Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Голицын Фёдор Николаевич


Голицын Фёдор Николаевич

Сообщений 21 страница 30 из 41

21

https://img-fotki.yandex.ru/get/1049734/199368979.176/0_26dd2a_5a797789_XXXL.jpg

Петровское. Церковь Успения Пресвятой Богородицы (XVII-XVIII). 1900-е годы.

0

22

https://img-fotki.yandex.ru/get/973344/199368979.176/0_26dd2b_ffb63f51_XL.jpg

Петровское. Церковь Успения Пресвятой Богородицы. Интерьер. 1900-е годы.

0

23

https://img-fotki.yandex.ru/get/400060/199368979.184/0_26e56d_c436ce1a_XXXL.jpg
 
Козина Александр (1808-1873). Портрет князя ГОЛИЦЫНА Михаила Фёдоровича.
Начало 1840 - х гг.
Государственный Исторический музей.

0

24

Сергей Михайлович Голицын

Записки уцелевшего

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/98876.jpg

В пятидесятых годах в нашем доме оказалась книга «Хочу быть топографом», которую мой отец, человек увлекающийся, демонстрировал всем знакомым, обязательно поясняя:

— Вот как надо писать для детей!

Возможно поэтому вскоре у нас появился и ее автор, Сергей Михайлович Голицын, высокий, худощавый, с темными вьющимися волосами и длинным с горбинкой носом. Говорил он монотонным, тихим, слегка гнусавым голосом, комкая слова, склонив голову вниз, отводя взгляд куда-то в сторону.

А жили мы тогда на втором этаже в обширной коммунальной квартире в районе Арбата на Большой Молчановке, в доме, перестроенном в советские годы из городской усадьбы Глебовых-Стрешневых.

— В том зале, — князь указал длинным пальцем в щербатый пол нашей комнаты, — я выпил первый в своей жизни фужер шампанского, — и ровно, без ожидаемых эмоций, связанных с трепетной юностью, добавил: — это было в четырнадцатом году.

Я сфокусировал сознание на так называемом нижнем зале — загаженном, застроенном в двадцатые годы темном пространстве, которое мы вынуждены были миновать по дороге к себе на второй этаж, однако представил его ослепительно светлым, заполненным дамами и кавалерами в офицерской форме (возможно, в этом повинен был Толстой, которого как раз «проходили» в школе). Среди публики я увидел юного темноволосого длинного и гибкого нашего гостя в эполетах, опустошившего бокал искристого вина и небрежно бросающего его через плечо.

Позже, когда мой отец и князь подружились, я узнал, что видения эти ложны: в 1914 году ему, пятилетнему, позволено было, вероятно, лишь пригубить коварного напитка на детском празднике у Глебовых.

Относился Сергей Михайлович Голицын к сломанному поколению русской аристократии, многие из которых стали «талантливыми дилетантами», людьми, не имеющими специальных знаний (власть Советов, как правило, не давала им возможности совершенствоваться в высших школах), однако за счет накопленного веками генетического капитала, способными взяться и с достоинством выполнить практически любую работу.

В «Записках уцелевшего» Голицын сознается, что главной мечтой его жизни с юности было желание состояться писателем. Трудно однозначно ответить сейчас, что он имел в виду: потребность писать, быть признанным или необходимость донести до потомков тот ужас, который пришлось пережить. Скорее всего — все вместе. В первом ему не откажешь: только опубликованная часть «Записок уцелевшего» содержит более сорока авторских листов. А относительно признания вспоминаю такой факт: в конце шестидесятых годов князь заглянул на Молчановку пригласить родителей в Дом литераторов на юбилейный вечер. Узкие его губы непривычно растянулись в мстительную улыбку и, как всегда глядя в сторону, он сообщил:

— Меня, князя Голицына, будет чествовать Союз советских писателей!

При наших встречах и даже в последний раз, буквально за неделю до кончины, Сергей Михайлович повторял:

— Вы должны вступить в Союз писателей, и я вам буду помогать, — всегда при этом добавляя: — в память дорогого Александра Сергеевича.

Так звали моего отца.

К нему Сергей Михайлович относился весьма трогательно, называл своим ближайшим другом, и лишь позже, прочтя «Записки», я понял почему: отец напоминал князю арестованного и погибшего в сороковых годах старшего брата Владимира, которого он боготворил. В книге «Сказание о белых камнях», которую Голицын с отцом делали вместе (Сергей Михайлович писал, а отец фотографировал), князь, рассказывая о том, как готовилось издание, не раз упоминает об их внешнем сходстве, близости мыслей и увлечений, культуре.

