Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Якушкин Иван Дмитриевич.


Якушкин Иван Дмитриевич.

Сообщений 51 страница 56 из 56

51

В. Семевский.

Якушкин (Иван Дмитриевич) — один из выдающихся декабристов.
Родился в ноябре 1793 г. Дома учителями его были отставные офицеры и иностранцы, а затем с 1808 по 1811 гг. он жил у известного писателя Мерзлякова, о котором всегда отзывался с уважением и любовью.
На словесном факультете московского университета Я. слушал лекции Мерзлякова по русской словесности, Каченовского — по русской истории.
В 1811 г. он был принят подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк, с которым участвовал в походах 1812, 1813 и 1814 гг. и, между прочим, был в Бородинском деле.
Заграничная кампания имела сильное влияние на него, как и на многих других офицеров: «каждый из нас сколько-нибудь вырос», говорит Я. в своих записках. «Пребывание во время похода за границей», заявил он в одном из своих показаний на следствии по делу тайного общества, «вероятно в первый раз обратило внимание мое на состав общественный в России и заставило видеть в нем недостатки. По возвращении из-за границы крепостное состояние людей представилось мне как единственная преграда сближению всех сословий и вместе с ним общественному образованию в России. Пребывание… в губерниях и частные наблюдения отношений помещиков к крестьянам более и более утвердили меня в сем мнении».
В 1815 г. в Семеновском полку 15 — 20 офицеров сложились, чтобы иметь возможность вместе обедать; затем одни играли в шахматы, другие громко читали иностранные газеты. Через несколько месяцев Государь прекратил существование артели, заметив, что «такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся».
В 1816 г. Я. вместе с Александр. Ник. и Никит. Мих. Муравьевыми, Матв. и Серг. Ив. Муравьевыми-Апостолами и княз. Серг. Петр. Трубецким основали тайное общество под названием «Союз спасения» или «истинных и верных сынов отечества». Причиной основания общества, как объяснил Я. в своем показании, было «усмотрение бесчисленных неустройств в России», которые, по мнению его и других членов, происходили от того, что «все частные люди» заботятся только о своих личных выгодах. Названные лица задались целью «обратить, сколько возможно, внимание каждого к выгодам общественным и тем самым образовать мнение общее». Кроме крепостного права, их негодование возбуждали жестокое обращение с солдатами, крайняя продолжительность 25-летней службы нижних чинов и повсеместное лихоимство.

Основанию союза содействовал также «пример тайных обществ, имевших сильное влияние во многих государствах и особенно в Швеции и Пруссии». Главная цель союза состояла во введении в России представительного правления, но она должна была быть известна только членам высшей, четвертой степени. В уставе его было сказано, что если царствующий император «не даст никаких прав независимости своему народу, то ни в каком случае не присягать его наследнику, не ограничив его самодержавия».
Неблагоприятные впечатления по возвращении в Петербург из-за границы (как напр. удары, щедро раздаваемые полицией народу, собравшемуся для встречи гвардии), презрение к русским, нередко выражавшееся в высших сферах, усиление шагистики в войсках сделали для Я. службу в гвардии невыносимой. Когда в 1816 г. стали говорить о возможности войны с турками, он подал просьбу о переводе его в 37 егерский полк, стоявший в Черниговской губ. и находившейся под командой его знакомого М. А. Фон-Визина. Я. очень подружился с Фон-Визиным и сообщил ему об основании тайного общества, к которому тот изъявил готовность присоединиться. По дороге в полк Я. заехал к дяде, который управлял его небольшим имением в Смоленской губ., и объявил ему, что желает освободить своих крестьян; дядя подумал, что он сошел с ума.
В начале 1817 г. егерский полк был переведен в Московскую губ., и Я. жил в Москве. Здесь он получил устав Союза спасения, в составлении которого принимал участие вступивший в общество П. И. Пестель. В устав были включены угрозы за измену и разглашение тайны, заимствованные из масонских статутов. Якушкину устав не понравился: особенно восстал он против клятв о сохранении тайны, которые требовались от вступающих в общество, и против слепого повиновения членов низших степеней «боярам», составлявшим высшую степень. На совещании с другими членами общества, прибывшими с гвардией в Москву в августе 1817 г., решено было приступить к составлению нового устава, руководствуясь печатным уставом немецкого Союза добродетели (Tugendbund), к которому Я. относился сочувственно.

Однажды на совещании членов тайного общества у Александра Ник. Муравьева (осенью 1817 г.), последний прочел полученное им от Трубецкого письмо с известием, что Государь собирается отделить некоторые земли от России, присоединить их к Польше и перенести столицу в Варшаву.

А. Муравьев высказал мысль, что необходимо прекратить царствование Александра и предложил бросить жребий, кому следует нанести удар царю. Я. заявил, что решился принести себя в жертву без всякого жребия. Фон-Визин всю ночь уговаривал его отказаться от этого намерения, но Я. оставался непреклонным. На другой день члены общества, собравшиеся в другом настроении, пришли к заключению, что смерть имп. Александра в настоящее время не может быть полезна для государства, и что своим упорством Я. погубит не только их всех, но и общество, которое со временем могло бы принести значительную пользу России. Тогда Я. отказался от своего намерения, но покинул общество. Позднее он вновь вступил в него, когда оно уже носило название Союза Благоденствия.
В 1817 г. Я. вышел в отставку, а через два года переехал в свое имение, в Вяземском уезде Смоленской губ. Он наполовину уменьшил господскую запашку, отменил отяготительные для крестьян поборы, предоставил им судить и наказывать виновных по приговору всех домохозяев, стал учить грамоте 12 мальчиков и, наконец, отпустил на волю двух музыкантов, игравших в оркестре гр. Каменского, за которых последний предлагал ему 4000 руб. Затем, решив совершенно освободить своих крестьян, Я. отправил министру внутренних дел Козодавлеву записку, в которой советовал другим и выражал с своей стороны готовность освободить крестьян бесплатно, уступив им так же безвозмездно усадьбы, с усадебной землей и общим выгоном; остальная земля должна была остаться собственностью помещика и возделываться крестьянами по условиям, добровольно заключенным ими после увольнения (в своих записках Я. говорит, что предполагал половину земли обрабатывать вольнонаемными рабочими, а другую половину отдавать внаем своим крестьянам). Признавая большие выгоды общинного землевладения, он предлагал дозволить крестьянам покупать земли целыми обществами. Министерство внутренних дел предписало вяземскому предводителю дворянства потребовать от Я. сведений, на каких условиях он желает сделать своих крестьян свободными хлебопашцами и сколько земли он даст им, а крестьян опросить, согласны ли они вступить в новое звание на предложенных помещиком условиях. Когда Я. подробно объяснил крестьянам свои предположения, они, узнав, что вся земля, кроме усадебной, остается собственностью помещика, выразили желание, чтобы все было по-старому: «мы ваши, а земля наша». Преемник Козодавлева, Кочубей, с которым Я. виделся в 1820 г., также не нашел возможным разрешить отступление от правил 1803 г. Впоследствии Я. признал ошибочность своего мнения о полезности освобождения крестьян с одной усадебной землей.
В 1824—25 гг. он обрабатывал уже часть своих полей наемными людьми. Он надеялся, что, когда положение его крестьян улучшится, они найдут возможным платить ему оброк, «часть которого ежегодно учитывалась бы на покупку той земли», которой они владели, и что со временем, совершенно освободясь, они будут иметь нужную им землю на правах собственности. Скоро Я. понял, что освобождение крестьян не может совершиться посредством одних частных договоров, и в 1825 г. занимался уже вычислениями о выкупе крепостных у помещиков правительством. Вступив в Союз Благоденствия, Я. был членом его коренного совета и принял в члены общества Граббе, Пассека и Чаадаева.
В 1820 г., живя в своей смоленской деревне и видя, какие притеснения народ терпит от администрации, он составил проект адреса государю, в котором описывал все бедствия России и предлагал ему созвать земскую думу, по примеру его предков. Адрес этот, по предположению Я., должны были подписать все члены Союза Благоденствия. М. А. Фон-Визин, гостивший тогда в имении Я., согласился дать свою подпись, но Граббе убедил составителя, что подачей адреса было бы сразу уничтожено тайное общество. Вслед затем Я. ездил в Тульчин для приглашения в Москву депутатов от общества на совещание о его делах.

Съезд состоялся в Москве в начале 1821 г.; собралось около 20 членов. Так как до правительства дошли сведения о существовании общества, то решили уничтожить его только для видимости, чтобы удалить неблагонадежных членов. Я. остался членом общества.
В это время ему приходила в голову мысль отправиться в Грецию, восставшую для борьбы за независимость, но он оставил это намерение. По-видимому, его отвлекло собрание сведений, вместе с Мих. Н. Муравьевым и Фон-Визиным, о нуждающихся крестьянах Смоленской губ., в которой в 1821 г. был сильный голод; для них собраны были от частных лиц значительные пожертвования. По предложению Муравьева, несколько десятков рославльских дворян послали министру внутренних дел коллективное заявление о бедственном положении края; это вызвало присылку сенатора Мертвого, в распоряжение которого был назначен миллион рублей. Проживая значительную часть времени в деревне, Я. иногда жил в Москве.
Осенью 1822 г. один современник (Муромцев), посещавший вечерние собрания у М. А. Фон-Визина, находил всегдашними его гостями Я., М. Н. и А. Н. Муравьевых, Граббе и Давыдова. «Разговоры», говорит Муромцев, «были тайные: осуждали правительство, писали проекты перемены администрации и думали даже о низвержении настоящего порядка вещей».

В конце 1822 г. Я. женился на очень молоденькой девушке, Шереметевой, и весь следующий год прожил весьма уединенно в подмосковной деревне своей тещи. Я. имел причины для большой сдержанности: он получил от Н. И. Тургенева совет быть как можно осторожнее, так как Государь, которому было известно существование тайного общества, однажды сказал: «Эти люди могут, кого хотят, возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году, во время неурожая в Смоленской губ., они кормили целые уезды», и при этом назвал Я., Пассека, Фон-Визина и М. Н. Муравьева.

В начале декабря 1825 г. Я. приехал в Москву, узнав в пути о кончине имп. Александра, нашел там несколько членов Северного общества и участвовал в их собраниях. Когда член общества С. М. Семенов получил от И. И. Пущина письмо из Петербурга от 12 декабря, в котором тот извещал, что петербургские члены решили не присягать и не допустить гвардейские полки до присяги, Я. предложил Фон-Визину и другим возбудить московские войска к восстанию.
На собрании 18 декабря у Митькова привезенный Якушкиным Муханов предложил ехать в Петербург, чтобы выручить из крепости товарищей и убить государя; но предложение это не встретило сочувствия.

Имп. Николаю Я. не присягнул. Он был арестован 10 января 1826 г. Через четыре дня генерал-адъютант Левашев уже снял с него первый допрос. Я. был поражен, что об его намерении в 1817 г. покуситься на жизнь государя правительству уже известно; пришлось это признать. Назвать имена членов общества он решительно отказался, заявив, что дал в этом обещание товарищам. Левашев напомнил ему, что «в России есть пытка», но это не произвело на допрашиваемого желанного действия. Когда Левашев заявил, что, по словам всех товарищей Я., целью общества была замена самодержавия представительным правлением, он не стал этого отрицать. Он показал также, что общество желало склонить дворянство к освобождению крестьян, так как если правительство не развяжет этот узел, то он будет разорван насильственно, и это может иметь самые пагубные последствия.
На вопрос о средствах освобождения крестьян Я. отвечал, что правительство может выкупить их у помещиков. После этого допроса Я. потребовал к себе Государь, который между прочим сказал ему: «Если вы не хотите губить ваше семейство и чтобы с вами обращались как с свиньей, то вы должны во всем признаться». Я. отвечал, что дал слово никого не называть, «Что вы мне с вашим мерзким честным словом!» воскликнул Государь. Когда Я. повторил, что никого не может назвать, император закричал: «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог!» В повелении коменданту крепости Сукину, собственноручно написанном Государем, было сказано: «Присылаемого Я. заковать в ножные и ручные железа, поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея».
Повеление было исполнено, и Я., ничего не евшего более двух суток, посадили в Алексеевский равелин. В первый раз его накормили щами, но потом стали приносить вместо обеда лишь кусок черного хлеба. Протоиерею Петропавловского собора, посетившему его на другой день, по приказанию Государя, Я. заявил, что не исповедывался и не причащался 15 лет и не считает себя христианином. И протоиерею Казанского собора Мысловскому, посещавшему заключенных по воле государя, также пришлось сначала отказаться от разговоров с Я. о религии; лишь гораздо позднее он убедил Я. исповедаться и причаститься.
В последний день недели, в которую Я. питался лишь хлебом с водой, солдат принес ему от офицера булку с просьбой съесть ее всю, чтобы не нашли ни кусочка; несмотря на отсутствие аппетита, пришлось исполнить желание офицера, но это вызвало боли в желудке и рвоту. На другой день явился доктор, а затем комендант, который уговаривал Я. назвать своих товарищей, но, несмотря на его упорный отказ исполнить это требование, приказал дать ему горячей пищи.
Первоначально Я. не дозволялось писать родным, но в первых числах февраля ему доставили письмо от жены (позднее письма потихоньку носил священник Мысловский) и вслед затем ночью повели на первый допрос в следственную комиссию. Я. вновь отказался назвать членов общества, заявив, что он человек не верующий и потому не принес присяги. На вопрос Чернышева, не отговаривал ли его кто-нибудь от намерения убить государя, Я. назвал М. А. Фон-Визина, думая, что это может быть полезно последнему, в письменных же ответах, данных после этого допроса, не назвал никаких имен.
Однако тюрьма, тяжелые оковы и разлука с людьми близкими и дорогими подорвали наконец стойкость Я.; назвать имена советовал и Мысловский, и 13 февраля Я. послал в следственную комиссию заявление, что готов дать «истинное показание» о всем, что от него требуют. На допросе он назвал имена некоторых членов общества, как поясняет в своих записках, уже известных комитету, и еще генерала Пассека, умершего в 1825 г., и П. Чаадаева, бывшего в то время за границей. Затем у Я. потребовали еще показания о собрании у Митькова (18 дек. 1825 г.). Вскоре после того он написал в следственную комиссию: «по рассмотрении всех обстоятельств я чувствую, что во всем сем происшествии я более всех виновен, ибо я привез к полковнику Митькову штабс-капитана Муханова, не быв почти с ним знаком, без чего, вероятно, Муханов не подверг бы себя ответственности за несколько пустых и необдуманных слов».
Не довольствуясь этим, Я. написал письмо к Государю, в котором просил подвергнуть его одного взысканию за слова, произнесенные Мухановым. «Пусть узы мои стеснятся», писал он, «пусть буду осужден я к наистрожайшему наказанию», лишь бы быть избавленным от упрека совести, что «малодушием или неосторожностью вверг других в несчастье».
18 апреля, по повелению Государя, с Я. были сняты ножные оковы. Он был так обессилен, что наручники иногда совершенно перевешивали его вперед; они были наконец сняты с него в Пасху. В половине мая Я. было дозволено одно свидание с тещей, а через месяц, вследствие прошения жены на имя Государя — с нею и двумя детьми, из которых тогда одному было два года, а другому пять месяцев.

