Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Якубович Александр Иванович.


Якубович Александр Иванович.

Сообщений 21 страница 30 из 34

21

Письмо А. И. Якубовича - Н.Н. Муравьёву (23 февраля 1821).

Милостивой государь почтенной Николай Николаевич!

Простите, что на тры Ваши письма буду отвечать одним, я их получил в отряде, где хаос беспорядкаот[н]имал у меня истинное удовольствие вверять бумаге чувства к Вам моего сердца. Прежде всего позвольте Вам описать наш сброд Богородици, познакомить с храбрым воинством, начальствующими и несноснейшим Карелой (Боже споси впредь от дьявольского наваждения).

О солдатах нечего писать, они всегда и везде одинаковы. Но беспутная стая грузинских князей, последуемая подобнымы себе служителями, составляет у нас телохранителей князя[1]. Количеством их человек 400-та. Восходящее Солнце застает всю челядь у палатки своего повелителя, который в награду почтен[н]ейшим за столом мечет хлеб при восклицании Га бичо[2] - и те ловят, щитая себя щастливими, удастоившись такой высокой милости. Про Петра Николаевичаи графа[3]  нечего писать, они здесь также[4] почтенны и любезни, как били прежде.

Теперь-то предстоит самое трудное; исчислить все капризы и странности Карели, ни хто не мог ему угодить, все, что рус[с]кое, в косих его глазах скверно и не имеет никакой цени. - Коротче сказать, он есть беспутнейшее инесноснейшее создание из всех питающихся теперь на щот ближнего или лезгин.

Мне надоело. И я просил князя отпустить меня в Карагачи, к тому ж я немного простудился и ето било предлогом. Теперь живу в своем курене и ожидаю вашего приезда, для Вас конь доброй готов, и мы начнем рыцарствовать, приезжайте, сделайте одолжение, скорее. Мне очень досадно ,что Вы о сю пору не получили ожидаемих мной денег, и имеющимися у меня 700 р., которие к Вам посилаю, прошу ими сколько-нибудь удовлетворить Петровича. Остальние же доставлю при малейшем приходе в мое казначейство. Сто же рублей, сделайте одолжение, употребите на оправу одного из лутших Вам угодно на стволе положить золотую насечку, припаять цель и возвишение возле хвостовика сребрание, чтобы лутше можно целить. Гайки и поддульник с чернью, но гладко, без царапанья, и, наконец, белую кость с сребраним прутом и гвоздем, прикрепляющим к ложе. Извините, почтенной Николай Николаевич, что безделицами Вас утруждаю, но Вы охотник к амуниции и знаете, что сделает ее прекрасной и исправной. - К кому же ближе, как не к Вам, прибегнуть мне в таком случае. Прощайте, почтеннейший.

Пребуду во всю мою жизнь Вам истинно преданный и готовый к услугам

Александр Якубович.

23 февраля, Карагач
N.B. Проклятой Курганов[5] в Нухе закупил все монети и мне не удалось ничего собрать.

[1] Речь идет о князе А.Г. Чавчачвадзе.

[2] На, возьми (груз.).

[3] Петр Николаевич - П.Н. Ермолов; граф, скорее всего,Николай Александрович Самойлов (ок. 1800 - 1842), офицер лейб-гвардии Преображенского полка, Участник Персидского посольства 1817 г., затем адъютант А.П. Ермолова.

[4] Так в подлиннике.

[5] Курганов Иван Осипович - упоминается в «Записках».

Текст воспроизведен по изданию: Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. М., 2008. С. 28 - 29.

0

22

https://img-fotki.yandex.ru/get/1105245/199368979.183/0_26e52f_aa68c038_XXXL.jpg
 

А.И. Якубович. Рисунок А.С. Пушкина. 1826 г.

0

23

А.И. Якубович и Крымское окружение А.С. Грибоедова.

15 сентября умер Александр Иванович Якубович (1792–1845) – герой Кавказской войны, декабрист, приятель А. С. Грибоедова.

Александр Иванович Якубович (из книги "Император Николай Первый").

Будучи одним из участников «дуэли четверых» (1817 г.), Якубович распространял слухи об ответственности Грибоедова за ее трагический исход. Именно по вине последнего условия этого поединка якобы были нарушены – что и повлекло за собой нелепую гибель В. В. Шереметева.

Мнение Якубовича о Грибоедове не только навязывало тому вполне определенную репутацию в свете, но и формировало ее. Так, А. А. Бестужев прямо заявлял, что избегал общения с автором «Горя от ума» именно в связи со слухами о его причастности к гибели Шереметева.

Как и Грибоедов, Якубович учился в Благородном пансионе при Московском университете. Среди его питомцев едва ли были те, кто не слышал о «четверной дуэли» и о вине Грибоедова за исход этого поединка. Подтверждение тому – издание «Московский университетский благородный пансион и воспитанники ...», выпущенное в 1858 году. На его страницах Грибоедов упоминается не только как именитый выпускник этого заведения, но и как дуэлянт, наряду с Якубовичем причастный к трагедии 1817 года.

В разное время Московский благородный пансион оканчивали и те, с кем автор «Горя от ума» виделся в Крыму: издатель П. П. Свиньин и советник Н. В. Сушков. Последнему, собственно, и принадлежит авторство книги «Московский университетский благородный пансион ...».

Более чем примечательно, что, описывая поездку в Полуденный край, Свиньину и Сушкову Грибоедов не посвящает ни слова – ни в письмах, ни в дневнике путешествия. В свою очередь, воспоминания обоих о крымских встречах с драматургом детальны и предельно красноречивы.

О чем именно Свиньин и Сушков говорили с автором «Горя от ума» в Крыму, доподлинно неизвестно. Тем не менее, логично предположить, что в их беседах с Грибоедовым тема дуэли незримо присутствовала. А это, наряду с целым рядом иных событий поездки 1825 года, так или иначе связанных с гибелью Шереметева, лишь усиливало внутреннее смятение драматурга – тем самым определяя и характер его крымского путешествия в частности, и направленность идейно-творческого развития вообще.

Литература:
Минчик С. С. Грибоедов и Крым. Симферополь, 2011. С. 98.