Не могу при этом не отметить, что меня всегда поражала разность воспитания представителей двух дворянских семей. Отец, старше Сергея Михайловича всего на семь лет, страдал болезненным пристрастием к канонам поведения (помню, как он сбежал из санатория, потому что человек, сидевший с ним за столом, не умел держать вилку), князь же многих правил не придерживался да, видимо, их просто и не знал.

Пробелы в воспитании князя отец прощал и объяснял тем, что до революции получить его он не успел, а позже родители Сергея Михайловича сознательно внедряли дома стиль поведения рабоче-крестьянского типа. По всей видимости, чтобы не выделяться из общей среды. (В известной мере, Голицыну еще повезло — один мой добрый знакомый, нынешний Предводитель Санкт-Петербургского дворянства князь Андрей Гагарин почти четверть века вообще вынужден был жить под чужой фамилией.)

Невзирая на некоторую парадоксальность суждений, Сергей Михайлович Голицын являл собой пример последовательного русского патриота в традициях русского дворянства, которое, по словам Петра, «ради службы благородно и от подлости отлично». Результатом его неутомимого интереса к исследованию русской культуры, в частности белокаменной архитектуры, древней живописи и народных промыслов, оказались популярные книги, выдержавшие несколько переизданий, множество статей и выступлений для разных аудиторий.

А основной своей аудиторией князь считал подростков, которым посвятил книги «Полотняный городок», «За березовыми книгами», «Страшный крокозавр и его дети», «Тайна Старого Радуля» и целый ряд других. Рассказчик Сергей Михайлович был немного утомительный, возможно, из-за монотонной, в нос, манеры говорить, но его детские книги отличаются живостью и юмором. Библиотекари утверждают, что книги Голицына дети зачитывают «до дыр».

При том, что Сергей Михайлович печатался в советских издательствах и состоял в Союзе советских писателей, он оставался убежденным монархистом. Вспоминаю, как во время грустной встречи друзей, связанной с первой годовщиной смерти отца, одна из присутствующих дам сообщила:

— А я никогда не уважала Николашку!

Князь встал и с трудом (у него болела тогда нога) стал пробираться к выходу.

— Я не желаю, чтобы при мне его так называли, — сообщил он твердо, — я же не зову так вашего Ленина!

Дама пыталась что-то объяснить в оправдание, однако князь, гремя тяжелой палкой, отбыл. Вскоре моя мать получила письмо, где Голицын извинялся за свою несдержанность.

«С того времени я как бы зажил двойной жизнью, — писал князь в “Записках уцелевшего” о трагических событиях 1918 года. — Ничего тут нет удивительного, таков весь строй в нашей стране — все мы живем двойной жизнью». И в этой жизни в одном человеке вполне могли ужиться монархист и советский писатель.

В шестидесятом князь приобрел дом в селе Любец на берегу Клязьмы под Ковровом во Владимирской области. Как-то, путешествуя на байдарках в майские праздники по Клязьме, мы с друзьями оказались в Любце. На берегу появился человек из другого времени в старом тяжелом черном пальто — это был С.М.Голицын. Он показал нам дом, свой рабочий кабинет «Парнас» — отдельную избушку, фронтон которой был расписан его племянником, художником Илларионом Голицыным. Потом мы осматривали старинную церковь Любца, реставрированную хлопотами неутомимого князя, белокаменные резные надгробия сельского кладбища. Перед сном была банька и чтение последних написанных глав «Записок уцелевшего».

Голицын считал, что оставляет наследство, которое может быть опубликовано (в лучшем случае!) лишь в XXI веке. Вышла книга через год после его смерти. Создается впечатление, что ради нее Голицын и собирался стать писателем, остальное казалось разминкой.

Поразительно, что умер князь 7 ноября, в годовщину события, которое сломало его жизнь. А впрочем, не будь той революции, знали бы мы писателя Сергея Голицына? Он попал как раз в ту редкую временную нишу, где писатель, соблюдая принцип «двоемыслия», мог успешно жить литературным трудом.

Владимир Потресов

По замыслу С.М.Голицына (1909—1989) его роман «Записки уцелевшего», написанный в жанре семейной хроники, должен был начинаться с «поклона предкам», то есть с исторического экскурса, упоминания наиболее выдающихся представителей рода, а затем — рассказа о его прямых предках по линии отца и матери. Число предков с каждым поколением удваивалось, включались новые имена, у которых были свои родственники, и возникала целая панорама общества в контексте истории России.