Верховный уголовный суд признал, что отставной капитан Я., «по собственному признанию, умышлял на цареубийство собственным вызовом в 1817 г.» и «участвовал в умысле бунта принятием в тайное общество товарищей». Он отнесен был к первому разряду преступников и приговорен к каторжной работе на 20 лет, а потом на поселение.
Указом 22 августа 1826 г. срок каторжных работ был сокращен для него до 15 лет, а за пять дней до того он был отправлен на время в финляндскую крепость Роченсальм. Только в ноябре 1827 г. Я. был отправлен в оковах в Сибирь. Семейству его дозволено было видеться с ним в Ярославле.
Здесь Я. узнал, что его теще не позволяют проводить дочь, решившуюся последовать за мужем в Сибирь, а жене не разрешают взять с собой детей; тогда он убедил жену не разлучаться с ними.
Привезенный в конце года в Читу, он нашел там около 60 декабристов. Обязательная работа состояла здесь в перемалывании хлеба на ручной мельнице, по 1,5 часа в день на каждого; у кого и на это не хватало сил, те нанимали за себя сторожа.
В начале 1828 г. теща Я., Шереметева, обратилась к В. А. Жуковскому с письменной просьбой исходатайствовать его дочери разрешение ехать к мужу вместе с детьми. Жуковский обратился к посредничеству кн. А. Н. Голицына и скоро получил от Дибича уведомление, что Государь разрешил ей ехать, но приказал поставить на вид, что в месте пребывания мужа она не найдет «никаких способов к воспитанию детей» и потому ей нужно «предварительно размыслить о всех последствиях своего предприятия».
Нездоровье ребенка заставило жену Я. отложить путешествие до лета. Между тем баронесса Розен, узнав о разрешении, данном Якушкиной, стала хлопотать, чтобы и ей было дозволено ехать к мужу, вместе с сыном. Шеф жандармов, граф Бенкендорф, решительно отказал ей, сказав, что Дибич поступил необдуманно, ходатайствуя за Якушкину, которая вероятно не получит из III отделения всего нужного для своего отправления и потому также не поедет в Сибирь. На вопрос бар. Розен, что было бы с Якушкиной, если бы она отправилась немедленно по получении Высочайшего разрешения, Бенкендорф отвечал, что конечно ее не вернули бы назад. Теща Я. не раз ездила в Петербург хлопотать о дозволении дочери и внукам отправиться в Сибирь, но получала решительные отказы.
В 1830 г. Я. был переведен из Читы в Петровский завод, где много занимался ботаникой и составил по особому плану и новой методе учебник географии.
В феврале 1832 г. настрадавшаяся в разлуке с мужем жена Я. ездила в Петербург хлопотать о разрешении ей ехать в Сибирь хотя бы одной.
19 ноября 1832 г. был представлен Государю доклад по этому делу. Вскоре после того Якушкиной было послано уведомление, что «сначала дозволено было всем женам государственных преступников следовать в Сибирь за своими мужьями», но так как этим дозволением она в свое время не воспользовалась, то и не может ныне получить его, так как она нужна теперь ее детям и должна «для них пожертвовать желанием видеться с мужем».
Якушкина сделала новую, последнюю попытку получить разрешение ехать к мужу: в конце того же года она послала прошение о том на Высочайшее имя; она просила принять ее детей в пажеский корпус по достижении ими надлежащего возраста, дозволив ей до того времени сохранить их при себе. Ответ Бенкендорфа был следующий: «Его Величество повелел мне изъявить вам свое удовольствие за намерение ваше посвятить себя воспитанию двух ваших сыновей, быв удостоверен, что ныне, в нежном возрасте, они нигде не могут найти того попечения, а впоследствии того образования, какое обретут под собственным и непосредственным надзором вашим. Что же принадлежит до изъявленного вами желания ехать к мужу своему в Сибирь, то на сие Его Величество решительно отозваться изволил, что сие вам разрешено быть не может».
Скоро после того Я. получил известие, что его сыновья могут быть приняты в корпус малолетних, а оттуда поступить в царскосельский лицей. Он отклонил эту милость, на которую, как он говорит в своих записках, «они не имели другого права, как разве только то, что отец их был в Сибири. Воспользоваться таким обстоятельством для выгоды сыновей было бы», по мнению Я., «непростительно», и он «убедительно просил жену ни под каким предлогом не разлучаться с детьми».
Указом от 14 декабря 1835 г. Я. был освобожден от каторжных работ, с оставлением на вечном поселении. Местом его поселения был назначен г. Ялуторовск, Тобольской губ.
Жена Я. поселилась с детьми в посаде Троицко-Сергиевской лавры, где, при помощи учителей местной духовной академии, могла с меньшими издержками продолжать обучение детей, начатое ей самой.

В 1839 г. в Ялуторовск был назначен протоиереем молодой священник Знаменский, благодаря содействию которого Я. мог осуществить свою мечту об устройстве школы (синод еще в 1836—37 г. разослал указы об открытии при церквах приходских училищ). Мужская школа была открыта в августе 1842 г. Пришлось выдержать борьбу со смотрителем местного уездного училища, видевшим в новой школе подрыв заведению, находившемуся под его начальством. Однако, губернатор и архиерей не дали в обиду школу Я. и Знаменского. Первоначально в ней обучали чтению гражданской и церковной печати, письму и первой части арифметики; преподавание велось по способу взаимного обучения по методе Ланкастерской. Когда, во втором учебном году, тобольская семинария, с разрешения архиерея, нашла удобным обучать в этой школе детей духовного звания, было введено преподавание второй части арифметики, черчения и географии (Я. сам приготовлял глобусы), русской грамматики, пространного катехизиса, краткой священной истории и первой части латинской и греческой грамматик.
До 1849 г. преподавались также русская история и начала алгебры, геометрии и механики, кратко изложенные Я. Из этой широкой программы школы видно, что Я. мог бы с полным успехом заниматься в Ялуторовске обучением своих детей, так как он был человеком широко образованным. Позднее, вследствие ежегодного значительного перевода мальчиков в уездное училище, предметы преподавания в приходском училище были значительно сокращены.
С 1842 по 1856 г. в мужское приходское училище было принято 594 мальчика; из них окончили курс 531. В школе училось много крестьянских сирот из разных деревень, даже других уездов.
В 1848 г. министр внутренних дел разрешил выдавать приходскому училищу из городских средства по 200 р. с. в год.

В 1846 г. умерла жена Я. В память ее он решился завести женскую школу. С 1846 по 1856 г. в нее было принято 240 дев.; из них окончили курс 192. В женской школе установлена была плата за учение по 25 р., но ее вносило лишь небольшое число зажиточных родителей, за остальных же уплачивали декабристы, их родные и знакомые.

Кроме преподавания, Я. занимался в Ялуторовске еще метеорологией. Для измерения силы ветра он поместил во дворе занимаемого им дома, на высоком столбе, ветрометр. По циферблату двигалась стрелка, приводимая в движение системой колес и пружин, на которую давил флюгер, и сила ветра определялась пройденным стрелкой, в известный промежуток времени, расстоянием. Когда был поставлен столб, наступила очень жаркая и сухая погода. Крестьяне соседних селений приписали отсутствие дождя постановка высокого столба с ветрометром. Однажды перед домом Я. собралась толпа, требовавшая уничтожения и того, и другого, но он на это не согласился. Толпа все увеличивалась. Явился городничий и стал просить Я. исполнить требование народа, который, по своему суеверию, может убить его; но Я. вновь отказал, заметив, что если его убьют, то за это придется отвечать самому городничему. Последнему, наконец, удалось заставить толпу разойтись. Через несколько времени пошел дождь, и крестьяне перестали верить в чудодейственное влияние ветрометра на погоду.

В 1854 г. Я. был опасно болен, после чего ему разрешено было провести четыре месяца на минеральных водах в Забайкальском крае.
В Иркутске он нашел своих старых друзей Трубецких, и в их семействе чувствовал себя как дома. Здесь он вновь захворал, не мог ехать далее и оставался в Иркутске два года. Доктор нашел у него цинготные язвы на нижних конечностях, хронический ревматизм сочленений, сильный геморрой и общее изнурение.

Выбрался Я. из Иркутска лишь в августе 1856 г., получив известие, что в Ялуторовск приехала навестить оставшихся там декабристов вдова Фон-Визина.

Манифест 26 авг. 1856 г. освободил Я., как и других декабристов, от ссылки, но не дал им права жительства в столицах; болезнь в течение нескольких месяцев не позволяла ему возвратиться в Европейскую Россию.
В февр. 1857 г. старший сын Я. обратился к шефу жандармов, кн. Долгорукову, с просьбой разрешить его отцу лечиться в Москве столько времени, сколько потребует его крайне расстроенное здоровье; о том, можно ли это разрешить, прислал запрос и московский генерал-губернатор гр. Закревский. Князь Долгоруков отвечал ему: «Государю императору благоугодно, чтобы на счет Я. и других лиц, судившихся по одному с ним делу, о которых не состоялось до настоящего времени особого распоряжения, были в точности исполняемы правила, объявленные при возвращении их из Сибири, тем более, что они и в губернских городах, где изберут себе жительство, могут найти все средства для пользования от болезней».

В конце марта Я. пришлось уехать из Москвы; он поселился в Тверском уезде, в имении H. H. Толстого (своего прежнего сослуживца по Семеновскому полку), в сыром, болотистом месте; здесь здоровье его окончательно расстроилось. Любимым предметом его разговора по возвращении из Сибири с навещавшими его знакомыми был вопрос об освобождении крестьян.
В июне старший сын Я., не имея разрешения на жительство отца в Москве, привез его туда в ужасном состоянии: желудок уже почти вовсе не переваривал; но приезд в Москву ободрил больного.
Шеф жандармов разрешил Я. жить не в Москве, а только в Московской губ.; Закревский дозволил ему остаться в столице до 1 июля, но затем, ввиду его опасного положения, приказал не высылать больного впредь до выздоровления.

12 августа 1857 г. Я. умер.

Я. продиктовал свои воспоминания «по неотступной просьбе друга, расставшегося с ним в 1825 г. и встретившегося с ним через 30 лет» (очевидно — С. П. Трубецкого в Иркутске), «Не будь этого случая, — говорит декабрист Свистунов, — можно утвердительно сказать, что не оставил бы Ив. Дмитр. своих записок. Он про себя неохотно говорил, тем менее расположен был писать». Скромность эту Свистунов объясняет тем, что Я. никогда не был доволен собою. «Он неумолим был к себе за малейшее отступление от того, что признавал своим долгом, равно и за всякое проявление душевной слабости. Несмотря на то», редко можно было встретить человека, «который бы оказывал ближнему столько терпимости и снисходительности».
Другой декабрист, Е. П. Оболенский, говорит: «если можно назвать кого-нибудь, кто осуществил нравственную цель и идею (тайного) общества, то без сомнения имя Я. всегда будет на первом плане».

«Зная добросовестность» Я., Свистунов ручается за правдивость его записок — и если не считать небольших неточностей, очевидно объясняющихся просто забывчивостью больного старика, эти воспоминания действительно отличаются большой достоверностью.

Проф. Шиман, автор только что изданного на немецком языке сочинения о времени имп. Александра I, составляющего первый том истории России в царствование Николая I, с недоверием относится к запискам Я. и упрекает автора в том, будто он выставляет себя на первый план. Упрек этот совершенно несправедлив: записки Я. занимают одно из первых мест среди воспоминаний декабристов, и если автор часто говорит о себе, то это объясняется желанием его свидетельствовать лишь о том, что ему достоверно известно.
Первая часть записок Я. (до приговора 1826 г.) была впервые напечатана в Лондоне в 1862 г., а затем перепечатана в Лейпциге («Международная Библиотека», т. IV, изд. 2, 1875, стр. 148).
Вторая часть, доведенная до переезда из Петровского завода в Ялуторовск, появилась в «Русск. Арх.» (1870, стр. 1566—1633).
Другие источники для биографии И. Д. Я.: дела государственного архива о Я., М. А. Фон-Визине, Муханове и других, а также материалы и некоторых других архивов; неизданные материалы, сообщенные Е. И. Якушкиным; «Мнение смоленского помещика (Я.) об освобождении крестьян от крепостной зависимости» («Русск. Арх.», 1865, стр. 1373—79). Ср. В. Семевский, «Крестьянский вопрос в XVIII и первой половине XIX в.» (т. I, 459—462); П. Свистунов, «Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и о декабристах» («Русск. Арх.», 1870); M. Знаменский, «И. Д. Якушкин. По неизданным материалам» («Сибирский Сборник. Приложение к «Восточн. Обозрению» 1886 г., кн. III, стр. 86—105); Дмитриев-Мамонов, «Декабристы в Западной Сибири» (М., 1895; оттиск из «Чтен. Общ. Ист. и Древн. Росс.»); H. Ф. Дубровин, «В. А. Жуковский и его отношения к декабристам» («Рус. Стар.», 1902, № 4).