0

24

Николай Бестужев - брату Александру Бестужеву-Марлинскому о  Якубовиче:

«Якубович, с которым мы читали его [«Мулла Нур»] был нашим дольмачем, для объяснения: резаных хвостов, лезгинки, летнего положения и проч. Он находит, что Самур и Тенга описаны с верностью очевидца и что ты подарил ему счастье помолодеть 16-ю годами, перенесши его в жизнь боевую, полную надежд и будущего. Он просит тебя обратить внимание на нравы Адыге и воспоминания в большой Кабарде <. .. > Он также указует тебе на несколько событий, достойных твоего пера, - на поражение лезгин у берегов Йоры и участие тушин с их беспримерной отвагой. В Алла-Верде, монастыре против Тылавы, можно иногда видеть этих храбрецов и красавиц их женщин. Подвиги Нурмамедабелата, смерть генерала Гулякова, отважность Дуванова, жестокость и кончина Гуссейн-хана Шекинского, храбрость и превратность судьбы Мустафы хана Шерванского с его орлиным гнездом фетаги; пороки и самовластие последнего Карабахана с его дикой роскошью и злодейскими умыслами на Сафара Гюль Мегмета и Рустам беков. Бунт грузин в 12 году, смерть майора Подлока с товарищами в Сигнахе, царевич Александр, кочующий изгнанник, непреклонный бедняк, вечно разбитый, но непобедимый. На севере: осада и геройская защита Наура во время лже-пророка; обычаи и удаль линейных казаков, братоубийство князя Рослам-бека Мисостова, адъютант Потемкина, человек образованный, злодей, убийца - вот канва для целого романа, особенно замечателен раздел крови между мстителями. Якубович, если его послушаться и писать обо всем, что он припоминает, не кончит до страшного суда романтических реляций о Кавказе, которым он дышит пополам с атмосферным воздухом, вместо азота и кислорода. Чтоб кончить эту эктению одним разом, право надобно тебе посвятить перо свое воспоминаниям геройской жизни русских и бурной борьбе горцев с ними в вашем Закавказье».


Письма Николая Бестужева от 31 июля 1836 г. и 5 февраля 1837 г. из Петровской тюрьмы. - «Бунт декабристов», стр. 365, 368.
В основу второго письма Николая Бестужева были положены письменные замечания А. И. Якубовича о повести «Мулла Нур»;  см.: статью М. К. Азадовского «О литературной деятельности А. И. Якубовича». - «Литературное наследство», т. 60 («Декабристы-литераторы», 11), кн. 1, 1956, стр. 278.

0

25


Якубович Александр Иванович (1796 или 1797 - 3.9.1845).

Капитан Нижегородского драгунского полка. Из дворян Черниговской губернии. Отец - роменский уездный предводитель дворянства (1832), ротмистр Иван Александрович Якубович; за отцом в Черниговской и Полтавской губернии 1200 душ. Воспитывался дома (учителя Паро и Севастьяни) и в Московском университетском пансионе. В службу вступил юнкером в л.-гв. Уланский полк - 21.8.1813, участник заграничных походов 1813-1814, портупей-юнкер - 17.11.1814, корнет - 20.12.1816. За участие в качестве секунданта в дуэли гр. А.П. Завадовского с В.В. Шереметевым (ум. 13.11.1817) переведен на Кавказ в Нижегородский драгунский полк прапорщиком - 20.1.1818, стрелялся 23.10.1818 в Тифлисе с секундантом Шереметева А.С. Грибоедовым, который был ранен в левую ладонь, поручик - 23.10.1818, командирован А.П. Ермоловым в Дагестан в отряд кн. В.Г. Мадатова для покорения Казикумыкского ханства и за отличие в сражении произведен в штабс-капитаны - 19.8.1820, за отличие в сражениях награжден орденом Владимира 4 ст. с бантом - 1823, получил на Кавказе известность своими лихими набегами против горцев, 24.6.1823 во время экспедиции А.А. Вельяминова за Кубань получил тяжелую рану в голову, из-за которой впоследствии носил постоянную повязку, капитан - 14.6.1824, уволен в отпуск для операции в клинике Санкт-Петербургской медико-хирургической академии - 19.11.1824. Литератор.

Членом тайных обществ декабристов, вероятно, не был (до сих пор точно не установлено, существовало ли в действительности Кавказское тайное общество), участник восстания на Сенатской площади.

Арестован 15.12.1825 и заключен в Петропавловскую крепость ("Якубовича посадить в Алексеевский равелин") в №3 Никольской куртины, 30.1 показан в №19 куртины между бастионами Екатерины I и Трубецкого, в апреле показан на лабораторном дворе в №21, по высочайшему повелению закован в железа с 10.1 по 30.4. Предчувствуя тяжелые испытания, в прощальном письме к отцу он с горечью писал: "Позабудьте навеки, что у вас был несчастный сын". Отец и младший брат отреклись от него и никакой помощи не оказывали.

Осужден по I разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорен в каторжную работу вечно. Отправлен закованным в кандалы в Сибирь - 21.7.1826 (приметы: рост 2 аршина 10 вершков, "лицом смугл, глаза карие, большие, волосы на голове, бровях и бороде черные, бороду бреет, на лбу повыше правой брови имеет рану от пули с повреждением кости, на правой руке безымянный палец и мизинец не сгибаются, на правой руке ниже плеча имеет рану от пули навылет в спину повыше лопатки, на левой ноге в пахе имеет рану от пули навылет с повреждением кости, сухощав, плечист"), срок сокращен до 20 лет - 22.8.1826, прибыл в Иркутск - 27.8.1826, вскоре отправлен в Александровский винокуренный завод, доставлен обратно в Иркутск - 6.10.1826, отправлен в Благодатский рудник - 8.10, прибыл туда - 26.10, отправлен в Читинский острог - 20.9.1827, поступил туда - 29.9, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращен до 15 лет - 8.11.1832 и до 13 лет - 14.12.1835. По окончании срока по указу 10.7.1839 обращен на поселение в д. Большая Разводная Жилкинской волости Иркутской губернии, по собственному ходатайству разрешено перевести в с. Назимово Анцыферовской волости Енисейской губернии - 19.3.1841, прибыл туда - 26.6.1841. По донесению полковника корпуса жандармов Я.Д. Казимирского, который летом 1845 находился на золотых промыслах Енисейского округа, Якубович "одержим тяжкою болезнью, лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия", вследствие этого енисейский губернатор распорядился о перемещении его в ближайшую больницу в г. Енисейск, доставлен туда - 2.9.1845 и умер 3 сентября 1845 года "от водяной болезни в груди". Могила декабриста давно затеряна.

Братья (в 1826): Петр, отставной поручик; Иван (калека); сестра - Анна, замужем за Василием Яковлевичем Новицким.

1. Береговая Е.П. Декабрист А. И. Якубович в сибирской ссылке / Е.П. Береговая // Духовно-исторические чтения: материалы межвуз. научно-практ. конф. Вып. VII. - Красноярск, 2002. - С. 305-308.
2. Береговая, Е.П. Декабристы в Енисейской ссылке / Е.П. Береговая // Енисейской губернии — 180 лет: материалы IV краеведческих чтений. - Красноярск, 2003. - С. 18-23.
3. Декабристы — испытатели природы Енисейской губернии // Безруких, В.А. Физическая география Красноярского края и республики Хакасия: хрестоматия / В.А. Безруких, М.В. Кириллов. - Красноярск: Красноярское книжное изд-во, 1995. - С. 25-28.
4. Евменова, Л.Н. Культурное подвижничество в истории Красноярского края / Л.Н. Евменова. – Красноярск: СФУ, 2008. – С. 94-96.
5. Лебедев, Н.Н. Здание городской больницы, где лечились декабристы Ф.П. Шаховской, Н.С. Бобрищев-Пушкин и умерли А.И. Якубович, а также большевик Н.М. Димитров / Н.Н. Лебедев / Памятники истории и культуры Красноярского края. Выпуск I / сост. Г.Ф. Быконя. - Красноярск: Красноярское книжное изд-во, 1989. - С. 69-72.
6. Якубович А.И. // Головачев, П.М. Декабристы. 86 портретов / П.М. Головачев. - М., 1906. – С. 275-277.
7. Якубович Александр Иванович // Декабристы: биографический справочник / сост. С.В. Мироненко. - М.: Наука, 1988. - С. 209, 344.
8. Якубович Александр Иванович // Декабристы и Сибирь. - М.: Советская Россия, 1988. - С. 144.
9. Хачиков, В. Благородный рыцарь А. Якубович / В. Хачиков // Пятигорский информационно-туристский портал. - URL: http://www.kmvline.ru/article/a_29.php
10. Якубович, Александр Иванович // Википедия: свободная энциклопедия. - URL: http://ru.wikipedia.org/
11. Якубович Александр Иванович // Декабристы на земле Енисейской. - URL: http://decembrists.krasu.ru/dec/ya1.shtml
12. Якубович Александр Иванович // Санкт-Петербург: энциклопедия. - URL: http://www.encspb.ru/article.php?kod=2805312079

