылке.

П. Н. Свистунов примыкал к «Северному обществу», во главе которого находились Н. М. Муравьев, С. П. Трубецкой, К. Ф. Рылеев и др., а также входил в петербургскую ячейку «Южного общества» К Имеются сведения о том, что Николай I видел в лице корнета Свистунова опасного деятеля; он особо предупреждал об этом генерал-адъютанта Комаровского в ту пору, когда Свистунов, несмотря на царский указ о закрытии петербургских застав, накануне восстания (13 декабря) выехал с И. Муравьевым-Апостолом в Москву. Свистунову было поручено передать письма С. Трубецкого декабристам М. Орлову и С. Семенову и оповестить московских членов общества о начале восстания.

П. Н. Свистунов, как и другие декабристы, революционеры-дворяне, — не был последовательным революционером; его революционность была классово ограниченной. Подчеркивая значение движения декабристов как первого революционного движения против царизма в России, В. И. Ленин писал: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию.

Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы...»4

После поражения декабристского восстания Свистунов был признан виновным «в участвовании в умысле цареубийства и истребления императорской фамилии согласием, а в умысле бунта принятием в общество товарищей» и осужден «положить голову на плаху и быть сослану вечно на каторжную работу».

В 1826 году срок каторжных работ был уменьшен до 20 лет (при лишении чинов и дворянства), а позже — до 10 лет, с оставлением на поселении в Сибири, где Свистунов пробыл до 1856 года.

Декабрист А. Ф. Фролов передает следующий рассказ братьев Крыловых, следовавших в Сибирь одновременно с П. Н. Свистуновым и Д. И. Завалишиным. «Из всех их, только один П. Н. Свистунов имел с собой 1 000 руб[лей], остальные ехали ни с чем и даже плохо для зимы одетыми. Утомленные беспрерывной скачкой день и ночь, они просили фельдъегеря дать им несколько часов на отдых, но он не соглашался; тогда П. Н. предложил ему 200 руб[лей] и фельдъегерь нашел возможным остановиться ночью для отдыха на 4 часа. Опасаясь, что их разъединят по разным заводам, П. Н. разделил оставшиеся 800 руб[лей] на четыре равные части и три из них отдал спутникам, оставив четвертую себе... Он поделился по-братски с людьми, которых до отъезда из Петербурга не знал, имея в перспективе продолжительную каторгу, при неизвестности, возможно ли будет получить что-либо из дому!»

Характерно, что когда впоследствии заговаривали об этом эпизоде, Петр Николаевич уверял, что не помнит его. На протяжении всей сибирской ссылки Свистунов не раз оказывал материальную и моральную поддержку товарищам-декабри-стам, посильно помогая также и окружавшим его местным жителям.

В 1827 году Свистунов проследовал через Тобольск в Читинский острог. В августе-сентябре 1830 года он в числе других декабристов совершил труднейший пеший переход из Читы в расположенный -на расстоянии свыше 600 километров Петровский завод. Долгий путь не раз скрашивало хоровое пение декабристов, инициатором которого был Свистунов, обычно управлявший хором.

В воспоминаниях декабриста Н. В. Басаргина рассказывается о том, как во время этого перехода, узнав из газет об июльской революции во Франции, декабристы «с восторгом перечитывали все то, что описывалось о баррикадах и трех-дневном народном восстании». «Вечером, — пишет автор воспоминаний, — все мы собрались вместе, достали где-то бутылки две-три шипучего и выпили по бокалу за июльскую революцию и пропели хором Марсельезу. Веселые, с надеждою на будущность Европы, входили мы в Петровское» .

Когда в 1835 году сосланные декабристы, отмечая десятилетнюю годовщину восстания, проникновенно спели революционную песню «Что не ветр шумит во сыром бору» (слова М. Бестужева), управлял хором П. Н. Свистунов.