В. Семевский.

0

52

Декабрист Якушкин - "ни кому не уступлю этой чести..."

Ивану Дмитриевичу Якушкину, пожалуй, больше всех других декабристов повезло в литературе. И не только потому, что он написал свои знаменитые «Записки декабриста», которые были впервые опубликованы Герценом в Лондоне.
Ивану Дмитриевичу Якушкину, пожалуй, больше всех других декабристов повезло в литературе. И не только потому, что он написал свои знаменитые «Записки декабриста», которые были впервые опубликованы Герценом в Лондоне.

В романе «Евгений Онегин» Пушкин говорит о тайных собраниях, на которых
...Читал свои ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал...

С поэтом Якушкин познакомился на квартире П.Я. Чаадаева. Пушкин высоко ценил Ивана Дмитриевича за глубокий, оригинальный ум и твердый характер.

Близкие друзья знали: за внешней невозмутимостью и спокойствием Якушкина скрывается впечатлительная, кипучая и решительная натура. Недаром Александр Сергеевич Грибоедов, вместе с которым Иван Дмитриевич учился в Московском университете, именно «с него писал» своего Чацкого. Тепло говорит о декабристе и Герцен в своей известной книге «Былое и думы».
Чем же были вызваны пушкинские строки о Якушкине?

В конце 1817 года на московской квартире Александра Муравьева собрались учредители Союза спасения. Кроме хозяина на нем присутствовали И.Д. Якушкин, братья М.И. и С.И. Муравьевы-Апостолы и М.А. Фонвизин. Они говорили о том, что царь ведет страну к гибели, ненавидит народ и даже решил перенести столицу в Варшаву. Необходимо избавить Россию от самодержца и самого крупного помещика-крепостника. Решили бросить жребий — кому исполнить решение и нанести удар царю во время его приезда в Москву. И тогда встал среднего роста, черноволосый, с тонким и нервным лицом офицер:

— Вы опоздали,— твердо сказал он.— Я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести.

Что был 24-летний штабс-капитан прославленного Семеновского полка Иван Дмитриевич Якушкин. Все хорошо знали его настойчивость и личную храбрость. Еще 19-летним юношей за битву при Бородино он был награжден Георгиевским крестом и золотым оружием, за сражение под Кульмом — русским военным знаком и прусским военным орденом. Вместе со своими друзьями и ровесниками прапорщик Иван Якушкин дошел до Парижа.

«Я решил по прибытию императора Александра отправиться с двумя пистолетами к Датскому собору и, когда царь пойдет во дворец, из одного пистолета выстрелить в него, из другого — в себя»,— вспоминает он впоследствии в своих «Записках».
Таков был человек, предложивший избавить народ от тирана. И только настойчивые уговоры друзей, интересы тайного общества, которому сразу же грозили разоблачение и гибель, заставили его отказаться от своего намерения.

Через два года, выйдя в отставку, Иван Дмитриевич переехал в свое наследственное сельцо Жуковку Вяземского уезда Смоленской области. И здесь он, едва ли не первым в России, сделал попытку освободить своих крестьян от крепостной зависимости, чем вызвал большое неудовольствие Министерства внутренних дел и местных помещиков. Он даже составил проект записки царю, в которой писал, что государству нужно выкупить крестьян у помещиков и затем созвать земскую думу.

Вскоре после этого Якушкин решил отправиться в Грецию, чтобы принять участие в ее борьбе за независимость, но тут Россию постиг невиданный неурожай. Голодали все нечерноземные губернии. Якушкин с друзьями собирали продовольствие и пожертвования, чтобы спасти крестьян Смоленской губернии. Недаром год спустя царь сказал однажды: «Эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении. В прошлом году во время неурожая... они кормили целые уезды...» - и назвал при этом Якушкина, Фонвизина и Муравьева.

Живя в деревне, Якушкин организовал у себя первую в России народную бесплатную школу для крестьянских ребятишек, сам нередко вел в ней уроки. Любитель музыки, он отпустил на волю двух талантливых крепостных музыкантов, за которых сосед, граф Каменский, предлагал ему 4000 рублей.

В конце 1822 года Иван Дмитриевич женился на 16- летней Настеньке Шереметевой, страстно влюбленной в него, и почти год прожил в подмосковном имении своей тещи. Здесь у него родился первый сын Вячеслав. В Москве он теперь обычно бывал по делам тайного общества. 3 декабря 1825 года он с семьей приехал в Москву, где узнал о кончине царя Александра I. Через несколько дней пришло письмо от Пущина из Петербурга, где сообщалось о решении членов Северного общества не присягать царю, и подготовке к выступлению. Якушкин тотчас собрал членов Северного общества, живших в Москве, и, первым отказавшись присягать Николаю I, предложил начать восстание войск, расквартированных в Москве, для поддержки выступления в столице. Но его не поддержали.

10 января 1826 года Иван Дмитриевич был арестован и доставлен под усиленной охраной в Петербург. Его допрашивал сам Николай I.
- Если вы не хотите губить ваше семейство, то должны во всем признаться и назвать сообщников,— заявил новоиспеченный император.
- Я дал слово не называть никого и не назову,— твердо ответил Якушкин. Царь повторил свой вопрос. Якушкин ответил молчанием. И тогда Николай I, взбешенный стойкостью декабриста, отскочил на три шага назад и закричал:
- Заковать его так, чтобы он и пошевелиться не мог, и содержать не иначе как злодея!

С личной запиской царя такого же содержания к коменданту Петропавловской крепости Якушкина увезли из дворца. Закованный по рукам и ногам в пудовые кандалы, Иван Дмитриевич был помещен в самую мрачную камеру Алексеевского равелина. Царский приказ был исполнен: когда узника печально известной камеры № 1 вели на суд, то даже наручники клонили его к земле, настолько он был худ и ослаб телом. Верховный суд приговорил Якушкина к смертной казни, которую лишь впоследствии заменили 20-летней каторгой и вечным поселением в Сибири.

В октябре 1827 года, уже из финской крепости Роченсальм, он — в оковах и под конвоем — был отправлен в Сибирь. Анастасия Васильевна с двумя малолетними детьми (Евгений родился спустя полторы недели после ареста отца) трижды выезжала в Ярославль — здесь проходила дорога в Сибирь. И только в третий раз она увидела мужа. Зная, что детей не разрешают брать в Сибирь, и полагая, что только мать может дать им должное воспитание, Иван Дмитриевич не разрешил жене следовать за ним на каторгу.

В конце декабря Якушкин прибыл в Читинский завод, где жил вместе с товарищами целых восемь лет (позднее его перевели в Петровский завод). Лишь в 1835 году он был освобожден от каторжных работ, а в сентябре 1836 года, на месяц раньше М. И. Муравьева-Апостола, поселен в Ялуторовске. Здесь он снял второй этаж небольшого домика у местной жительницы Федосьи Родионовны Трапезниковой. Ровно двадцать лет прожил он у нее, хотя дом оказался довольно холодным и товарищи не раз предлагали ему сменить квартиру. Но домик стоял на краю города, на той же улице, что и дом Муравьева-Апостола. Со второго этажа открывался красивый вид на широкие луга, на сверкающую гладь Тобола. И переехать Иван Дмитриевич отказался.

Первое время в Ялуторовске Якушкин много читал в основном русские и французские журналы и книги, внимательно следил за новинками отечественной литературы. В его высказываниях о творчестве Пушкина, Лермонтова, молодого Островского виден ум глубокого знатока и ценителя русской словесности. Он размышляет о путях развития ее. Например, комедии Островского он ставит в один ряд с «Ревизором» Гоголя, стихи Лермонтова для него звучат, как музыка.

В Тобольске, куда Иван Дмитриевич приезжал на лечение, он познакомился с автором «Конька-Горбунка» П.П. Ершовым, который передал ему текст пушкинского послания («Во глубине сибирских руд...»). Якушкин, по переписке уже знавший Герцена, сумел переправить ему в Лондон это стихотворение, и оно в журнале «Полярная звезда» впервые увидело свет.

Серьезно занимался Якушкин историей. В его работах отчетливо видно стремление постичь ход общественно-политического развития России, предугадать ее грядущее, объяснить, осмыслить многие события в стране, в Европе, в Северной Америке. Философией Якушкин и раньше увлекался, но в Ялуторовске — особенно. Этому способствовал и его интерес к ботанике и зоологии. В 1839 году он написал трактат «Что такое жизнь», который явился как бы итогом его размышлений в области философии, религии, истории и естествознания.

Якушкин был убежденным врагом крепостничества. Когда в город нелегальными путями пришла книга Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», рассказывающая о борьбе негров за свои права, Якушкин не просто читал — он изучал ее. И сравнивая положение негров с положением крепостных крестьян в России, он мучительно искал ответа на вопрос: могут ли быть в развитии общества такие же объективные законы, как и в развитии природы?

Много времени Якушкин проводил в лесу и в поле, собрал два больших ценных гербария. Один из них — в 300 растений — он отправил в Курган Свистунову, который начал заниматься ботаникой, второй — еще более обширный — в Москву.

Исключительно много Иван Дмитриевич Якушкин сделал для развития народного просвещения в городе, уезде и во всей губернии. Благодаря его энергии и организаторскому таланту были открыты первые в Сибири бесплатные общедоступные школы для мальчиков и для девочек. Народные школы Якушкина по праву заслужили славу образцовых показательных учебных заведений Западной Сибири, по их примеру открывались такие же школы в других городах.

Многие жители Ялуторовска с уважением и любовью говорили об этом удивительно чистом, добром и самоотверженном человеке. «Имея скудные средства, он уделял последнее на помощь другому и во время жительства в Ялуторовске не смог себе завести даже шубы,— писал М. С. Знаменский, известный художник, ученик Якушкина, в своей книге «Исчезнувшие люди».— Я редко встречал человека, который бы оказывал ближнему столько терпимости и снисходительности...»

Иван Дмитриевич вел почти спартанский образ жизни, купался от льда до льда в Тоболе, катался зимой на коньках на озере Имбиряй, что неподалеку от города, собирая толпы зевак.

В 1853 году Иван Дмитриевич получает радостнейшее известие: к нему должны приехать сыновья, которых он не видел более четверти века, но зато писал им чуть ли не ежедневно, стараясь воспитать в них трудолюбие, бескорыстие, любовь к знаниям, стараясь хоть в какой-то степени заменить им мать. Трагически сложилась судьба Анастасии Васильевны. Горячо любя своего мужа, она несколько раз просила царя позволить ей поехать к нему в Сибирь. Но Николай I категорически отказывал ей. «Что же принадлежит до изъявленного вами желания ехать к мужу своему в Сибирь, то на сие Его Величество решительно отозваться изволил, что сие вам разрешено быть не может!» — так написал в ответ на ее очередную просьбу Бенкендорф.

Разлука с мужем, тоска, переживания, забота о воспитании детей — все это преждевременно свело Анастасию Васильевну в могилу. Но она успела хорошо воспитать сыновей, привила им не только любовь к отцу, но и уважение к его взглядам.
И вот пришли для Ивана Дмитриевича томительные дни ожидания: ведь впервые за 27 лет он сможет увидеть родного человека. Первым приехал Евгений — он сумел выхлопотать служебную командировку в Тобольскую губернию. Иван Дмитриевич горячо обнял сына, которого, наверное, узнал бы и в толпе, настолько тот был похож на мать. А его скромность, ум и обаяние расположили к нему всех ялуторовских декабристов. «Эти несколько дней беседы с сыном дали мне больше, чем годы переписки»,- говорил с любовью Иван Дмитриевич.

К этому времени Иван Дмитриевич уже несколько лет прихварывал, даже ездил на лечение в Тобольск. А проводив Евгения, он стал хлопотать о лечении на водах в Забайкалье. Наконец разрешение было получено, и он, вместе с приехавшим сыном Вячеславом, поехал в Иркутск. В Томске он пробыл несколько дней у Г.С. Батенькова, а потом отправился в Иркутск, где должен был служить Вячеслав и где жил его старинный друг — князь С.Г. Трубецкой. В Иркутске болезнь обострилась, и вместо предполагаемых четырех месяцев Иван Дмитриевич прожил в Иркутске два года. Отсюда часто уходили письма друзьям в Ялуторовск, а в августе 1856 года, перед самой амнистией, вернулся туда и Иван Дмитриевич. В конце года он едет в Москву, где останавливается у Евгения. Тот обратился к шефу жандармов с просьбой разрешить отцу жить в Москве, сколько потребует его лечение. На что получил ответ: «Государю императору благоугодно, чтобы насчет Якушкина... были в точности исполняемы правила, объявленные по возвращении из Сибири», т. е. Ивану Дмитриевичу предписывалось немедленно покинуть Москву. Побелев от возмущения, он вскипел, собрался было обратно в Ялуторовск: «Там по крайней мере никто не вышвыривает из города!»

Иван Дмитриевич поселился в подмосковном имении своего товарища по Семеновскому полку Н.Н. Толстого. 12 августа 1857 года Ивана Дмитриевича не стало. Похоронен он в Москве, на Пятницком кладбище, рядом с Н.В. Басаргиным, с которым столько лет они вместе прожили в Ялуторовске.

Источник

0

53

ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ ДЕКАБРИСТА И.Д. ЯКУШКИНА

Статья посвящена характеристике эпистолярного корпуса одного из самых известных декабристов. Письма И.Д. Якушкина сохранились в значительном объеме и представляют собой идейно связанные пласты документов, что позволяло историкам в разные годы активно публиковать комплексы его эпистолярики. Помимо общих классификационных данных и систематизации эпистолярного наследия, в статье на базе писем декабриста сделана попытка охарактеризовать его личность и менталитет, психологический тип – столь важные для воссоздания истории движения декабристов в целом, в котором Якушкин являлся важнейшей знаковой и типологической фигурой.