0

26

И.С. Зильберштейн

"Художник-декабрист Николай Бестужев" (отрывок).

Почти каждый из участников восстания декабристов, запечатленный Бестужевым, прожил жизнь, столь богатую событиями, что она могла бы послужить материалом для интереснейшей повести. Большая заслуга художника в том, что во многих портретах, созданных в Петровской тюрьме в позднейшие годы, он показал себя мастером углубленной характеристики, сумел передать не только внешние черты, но и внутреннюю сущность изображаемого лица. И хотя портрет Якубовича был исполнен отнюдь не в позднейшие годы, он является одним из наиболее примечательных в этом отношении произведений Бестужева.
Под портретом Якубовича написано его рукой: «А. Якубович. 1831 года - 12 отделение» (тюрьма делилась на 12 отделений, в каждом отделении было по пять-шесть камер). Когда смотришь на этот портрет, в памяти невольно возникают слова Пушкина, сказанные им в письме к А. А. Бестужеву, написанном за две недели до восстания. Осведомляясь о том, кто писал о горцах в «Северной пчеле», Пушкин спрашивал: «Не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc.- в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде - поэма моя была бы лучше» 4.
Познакомившись с Якубовичем в 1821 году на Кавказе, куда тот был выслан за участие в дуэли, В. К. Кюхельбекер писал о нем: «Он человек, исполненный чувства и благородства, и пламенный любовник свободы».
А за полгода до восстания, советуя брату «узнать его короче», И. И. Пущин писал о Якубовиче: «Ты не узнаешь в нем прежнего шалуна - все это прошло. Грузинский воздух прогнал дурь из головы, он там наблюдал, думал и учился. Впрочем, опять не надобно искать в нем совершенства, как некоторые полагают в Москве. Я всегда с удовольствием с ним видался:рассказы его были для меня занимательны, хотя я любил бы, чтобы он не делал столько восхищений и не употреблял бы высокопарных слов» 5.
Многие мемуаристы с восторгом вспоминали «осанку и смелость» Якубовича.
Человек сложного характера и бурной жизни, Якубович был воплощением противоположных чувств. В молодые годы отчаянный кутила и бретер, он в то же время грудью становился на защиту людей, несправедливо обиженных; смелый и пылкий, прославившийся отчаянной храбростью, в своих рассказах превозносивший только самого себя, он тем не менее любил простых солдат, которые платили ему тем же за всегдашние заботы.
Вот несколько свидетельств о противоречивых качествах этого человека, ставшего при жизни легендой.
В молодые годы Якубович при весьма скромном достатке жил на широкую ногу. Поэтому ему приходилось прибегать к долговым обязательствам…. 

А спустя три года об этом герое бесконечных пирушек можно было бы сказать то же, что Пушкин в сожженной десятой главе «Евгения Онегина» писал о другом декабристе:
Друг Марса, Вакха и Beнеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры ...
Многие современники видели в Якубовиче не только «нечто идеальное», «возвышенное»: по их мнению, «это был Дантон новой революции» 8.
Формально не состоя членом Северного общества, он принимал деятельное участие в совещаниях заговорщиков. Но позиция его была весьма противоречива. Якубович «воспламенял колеблющихся», говорил о своей готовности осуществить убийство Александра  I, поддерживал тех, кто считал необходимым для успеха пере ворота убить Николая I. Однако в день восстания он оказался на площади близ нового царя, мирно разговаривал с ним и вызвался пойти от его имени уговорить восставших сложить оружие. В записях Николая I о дне 14 декабря имеется упоминание об этой встрече: «Слышали мы - ура Константину на площади против Сената, и видна была стрелковая цепь, которая никого не подпускала. В сие время  заметил я влево против себя офицера Нижегородского драгунского полка, которого черным обвязана голова, огромные черные глаза и усы, а вся наружность имела что-то особенно отвратительного; подозвал его к себе, узнал, что он Якубовский; но не знав, с какой целью он мне дерзко сказал - я был с ними, но услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам; я взял его за руку и сказал спасибо, вы ваш долг знаете» (орфография подлинника) 9.

Накануне дня восстания Якубович взял на себя обязательство поднять Гвардейский экипаж и привести артиллерию в Измайловский полк, но обещаний этих не выполнил; а с другой стороны, после беседы с Николаем I он убеждал декабристов держаться крепко и вернул на площадь дрогнувшую часть Егерского полка.

При всех этих поступках, казалось бы, совершенно противоположного свойства Якубович в основе своей был человек благородный.

Недаром декабристы относились к нему, как к товарищу, а Кюхельбекер, получив известие о смерти Якубовича, писал, вспоминая жизненный путь покойного и как бы подводя в своем стихотворении итоги его деятельности:
Он был из первых в стае той орлиной,
Которой ведь и я принадлежал ...
Царь расправился с ним жестоко: Якубович был осужден по первому разряду, то есть приговорен «к смертной казни отсечением головы», замененной каторжными работами «вечно» 10.
На каторге Николай Бестужев часто беседовал с Якубовичем, давал ему читать кавказские повести брата, Александра Марлинского. С Якубовичем Марлинский был знаком еще с 1823 года, восторгаясь его рассказами о Кавказе, он уже тогда отразил их в одной своей повести. «Якубович был твоею музою»,- писал Марлинскому в 1825 году его московский приятель, прочитав эту повесть 11. Случилось так, что, находясь в Кавказском корпусе и участвуя в боевых действиях против горцев, Марлинский написал брату Николаю несколько слов о Якубовиче: «Александра Ивановича вспоминают многие черкесы, и те, которые за, и те, которые против его дрались. Мастер был он пенить боевую пыль! Поклонитесь ему от меня» 12.