В 1836 году посте пребывания в Минусинском остроге Свистунов был освобожден от каторжных работ и поселился в селе Каменка (Иркутской губернии). Год спустя, осенью 1837 года, он был переведен в Курган, где женился на дочери местного окружного начальника. Наконец, в 1841 году Свистунов поселился в Тобольске; здесь он определился на гражданскую службу в качестве «писца 4-го разряда» 1 и оставался уже до конца ссылки.

Еще во время пребывания в Читинском каземате Петр Николаевич прослыл среди своих товарищей «отличным музыкантом и певцом». Он был здесь «регентом хора, заведовал оркестром и считался выдающимся виолончелистом».

Нетрудно представить себе, как скрашивала музыка тягостную жизнь каторжан, как, благодаря энтузиазму П, Н. Свистунова и некоторых других декабристов, музыка, доставляя сосланным эстетическое наслаждение, поддерживала их дух и моральное состояние.

Наряду с этим следует подчеркнуть просветительское значение сибирской деятельности Свистунова, которая не ограничивалась областью музыки и распространялась не только на его товарищей по ссылке, но и на широкие круги местного населения.

Вспоминая своего товарища по ссылке декабриста М. С. Лунина (также музыкально одаренного человека), П. Н. Свистунов присоединяется к высказанной им мысли: «...настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны, словом и примером, служить делу, которому себя посвятили».

Мысль эта осознавалась по-своему многими декабристами. У Свистунова, как мы увидим, она преломлялась в плане его просветительских стремлений; он и словом и личным примером старался внести свой вклад в дело народного просвещения далекой Сибири, в дело развития культуры (в частности культуры музыкальной) этого края.

Первые полтора года пребывания на каторжных работах Свистунов, как и другие декабристы, носил кандалы, и вряд ли в это время могла идти речь о его занятиях музыкой. Но и в каземате и по дороге от каземата к месту работы каторжане — и среди них обладавший недурным голосом Свистунов — часто пели песни, в том числе и революционные («Марсельеза», «Отечество наше страдает» и др.).

В тяжелых условиях каторги декабристы находили в себе силы не падать духом, не терять чувства человеческого достоинства. Воля к жизни и вера в лучшее будущее своей родины поддерживали и их интерес к самообразованию, к поэзии, музыке и живописи. Благодаря хлопотам родных декабристам удавалось получать не только книги и журналы, но и музыкальные инструменты и ноты. В каземате после тяжелой, изнурительной работы читались лекции, пелись песни, звучала музыка.

Вспоминая годы, проведенные в Чите и Петровском заводе (1826—1839), А. Ф. Фролов пишет: «Не могу отказать себе в удовольствии назвать тех дорогих соузников, которые, делясь своими знаниями, своим искусством, не только учили, доставляли удовольствие, но и были спасителями от всех пороков, свойственных тюрьме».

И далее, наряду с декабристами, читавшими лекции по разным областям знаний (среди них были Н. М. Муравьев, А. И. Одоевский, П. С. Бобрищев-Пушкин и др.), автор воспоминаний называет и музыкантов, а среди них и П. Н. Свистунова, входившего в организованный еще в Чите смычковый квартет.

«Музыканты наши, — пишет А. Ф. Фролов, — Ф. Ф. Вадковский (1-я скрипка), П. Н. Свистунов (виолончель), Н. А. Крюков (2-я скрипка), А. П. Юшневский (альт) были вполне артистами; они-то доставляли нам по временам приятное развлечение. Кроме их были еще очень хорошие музыканты: Ивашев, Одоевский, Юшневский (фортепиано), Игельштром (флейта)».

Квартет декабристов сперва собирался на чердаке (отведенные им камеры каземата были тесны даже для такого небольшого ансамбля). 30 августа 1828 года (в этот день в каземате было шестнадцать именинников — Александров) квартет впервые выступил перед товарищами, собравшимися в большом остроге; для того, чтобы вместить исполнителей и слушателей, кровати пришлось взгромоздить друг на друга.