Иван Дмитриевич Якушкин (1793–1857) – один из самых известных декабристов, стоявших у основания тайных политических обществ в России. Член Союза спасения и Союза благоденствия, активный участник Московского заговора 1817 г., вызвавшийся на цареубийство, – именно этот образ запечатлен А.С. Пушкиным и известен с детства каждому читателю «Евгения Онегина» («…Меланхолический Якушкин, Казалось, молча обнажал Цареубийственный кинжал…»). Отчасти поэтому фигура декабриста стала хрестоматийной для нашей культуры. Но не будем забывать и обратную связь – если бы Иван Дмитриевич не обладал яркой и самобытной индивидуальностью, выдающейся, интересной и во многом знаковой, даже типичной для пушкинской эпохи, русского «золотого века», не был бы яркой звездой декабристского круга, – то, возможно, его личность не удостоилась бы внимания поэта. Итак, «меланхолический Якушкин», таким ли он был, справедливо ли это пушкинское определение, ставшее для нас, в общем-то, аксиомой… Разобраться в этом поможет голос самого декабриста, идущий из глубины веков, а именно, его письма, сохранившиеся, к счастью, в довольно значительном объеме.

Интерес, особенно примечательный для нашего времени, к наследию И.Д. Якушкина подтверждает факт выхода в 2007 г. репринтного издания «Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина», подготовленного С.Я. Штрайхом более полувека назад [1]. Этот крупнейший опубликованный блок эпистолярики Якушкина объединяет 178 его писем. Всего же в настоящее время известно около 270 писем декабриста, из них десятая часть пока ждет своего выхода в свет.

Отдельные письма декабриста публиковались еще в дореволюционных изданиях. Из них, прежде всего, стоит выделить ярчайший документ по истории декабризма в целом – послание Якушкина к теще Н.Н. Шереметевой от 13 марта 1832 г. из Петровского Завода, ярко живописующее не только условия повседневного быта узников 14 декабря, но и, что особенно важно, умонастроение и мировосприятие автора, думается, во многом типичное и для его сотоварищей. В 1915 г. письмо дважды публиковали различные издания [2;3], подлинник хранится в Государственном архиве Российской Федерации. Но есть еще и копия (список), выполненная в Москве 29 сентября 1832 г. для семейства Шереметевых, она хранится в их фонде в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки1. Это письмо, при всей внешней обыденности и спокойной повествовательности тона, поражает своим трагизмом и невольно заставляет задуматься о силе духа и мужестве Якушкина, что дает материал для развития концепции Ю.М. Лотмана об особом «поведенческом типе декабриста» [4].

В эпистолярике И.Д. Якушкина без труда можно выделить ряд отдельных комплексов, классифицируемых не только по адресному или хронологическому принципу, но и содержательно, даже идейно. Прежде всего, это письма к кн. И.Д. Щербатову – ценность данной подборки заключается также в том, что она датируется 1816–1821 гг., периодом до восстания на Сенатской площади, а это является большой редкостью в контексте реконструкции корпуса декабристской эпистолярики в целом. Далее следует говорить о крупных опубликованных блоках эпистолярного наследия И.Д. Якушкина (о чем будет сказано подробнее чуть ниже): к сыновьям (сибирский период), И.И. Пущину (сибирский период), М.А. Фонвизину (сибирский и частично досибирский период). Существует еще один интереснейший комплекс писем декабриста – к Н.Д. Фонвизиной, пока в основной своей части неопубликованный (неопубликованная часть – 18 писем на французском языке за 1837–1850 гг.)2.

В разные годы из печати выходили отдельные подборки якушкинских писем, единые по духу и содержанию, на «одном дыхании» воспринимаемые читателями. Первым в 1928 г. крупный комплекс писем декабриста выпустил в свет В.Н. Нечаев – упомянутые выше послания Якушкина к своему другу Щербатову (36 писем) [5]. Время переписки совпало с этапом активной деятельности декабриста в тайном обществе, а также, как известно, с периодом его несчастной любви к сестре адресата – Н.Д. Щербатовой. Личная трагедия Якушкина, без сомнения, сказавшаяся и на всей его последующей жизни, и на деятельности в тайном обществе, и на моделях взаимоотношений с людьми, в полной мере отразилась в этих посланиях.

Идеи общественного служения и свободы, бывшие неотъемлемой частью самосознания декабриста, стали для него своеобразным выходом из кризиса – не найдя счастья и взаимности, он решает принести свою жизнь в жертву Отечеству, вызвавшись на цареубийство во время Московского заговора 1817 г. и предполагая сразу же после смерти Александра I лишить жизни и себя. Позже, желая уйти от личной драмы, декабрист концентрируется на проектах освобождения собственных крестьян, желая дать свободу крепостным хотя бы в своем имении, если невозможно переломить государственную систему, создавая тем самым прецедент, весьма значимый в контексте декабристской идеологии.

Тем не менее общественное не подавляет личное, и вскоре И.Д. Якушкин предстает перед нами если не сломленным человеком, то пришедшим к определенному жизненному кризису. Вот что он пишет другу и члену Союза благоденствия П.Х. Граббе 21 октября 1821 г.: «Большую часть моей молодости я пролюбил; любовь сменило какое-то стремление исполнить некоторые обязанности …с некоторого времени кажется во мне сомнительность и дает мне какой-то вид лицемерия; в самом деле, трудно уверить себя, что стремишься к цели, когда ясно видишь, что беспрестанно от нее отдаляешься; что же остается в жизни? Пустить коренья и принять вид растения» [6, с. 235].

В этих строках заключены не только озвученные самим автором определенные итоги жизненного пути, а также и оценка им своей политической деятельности, видящаяся ему на данном этапе как «лицемерие». Тогда же, в октябре 1821 г., И.Д. Якушкин, мучимый совестью именно из-за «неисполнения» тех самых «некоторых обязанностей», принимает решение отправиться в Грецию, чтобы проявить себя в деле реальным, действенным участием в национально-освободительном движении (еще раньше в 1818 г. он серьезно размышлял об отъезде с той же целью в Америку) [6, с. 222, 236]. Надо сказать, что это было не только якушкинское восприятие состояния в освободительном движении России и декабристских организациях того времени – он просто фиксирует общее положение тайного общества в определенный момент. Обращаясь к личности и психологии И.Д. Якушкина, стоит лишний раз подчеркнуть справедливость точно подмеченной Пушкиным его классической «меланхоличности», которая и позже никуда не ушла и осталась с декабристом до конца его дней, так или иначе проявляя себя.

В 1938 г. появилась крупная, подготовленная Н.П. Чулковым публикация двух комплексов писем И.Д. Якушкина сибирского периода: 1) к сыновьям Вячеславу и Евгению и жене Евгения Елене Густавовне (44 письма), 2) к И.И. Пущину (7 писем) [7]. Письма к детям – особая тема в эпистолярике Якушкина. Несмотря на отдаленность и разобщенность, на то, что декабрист был вырван из семьи и не мог принимать личного участия в воспитании сыновей, он сохранил с ними тесное общение и самые теплые отеческие отношения – это, без преувеличения, уникальное явление в контексте истории декабристской ссылки.

В письмах к Пущину, одному из своих лучших друзей, И.Д. Якушкин был предельно открыт и свободен в высказываниях, делился очень многим и рассказывал буквально обо всем – о своих повседневных заботах и событиях жизни товарищей по ссылке, об устройстве и деятельности своих школ, об отношениях с местными властями в лице чиновников различных рангов. Секрет откровенности и информативности их переписки в том, что, как правило, послания шли не по почте, а через различных частных лиц в обход надзора. Пущин и Якушкин не были товарищами по тайному обществу, а познакомились по пути на каторгу, тем не менее, общие интересы – общественно- политические, научные, просветительские, философские, житейские – необычайно сблизили их. Пущин, человек жизнерадостный и неунывающий, необычайно энергичный, очень сильно воздействовал на личность Якушкина именно своим оптимистическим характером и жизнелюбием, и их общение самым положительным образом влияло на последнего, спасало его от депрессии и уныния, подводило к активной социальной позиции и общественной деятельности. Письма И.Д. Якушкина к И.И. Пущину настолько интересны в событийном и бытописательном плане, в контексте истории повседневности они выглядят настолько живыми, что, конечно же, вызывали стремление исследователей продолжить их публикацию. В середине 1950-х гг. под редакцией М.К. Азадовского вышел в свет юбилейный сборник «Декабристы. Новые материалы» с очередной подборкой якушкинских писем, на этот раз из фондов Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. Ленина, среди которых еще несколько посланий к И.И. Пущину [8, с. 276–289].

Публикацией в сборнике «Декабристы. Новые материалы» был оформлен еще один интереснейший комплекс эпистолярного наследия И.Д. Якушкина – письма к декабристу М.А. Фонвизину, а также обозначен и другой, не менее любопытный – послания к его жене Н.Д. Фонвизиной. Фонвизин был одним из лучших друзей Якушкина, одним из немногих, с которыми он был на «ты». Именно Якушкин принял своего друга в тайное политическое общество и, как явствует из переписки, на протяжении всей жизни являлся для него духовным и нравственным советчиком. Письма к Н.Д. Фонвизиной еще ждут своего выхода в свет, но уже сейчас можно сказать, что они дадут обширный материал о взглядах декабристов на «женский вопрос», о роли женщины в обществе и ее предназначении. Наталья Дмитриевна оказывала несомненное нравственное воздействие на Якушкина, именно она спустя многие годы помогла преодолеть ему ту душевную рану первой неразделенной любви к Н.Д. Щербатовой, которая на протяжении очень долгого времени была столь болезненной для декабриста [8, с. 255–276, 289–295].

Как уже отмечалось, попытка публикации наиболее полного собрания эпистолярики Якушкина была предпринята С.Я. Штрайхом чуть ранее выхода в свет сборника «Декабристы. Новые материалы». В труде, опубликованном в академической серии «Литературные памятники», сведены воедино все изданные комплексы писем и отдельные послания декабриста, дополненные новыми, выявленными к середине XX в., архивными данными. Но, к сожалению, при всех достоинствах данного тома, работа С.Я. Штрайха «Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина» не лишена недостатков, прежде всего, в верной передаче текстов источников и их интерпретации комментатором [6]. Сверка с рукописями обнаруживает частые несовпадения в передаче авторского текста, неправильные прочтения, что искажает смысл и содержание писем. Приведем два ярких примера (курсив наш. – Е.Т.):

1) Е.Г. Якушкиной, 13 апреля 1856 г., Иркутск.

Т е к с т   п е р в о и с т о ч н и к а: «…Письмо твое от 14 марта мы получили с прошедшею почтою,

… в это время отправилось в Иркутск несколько нарочных... Известие о замужестве Софьи меня очень огорчило…»3.

С . Я .   Ш т р а й х: «…Письмо твое от 14 марта мы получили; я прождал письмо … в это время отправилось в Иркутск несколько приятелей… Письмо о замужестве Софьи меня очень огорчило…» [6, с. 437].

2) В.И. Якушкину, 15 марта 1857 г., Москва.

Т е к с т   п е р в о и с т о ч н и к а: «…Все это живые люди, и с ними живется легко»4.

С . Я .   Ш т р а й х: «…Все эти люди живые, и я с ними живу пока легко» [6, с. 445].

Список подобных разночтений можно продолжить. Тем не менее даже спустя более чем полвека издание, подготовленное С.Я. Штрайхом, является единственным наиболее полным собранием писем декабриста.

Таким образом, опубликованное эпистолярное наследие декабриста, при всей его объемности, не выглядит целостным и производит впечатление фрагментарности. Дело даже не в том, что публикации рассредоточены по различным изданиям. С.Я. Штрайх сделал попытку объединения всего эпистолярного корпуса, но, тем не менее, отдельные периоды жизни декабриста остались совершенно «выключенными» из его переписки. Некоторые письма И.Д. Якушкина разбросаны и по сей день по различным архивохранилищам. Символичным выглядит и уже упомянутое появление в 1955 г., после академического издания Штрайха, которое, казалось бы, должно было поставить «жирную точку» в деле публикации якушкинского наследия, новой значительной и информативнейшей публикации эпистолярики декабриста («Декабристы. Новые материалы»). Думается, это было сделано сознательно, а в предисловии к изданию М.К. Азадовским особо подчеркнуто, что «письма И.Д. Якушкина дополняют … изданное С.Я. Штрайхом в 1951 г. собрание его писем» [8, с. 4]. Таким образом, проблема была поставлена снова еще тогда. Заметим, что М.К. Азадовский после выхода работы С.Я. Штрайха практически сразу же выступил с ее критикой [9]. Отсюда следует актуальная публикаторская задача – сформировать весь эпистолярный корпус Якушкина как можно более полно без пропусков и временных пробелов. Сегодня эта задача, при всей своей сложности, кажется вполне посильной и выполнимой. После сложной и кропотливой работы по сведению воедино неопубликованного и опубликованного эпистолярного наследия И.Д. Якушкина ясно вырисовывается «каркас» реконструированного корпуса.