«Якубович благодарит тебя за поклон и приписку,- отвечал Николай Бестужев брату,- велит сказать, что ему снится и видится Кавказ, и ежели он еще живой выйдет на поселение, то хочет туда проситься. Быть может, ты будешь его командиром».
А в другом письме, сообщая о том, как его товарищи по заключению отнеслись к повести Марлинского «Мулла Нур», Николай Бестужев воссоздает живой образ Якубовича: в каземате Якубович остался таким же увлекательным рассказчиком, каким был до каторги. «Якубович, с которым мы читали его [«Мулла Нур»] был нашим дольмачем, для объяснения: резаных хвостов, лезгинки, летнего положения и проч. Он находит, что Самур и Тенга описаны с верностью очевидца и что ты подарил ему счастье помолодеть 16-ю годами, перенесши его в жизнь боевую, полную надежд и будущего. Он просит тебя обратить внимание на нравы Адыге и воспоминания в большой Кабарде <. .. > Он также указует тебе на несколько событий, достойных твоего пера, - на поражение лезгин у берегов Йоры и участие тушин с их беспримерной отвагой. В Алла-Верде, монастыре против Тылавы, можно иногда видеть этих храбрецов и красавиц их женщин. Подвиги Нурмамедабелата, смерть генерала Гулякова, отважность Дуванова, жестокость и кончина Гуссейн-хана Шекинского, храбрость и превратность судьбы Мустафы хана Шерванского с его орлиным гнездом фетаги; пороки и самовластие последнего Карабахана с его дикой роскошью и злодейскими умыслами на Сафара Гюль Мегмета и Рустам беков. Бунт грузин в 12 году, смерть майора Подлока с товарищами в Сигнахе, царевич Александр, кочующий изгнанник, непреклонный бедняк, вечно разбитый, но непобедимый. На севере: осада и геройская защита Наура во время лже-пророка; обычаи и удаль линейных казаков, братоубийство князя Рослам-бека Мисостова, адъютант Потемкина, человек образованный, злодей, убийца - вот канва для целого романа, особенно замечателен раздел крови между мстителями. Якубович, если его послушаться и писать обо всем, что он припоминает, не кончит до страшного суда романтических реляций о Кавказе, которым он дышит пополам с атмосферным воздухом, вместо азота и кислорода. Чтоб кончить эту эктению одним разом, право надобно тебе посвятить перо свое воспоминаниям геройской жизни русских и бурной борьбе горцев с ними в вашем Закавказье» 13.

Портрет Якубовича исполнен тогда, когда в облике его еще сохранились черты былого молодечества. Бестужеву удалось запечатлеть внешность товарища по каторге с большою точностью, об этом свидетельствует описание примет Якубовича, сделанное в 1827 году, когда его доставили на каторгу: «Александр Якубович, 29 лет, росту 2 арш. 10 вершков. Лицом смугл, глаза карие, большие, волосы на голове, бровях и бороде черные, бороду бреет, на лбе повыше правой брови имеет рану от пули с повреждением кости , сухощав, плечист». В том же описании примет Якубовича сказано: «...на правой руке безымянный и мизинец не сгибаются, на правой руке ниже плеча имеет рану от пули навылет в спину повыше лопатки, на левой ноге в пахе имеет рану от пули навылет с повреждением кости» 14 

А актер П. А. Каратыгин, хорошо знавший Якубовича, так описывает его наружность: «Он был высокого роста, смуглое лицо его имело какое-то свирепое выражение; большие черные на выкате глаза, словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы- придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение» 15.

Все эти черты отражены в бестужевской акварели, так же, как и рана на лбу, полученная Якубовичем в одной из стычек с горцами на Кавказе.
Но художник-декабрист решил не ограничиваться передачей внешнего сходства: он поставил перед собой задачу передать и душевный мир человека, передать глубоко, точно. К этому обязывала и самая индивидуальность Якубовича, во многом более своеобразная, чем личность каждого из тех участников восстания, портреты которых Бестужев писал прежде.
Здесь он добился не только сходства: ему удалось передать необычный человеческий характер. Художник достиг удачи, в частности благодаря тому, что портрет этот он писал, располагая временем, а не в спешке, как тогда, когда товарищи уезжали на поселение. В портрете Якубовича более рельефно вылеплено лицо…
Незабываемое впечатление производит выражение глаз - в них отражены безрассудная смелость и непримиримость, которые были свойственны этому человеку. «Будет только по-моему», можно как бы прочесть в его глазах. Все в этой акварели исполнено рукой мастера, в частности хорошо нарисована шея, что прежде удавалось художнику редко (так, например, весьма неточно нарисована шея на портрете Кюхельбекера). Наконец, в портрете Якубовича появляются уже легкость, прозрачность красок, до тех пор почти не свойственные работам Бестужева.
Портрет Якубовича - лучшее из того, что было исполнено художником на протяжении первых четырех лет пребывания на каторге, а по глубине психологической характеристики это вообще одно из самых сильных произведений Бестужева. Портрет нравился и самому художнику, недаром в своем основном собрании, которое, по его мысли, должно было стать портретной галереей декабристов, он оставил именно этот портрет 1831 года, хотя через восемь лет, перед отъездом Якубовича на поселение, исполнил другой…   
В этом портрете Бестужев продемонстрировал высокий профессиональный уровень, он показал себя портретистом, которому под силу справиться с передачей внутренней сущности и такого незаурядного человека, как Якубович. Художник достиг здесь того уровня мастерства, в сравнении с которым портреты, созданные ранее, кажутся еще несовершенными. Вместе с тем портрет этот знаменует собою как бы некий рубеж в акварельном искусстве Бестужева: художник больше никогда не возвращался к той манере исполнения, в которой работал на каторге до создания портрета Якубовича.

*****
4 П у ш к и н, т. ХIII, стр. 244.
5 С. Н. Б р а и л о в с к и й В. И. Туманский .- «Русская старина», 1890, № 8, стр. 383; Пущин, стр. 9.
б Не издано; собрание М. С. Лесмана, Ленинград.
7 Не издано; собрание И. С. Зильберштейна, Москва.
8 Н. И. Г ре ч. Записки о моей жизни. М.-л., 1930, стр. 472.
9 «Из записок императора Николая I».- «Былое», 1907,.№ 10, стр. 83-84;  П. Е. Щег о л е в. Николай I и декабристы. Пг., 1919, стр. 93.
10 О Якубовиче см. в примечаниях Б. Л. Модзалевского в изд.: А. С. П у ш к и н. Письма, 608 т. 1. М.-Л., 1926, стр. 527-529; П. М. Устимович. Письма и рисунки А. И. Якубовича,- «Декабристы. Неизданные материалы и статьи». М., 1925, стр.:30-237; «Восстание декабристов», т. 1, стр. 446; см. также статью М. К. Азадовского «О литературной деятельности А. И. Якубовича».- «Литературное наследство», т. 60 («Декабристы-литераторы», 11), кн. 1, 1956, стр. 271-282.
11 «Русская старина», 1889, № 2, стр. 320.
12 Письмо Александра Бестужева от 22 февраля 1836 г. из деревни Ивановка.-- «Русский вестник», 1870, № 7, стр. 66.
За семь месяцев до того, как письмо это было отправлено, Александр Бестужев писал братьям из Пятигорска: «Линейцы - молодцы: все очень помнят Александра Ивановича; черкесы - тоже. Но все те, которым он кланялся, кроме Атажука, или умерли или убиты» (письмо от 28 июля 1835 г.- там же, стр. 61); в другом письме от 23 ноября 1836 г. из Карантинного лагеря на Кубани, близ Ольгинского, Александр Бестужев писал брату Николаю: «Александру Ивановичу поклон Кавказа» (там же, стр. 71).
13 Письма Николая Бестужева от 31 июля 1836 г. и 5 февраля 1837 г. из Петровской тюрьмы.- «Бунт декабристов», стр. 365, 368.
В основу второго письма Николая Бестужева были положены письменные замечания А. И. Якубовича о повести «Мулла Нур»; см.: статью М. К. Азадовского «О литературной деятельности А. И. Якубовича».- «Литературное наследство», т. 60 («Декабристы-литераторы», 11), кн. 1, 1956, стр. 278.
14 «Декабристы на каторге», стр. 15.
15 П. А. К а р а т ы г и н. Записки. СПб., 1880, стр. 138.