Однако эта часть «Записок» осталась неопубликованной: изданный текст (М.: Орбита, 1990) начинался с главы «Восемнадцатый год». Понять же, как в условиях преследований, отказов в приеме на работу, выселений, арестов и гибели, в ожидании, что все это вот-вот случится (а это, собственно, и составляет сюжет хроники после 1918 года), герои романа Голицына сохранили чувство собственного достоинства, отзывчивость и доброжелательность, воспитывали детей в духе любви к Отечеству, — можно, только зная, какую роль играли в их семьях традиции, веками воспитываемые понятия о долге, чести и ответственности.

Об этом и шла речь в первой части «Записок уцелевшего», автор которых — писатель Сергей Михайлович Голицын — прожил насыщенную драматическими событиями жизнь.

А начиналась она безмятежно и довольно типично для русских дворянских детей из семей среднего достатка. Родился он в 1909 году в селе Бучалки Епифанского уезда Тульской губернии, где его отец был уездным предводителем дворянства, активно занимавшимся земской деятельностью. В 1913 году семья переехала в Москву, и с 1922 года Голицын учился в бывшей Алферовской женской гимназии, ставшей школой с «землемерно-таксаторским уклоном», неожиданно пригодившимся в жизни будущему писателю. После окончания школы он два года проучился на Высших государственных литературных курсах до разгрома их из-за «засоренности чуждым элементом». В 1929 году Голицын был арестован, но через одиннадцать дней отпущен; следователь посоветовал ему уехать подальше от Москвы. После нескольких лет странствий и работы землемером Голицын вернулся к родителям, оказавшимся тогда в Дмитрове, и устроился рабочим на опытную станцию института мелиорации в Яхромской пойме. Там, в очередной раз уволенный «по сокращению штатов», он и написал свою первую книгу «Хочу быть топографом» (1936). Название предложил писатель Борис Житков, друг его старшего брата — художника Владимира Михайловича Голицына. Он же позже рекомендовал два рассказа Голицына в журнал «Чиж», напечатавший их в 1937 году, и их же и еще пару рассказов — в Детгиз, который хотел все вместе издать так называемой «Книжкой-малышкой». Но этого не произошло из-за того, что все руководство Детгиза было арестовано. Так кончилась довоенная литературная деятельность Сергея Михайловича. При содействии близкой знакомой Голицыных, «семейной благодетельницы» — как ее называет Сергей Михайлович в «Записках», Екатерины Павловны Пешковой он устроился в 1935 году в Дмитрове на строительство канала Москва-Волга. Но и оттуда летом 1937 года ему было предложено уйти «по собственному желанию». Осенью Голицын уехал на строительство Куйбышевской ГЭС, где проработал около трех лет, пока осенью 1940 года не пришло решение о прекращении строительства. Вместо этого решили строить средние гидроэлектростанции на Оке, Клязьме и Верхней Волге. Голицына направили под Ковров Владимирской области, оттуда он попал на фронт. Всю войну Сергей Михайлович прослужил в строительных частях, дошел до Берлина, восстанавливал потом разрушенную Варшаву и был демобилизован лишь в конце 1946 года. С декабря этого года он стал работать инженером-геодезистом в Текстильпроекте, выбирал и разбивал площади под строительство текстильных фабрик и комбинатов в Серпухове, Ташкенте, Гори, Ашхабаде, Сталинабаде, Херсоне, Камышине, Озерах на Оке. Попытки писать Сергей Михайлович возобновил с 1947 года; он начал с записи воспоминаний о войне, закончив их в 1949 году. (Из них опубликованы в 1995 году в журнале «Наш современник» в № 7-8 несколько глав, посвященных осени 1941 года, Сталинградской битве и февралю 1943 года.) После издания книги для детей «Сорок изыскателей» в 1959 году Сергей Михайлович оставил службу и стал заниматься исключительно литературным трудом. В начале шестидесятых годов им было написано несколько повестей для детей. Затем Голицын пишет «Сказание о белых камнях» (1969) — повесть об истории и архитектуре Владимиро-Суздальской Руси XII—XIII веков, а в восьмидесятых годах еще одну книгу об архитектуре — «Село Любец и его окрестности» (1989). В семидесятые и восьмидесятые годы писатель много работал над историческими книгами для детей.