С' этих пор квартетные исполнения, которые пользовались большой любовью каторжан, приняли, повидимому, регулярный характер. Многие из декабристов впоследствии с благодарностью вспоминали квартет и его участников. Так, А. П. Беляев, отмечавший прекрасное исполнение этого ансамбля, писал: «Музыка вообще, особенно квартетная, где игрались пиесы лучших знаменитейших композиторов, доставляла истинное наслаждение, и казематская наша жизнь много просветлела».

Помимо тех произведений классической квартетной литературы, которые удавалось получить из далекого Петербурга или Москвы, ансамбль исполнял в собственном переложении для квартета русские народные песни, а также отрывки из оперных и других произведений.

Свистунов, хорошо владевший виолончелью и очень любивший этот инструмент, по видимому, не раз играл и сольные виолончельные пьесы. Его партнер по квартету альтист Юшневский был незаурядным пианистом. Он обычно аккомпанировал скрипачу Вадковскому, а вероятно, и Свистунову.

В Чите еще отсутствовала возможность тесного общения декабристов с местными жителями, но, как сообщает Д. И. Завалишин, «все жители Читы собирались, бывало, около каземата слушать музыку и пение» К Таким образом даже и здесь просветительское значение музицирования Свистунова и его товарищей распространялось за пределы каземата.

С переводом в Минусинск Свистунов организовал детский хор, причем обучал детей не только пению, но и грамоте. Кроме того, он руководил хором декабристов, певшим в минусинском Петропавловском соборе.

Надо знать ограниченную во всех отношениях жизнь Минусинска 30-х годов, чтобы понять значение хотя бы одной регентской деятельности Свистунова. Декабрист А. П. Беляев вспоминает как о чуть ли не единственном развлечении случавшиеся иногда танцы «под скрипку какого-нибудь музыканта, вырощенного на крепостной почве и за что-нибудь сосланного на поселение. О музыке, — пишет он, — мы там совершенно забыли, кроме, впрочем, церковной, так как мы пели еще прежде в Петровском каземате под управлением нашего регента Петра Николаевича Свистунова».

Знание регентского дела позволяло Свистунову, под предлогом необходимости обучения церковному пению, организовывать детские школы и тем самым способствовать просвещению края. Рассказывая о «взаимном обучении» декабристов в Сибири, о хороших музыкантах и знатоках пения, о частых вокальных и инструментальных концертах, устраивавшихся ссыльными, Д. И. Завалишин добавляет: «Детей также обучали и музыке и пению, и здесь должно заметить, что обучение церковному пению именно и подало предлог к учреждению школы, в Петровском заводе не было певчих. По просьбе управляющего заводом и священников, комендант дозволил обучить церковному пению несколько мальчиков... Но обучать пению нельзя было, не поучивши предварительно грамоте. На этом основании и разрешено было учить читать и писать... остальное пришло постепенно само собою».

О пребывании в Петровском заводе Свистунов рассказывает в письмах к брату (Алексею Николаевичу), относящихся к 1831 —1832 годам К Весь свой досуг Петр Николаевич посвящает музыке и чтению, стараясь найти в них и отвлечение, и утешение. В письме от 2 сентября 1831 года мы читаем: «Я хочу сообщить тебе некоторые подробности о нашем образе жизни: у каждого из нас своя комната, мы имеем книги и журналы. Музыка для меня служит и занятием и отдыхом. У нас составился квартет, который довольно хорошо сыгрался. Дамы имеют три pianos, и мы с ними также музицируем».

Учитывая строгость царской цензуры, а возможно, не желая тревожить родных, Свистунов в письмах к брату и сестрам почти не пишет о тяготах жизни каторжанина и ссыльного; эти письма отражают его оптимизм и неутомимую энергию.

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/1352351/199368979.1a0/0_26f3d2_dcf15d3a_XXXL.jpg

Портрет Петра Николаевича Свистунова. Фотограф неизвестен. Ок. 1868 г.