0

27

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338466/199368979.183/0_26e51f_36dbae51_XXXL.jpg

0

28

Александр Иванович Якубович

https://img-fotki.yandex.ru/get/404631/199368979.183/0_26e524_fd99c21a_XXXL.jpg

 
Декабрист, имевший скандальную репутацию бретера. Отчасти на него распространяется характеристика, данная Ю. М. Лотманом Д. И. Завалишину в статье «О Хлестакове»: «Жизнь не давала ему простора, и он систематически ее подправлял в своем воображении. Родившаяся в его уме — пылком и неудержимом — фантазия мгновенно становилась для него реальностью» {105. с. 298}. Якубович опоздал к «грозе двенадцатого года» (всего на один год — он вступил в военную службу в августе 1813 года юнкером в лейб-гвардии уланский полк); он был необычайно честолюбив (и это было, пожалуй, главным его «талантом»), но не блистал ни умом, ни образованностью; и жизнь вроде бы не удалась. «Гипертрофия воображения служила для него компенсацией за неудачную жизнь» {705, с. 303}. О чем свидетельствуют почти все мемуаристы — это о его риторическом вдохновении. Александр Иванович если уж говорил — то или произносил пламенную речь, или рассказывал романтическую историю. Когда читаешь воспоминания о нем, иногда кажется, что он обращался в пространство, его речь патетически монологична.

«Некто Жкубович>, из уланов, отъявленный повеса, проказник, не сходивший почти с гауптвахты, приезжал часто из Стрельны для подобных проделок <…>. Однажды, узнав, что на Большом театре приготовляется великолепный балет, проказник взял себе билет в кресла и поутру, когда шла репетиция, пробрался в залу и сел на свое место; директор, кн. Тюфякин, бывший это время на сцене, заметив Жкубовича>, сидящего в креслах, послал чиновника сказать ему, чтобы он вышел, потому что на репетиции никто не допускается. „Я сижу на своем месте“, — отвечал Ж<кубович> и показал билет. „Да это билет для вечера, а теперь утро, идет проба“. — „Так что ж такое? — возразил театрал. — Я приехал в Петербург нарочно для балета, я уж отобедал и дождусь здесь представления, потому что не уверен, чтоб не попался под арест до вечера, а в таком случае не попаду в театр, и деньги мои пропадут“. Князь Тюфякин покачал головою и велел его оставить на его креслах».

«В описываемое мною время к нам ходил за кулисы постоянно на репетиции и в спектакль сбитенщик. <…>

Однажды во время репетиции вышеупомянутого балета „Ацис и Галатея“ пришел другой сбитенщик, который произвел необыкновенный эффект в нашем закулисном муравейнике: он был очень высокого роста, с черной бородой и в нахлобученной шапке, в баклаге у этого сбитенщика был не сбитень, а шоколад, кулек же его вместо обыкновенных сухарей и булок был наполнен конспектами, бриошками и бисквитами, но, что всего удивительнее, он потчевал всех даром! Эта новость, разумеется, быстро разнеслась между нами; нового сбитенщика с черной бородой и в нахлобученной шапке все обступили и рот разинули от удивления. За кулисами, где он обыкновенно помещался, было довольно темно, и потому мудрено было рассмотреть его лицо. Когда я подошел к нему, около него составился тесный кружок воспитанниц, которые слетелись, как мухи к меду. Само собой разумеется, что вся его баклага и кулек быстро опустели, на мою долю осталась одна конфетка, а шоколаду я и не нюхал. Эта курьезная новость дошла, наконец, и до старика Рахманова; он был тертый калач и тотчас смекнул, что тут дело неладно.

Едва только его тучная фигура появилась на месте нашего бражничанья. как все бросились с криком и визгом врассыпную. Сам же сбитенщик побросал на пол баклагу, кулек и стаканы и убежал опрометью из театра. В чем же заключалась та закулисная комедия? Сбитенщиком нарядился поручик лейб-гвардии уланского полка Якубович (впоследствии известный декабрист). Он тогда ухаживал за воспитанницей Дюмон <…> и пришел на репетицию, чтобы передать ей любовную записку. Этот Якубович в молодости был отчаянный кутила и дуэлист. <…>

Кажется, однако ж, что шалость Якубовича не была доведена до сведения Государя, и он поплатился за нее только пустой баклагой и стаканами» {84, с. 60–61}.

«Александр Иванович Якубович, капитан знаменитого Нижегородского драгунского полка, был человек умный и образованный, но самый коварный, бессовестный, подлый и зверский из всех участников заговора и мятежа. В молодости служил в гвардии и был сослан на Кавказ за участие в поединке графа А. В. Завадовского с Шереметевым (который в нем был убит). Грибоедов, бывший секундантом Завадовского, отправился туда на службу и, поступив в канцелярию Ермолова, приобрел его уважение и дружбу. Якубович, недовольный Грибоедовым по случаю этой дуэли, вызвал его в Тифлисе и имел зверство умышленно ранить его в правую руку, чтобы лишить Грибоедова удовольствия играть на фортепиано. К счастию, рана была неопасна, и Грибоедов, излечившись, мог играть по-прежнему» {50. с. 471}.

«Мы с Грибоедовым жестоко поссорились — и я вызвал его на дуэль, которая и состоялась. Но когда Грибоедов, стреляя первый, дал промах, — я отложил свой выстрел, сказав, что приду за ним в другое время, когда узнаю, что он будет более дорожить жизнью, нежели теперь. Мы расстались. Я ждал с год, следя за Грибоедовым издали, и наконец узнал, что он женился и наслаждался полным счастьем. Теперь, думал я, настала моя очередь послать противнику свой выстрел, который должен быть роковым, так как все знали, что я не делаю промаху. Боясь, что меня не примут или назовут настоящим именем, я оделся черкесом и назвал себя каким-то князем из кунаков Грибоедова. Явившись к нему в дом, велел о себе доложить, зная, что он в это время был дома и занимается в своем кабинете один. Велено меня просить. Я вошел в кабинет, и первым моим делом было замкнуть за собою на ключ дверь и ключ спрятать в карман. Хозяин был чрезвычайно изумлен, но все понял, когда я обратился к нему лицом, и он пристально взглянул мне в глаза, и когда я ему сказал, что пришел за своим выстрелом. Делать было нечего, мы стали по концам комнаты — и я начал медленно наводить свой пистолет, желая этим помучить и подразнить своего противника, так что он пришел в сильное волнение и просил скорее покончить. Но вдруг я понизил пистолет, раздался выстрел, Грибоедов вскрикнул, и когда рассеялся дым, я увидел, что попал, куда хотел: я раздробил ему два большие пальца на правой руке, зная, что он страстно любил играть на фортепиано и что лишение этого будет для него ужасно.