Якушкин, является, возможно, единственным декабристом, пережившим многолетнюю сибирскую ссылку и не потерявшим тесных взаимоотношений с семьей и семейным кругом, оставшимися в Европейской России. Поражают его прочные духовные связи с сыновьями, даже с племянниками, прежде всего, с Василием и Софьей Муравьевыми. Он никогда не был исключен из семейства, он даже не отдалялся от него, как будто незримо присутствуя в кругу ближайших родственников, Якушкин всегда оставался для них близким и родным человеком. В этом феноменальном явлении огромная и неоценимая заслуга тещи декабриста – Надежды Николаевны Шереметевой, вокруг которой и под духовным авторитетом которой жил семейный клан Якушкиных-Муравьевых, сформированный семьями ее дочерей Анастасии (в замужестве Якушкиной) и Пелагеи (супруги М.Н. Муравьева). По воспоминанию Е.И. Якушкина, Н.Н. Шереметева испытывала «какое-то поклонение к моему отцу» и «до самой своей смерти она писала ему непременно раз в неделю» [7, с. 479]. Сохранилось письмо Василия Муравьева, племянника И.Д. Якушкина, прибывшего в марте 1848 г. в Сибирь в качестве адъютанта гр. Н.Н. Муравьева-Амурского о встрече в Ялуторовске с дядей, которого он знал только по переписке, рассказам бабушки и родных. Волнующее ожидание сменяется радостью долгожданной встречи двух близких и по-настоящему родных людей:

…Когда он вошел в комнату, то мы стояли молча несколько минут друг перед другом, он узнавал меня, и я – его по портрету, но признаться не решались. Ив[ан] Дм[итриевич] обнял меня первый, и с той же минуты мы считали себя уже как бы давно знакомыми. Несколько часов, которые мне можно было уделить ему, мы проговорили об родных, ...и тут-то я вполне оценил эту прекрасную душу, но для полноты этой оценки надо видеть, впрочем, и жилище его, а также и школу, и тогда всякому нетрудно убедиться в высокой добродетели и редких качествах этого человека. …И тут я увидел, что все похвалы, слышанные мною об Ив[ане] Дми[триевиче] слишком слабы, чтобы по ним можно было верно заключить об его достоинствах5.

Близость Якушкина с семьей тем более поразительна, что у него были достаточно сложные отношения с женой – именно в этом и стоит искать главную причину того, что она, вопреки своему горячему желанию, так и не последовала за мужем в Сибирь [9]. Это утверждение, конечно, кажется совершенно не хрестоматийным, хотя в нашей историографии такое мнение достаточно прямо высказывала еще Э.А. Павлюченко [11, с. 47–48], а в свете глубокого анализа якушкинской эпистолярики, опубликованной и неопубликованной, об этом можно говорить совершенно определенно. Например, в письме от 13 марта 1832 г. И.Д. Якушкин уверенно говорит о приезде жены как о деле решенном, но создается впечатление, что это иллюзия, в которую он не верит прежде всего сам, но проговаривает, как привычный рефрен, выдавая вымысел за настоящее, предавая свои мысли бумаге и тем самым почти материализуя их.

С внешней стороны приезду Анастасии Васильевны мешает только одно – проблемы с воспитанием и образованием детей. Якушкин, с одной стороны, как бы хочет ее приезда, собирается даже строить дом, но, с другой стороны, по его мнению, оставить детей в России также невозможно – ни на попечении родных, ни в каком-либо учебном заведении [6, с. 252–254]. Таким образом, создается неразрешимая дилемма, и А.В. Якушкина стоит перед выбором – муж или дети, причем ответственность за судьбы сыновей целиком и полностью лежит на ее плечах. Якушкин зовет ее в Сибирь, но в то же время оставить детей не разрешает. Если бы она приехала в Сибирь, то жила бы с чувством вины за брошенных детей, она и осталась – и жила с чувством вины, что не последовала за мужем в Сибирь. Думается, ее преждевременная смерть и явилась последствием этих переживаний.

Письма Якушкина к жене из Сибири достаточно сухи и нравоучительны, в них не чувствуется любви и страданий разлуки. В качестве примера можно привести послание от 3 июня 1838 г., где он пишет женщине, воспитывающей его детей и страстно любящей его самого, жалующейся ему в том, что она «мертва» без него, о ее «прозябании», а далее пускается в философские рассуждения, что такие условия ее жизни помогают сохранить «всю свежесть своих чувств» («Растения, которым не дают цвести, дольше других остаются зелеными и свежими») [6, с. 260]. К сожалению, многолетняя несчастная и неразделенная любовь к Щербатовой наложила серьезный отпечаток и на отношения Якушкина с женой. Женившись, он не ушел от кризисного состояния. Страшно боясь «прозябания», он не мог избавиться от чувства, что живет в нем. К сожалению, он не понимал и не ценил своей супруги – ее благородная простота, молодость, чистота души принимались им за то самое «прозябание», от которого он бежал. В конечном итоге, он просто не давал собственной жене развиваться как личности, недооценивал ее и не стремился оценить. И, тем не менее, как справедливо подчеркнула Э.А. Павлюченко, «Анастасия Васильевна хорошо воспитала сыновей, она привила им не только любовь к отцу, но и уважение к его взглядам» [11, с. 47].

Трудно сказать, чем в действительности стала для Якушкина смерть супруги в 1846 г. – считается, что это явилось для декабриста тяжелым потрясением, именем жены он называет свою школу для девочек, посвящая ее памяти часть своего просветительского труда в Сибири. Но по-прежнему не ясно – начинает ли он, наконец, чувствовать свою вину перед Анастасией Васильевной или просто пытается философски оправдаться? А.В. Якушкина, безусловно, не заслужила такой судьбы. В оправдание декабристу можно сказать лишь то, что Якушкин впоследствии все-таки многое переосмыслил в женском вопросе, по крайней мере, пытался это сделать, о чем может свидетельствовать содержание его переписки с Н.Д. Фонвизиной.

Итак, фигура И.Д. Якушкина, безусловно, трагическая – думающий, глубоко чувствующий человек, страдающий, переживающий, благородный, старающийся философски переосмыслить действительность, но часто не справляющийся с этой задачей, особенно в молодые годы из-за другой более сильной тогда стороны натуры – сильнейших страстей, чувств и переживаний. В молодости именно они направляли все его действия, что выразилось, в частности, в его несчастной любви к Н.Д. Щербатовой – бурной и трагической. В этом же ракурсе стоит рассматривать выраженную до крайностей его позицию в тайном обществе – бескомпромиссный вызов на цареубийство ради спасения Отечества. Умеющий тонко и умозрительно рассуждать, умный, даже мудрый, Якушкин в таких ситуациях терял способность мыслить рационально, доходя даже до грани компрометации себя и окружающих. Причиной тому – сильнейшие эмоции и переживания, слишком драматическое восприятие действительности, которые он, будучи молодым, не мог побороть и оказывался в их власти. Грусть, уныние и заметная доля трагизма были свойственны самосознанию Якушкина даже в недолгие годы его семейного счастья и домашней идиллии.

Заключение в крепость и сибирская каторга дали новый импульс развитию натуры декабриста – действительная жизненная драма во всей своей полноте обрушилась и на без того трагическое мировосприятие этого человека, но не раздавила его, а способствовала перерождению – нравственному, духовному, философскому. Причиной тому – сильный характер Якушкина, его безусловное мужество и стойкость. Драматизм мировосприятия сменяется кротостью, потом на смену всему этому приходит горячее и страстное желание помогать людям, приносить пользу, что находит выражение в подвижнической педагогической деятельности в Сибири, основании народных школ. Но меланхолия остается – Якушкин по-прежнему одинок, у него мало настоящих друзей, в то же время он постоянно примеряет повышенную нравственную планку по отношению к себе и окружающим, стремится к жизненной мудрости и философской справедливости в оценке себя и других. Безусловно, Якушкин – это особый тип русского человека, один из столпов эпохи; охарактеризовать и познать эту интереснейшую личность – значит познать еще один пласт русской культуры и самосознания, русского менталитета.

Примечания

1  Государственный  архив  Российской  Федерации  (ГАРФ). Ф. 279. Оп. 1. Д. 147. Л. 7–10 об.; Научно-исследовательский Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ). Ф. 340.33.17. Л. 1–2 об.

2 НИОР РГБ. Ф. 319.4.56. Л. 1–40 об.

3  Институт русской литературы Российской академии наук (Пушкинский дом), Рукописный отдел (ИРЛИ РО). Р I. Оп. 40. Д. 49. Л. 1.

4 Там же. Д. 37. Л. 8.

5 НИОР РГБ. Ф. 340. 34.13. Л. 59–59 об.

ЛИТЕРАТУРА

1. Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина /И.Д. Якушкин; ред. и ком. С.Я. Штрайх. – Репр. изд. 1951 г. СПб., 2007.

2. Голос минувшего. 1915. № 2. С. 210–213.

3. Русские Пропилеи. М., 1915. Т. 1: Материалы по истории русской мысли и литературы. С. 82–83.

4. Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 25–74.

5. Декабристы и их время: Труды Московской и Ленинградской секций по изучению декабристов и их времени. М., 1928. Т. I. С. 151–186.

6. Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина / И.Д. Якушкин; ред. и ком. С.Я. Штрайх. М., 1951.

7. Декабристы: Летописи Государственного литературного музея. М., 1938. Кн. 3. С. 400–469.

8. Декабристы: Новые материалы / под ред. М.К. Азадовского. М., 1955.

9. Азадовский М.К. Записки И.Д. Якушкина и комментарий к ним // Новый мир. 1953. № 3. С. 253–256.

10. Якушкин Н.В. Несостоявшаяся поездка А.В. Якушкиной в Сибирь // Новый мир. 1964. № 12. С. 138–159.

11. Павлюченко Э.А. В добровольном изгнании: о женах и сестрах декабристов. М., 1976.


Е.В. КОМЛЕВА
канд. ист. наук, Институт истории СО РАН, Новосибирск

0

54

М. Знаменский.


И. Д. Якушкин

О декабристах писано очень много; записки и мемуары их почти все уже напечатаны; но очень мало разработан вопрос о том, какое влияние оказали они на ту среду, среди которой пришлось им жить во время их ссылки. Нисколько не претендуя пополнить этот пробел, мы хотим только доставить материал для будущего исследователя по означенному вопросу и группируем выписки из писем декабристов и близких им людей.

На этот раз мы займемся материалом для характеристики И. Д. Якушкина, положившего начало женскому образованию в Тобольской губернии. Основанная им ялуторовская школа для девиц была, как увидит читатель, праматерью для тобольской мариинской школы и для омских женских заведений.

Лишенный права принимать какое-либо участие в деле педагогики, Иван Дмитриевич нашел себе горячего сотрудника в одном молодом духовном лице, а потому мы и начинаем этот очерк со знакомства Якушкина со своим сотрудником.1

В конце 1839 года из Тобольска назначен был в Ялуторовск протоиереем молодой священник. Прибыв в Ялуторовск и ознакомившись со своими прихожанами, он обратил внимание на честную до аскетизма личность Якушкина и просил его нравственной поддержки: быть строгим судьей даров и приношений.

Для местного ялуторовского чиновного мира И. Д. Якушкин, живший бедно, в одной перегороженной на четверо комнате, избегавший знакомства чуждых ему по уму и развитию местных властей, был субъектом совсем неинтересным, а для простого ялуторовского люда он был колдун, собирающий травы по полям (его ботанические экскурсии) и лазящий зачем-то на устроенный им столб (изобретенный им ветромер). Но, не сходясь с чиновным миром, он любил сходиться с народом и особенно с крестьянскими детьми; детей он особенно любил; сибирские бойкие, находчивые ребята очень нравились ему, и мысль дать им средства поучиться, устроить для них школу была его мечтою, но оставалось мечтой до встречи и знакомства С новым протоиереем. Якушкин со свойственной ему проницательностью угадал в новоприезжем дорогого человека для осуществления своей страстной мечты и старался сойтись с ним поближе. «Якушкин,— пишет Фонвизина ялуторовскому протоиерею,2 — не то что жалуется, а говорит в письме своем ко мне, что с месяц как не видел уже нас и что потому к нам не ходит, что полагает, что вы имеете какие-нибудь причины не видеть его; неужели это так? Уж не глупые ли слухи, что он колдун, вас останавливают? Разуверьтесь в таком случае или вы боитесь, что ваше начальство знакомство это найдет предосудительным? Я тоже не думаю, чтобы это было так. Это было бы нехорошо, скажу прямо, в нашем положении внешнем обидно, Я не о себе говорю, для меня все положения равны и все равно, но говорю о тех, например, Якушкине и Муравьеве, которые ценят это. За что же их обижать понапрасну, когда они уж и без того в изгнании и не на цветочном пути? Вы не бывали в этом поло¬жении и не знаете, как трудно переносить пренебрежение добоых людей, которых несколько любишь и знаешь, что они добрые. Мы это испытали много раз; и, право, это стоит креста порядочного... Якушкину я пишу об тебе, как полагаю, что хлопоты, нездоровье, усталость и, может быть, отчасти лень — причиною твоих редких посещений, а не что иное; по крайней мере, мне так кажется по тому, как я тебя знаю; уверена, что если бы что другое было, то не скроешь от меня...»

Но в то время, как писалось это письмо, знакомство уже переходило в дружбу и шли горячие беседы о приведении якушкинской мечты в действительность; план преподавания со всеми подробностями был уже готов: это — способ взаимного обучения по методу ланкастерской. Особенных хлопот на разрешение училища не требовалось, так как еще прежде были разосланы духовенству синодские указы от 1836 и 1837 годов об открытии при церквах приходских училищ; вся суть заключалась в средствах для приобретения дома, а у учредителей средств не было. Но и это неудобство скоро устранилось: купец Мясников 3, не раз жертвовавший на ялуторовские церкви, убедившись, что заведение школы, да еще церковной, тоже дело богоугодное, подарил учредителям дом и, кажется, взялся перевезти его на место. Радостно принимались учредители за разработку деталей для будущего училища.

Небольшой кружок ялуторовских декабристов жил особняком от чиновного мира и мало интересовался сплетнями и толками его, а толки о затеваемом училище были: местный смотритель ревниво смотрел на затею, а настроенный им городничий ждал только удобного момента, чтобы появиться из-за кулис во всеоружии власти. Момент этот не замедлился: началась постройка училища и явившаяся полиция разогнала из церковной ограды рабочих, а городничий сделал письменный запрос протоиерею. Городничий спрашивал, на каком основании осмелились производить постройку, не испросив на то его разрешения.