0

20

Но иногда прорываются строки, вроде следующих: «Когда приходят мрачные мысли (а со мной это редко бывает), я не могу раскрыть книгу, я бегу от моего друга виолончели, делаю несколько кругов по комнате, чтобы припадок прошел, а затем иду рассеяться в камеру кого-либо из моих соседей».

В том же письме Петр Николаевич далее пишет: «Почти у всех дам имеется piano и мы музицируем. А ты ведь знаешь, как я любил это. Пение Нарышкиной я слушаю с наибольшим удовольствием; у нее контральто, напоминающее мне голос Алины...»

Квартет, о котором сообщал брату Свистунов, заслуживает особого внимания, так как деятельность его свидетельствует о достаточно высоком уровне музыкального развития Петра Николаевича и его товарищей по ансамблю. Кроме виолончелиста П. Н. Свистунова, в квартет, как уже отмечалось, входили декабристы Вадковский, Крюков и Юшневский. Организованный еще  в Читинском каземате, ансамбль этот существовал и в дальнейшем. Квартет неоднократно упоминается в письмах жены А. П. Юшиевского, написанных в 1832—1833 годах из Петровского завода; в одном из них, между прочим, говорится: «...виолончелист у нас успевает более других».

В воспоминаниях декабристов (Беляева, Розена и др.) квартет называется не иначе, как «прекрасным», «отличным» и т. п.

Видное место в репертуаре квартета занимали вариации па русские народные песни5. В этом сказывалась прежде всего горячая любовь квартетистов к родному народу и его песенному творчеству. Авторами вариаций были, по видимому, сами исполнители.

Сообщается также об исполнении квартетом отрывков из оперы «Волшебный стрелок», что говорит об интересе исполнителей к музыкальным новинкам; написанная в 1821 году, опера Вебера была поставлена в Петербурге лишь в 1824 г.>

Деятельность квартета продолжалась, вероятно, до 1836 года, когда Свистунов и Крюков, отбыв срок каторжных работ, были переведены на поселение. Но уже в январе 1833 года М. К. Юшневская писала: «...Несколько месяцев как квартеты не играются, и я думаю, что надо полагать их разрушенными. Вадковский не глядит на скрипку со дня потери двоюродной сестры своей, Александры Григорьевны Муравьевой, а Свистунов забросил виолончель; брат его, узнав, что он желает играть на фортепьянах, и привыкши предупреждать все, что только может сделать ему удовольствие, прислал ему фортепьяны, и теперь Петр Николаевич Свистунов очень усердно занимается фортепьяном. Надеется, что будет удивлять успехами, и я очень уверена в этом, хотя он о сю пору никогда не занимался музыкой, но видно желание его и способностей имеет он много».

Как мы увидим далее, к виолончели Петр Николаевич вновь вернулся в Тобольске, где уделял ей много времени.

Среди писем П. Н. Свистунова к родным обращает на себя внимание его письмо сестре — Александре Николаевне, обладавшей хорошим голосом и разделявшей музыкальные увлечения Петра Николаевича; в ту пору она находилась за границей в поместье своего мужа Мальвирад. Письмо Свистунова от 27 октября 1837 года послано из Каменки накануне его переезда за три тысячи верст — в Курган Тобольской губернии. Написанное, в отличие от многих других писем к родным, не по-французски, а по-русски, оно начинается следующими словами: «Пишу тебе по русски, милая и добрая сестрица, полагая, что доставлю тебе этим большое удовольствие. У вас в Мальвираде русское письмо покажется какой-то чудной загадкой сфинкса, а тебя перенесет мысленно на родину, по которой ты так мило тоскуешь. Люблю тебя еще более за твою привязанность к отчизне и ко всему отечественному. Это доказывает доброе и признательное сердце.

Вспоминая свою племянницу (крестницу), Свистунов пишет: «Скажи мне, чью музыку и какую именно играет Леонида. Я постараюсь достать и, разыгрывая ее, буду о ней помнить».