— Вот вам на память! — воскликнул я, отмыкая дверь и выходя из дому.

На выстрел и крик сбежались жена и люди; но я свободно вышел, пользуясь общим смущением, своим костюмом и блестевшими за поясом кинжалом и пистолетом» {774, с. 365–366}.

Якубович не был болтуном. Он нашел, хотя и ненадолго, место, где он мог быть самим собой. — на Кавказе, в Нижегородском драгунском полку, в лихих набегах против горцев (куда он был переведен прапорщиком в 1818 году за участие в дуэли). Однако этот период «адекватности» продолжался чуть более пяти лет, а затем Якубович был тяжело ранен в голову (после чего и носил столь шедшую ему и запомнившуюся всем черную повязку) и отправился в Петербург для операции и дальнейшего лечения и отдыха.

Якубович фрондировал своей жестокостью и кровожадностью. Он хвастал тем, что ранил (умышленно!) Грибоедова в руку; хвастал своими кровавыми рейдами по тылам горцев; любил патетически одергивать свою повязку и демонстрировать пульсирующую рану. К этому добавлялись и разговоры о кровавой мести тирану, о «цареубийственном кинжале», и хотя формально, вроде бы, членом тайных обществ он не был, но для декабристов был «своим».

Поведение Якубовича 14 декабря на Сенатской площади до сих пор представляет собой загадку. Он пришел на площадь вместе с Семеновским полком, потом исчез, сославшись на головную боль, но вскоре снова появился — возле Николая Павловича! Молодому императору он гордо заявил, что «был с ними, но узнав, что они за Константина, бросил и явился к вам», — за что и заслужил высочайшую похвалу: «Спасибо, вы ваш долг знаете!» Тогда Якубович сам вызвался пойти к восставшим и от имени государя уговорить их сложить оружие, но, очутившись среди «своих», стал подбадривать их призывами держаться крепко и не отступать. Причину таких метаний довольно точно подметил Головачев: «Приближаясь по своей натуре к довольно распространенному типу бретера <…>, Якубович, способный на самые крайние подвиги личной отваги, как будто растерялся и недоумевал перед той ролью в данном событии, которую он должен был играть как рядовая единица» {46, с. 38}. По обе стороны разверзшейся площади Якубович вспоминал и кавказские подвиги, и дуэли — и ощущал себя то соперником, то партизаном, то секундантом, то посредником и парламентером.

Эти метания были поняты как двуличие и властью, и декабристами. Пренебрежение со стороны товарищей в сочетании со ставшими известными в результате следствия кровожадными планами и предложениями превратили Якубовича в массовом сознании в жестокого зверя, чудовище. На Кавказе еще долго сохранялись легенды о его подвигах, в свете его боялись (особенно после знаменитого труда М. А. Корфа о декабрьском восстании), а сам Александр Иванович в это время, выйдя на поселение после нерчинской каторги, занимался открытой им школой и мыловаренным заводом, а потом служил управляющим золотопромышленной компании. А. И. Якубович скончался в Енисейске в 1845 году.

«Якубович был совсем другая личность. Хоть не такой людоед, каким его выставляли как в современном описании бунта по донесению следственной комиссии, так и в недавно вышедшем (1860 год) сочинении барона Корфа; но все же, можно сказать, он был страшен на вид, хотя имел не совсем черствую душу.

Ростом был высокий, худощавый, бодрый мужчина, с большим открытым лицом, загорелым и огрубелым, как у цыгана, — с большими совершенно навыкате глазами, налитыми кровью, подбородком, необыкновенно выдавшимся вперед и раздвоенным, как рукоятка у черкесского ятагана, которым он так хорошо владел на Кавказе, — говорил он увлекательно и в один час мог заставить рассмеяться и расплакаться. Каламбуры и остроты сыпались у него изо рта, как батальный огонь. Служил он прежде уланским ротмистром и был сослан на Кавказ за дуэль; там своей отчаянной храбростью скоро сделался он известным и даже любимцем Ермолова, который держал его при себе и называл „моя собственность“. На черкесов он навел такой ужас, что они в горах пугали им детей, говоря: „Якуб идет“ {174. с. 365}.

„С именем Якубовича нераздельно сливалось понятие о безоглядной отваге, известной целому Кавказу“ {136. с. 150}.

„Желая доставить Якубовичу возможность „заслужить вину своей безрассудной молодости“, Ермолов командировал его в Дагестан, где он, при покорении Казикумыкского ханства, командовал в отряде князя Мадатова всею мусульманскою конницею. <…> С своими отважными линейцами он часто углублялся в недра вражеских гор и внезапными набегами разрушал замыслы хищников. Рассказывают, что в 1823 году, на святой неделе, он зашел с своею ватагою так далеко, что очутился под Эльбрусом, где русские никогда не бывали“ {136, с. 165}.

„Якубович <…> с Кавказа приехал после полученной там раны в голову, большой был хвастун и с перевязанным лбом морочил православный люд. На Кавказе узнал я разного рода его проделки, как он с Верзилиным условился превозносить храбрость друг друга. Верзилин исполнял условие добросовестно, а Якубович везде и всем разглашал противное против Верзилина, что еще более заставляло верить словам Верзилина про него“.

„Это был настоящий тип военного человека“, он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; большие черные навыкате глаза, всегда словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы, коротко остриженные волосы и черная повязка на лбу, которую он постоянно носил в это время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение.

Кроме военного мундира, его нельзя было вообразить в другом костюме.

Любили мы с братом слушать его красноречивые рассказы о кавказской жизни и молодецкой, боевой удали. Это был его любимый конек, тут он был настоящий Демосфен! Дар слова у него был необыкновенный, речь его лилась безостановочно; можно было думать, что он свои рассказы прежде приготовил и выучил их наизусть; каждое слово было на своем месте, и ни в одном он не затруднялся. Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его, и две глубокие черты появлялись на его щеках, и тогда его улыбка имела какое-то зверское выражение.

Если бы 14 декабря (где он был один из действующих лиц) ему удалось говорить народу или особенно солдатам, он бы представительной своей личностью и блестящим красноречием мог сильно подействовать на толпу, которая всегда охотница до эффектов» {84, с. 134–135}.

«Я помню человека, который три года носил черную повязку на лбу после знаменитого поединка, где он был секундантом, хотя не был даже оцарапан. Большой краснобай, он рассказывал мастерски о своих мнимых ранах, своем великодушном посредничестве, гонениях, которым подвергся, и женщины с смешным легковерием воздвигли обелиск славы искусному уловителю их благосклонности!» {144, с. 250}.