Якушкин и его друг протоиерей, с первого же шага наткнувшись на противодействие ялуторовского городничего, решили обратиться по этому делу к своим друзьям в Тобольске и просить их помощи. Из письма Фонвизиной от 19 октября 1841 года видно, что муж ее, Мих[аил] Александрович Фонвизин, и Пав[ел] Сергеевич] Бобрищев-Пушкин обращались с просьбою насчет возникающей школы к тобольскому архиерею и губернатору. Преосвященный отнесся к начинанию Якушкина с полным сочувствием, обещая даже всеми силами защищать бедного апостола просвещения от козней консистории, относившейся в высшей степени неблагосклонно к этому филантропу-декабристу. Губернатор же заявлял Бобрищеву-Пушкину, что, с одной стороны, нельзя не согласиться с прекрасной идеей Якушкина устроить школу, а с другой стороны, следует признаться, что и городничий был прав, остановив постройку здания для школы, так как по полицейским правилам в таких случаях следует предварительно испрашивать разрешение... Сам губернатор однако не был намерен препятствовать заведению школы, и это слава богу. В это же время, как на грех, случилась, по словам Фонвизиной, какая-то размолвка между губернатором и архиереем, что, конечно, замедляло решение вопроса о школе. Однако наконец дело устроилось: полиция, главным образом влице городничего, была побеждена.

С ранней весны 1842 года началась деятельная постройка школы, и 6 августа 1842 года училище было открыто. Отсутствие телесного наказания, легкость и занимательность ланкастерских приемов обучения привлекали детей в новооткрытую школу, и к концу года в ней было уже 44 человека.

Но если примолк городничий, то на сцену выступил смотритель местного уездного училища Лукин: однажды явился он в школу, наговорил массу грубостей Якушкину и приказал ему удалиться из школы; но разгорячившийся Иван Дмитриевич вывел его самого. Снова началась бумажная война.

Якушкин и его сотрудник по школе протоиерей после этого казуса писали тобольскому губернатору, жалуясь на смотрителя Лукина. Они также просили своих тобольских друзей М. А. Фонвизина и П. С. Бобрищева-Пушкина разъяснить все дело губернатору и требовать у него защиты. В ответе своем протоиерею (от 11 августа 1842 года) М. А. Фонвизин писал: «Теперь губернатор имеет ясное понятие об этом гусе (т. е. о смотрителе училища Лукине). Он хотел переговорить об этом с директором училищ, которому велит написать к Лукину, чтобы он не смел мешаться в приходское училище, и притом дает директору настоящее понятие о смотрителе ялуторовского уездного училища. Сам же губернатор не может официально действовать, потому что в таком случае Лукин может написать на него донос...»

Весь сыр-бор загорелся, как видно из письма (от 25 апреля 1842 года) М. А. Фонвизина к протоиерею, из-за того, что смотритель уездного училища в Ялуторовске Лукин жестоко, до глубины души оскорбился тем, что не его пригласили во вновь открытую школу руководить преподаванием по ланкастерскому методу, а взялся за это дело лишенный прав декабрист И. Д. Якушкин. Ведь он, Лукин, с этим методом не знаком, а Якушкин это дело знает. Вот логика!!! Однако губернатор, архиерей и консистория поступили в этом случае по обыкновенной, а не по смотрительской экстравагантной логике и постарались положить конец несчастному недоразумению, примни по внимание объяснения протоиерея. Последний в своих объянениях писал, что он, как незнакомый с ланкастерским методом интимного обучения для указания ему всех подробностей, пригласил единственное в Ялуторовске лицо, знающее это дело,— Якушкина. Итак, пока дело уладилось.

Наступила тишина, благоприятная для роста "нашего незаконного детища», как шутя называл Якушкии свою школу. Не будь выше указанных школьных передряг, вряд ли бы кто и внимание обратил на это церковно-приходское училище, но теперь все тобольские власти при своих проездах через Ялуторовск интересовались этой школой, посещали ее, удивлялись быстрым успехам учеников и разносили о ней славу.

«Слава о нашем ялуторовском училище,— пишет протоиерею Знаменскому декабрист Штейнгель,— неумолкаемо гремит. На Кочурина (директора гимназии) она произвела, как видно, не минутное впечатление, а очень продолжительное: он относится об этом заведении в самых лестных выражениях...»

Смотритель курганского училища Т. Каренгин пишет от 11 декабря 1842 года: «Г. директор от вашей школы в восхищении, считает ее образцовой не только в дирекции, но даже в Сибири. Мне говорил и даже просил меня, чтобы постарался устроить приготовительный класс по образцу ее. Радуюсь за вас, радуюсь и тому, что дело правое торжествует, а клевета и низкие доносы падают. О вашем командире (смотрителе) невыгодное мнение. Пусть ухо держит востро, а иначе будет плохо. Впрочем, у всякого свой ум, как говорится, царь в голове».

Такая директорская рекомендация заставила смотрителей училищ являться в Ялуторовск для знакомства со школой и затем присылать учителей для той же цели. Такие паломники радушно принимались кружком ялуторовских декабристов, и, возвращаясь к себе, они уносили добрые чувства и к школе, и к людям, заботящимся о ней. Здесь кстати будет привести отрывки из писем смотрителей училищ — А. Худякова и курганского — Т. Каренгина.

«...Самою главною причиной,— писал один из названных смотрителей прот. Знаменскому от 21 ноября 1841 года,— по которой я не отвечал вскоре, было желание написать что-либо об училище, в котором только что начали вводить порядок, заимствованный в вашей школе. Хотелось не только принесть вам искреннюю благодарность, но и уведомить о том, как мы воспользовались примером ялуторовской школы. В ожидании успехов ответ на письмо замедлялся... Учитель Шалабанов, бывший у вас в феврале, слава Богу, не без пользы слушал наставления ваши и почтеннейшего Ивана Дмитриевича, которому покорнейше прошу вас засвидетельствовать мое усерднейшее почтение. Возвратясь из Ялуторовска, г. Шалабанов с восхищением рассказывал о радушии, с каким был принят, и о готовности и усердии, с которым старались познакомить его с методою. Всегда, всегда, всегда останусь благодарен вам и добрейшему Ивану Дмитриевичу...»

«При помощи Божией и добрых людей,— говорится в другом письме к протоиерею от 17 февраля 1844,— в скором времени надеюсь в богоспасаемом Кургане открыть приходское училище, то есть преобразовать приготовительный класс. По этому случаю вскоре должен явиться к вам учитель мой, которого поручаю особенному покровительству и назиданию вашему и милостивому расч положении! Ивана Дмитриевича. Усерднейше прошу обоих вас растолковать ему хорошенько весь ход методы».

«„.Вполне располагаясь на ваше благорасположение,— говорится еще и одном письме от 2 апреля 1844 года,— посылаю моего учителя, поручая его вашему и Ивана Дмитриевича назиданию; прошу объяснить ему ход дела не теорией, а уже на практике... Простите меня, что беспокою вас, и испросите прощения у Ивана Дмитриевича. При свидании объявите мое достодолжное уважение Ивану Дмитриевичу, Евгению Петровичу (Оболенский), Ивану Ивановичу (Пущин), Матвею Ивановичу (Муравьев-Апостол) и Александре Васильевне (Ентальцева). Уверьте их пастырским вашим словам, что почтение мое к ним истинно, неложно, а уважение продлится до того дня, пока существую...»

Среди таких успехов смерть преосвященного Афанасия, защитника и покровителя этой школы, заставляла учредителей ее задумываться о будущем, но это продолжалось недолго.

«...Новый владыка,— пишет прот. Знаменскому от 19 февраля 1843 года Фонвизина,— большой партизан ланкастерских школ и желает даже здесь завести такую же; очень обрадовался рассказам Михаила Александровича о вашем училище и сказал: «Непременно представлю его к награде». Михаил Александрович возразил ему, что вы вовсе не из того хлопочете, а радуетесь самому успеху и пользе, от того происходящей...» Школе, значит, оставалось только расти в пример другим, и она росла заметно: мы уже сказали, что к концу 1842 года в ней по спискам значилось 42 чел., к концу 1843 года — 91, к концу 1844 года — 135, к концу 1845 года — 184 чел. К маю 1846 года в школе находилось уже 198 человек.

При рассматривании списков обращает на себя внимание большое число крестьянских сирот из разных деревень, даже других уездов. На чей счет они были доставлены и жили в Ялуторовске, сведений я не имею, кроме следующего письма из Тобольска от Жилина к руководителю школы:

«...Моя Марья Александровна поручила мне обратиться к вам с покорнейшею просьбой об одном сироте, которого желает передать вам на обучение по методе, вами вводимой. Этот сирота — сын умершего ее человека, и если вы согласитесь его принять, то она и напишет, чтобы он был вам из Кургана привезен. Что будет стоить содержание и учение, просит уведомить: она с благодарностью то заплатит...»

Заканчивая сведения о мужской ялуторовской школе выпиской из донесения тобольскому губернатору, пожелавшему в 1845 г. иметь «документальные данные» об этом училище.

«...С начала открытия училища, т. е. 6 августа 1842 года, было 6 человек, но по 30 ноября сего 1845 года пребывало 173 чел., из числа коих некоторые поступили в тобольское духовное училище, некоторые в ялуторовское уездное училище, а некоторые выбыли по воле. Теперь состоит 102 ученика. Предметы сначала преподавались: чтение по гражданской и церковной печати, письмо на аспидных досках и бумаге и 1-я часть арифметики; но когда тобольская семинария с разрешения его высокопреосвященства нашла удобным приготовлять здесь детей духовного звания, о чем дано знать 5 октября 1843 года, за № 733, с того времени введено: 2-я часта арифметики, черчение и география; 1-я и 2-я часть русской грамматики, первая часть пространного катехизиса и краткая священная история; первые части латинской и греческой грамматик. Суммы на содержание решительно никакой нет и не имеется в виду...»

Теща Ивана Дмитриевича, Н. Нарышкина, пишет от 28 февраля 1846 года из Москвы к протоиерею: «Отношусь к вам, к вашей любви: поберегите нашего общего сына...» — И просит приготовить Якушкина к получению тяжелого для него удара! В это время умерла его жена. Зная любовь и привязанность Ивана Дмитриевича к покойной, Н. Нарышкина пишет на одной неделе три письма, умоляя прот. Знаменского, друга Якушкина, не оставлять его в тяжелые минуты и сообщить ей, как он переносит свое тяжелое горе. Мы не имеем никаких сведений об этом его тяжелом времени, но знаем, что железная воля его дала благотворное направление горю, он задумал новое доброе дело: решился основать в память любимой жены своей женскую школу. Известие о смерти жены Иван Дмитриевич получил в половине апреля, а 1 мая по делу его новой школы М. А. Фонвизин пишет прот. Знаменскому: «Почтенный друг, по письму вашему и Ивана Дмитриевича от 20-го апреля справлялся о том, какое последовало разрешение преосвященного на представление ваше об открытии в Ялуторовске училища для девиц, и достал копию с архиерейской резолюции, которую при сем прилагаю. Вы увидите из нее, что архиерей дает свое благословение на это полезное предприятие. Я был сам свидетелем разговора преосвященного с губернатором об этом предмете и слышал, как они оба одобряли вашу мысль, желали успеха и оба взапуски хвалили вас: поэтому все козни Лукина уничтожатся сами собою. Доброе дело вы это вздумали; от всего сердца желаю, чтобы и это училище пошло так же хорошо, как ваше училище взаимного обучения. Насчет отчисления в пользу училища по денежке с рубля со сбора с оценочной суммы я узнал, что губернатор передал это дело на предварительное заключение губернского правления, где оно и засело. Постараюсь дать ему ход через Степана Михайловича...»4 Опасаться козней Лукина нечего было уже и потому, что женское училище не грозило конкуренцией его собственному, из-за чего более всего Лукин и ратовал и слал доносы.

Мирно и беспрепятственно 1 июля 1846 года в наемной квартире открылось ялуторовское училище для девиц. Но так как наем квартиры, различные приспособления в ней, наем кружевницы и проч. потребовали расхода в первый же год 309 рублей, то и положена была плата за ученье в 25 рублей. Но мы видим из приходной тетрадки, что плату эту вносило только небольшое число зажиточных родителей, за остальных вносили декабристы и их родные и знакомые; встречается в числе жертвователей и учитель этого училища — дьячок, отдающий назначенное ему жалование в пользу сирот.

Не осталось без средств и мужское училище. «Спешу сообщить вам, — пишет М. А. Фонвизин 3 февраля 1848 года,— приятную новость, относящуюся к вашему училищу. На этих днях Холмогоров привозил мне бумагу, полученную от генерал-губернатора с прописанием предписания министра внутренних дел, в котором он, министр, признавая ялуторовское духовное приходское училище полезным для города, потому что в нем кроме детей духовного ведомства обучаются дети разных сословий и что оно вполне заменяет гражданское приходское училище, определяет производить на содержание его по 200 р. серебром в год из городских средств... Радуюсь, что теперь существование вашего училища упрочено... Хотя сумма и невелика, но для вашего заведения — важное приоб. ретение. Этим вы обязаны губернатору, а более еще Холмогорову, который усердно хлопотал...»

Итак, училищу, признанному самим министром заведением полезным, кажется, нечего было бы опасаться за будущее, тем более что в Ялуторовске на место Лукина смотрителем был назначен Н. А. Абрамов 5, бывший до тех пор в приятельских отношениях с протоиереем. «Вчера (29 декабря 1849 года),— пишет ялуторовский протоиерей,— приехал сюда смотрителем училища Н. А. Абрамов, он в Березове потолстел, но доброта в нем все та же, как и прежде; радуюсь за него, что пословица старинная на него не подействовала: «Honorcs inulnnt mores»[Почести меняют нравы]. Губернатор ему советовал сблизиться с нашими общими [друзьями], а это и для меня очень и очень приятно: он в Тобольске не раз виделся с Михаилом Александровичем...»