И далее продолжает: «Моей музыки не жди пока. Совестно мне заставлять тебя петь обветшалые мои романсы, которые мне уже надоели. Я лучше дождусь нового порыва музыкального и напишу что-нибудь более достойное твоего голоса».

Трудно было в ту пору ждать «порыва музыкального» от Свистунова и его музыкально одаренных товарищей, испытывавших все тяготы каторги. И тем не менее, они не теряли бодрости и вместе с горячей любовью к отчизне несли в своем сердце любовь к искусству, к музыке. Они верили не только в отвлекающую и утешающую силу музыки, но и в ее облагораживающую, воспитывающую роль.

Свои просветительские стремления П. Н. Свистунову удалось воплотить в Тобольске, где он провел в ссылке около пятнадцати лет. Здесь же он смог в гораздо большей степени заняться музыкой, игрой на виолончели, камерным музицированием.

В Тобольске, кроме Свистунова, находились на поселении декабристы Муравьев, Фонвизин, братья Бобрищевы-Пушкины, Анненков, Башмаков, Барятинский, Краснокутский и другие *. Среди них было немало музыкальных людей, если не игравших, то певших и, во всяком случае, любивших музыку.

В городе хотя и существовали некоторые музыкальные традиции, связанные, в частности, с пребыванием здесь в ссылке в 1828—1831 годах А. А. Алябьева, но в 40—50-е годы регулярных публичных концертов в Тобольске не было; лишь эпизодически устраивались выступления местных музыкантов, а также отдельных, отваживавшихся на дальний путь гастролеров. Особую роль играли частые домашние музыкальные вечера, собиравшие значительное количество участников п слушателей. Такие вечера происходили у декабристов А. М. Муравьева, М. А. Фонвизина и — регулярно по понедельникам — у П. Н. Свистунова.

Свистунов охотно играл и в других тобольских домах.

По воспоминаниям воспитывавшейся в семье Свистунова, наряду с его детьми, Л. Ф. Макеевой (она была осиротевшей дочерью польского ссыльного), «у себя... они (то есть Свистуновы.— Л. Г.) устраивали домашние концерты: Петр Николаевич играл на виолончели, Челичеев и Фонвизин на скрипках, а Оболенский на контрабасе... Так они проводили вечера». На подобных вечерах Свистунов выступал и в ансамбле и в качестве солиста.

В одном из своих писем Свистунову от 1845 года А. М. Муравьев с удовольствием вспоминает дуэт из оперы «Свадьба Фигаро» Моцарта, исполнявшийся при участии Петра Николаевича.

Интересно указание упоминавшейся воспитанницы Свистунова на исполнение им под собственный аккомпанемент виолончели русских песен. «Петр Николаевич,—читаем мы в названных воспоминаниях, — очень любил петь, и когда никого вечерами не было, он под аккомпанемент виолончели или рояля пел разные русские песни. Особенно он любил петь «Оседлаю коня...» Пел он и другие песни, например, «Во поле березонька стояла», «Тятя, тятя! Наши сети...», «Выпьем что ли, Ваня, с холоду да с горя...» и другие».

Значительный интерес представляет акварель тобольского художника — воспитанника декабристов М. С. Знаменского, изображающая домашний концерт в Тобольске в 40—50-е годы. Художник запечатлел группу декабристов, слушающих фортепианное трио в составе Е. Хесслер (фортепиано), П. Д. Жилина (скрипка) и П. Н. Свистунова (виолончель).

В Тобольском краеведческом музее имеется еще одно относящееся к тому же времени изображение П. Н. Свистунова с виолончелью работы того же художника (кроме Свистунова, на рисунке изображен декабрист Ф. М. Башмаков); оно почти идентично изображению Свистунова на названной выше групповой акварели.

Участие Свистунова в тобольских музыкальных вечерах подтверждается многими современниками, называющими его отличным музыкантом. В воспоминаниях о декабристах в Тобольской губернии говорится о Свистунове, как о «хорошем знатоке в музыке», игравшем на виолончели.