«Помню я, как однажды, незадолго до рокового 14 декабря, мы сидели у него за обедом, и денщик его подал ему пакет из Главного штаба. Он побледнел, шумный разговор умолк. Якубович прочел бумагу, и глаза его еще более налились кровью. Он передал бумагу Рылееву, который сидел подле него; к нему наклонились другие и читали молча, некоторые переглянулись между собой и, видимо, были сильно переконфужены. <…> Наконец Якубович разразился полным негодованием. Дело было в том, что дежурный генерал прислал к нему запрос: почему он так долго остается в Петербурге и не возвращается на Кавказ? Вероятно, срок его отпуска был уже окончен. Якубович смял в комок эту бумагу и бросил ее на пол.

— Чего еще им нужно от меня, черт их возьми?! — вскричал он. — Разве они не знают, зачем я проживаю в Петербурге? Разве на лбу моем не напечатана кровавая причина?

При этом он сорвал повязку со своего лба: широкий пластырь прикрывал его разбитый череп.

— Я могу им представить свидетельство от Арндта, он мне два раза делал трепанацию! Какого же им черта надобно? Ведь я для царской же службы подставлял этот лоб! Чем же я виноват, если у них у всех медные лбы!

Александр Бестужев тоже сострил что-то по тому случаю — и беседа пошла по-прежнему шумно и весело, как ни в чем не бывало» {84. с. 135–136}.

«Какой-то командир подошел к нам, что-то прошептал приличным полголосом и, повернув нас направо, стал всех спускать по лестнице. Внизу и по бокам лестницы образовалась какая-то молчаливая публика, сзади которой выказывалась голова неизбежного Мелина (человека всех церемоний, гульбищ, званых обедов, приятеля всей гвардейской молодежи), и тут же Якубович громким своим голосом пустил ему какую-то драгонаду, т. е. остроту (как называл он, находясь на службе в Нижегородском драгунском прославленном на Кавказе полку). Острота, вероятно, имела успех, потому что за ней последовал общий хохот. Какая черта русского характера, выразившаяся такой выходкой удали в такой не совсем располагающий к веселью момент!» {120, с. 258}.

«Якубович не мог удержаться от восклицания,[34] когда увидел меня с отросшей бородой и в странном моем наряде. „Ну, Оболенский! — сказал он, подводя меня к зеркалу, — если я похож на Стеньку Разина, то неминуемо ты должен быть похож на Ваньку Каина“» {119, с. 97}.

Иногда слухи приводили к самым неожиданным (и неприятным для дуэлянтов) последствиям. 3 марта 1801 года состоялась дуэль Александра Рибопьера с князем Борисом Святополк-Четвертинским. Причина поединка не афишировалась участниками, но молва утверждала, что Рибопьер уж слишком засматривался на любезную высочайшему сердцу Анну Гагарину (урожденную Лопухину). В результате Рибопьер, с жестоко порубленной на поединке рукой, сначала был отправлен в крепость, затем (10 марта) карательные меры дополнились немедленной отправкой тяжелораненого в ссылку вместе с матерью и сестрой, конфискацией имущества, другими жестокими и бессмысленными наказаниями. Досталось и наследнику, великому князю Александру Павловичу, не доложившему вовремя о дуэли. Известные события 11 марта положили конец этой лавине {27, т. 1,с. 310; 169, с. 115}.

Слухи о дуэлях соперничающих кавалеров были обязательным атрибутом светской красавицы. Без дуэли романтическая любовь превращалась в заурядный флирт.

Дуэли из-за женщин могли профанироваться, над ними частенько посмеивались, как, например, И. П. Мятлев в «Коммеражах»:

Поручик с камер-юнкером

Затеяли дуэль;

Исторья неприятная;

Причиною мамзель:

Мамзель ангажирована

Поручиком была,

Но как-то с камер-юнкером

Вальсировать пошла! {125, с. 129}.

Но спустя полвека дуэль из-за женщины для многих стала символом живых и неиспорченных, «рыцарских» нравов. Об этом замечательно написал Л. Н. Толстой во вступлении к «Двум гусарам» — своеобразном эссе о русской культуре начала XIX века: «В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, — в те наивные времена <…>, когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки».

Очень много ссор возникало в быту. На первый взгляд, причины таких ссор кажутся ничтожными, недостойными того, чтобы из-за них подвергать опасности жизнь. Но отношение к повседневной жизни в дворянской среде было очень серьезным. Умение вести себя считалось основой дворянского воспитания. Быт во всех отношениях был жестко связан с социальным положением. Простейшим вещам, например умению пользоваться столовым ножом или носовым платком, придавалось порою большее значение, чем нравственной или интеллектуальной глубине, потому что они были своеобразной визитной карточкой дворянина. Тот, кто нарушает нормы приличия, ведет себя недостойно, а это уже оскорбительно для дворянства в целом и для каждого дворянина в отдельности. Отсюда многочисленные ссоры по, кажется, пустяковым поводам.

Кареты на улице не смогли разъехаться — ссора, дуэль. Случайный толчок, неловкость на улице во время гуляния — ссора, дуэль. Слишком восторженные крики или, напротив, пренебрежительное шиканье в театре — ссора, дуэль. Слишком вольный взгляд или наставленный лорнет — ссора, дуэль. Все что угодно: неловкая фраза, движение, бокал шампанского, порция мороженого — ссора, ссора, ссора… Наконец, просто: «Вы мне не нравитесь», — ведь можно же и внешним видом оскорблять звание благородного человека!

Ничтожность причины, в глазах многих дискредитировавшая сам институт дуэли, была только кажущейся. Дворянин, gentleman, l'homme d'honneur — это цельность, мелочей здесь не существует. Увидеть в этой цельности, в этом монолите иерархию не так-то просто, тем более тому, кто живет внутри этих норм и законов.

Нам сейчас легко определять, что же в людях прошлых веков было «главным», а что — нет. Однако делать это нужно, не забывая о цельности. Красные руки Базарова и холеная «краса ногтей» его тезки Онегина говорят нам не меньше, чем нигилистические сентенции первого или состав библиотеки второго. Но это не просто символ, это живые человеческие руки, которые могли быть неприятны на ощупь, неприятны подсознательно, физиологически оскорбительны (!) для человека с иным воспитанием, привычками, взглядами. Любая мелочь, увиденная сквозь призму личности или стиля, становилась принципом. А значит, драться стоило и из-за мелочей.