Значит, было все хорошо, и протоиерей, вызванный из Ялуторовска преосвященным по делам службы, мог с легким сердцем отправиться в свою комиссию в Тобольск, но... Однако пусть об этом «но» говорит сам Иван Дмитриевич Якушкин. «Много благодарю вас, добрый друг, за два ваши письма,— писал Якушкин протоиерею Знаменскому от 17 мая 1850 года.— Мы все здесь по вас стосковались; сама Анна Федоровна, как она всем говорит, не ездит к обедне потому, что не вы служите; после этого согласитесь, что вы человек всеми любимый, но ради Бога не возгордитесь. Что вам сказать о наших собственных с вами делах? Они идут и хорошо, и плохо: на последней неделе вновь поступило в училище тринадцать девочек, их теперь с лишком пятьдесят, и это хорошо, но то плохо, что скоро некуда будет их принимать, а возможности скоро выстроить новое училище еще не предвидится; недели три тому назад Анна Васильевна [Мясникова] писала, что со следующей почтой пришлет доверенность на продажу своего дома в пользу нашего училища; но и до сих пор доверенность не получена. Некоторые полагают, что Бурцев писал к Мясниковой и, может быть, она, получив его письмо, отменила намерение отдать нам свой дом; впрочем, что будет, то будет, а будет, что Бог велит... С наступлением теплой погоды оказалось, что летом никакой нет возможности заниматься у нас внизу рукодельем. Я просил Николая Герасимовича пустить нас к себе во флигель, на что он согласился, с одним условием, чтобы ему ничего за это не платили; я миг только от души поблагодарить его за такую любезность, но вышло, что мы все-таки к нему перешли: Николай Яковлевич [Балакшин] пустил нас в дом Снигирева, разумеется, безденежно, и там нашим девицам во всех отношениях очень удобно, а наставницы наши, Анисья Николаевна[Балакшина] и Августа [воспитанница Муравьева], подвиваются усердно. Они мне дали 10 рублей серебром из выработанных денег их ученицами. Феоктиста [Балакшина] также хорошо действует. У мальчиков число прибывших очень незначительно, а Абрамов непременно хочет, чтобы мы ему дали учеников тридцать. Он вообще дурит и много сбивается на Лукина. Я был у него несколько раз и обо всем с ним как с порядочным человеком говорил просто и откровенно; после этого представьте мое удивление, когда я узнал, что он всячески придирается к нашим училищам. К мальчикам он заходил один раз, а у девочек и ни разу не был Евгению [учителю мужского училища] он сказал напрямик, что ни то, ни другое училище не должно существовать. Встретившись со мной на улице, он мне сказал почти то же, но в таких странных выражениях, что я решился тут же объясниться с ним, и так как вам известно, что в подобных случаях я не умею говорить иначе как очень громко, то он и попросил меня идти с ним дальше и увел меня за собор, там я ему определил в точности и его, и мое положение, что я, конечно, не имею никакого права заведовать училищем и если я с ним говорил откровенно, то потому, что почитал его человеком порядочным, но что после всего того, что он мне сказал, я с ним незнаком, и что он может делать на меня донос куда ему угодно. Объяснил ему также, что ему никакого нет дела до наших училищ и проч., всего не упишешь на этом листке. Если Чигиринцев [директор училищ] окажется человеком порядочным, то я откровенно переговорю с ним обо всем...»

Затем в письме к протоиерею Знаменскому от 28 июня 1850 года Якушкин пишет; «С последней почтой я писал к вам, добрый друг, и просил вас похлопотать о разрешении нам строить училище на ограде церковной; с тех пор обстоятельства изменились. Вскоре по отправлении к вам моего письма привезли купленный тес для нашего строения, который я отправил сложить в церковной ограде, но отец Александр выгнал оттуда подводы вместе с тесом, кот¬рый был не весь еще сложен. На другой день я пошел говорить об этом с Николаем Яковлевичем [Балакшиным]. Он мне советовал сходить самому к отцу Александру и попросить его о позволении сложить только лес в ограде церковной. Отец принял меня совсем не по-отцовски: на все мои уверения, что мы никак не приступим к самой постройке, не получив указа, и что прошу его только позволить класть купленный лес в ограде, где уже лежат и дрова, и тес Куклина, он мне отвечал: «Не пущу, и, если преосвященный разрешит указом строить училище на ограде церковной, я напишу в Синод, а впрочем, мне толковать с вами некогда»,— и затем ушел в свои дальние покои. В ту минуту эта выходка отца Александра показалась бы мне презабавной, если бы тут не шло дело о существовании нашего училища. Я надеялся все еще уладить через Торопова. Торопов долго толковал с отцом и никак не мог вразумить его. После всего этого вы согласитесь, что, получив даже указ, решиться в отсутствии вашем строить на ограде церквной и ежедневно быть в столкновении с отцом Александром мне никак не приходится. А жаль, место прекрасное и на самой Середине города; замечательно, что у нас теперь из 59 учащихся только пять учениц живут по эту сторону базара, а остальные все живут в той половине города, где находится училище. Николай Яковлевич [Балакшин] для постройки нашего училища дает место, принадлежащее Мясникову, против дома Снигирева, и если мы не придумаем ничего лучшего, то придется строить на этом месте, которое далеко не так удобно, как место на ограде церковной, тут приходится по необходимости поставить строенье не лицом, а боком на улицу.

Плотников я нанял за 400 рублей на ассигнации поставить строение вчерне и покрыть его новым тесом. Перевезти его из Петровского Завода просили с меня 250 рублей, я поскупился и за такую неуместную скупость буду должен поплатиться. Как видите, у нас все идет не совсем ладно, но я надеюсь, что бог нам поможет, как он не раз помогал нам и прежде в общем нашем деле. С 1 июля в обоих училищах у нас начнутся вакации, и мне будет удобно хлопотать о постройке. План, посланный вам с прошедшей почтой, вероятно, уже не будет годиться, и я прошу доброго Александра Львовича 6 начертить и утвердить другой; высота строения ему известна, а в ширину оно будет 16 аршин, на котором надо разместить пять окон».

В письме к своему другу, протоиерею, от 8 июля 1850 года Якушкин писал: «Не знаю, добрый друг, какое действие произвело на отца Александра разрешение преосвященного строить училище в ограде церковной, но могу вас уверить, после того как этот человек выказал какое-то остервенение против нашего училища для девиц и даже писал о нем бог знает какой вздор к архиерею, я никак не могу решиться строить в ограде церковной, причем в отсутствии вашем мне пришлось бы беспрестанно быть в столкновении с этим полусумасшедшим человеком. По общему совету мы купили место против дома, в котором живет Бурцев и который принадлежит вам; место не очень большое, но довольно удобное для нашей постройки, а главное — на самой середине города; оно покупается на имя Николая Яковлевича [Балакшин]; он же предлагает и строить для нас училище на деньги Мясниковой; он сам хотел написать к вам о причине, почему он не может приступить к постройке училища в ограде церковной. Строение из Петровского Завода частью уже перевезено. Подрядчик обещает мне, что в нынешнем месяце оно будет поставлено и покрыто; если он не обманет, то можно надеяться, что к зиме мы в него перейдем.

В последнее время к нам поступило так много новых учениц, что оказался недостаток в грифельных досках; я несколько досок на время взял из нашего другого училища, а Синюкову поручаю купить в Нижнем для нас досок сорок. Вы, может быть, удивитесь, если я вам скажу, что мои отношения с Абрамовым опять несколько изменились, но на этот раз к лучшему; вообще после пребывания у нас директора он, кажется, несколько успокоился и совершенно смирился. Я, кажется, вам писал, что он посетил наше училище для девиц и все в нем очень хвалил; правда, он изъявил и тут некоторые за себя опасения, но они уже были так слабы, что мне ничего не стоило его успокоить. При переводе мальчиков в уездное училище он довольствовался таким числом, какое мы назначим, но просил, если можно, прислать к нему для счета человек двадцать, на что я охотно согласился; часть переведенных учеников останется у нас еще на год, и они будут только считаться в уездном училище, в том числе и Балакшин, и Загибалов, и мой крестник. Абрамов звал меня убедительно на акт и после прислал пригласительный билет в розовой рамке. Мы с Николаем Васильевичем [Басаргин] были на торжестве в новом храме науки; другие были приглашены, но не были; после акта надо было еще ехать на завтрак к смотрителю, и тут и там он был внимателен и любезен со мной, как нельзя более; и теперь, если я с ним не в таких близких отношениях, как по приезде его в Ялуторовск, то нисколько и не в неприязненных, как это было месяца два тому назад...»

В письме от 10 сентября 1850 года к протоиерею Знаменскому Якушкин писал следующее о своих отношениях с Абрамовым по делам училищ: «...На днях заходил ко мне Абрамов, много расспрашивал меня о наших училищах и в особенности о деньгах, получаемых на их содержание, и заключил тем, что будто директор сообщает ему, что оба наши училища поступают под их начальство; на это я ему отвечал прямо, что если ему это пишет директор, то он, конечно, сошел с ума, что тут идет дело не более как о том, чтобы передать училище для мальчиков под их надзор, а не под начальство и вместе с тем дать им только половину денег, получаемых на содержание обоих училищ. Но Абрамов про это и слышать не хочет. Правда, что девичье училище он не намерен взять не только под свое начальство, но и под свой надзор, опасаясь, что ему с ним будет слишком много хлопот, но зато он и не намерен оставить на содержание этого училища половину денег, получаемых из городских доходов. Надо отдать ему справедливость, что по части крючкотворства он великий человек. Знаете ли, что он придумал? Взяв под свой надзор наше училище для мальчиков, он намеревается его уничтожить, а на место его открыть приходское училище при своем уездном училище и вместе с тем иметь в своем распоряжении вполне 200 руб. серебром, отпускаемых теперь нам из городской думы. Это он мне сам сказал. На этот раз я объяснился с ним не так громко, но столько же откровенно, как и в первый раз. Он просил меня доставить ему все письменные документы о наших училищах. Я бы мог и даже должен бы был ему в этом отказать; если бы он по этому делу завел переписку с духовным правлением, самое дело улеглось бы в длинный ящик, и потому я послал ему все бумаги, относящиеся до наших училищ, которые Евгений взял у вас. Теперь вы видите, в каком смысле будет действовать Абрамов. И никаких советов вам подавать не смею, но надеюсь, что в нашем сердце есть струна, которая отзовется на мои нежные чувства к дочери, прижитой мной с вами. В училище всякий почти день прибывают новые ученицы, и ученье идет своим порядком. Строение подвигается довольно медленно, но если Бог поможет, оно к зиме хоть вчерне будет окончено. Прошение от Николая Яковлевич, [Балакшина] в строительную комиссию давно отправлено; скажите это Александру Львовичу [Жилину]. Доверенности до сих пор нет от Анны Васильевны [Мясниковой], и я беру деньги у Николая Яковлевича на постройку, совершенно очертя голову; строение вообще станет гораздо дороже, нежели я предполагал: придется на него занимать, а после того приискивать средства, как заплатить долг, но и тут, как и всегда, никто как Бог...»

В этом же году к Анне Васильевне Мясниковой было послано Якушкиным следующее письмо: «Милостивая государыня Анна Васильевна! В воскресенье, 2 декабря, я освятил училище, обязанное вам своим существованием. Призывая на него, в кругу детей, благословение свыше, мы просили Бога посетить вас отрадою и утешением. Совершив молитву, мне приятно передать общую нашу сердечную благодарность за добро, сделанное вами всему новому женскому поколению города Ялуторовска. Пожертвованием вашим теперь с лишком шестьдесят девиц обучаются в светлом и удобном доме. Со временем число их может увеличиться...» В 1851 году И. Д. Якушкин получил дозволение съездить в Тобольск, но и там он не забывает своих детищ — училищ... «О соственном нашем деле,— пишет он от 1 февраля,— могу вам сказать, что на другой же день по приезде моем сюда я был у Чигиринцева [директор училищ Тобольской губернии] и объяснился с ним со всей мне свойственной откровенностью, это было глаз на глаз; потом то же самое повторилось при Степане Михайловиче и потом еще при всех наших, у Анненковых. С тех пор, встречаясь с ним довольно часто, я не пропускаю никакого случая понемногу клонить его к моему мнению: это один из тех людей, которые любят палку, а впрочем, что у него на сердце, Бог его знает, но так как обстановка около него внезапно совершенно изменилась, то надо полагать, что и он сам изменился в своих чувствах к нашим училищам. При мне, а не прежде получена бумага о переводе Т...ы, и на другой же день Чигиринцев представил губернатору о переводе Абрамова в Тюмень, а на место его Христианова к нам в Ялуторовск. Представление директора отправлено уже в Омск, и на днях надо ожидать утверждения поименованных смотрителей. Я говорил Чигиринцеву об испытании наших девиц для получения аттестатов, и он меня уверил, что в этом отношении для них не может быть никакого затруднения; вообще мы с ним в самых приятельских отношениях. Целую ручку у Марьи Константиновны [Муравьевой-Апостол] и от души обнимаю милую Фану и милую Сашу, благодаря их за попечение о нашем рассаднике. Хлопотать по рукодельному классу здесь, в Тобольске, я поручил Оленьке [Анненковой], Маше Францевой и Смольковой. Надеюсь, что они с этим делом лучше справятся, нежели справлялись с ним здесь прежде. О себе что вам сказать? Когда не сплю, так ем, а когда не ем, то, наверно, говорю; здоровье мое здесь очень поправилось; о прежних несносных припадках моей болезни я по временам совершенно забываю. Со всеми нашими видаюсь, разумеется, сколько возможно чаще; и по этой части их устройство недурно, но далеко не так прекрасно, как у нас, в Ялуторовске. Скажите Ивану Ивановичу [Пущину], что, бывши у Анненкова третьего дня, я беседвал с его племянником 7 , который со всеми нами внимателен как нельзя более, а в своих родственных отношениях с домом Ивана Александровича он ведет себя как умный и весьма благородный человек; бывает у брата всякий вечер и обходится с ним как брат. Нельзя сказать, чтобы он был так же нежен со здешними властями при осмотре острога, губернского правления, приказа и проч. Надо полагать, что за молнией грянет гром, а что потом — и самые дальновидные здесь еще не предвидят... План нашего училища до сих пор не мог выпроводить в Омск, но надеюсь, что это дело уладится до моего отъезда из Тобольска...»