«У П. Н. Свистунова, как любителя и хорошего музыканта, — пишет М. Д. Францева, — были назначены по понедельникам музыкальные вечера, на которых устраивались квартеты; некоторые молодые люди играли на скрипках... все заезжие артисты находили у него всегда радушный прием...» Свистунов устраивал гастролерам концерты, хлопотал о сборе, помогал нуждающимся артистам и т. д.

Большую радость доставил Свистунову приезд в Тобольск известной французской виолончелистки Луизы Xристиани. Она охотно приезжала в Россию и с успехом концертировала в Петербурге, Москве, Воронеже, Казани, Киеве, Харькове, Ставрополе, Одессе, Тифлисе и во многих других городах России. В 1849—1851 годах Христиани предприняла труднейшую поездку в Сибирь и на Дальний Восток, вплоть до Камчатки. На обратном пути артистка остановилась в Тобольске, где Свистунов содействовал организации ее концертов, а также играл вместе с ней (вероятно, виолончельные дуэты).

Интерес к виолончели никогда не покидал Свистунова. Его особенно привлекал ее выразительный тембр. Располагая, по видимому, лишь весьма посредственным инструментом, бывшим с ним на каторге, Свистунов (как это видно из его письма) готов был отправиться за 600 верст в Омск, где продавалась хорошая виолончель.

Но во время его (Пребывания в Сибири бывали периоды, когда тяжелые жизненные обстоятельства, заботы о семье (у Свистунова было трое детей), а также общественные дела отрывали его от любимого инструмента.

Кроме того, у декабристов-музыкантов постоянно ощущался недостаток в нотах. Все было играно и переиграно по многу раз и порядком надоело. Попытки выписать ноты по доходившим до них каталогам обычно не удавались. Так, Свистунов в одном из писем к сестре жалуется на то, что, выписав «Песни без слов» Мендельсона в переложении для виолончели, не может их получить. Жена Юшневского, перечитывавшего нотные каталоги, сравнивает его с табачником, нюхающим пустую табакерку *.

Приезд Христиани и ее увлекательное, полное чувства исполнение на виолончели, новые услышанные Свистуновым пьесы (хотя репертуар концертантки, в основном, и не выходил за рамки обычных для гастролеров произведений) вновь возродили его интерес к своему инструменту. 7 февраля 1850 года он сообщает в письме к сестре Глафире Николаевне о возвращающейся с Камчатки Христиани, «восхитительно играющей на виолончели». «Я дал себе слово, — пишет Свистунов, — не оказывать содействия артистам в устройстве их концертов 2, но сделал исключение для нее по той причине, что она нас чрезвычайно заинтересовала. А потом еще — парижанка в наших широтах, да к тому же еще веселая, очаровательная и остроумная, а, самое главное,— добродушная и без всяких претензий. Короче говоря, я, да и все мы, стремясь организовать ее концерт, буквально избегались. Правда, она не слишком много заработала, но для Тобольска — это самый прекрасный концерт за все время нашего пребывания здесь. С тех пор как она уехала, я снова занялся жалкими хозяйственными делами».

Помимо чувства, грации и изящества, свойственных игре Христиани, Свистунова должно было привлекать в ее исполнительском стиле искусство пения на инструменте, отказ от виртуознической «эффектности».

В год ее первого концерта в Петербурге (1847) В. В. Стасов отмечал в игре этой виолончелистки «очень много хороших качеств», к числу которых относил «прекрасный тон», «теплое чувство», «порядочную отчетливость игры», а также то, что Христиани играет «просто, без натуги, без узорчатых украшений». В том же году корреспондент «Библиотеки для чтения», особо отмечая «пение виолончели» Христиани, писал, что «всего лучше ей удается мелодия, и она очень благоразумно почти ограничивается ею».

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Свистунов Пётр Николаевич.