Существовали особые сферы жизни и быта, предрасполагавшие к ссорам и дуэлям и даже предполагавшие их. Эти сферы можно условно назвать «соревновательными». Мы имеем в виду все виды азартных игр, «лошадничество» (в том числе и бега), охоту (представлявшую собой смесь спорта и искусства), «театроманию» всех видов и т. п. Конечно, далеко не всякая ссора за карточным столом приводила к поединку, но в светской повести или романе игра в холостяцкой компании почти всегда заканчивалась делом чести. В поэтике романтизма сложился очень интересный сюжетный ход, позволявший соединить темы карточной игры, любви и дуэли: ссора возникает из-за того, что во время игры один из соперников ставит на кон драгоценность, по которой другой узнает о неверности своей возлюбленной (невесты и т. п. — возможны варианты) и, одновременно, о низости ее избранника. Например, герой повести А. Ф. Вельтмана «Эротида» уланский поручик Г…ъ в 1811 году обменялся кольцами в знак вечной любви со своей соседкой по поместью Эротидой, а потом закрутился в сражениях, кампаниях, затем — компаниях, обществах — и вот на Карлсбадских водах, меча вечером карты в кругу соотечественников, он видит поставленное на кон знакомое кольцо. Наш герой, уже ротмистр и заслуженный воин, вскакивает и горячится, а его юный противник холодно молчит в ответ на вопросы и охотно принимает вызов с жесточайшими условиями: без секундантов, на четырех шагах, до смертельной раны. Дуэль состоялась, ротмистр убил своего противника, который оказался на самом деле не только забытой им провинциальной Эротидой, но одновременно и блестящей Эмилией, за которой он ухаживал буквально за два дня до этого. Подобный сюжетный ход использован в «Суде света» Е. А. Ган, «Вечерах на Карповке» М. С. Жуковой и др.

Часто возникали ссоры и вокруг бильярдного стола. Постоянно конфликтная, чреватая дуэлями обстановка бильярдной прекрасно описана в «Записках маркера» Л. Н. Толстого.

Дворяне ссорились в самых различных ситуациях и по самым различным поводам. Все причины невозможно втиснуть в рамки какой-либо классификации — мы постарались назвать лишь наиболее типичные и привести отдельные, на наш взгляд, характерные примеры.

0

29

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338466/199368979.183/0_26e520_cb8d3f72_XXXL.jpg

Пётр Андреевич Каратыгин (1805 – 1879). Портрет Александра Ивановича Якубовича. 1825 г. (?). Бумага, акварель. 16,1x11,8 см (овал). Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

30

В. Азаровский

Он должен был брать Зимний.

Исторический выстрел по Зимнему дворцу должен был прозвучать задолго до октября 1917 года.

Четырнадцатого декабря 1825 года Зимний дворец должен был захватить Александр Иванович Якубович. Каковы были конкретные пункты плана, наверное, можно узнать из материалов следствия, но то, что отчаянный капитан должен был в тот день командовать не только лейб-гвардии Измайловским полком, но и лейб-гвардии Морским экипажем уже являет интересные мысли. За девяносто два года до октябрьской революции на берегах Невы уже попахивало революционными матросами образца 1825 года.

Человек он был известный. Если многие декабристы были юношами, то ему в 1825 году было уже 33 года. Высший свет России знал его, офицерство уважало, начальство ценило, литераторы восхищались. Да и как было не знать такого человека!

В ноябре 1817 года под Петербургом стрелялись отпрыски известных фамилий – В. Шереметев и А. Завадовский, секундантами были два Александра – Грибоедов и Якубович. Интересно, что секунданты повздорили и тоже собирались продырявить друг друга, но это намерение они должны были отложить: раненный Шереметев умер. «Золотая молодёжь» XIX столетия запросто любезничала с императором, который отправил своего любимца Завадовского за границу. А вот секунданты отправились по другим дорогам: Грибоедов – в Персию, Якубович – на Кавказ.

Встретились они через год в Грузии. Возобновили свои шалости. Пистолет Грибоедова пальнул выше головы Якубовича, тот в долгу не остался – прострелил писателю руку. Если после таких сведений внимательный литератор и читатель перечитает «Горе от ума», то, возможно, узнает в безумном Чацком, о котором говорят, что он был ранен в горах в лоб и от того безумен, Александра Якубовича. Раненный именно таким образом (в лоб) персонаж единственный.

И он же должен был взять Зимний. Известно, что он был безумно храбр и действительно был ранен в лоб на Кавказе. Отвага его была неслыханной, слава о нём гремела по всему Кавказу, как среди горцев, так и среди русских солдат. Страшное ранение в голову он получил за Кубанью в 1823 году. После этого ходил с повязанной головой. О нём писали, что он совершенно не отличается от воина-горца, при каждом столкновении с противниками первым бросается в сражение и убивает их.

Такая отвага сделал его подотчётным только командующему.

В декабристами он сблизился в отпуске, во время которого он должен был лечиться в Санкт-Петербурге. Заговорщики сразу признали в нём человека, который должен был захватить Зимний. Но рано утром, перед началом восстания, он объявил, что брать дворец и арестовывать царскую семью он не будет.
Какой сюжет! Но далее сюжет стал вообще непонятным: он выступил против решительных мер, потом повёл полк, неожиданно исчез из площади, а появившись, оказался рядом с Николаем I, тут же напросился на переговоры с друзьями о сдаче оружия, но одновременно призывал их не сдаваться. Что это было? Следствие ранения? Страшные головные боли? Помешательство? О храбрости и бескомпромиссности его знала вся русская армия! А тут…

Разгадка, наверное, в его судьбе, особенно, в самом конце его жизни.

Осужден по первому разряду. Наказание известное: отсечение головы – вечная каторга – 20 лет – 15 лет – поселение. Дух его прошёл испытания Благодатским рудником, окреп в Читинском остроге, успокоился в Петровском Заводе. На поселение отправили в деревню Малая Разводная возле Иркутска. В этой же деревне были на поселении братья Борисовы. Судьба распорядилась так, что умы России, сходившие с ума, оказывались в одном месте. Александр Якубович, как и Андрей Борисов, был замечен в помешательстве. Открывалась рана на голове. В 1841 году по его просьбе он был переведен в деревню Назимово Енисейской губернии.

Он был ранен не только в голову, над которой пытался надсмеяться Грибоедов, все тело этого мужественного человека было изранено в боях с горцами. С изувеченными от ран пальцами, с простреленным плечом и ногами, пулевой раной в голову, он, большой и сильный человек, дошедший в кандалах из Санкт-Петербурга до Благодатки, впадал в безумие и бился в припадках в деревенской избе. Жандармский полковник писал, что ссыльный «одержим тяжкою болезнью, лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия». Его поместили в больницу Енисейска 2 сентября 1845 года. Умер он на другой день.

Он был талантливым воином и писателем. Одним из первых русских литераторов, он исследовал Кавказ и писал о Кавказе, не скрывая своего искреннего восхищения и уважения к его воинственным народам. Исследователи находят, что он был замечательным художником. В интернете можно увидеть репродукции его рисунков. В другом месте отмечено о его пристрастии к краеведению. Его статьи о Кавказе – и есть краеведческие исследования. А ещё упоминают, что он любил детей. Известно, что он открыл в деревне школу. Был ли он женат, имел ли своих детей?

Образ его, ещё до затеи захвата Зимнего дворца, волновал русских писателей, особенно А. С. Пушкина. Золотые буквы его имени на мраморной доске актового зала Московского благородного пансиона видел учившийся там Михаил Юрьевич Лермонтов, который повторил отрезок его судьбы и даже служил на Кавказе в том самом Нижегородском полку, где смеялся с товарищами на дружеских попойках Александр Иванович Якубович.

Мне кажется, что любой рассказ о нём будет неполным…

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Якубович Александр Иванович.