В конце 1853 года ялуторовские школы остались на руках одного Ив[ана] Дмитриевича] Якушкина: протоиерей, по желанию генерал-губернатора, был переведен в Омск; лицо, заступившее его место, школами нисколько не интересовалось. «Как сказать о том,— писал Оболенский протоиерею от 18 января 1854 года,— что мы ощущаем без вас. Ваше место при всем том, что оно занято другим, остается пусто: там, где нет сочувствия сердечного, к тому нет и сердечного влечения... Между близкими вам Иван Дмитриевич хворает...»

«...Очень порадовался, увидя из письма вашего,— пишет тому же протоиерею больной Якушкин от 22 января 1854 года,— что страстишка в вас к заведению училищ и к распространению образования не прекратилась 8, и от всей души желаю вам успеха. Вы меня знаете и можете быть уверены, что где бы я ни был, я всегда буду сочувствовать вашим добрым стремлениям на этом прекрасном поприще. В Тобольске я пробыл ровно две недели. Петр Николаевич [Свистунов] возил меня в свое заведение для девиц; оно помещается теперь в нижнем жилье губернаторского дома, в котором и холодно, и всякий день угарно. Более всего понравилась мне в этом заведении главная наставница Резанова, умная, благонамеренная женщина; по моему разумению, она могла бы заменить всех Н. [учитель] на свете, и при ея содействии можно бы прекрасно устроить училище. Рукоделиям вообще обучаются очень хорошо; в грамотном же классе ничего нет особенного; девицы, поступившие уже сколько-нибудь грамотными, читают очень поря¬дочно и даже понимают то, что читают, в тетрадях пишут как каллиграфы; те же из девочек, которые поступили при открытии училища и не знали грамоты, читают отдельные слова, как у нас читали в третьем полукруге. Предполагаемый порядок в училище — чистый ералаш, а со всем тем я порадовался, видя перед собой с лишком сотню бедных девочек, которые все-таки в училище сколько-нибудь осмыслятся и научатся чему-нибудь пригодному. Мне очень жаль, что я не заставил девочек писать под диктовку, что у нас было пробным камнем; но, пробыв в училище более часа, мне было уже не до того: я так перезяб, что возвратился с ознобом, зевотой и потяготой и десять дней не выходил из комнаты. Надо вам сказать, что Евгений [сын Якушкина] и я приехали в один и тот же день в Тобольск и жили вместе у Петра Николаевича. Евгений воспользовался праздниками и проводил меня в Ялуторовск. При нем я еще кой-как таскал ноги, но с 5 января, после его отбытия, я не выходил за порог. Если поеду в Иркутск и будет какая-нибудь возможность заехать в Омск, то непременно заеду...» 4 февраля 1854 года Оболенский пишет протоиерею: «...Наш Иван Дмитриевич болен и крепко болен. Кто знает исход болезни, но опасность далеко еще не миновала. Потрудился он много, потрудился хорошо. Награда его ждет. Дай Бог только, чтобы он ее принял с любовию и смирением. Бываю у него, но уста замкнуты, а сердце болит. Он раздражителен; мое слово не находит отголоска в его сердце. Я ли тут виноват, или другая сила препятствует — разгадать не могу...»

Все письма ялуторовских декабристов наполнены известиями о болезни Ивана Дмитриевича. «Вообще это,— пишет Пущин,— наводит некоторый туман в нашем горизонте». В апреле 1854 года опасность миновала, и тот же Пущин извещает протоиерея: «Ивану Дмитриевичу получше. Бог даст, совсем поправится и и конце мая с Вячеславом [2-й сын Якушкина] пустится на восток: тогда вы их обоих увидите, непременно для вас заедут в Омск... Евгения Ивановича проводили 26 марта. Это расставание было тяжело Ивану Дмитриевичу. Слана Богу, что остался при нем другой сын. Оба очень хорошие ребята...»

30 июня 1854 года Пущин пишет: «...Я дожидался все отъезда нашего бедного Ивана Дмитриевича, чтобы отвечать вам; но, как видно из хода его болезни, он еще не так скоро в состоянии будет пуститься в путь, хотя бы ему и сделалось лучше, чего до сих пор, однако, незаметно. Бедный больной наш очень страдает и чрезвычайно ослаб в силах. Много вредит ему, как мы полагаем, неудобство его квартиры, где он всегда как в бане, особливо при теперешних жарах. Советовать переменить ее было бы бесполезно: вы знаете хорошо его характер. Теперь же от болезни он сделался еще несговорчивее...»

Наконец Якушкин собрался в путь. Согласно своему обещанию, он завернул в Омск для свиданья со своим другом протоиереем. «Сейчас (12 июля 1854 года) я приехал в Омск,— говорится в записке Якушкина к протоиерею,— и явился бы к вам, если бы ноги ходили. Скажите, когда и где мы с вами увидимся. Посылаю письмо от Оболенского. И. Якушкин».

Это свиданье друзей было последним в этом мире.

Обратимся к дорожным письмам Ивана Дмитриевича.

«Расставшись с вами, любезный друг,— писал из Иркутска Якушкин протоиерею от 10 сентября 1854 года,— без дальних приключений мы добрались до Томска; тут пришлось прожить целую неделю в ожидании повеления из Омска отправить меня далее и потом в ожидании исполнения этого повеления. Все это время я приятно провел в обществе Гавриила Степановича Батенькова. Вы мне не сказали, что братец ваш служит в Томске, И я, увидав его неожиданно, очень ему обрадовался; и он, и все его семейство здоровы; к сожалению моему, я не видал Степанки 8 и узнал после, что он выходил ко мне, когда меня уже не было в Томске. Учится он прекрасно, и есть надежда, что дирекция отправит его в университет. И Красноярске мм также прожили неделю у Давыдовых; тут потребовалось чинить тарантас, Наконец 14 сентября мы приехали в Иркутск и совершили наш путь из Ялуторовска, за исключением стоянок,не более как в осьмнадцать дней. Дорога вообще была для меня полезна и несколько укрепила меня; но здесь опять пришлось лечиться; и ноги плохо ходят, и глаза плохо видят; впрочем, все лечение состоит в том, что я всякий день съедаю несколько ложек черемши, это полевой чеснок; все уверяют, в том числе и врач, который меня пользует, что черемша — самое действительное средство против цинги. В Иркутске мы устроились довольно удобно в доме, принадлежащем человеку, которого я давно знаю: он жил лет десять у Фонвизиных. Хозяин нашего дома, вместе с тем и наш повар, и служит нам, и вообще усердно за нами ухаживает. Здесь я свиделся со старыми друзьями моими Трубецкими; в их семействе я как дома...»

«Евгений писал ко мне, что Аннушка Муравьевская скучает (в Москве) по Ялуторовску и охотно возвратилась бы домой, если бы теперь была на это какая-нибудь возможность...»

«Очень мне было прискорбно миновать Омск,— писал Якушкин протоиерею из Ялуторовска 8 сентября 1856 года, уже по возвращении из Восточной Сибири и незадолго до отъезда на родину, в Россию,— и тем лишить себя радости обнять вас и всех ваших. Получив письмо от Натальи Дмитриевны, в котором она приглашала меня приехать повидаться с ней в Ялуторовск 9 и вместе с тем писала ко мне, что останется в Сибири не долее как до конца августа; несмотря на мою хворость, я тотчас собрался в путь; Вячеслава отпустили со мною, и мы спешили усердно, но по дороге встретились задержки, которых мы не предвидели; заехав в Омск, пришлось бы, может быть, не застать Наталию Дмитриевну в Ялуторовске, и я с сокрушенным сердцем из Абатской решился ехать кратчайшим путем, миновав ваш город. Утешаю себя мыслию, что мы с вами и вдалеке друг другу близки и заочно без слов друг друга понимаем».

«Очень меня порадовали Яков Дмитриевич [Казимирский] и Наталья Дмитриевна известиями о вашем училище, в котором все так прекрасно устроилось при усердном участии благородной вашей сотрудницы. Дай Бог ей за это здоровья! Здесь я заходил один раз в девичье }чилище; в нем все идет довольно порядочно и считается более пятидесяти учениц».

«Семен Петрович [Учитель мужского училища] заходил ко мне и сказывал, что у него все идет по-прежнему; он, несмотря на свое очень плохое здоровье, трудится усердно. Своих стариков [ялуторовских декабристов] я нашел не совсем в вожделенном здравии, но слава Богу и за то, что еще ноги таскают. Петр Николаевич [Свистунов] всем своим семейством возвращается в Тобольск. Наталья Дмитриевна послезавтра от нас уезжает, а мы пока остаемся в ожидании того, как и когда распорядится нами тобольское начальство. Простите, добрый друг...»

Это было последнее «прости» Ивана Дмитриевича, посланное им из приютного Ялуторовска. Со вступлением на престол императора Александра II все оставшиеся в Сибири декабристы были возвращены на родину и, кроме одного Башмакова, все воспользовались этой милостью.

В заключение заимствуем из письма Н. Д. Фонвизиной некоторые сведения о последних днях жизни И. Д. Якушкина, проведенных им в России. Н. Д. Фонвизина в письме из села Марьина от 13 июля 1858 года писала к протоиерею, другу Якушкина, следующее: «Тем непростительнее было мне так долго не отвечать вам, что вы спрашивали меня о покойном друге нашем Иване Дмитриевиче и интересовались знать о его кончине. Он скончался очень тихо и долго был болен, долго страдал и телом, и душою, когда его выслали из Московской губернии и он, возвращенный в семейство свое, принужден был жить у чужих, именно у графа Толстого в деревне один-одинехонек, в сыром, болотистом месте, где здоровье его окончательно расстроилось. Его там иногда навещали знакомые, часто ездили к нему и сыновья; но этим самым он сильно тревожился, зная, что сыновьям при их весьма ограниченных средствах частые еженедельные поездки к нему по железной дороге были убыточны. Он желал их видеть и сердился, когда они приезжали к нему и особенно когда что-нибудь привозили ему. Вы знаете, как он умел почти во всех удобствах жизни себе отказывать. Наконец выхлопотали ему позволение жить в Москве, привезли его в ужасном состоянии — желудок почти уже ничего не переваривал. Но душою он оживился: бывало, по целым дням лежит в постели, ничего не ест, вдруг как будто приободрится и куда-нибудь выедет. Я навещала его, лежащего в постели, до того ослабевшего, что он с трудом подымал голову, но видела его в то же время спокойного, даже подчас веселого и говорливого; а в последний раз встретила его у Бибиковых вечером за картами. Это был последний его выезд. Он обещал посетить нас в Марьине, но уж не вставал. Странно, что он как бы не чувствовал своей опасности; сбирался к нам в Покровское и даже в Орел и говорил, что поездки принесут ему пользу. Иногда говорил и о смерти своей, но как о событии довольно отдаленном. Сказал однажды, что когда умрет, не желает, чтобы ставили на его могиле памятник, а просит посадить на ней два вяза и ясень. Он всегда любил деревья и любовался красивыми...

Несколько дней тому назад я была в Москве, где похоронила родного дядю; я проехала на Пятницкое кладбище на могилку Ивана Дмитриевича. С грустью помолилась праху его. Деревца по его желанию уже посажены у могилки, но худо принялись... Балакшин писал, что в женской ялуторовской школе совершили панихиду по усопшем ревнителе ее и благодарные девочки молились за души его».

ПРИМЕЧАНИЯ

(Примечания - М.Ю., примечания самого Знаменского оговорены).

1Этот молодой протоиерей - отец автора очерка Стефан (Знаменский), ныне канонизированный как святой Стефан Омский

2Наталья Дмитриевна Фонвизина, супруга декабриста Михаила Фонвизина. Состояла в переписке с о. Стефаном (Знаменским), частично эта переписка была опубликована в "Литературном сборнике", Спб, 1885, С. 207-248

3 Никита Федорович Мясников - ростовский, затем красноярский 1-й гильдии купец, коммерции советник, золотопромышленник, основатель пароходства на реках Сибири и оз. Байкал.

4С. М. Семенов, декабрист, лен Северного общества. Суду предан не был, а после 2-месячного содержания в крепости отправлен на службу в распоряжение генерал-губернатора Западной Сибири. На момент, к которому отночится письмо - советник губернского правления.

5Николай Алексеевич Абрамов — этнограф Сибири, Средней Азии, историк, преподаватель

6А. Л. Жилин, бывший учителем в Ялуторовске, был в это время асессором строительной комиссии.(прим. Знам.)

7 Племянник Ивана Ивановича Пущина — ревизор Анненков. Понятно, о чем шла их беседа, и слова Якушкина пали на добрую землю, как это мы видим из письма Н. Д. Фонвизиной от 22 апреля, где она пишет: «Здесь, по настоянию Г. ревизора, утверждается женское училище».(прим. Знам.)

8По приезде в Омск протоиерей встретил горячее сочувствие к устройству женской школы в жене коменданта тамошней крепости А. А. Де-Граве, и им скоро удалось открыть первое женское училище в городе Омске.(прим. Знам.)

9Бывший ученик ялуторовской ланкастерской школы. (прим. Знам.)

10Н. Д. Фонвизина, схоронив своего мужа, приехала повидаться с оставшимися друзьями в Омске, Тобольске и Ялуторовске (прим. Знам.)

М. Знаменский. И. Д. Якушкин//М. С. Знаменский, Н. А. Белоголовый. Исчезнувшие люди. Иркутск: Восточно-Сибирское книждное издательство, 1988, С. 182-196 (Перв. публ. - Сибирский сборник, Спб., 1886. Кн.III, С. 86-105)

Источник

0

55

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/60352.jpg

0

56


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Якушкин Иван Дмитриевич.