Особняком в его творчестве стоят две повести о художниках: о В.Д.Поленове, который был близким знакомым родителей писателя, «Солнечная палитра» (1967), и о В.А.Фаворском — «Слово о мудром мастере» (1977). Фаворского он хорошо знал сам.

Но самый большой труд своей жизни, над которым он работал в течение 10 лет, увидеть изданным писателю не привелось — 7 ноября 1989 года он умер, в первой половине этого своего последнего дня занимаясь правкой машинописного экземпляра «Записок уцелевшего».

Настоящая публикация наконец завершает издание всего этого произведения. Память автора возвращает забытые имена людей, неизвестные исторические факты, вроде похищения в заложники дочери шефа жандармов А.А.Лопухина; жизнь семьи Голицыных и родственных им семей проходит перед читателем. При этом следует иметь в виду особые свойства творческой памяти, безупречно фиксирующей дух и атмосферу времени при невольных (а, возможно, и вольных) фактографических неточностях. Таковы особенности автобиографической прозы писателя. Что касается неточностей, то — при обращении исследователей к существующей ныне откомментированной мемуаристике — они легко могут быть исправлены. Именно по этой причине уточнены только те обстоятельства, о которых С.М.Голицын еще не мог знать, или те, которые можно отнести к разряду м и ф о т в о р ч е с к и х — ad majorem familiae gloriam (к вящей славе семейства) — как в случае с М.Ф.Голицыным и некоторых других.

Текст печатается по авторизованной машинописи, предоставленной сыновьями писателя, Г.С. и М.С.Голицыными. При публикации сохранена нумерация глав, отсутствующая в издании основного корпуса «Записок», а также авторское написание прописных и строчных букв и отдельные грамматические особенности речи.

0

25

Глава первая

Мои предки со стороны отца

1.

Каждый человек вне зависимости от социального происхождения должен интересоваться своими предками и вправе гордиться ими. Отсутствие такого интереса, по моему мнению, означает отсутствие элементарной культуры.

Я принадлежу к одному из самых знатных и старинных княжеских родов, многочисленные представители которого верой и правдой служили России в течение шести веков. Князья Голицыны происходят от сына великого князя Литовского Гедимина — Наримунда, который был князем в Новгороде в середине XIV века и при крещении получил имя Глеб. Его внук Патрикей в 1408 г. поступил на службу к великому князю Московскому Василию Дмитриевичу, а сын Юрий женился на дочери великого князя Анне. Кроме Голицыных, от Патрикея происходят князья Куракины и Хованские.

В очень редкой книге Н.Н.Голицына «Род князей Голицыных» (1892) имеется таблица, в которой называются 2 фельдмаршала, 22 боярина, 16 воевод, 37 высших сановников, 14 павших на поле брани принадлежавших к этой фамилии, еще в XVII веке разделившейся на четыре ветви. В этой же книге перечисляются около двухсот князей Голицыных мужского пола, которые были живы в год выхода книги. Много ли их теперь — не знаю. Сколько-то погибло в тюрьмах, сколько-то было расстреляно, но многие народились, большое число разъехалось по всему свету. В нашей стране сейчас живут, насколько мне известно, Голицыны — только внуки, правнуки и праправнуки моего деда, всего 15 человек1.

Назову наиболее выдающихся представителей нашего рода.

Князь Василий Васильевич (? — 1619). В смутное время начала XVII века боролся против Дмитрия Самозванца и царя Василия Шуйского, являлся одним из претендентов на царский трон (слава Богу, что не избрали).

Князь Василий Васильевич (1643 — 1714) — боярин, возлюбленный царевны Софьи, возглавлял Посольский приказ в течение тринадцати лет, был сторонником реформ. Трагедия истории, что он и царь Петр оказались в разных лагерях, с 1689 г. был в ссылке в Архангельском краю.

Князь Дмитрий Михайлович (1665 — 1737) был одним из правителей России («верховников») после смерти царя Петра II (1730). Он собрал редчайшую библиотеку, в которой находились древние русские летописи, после его опалы в 1736 г. исчезнувшие; ими пользовался историк В.Н.Татищев.

Князь Михаил Михайлович (1675 — 1730), его брат, был фельдмаршалом, победителем шведов в битве при Лесной. Он осаждал шведскую крепость Шлиссельбург, царь Петр приказал ему отступить, он ослушался, повел войска на штурм и взял крепость. Петр, получив донесение, сказал: «Победителей не судят».

Князь Дмитрий Михайлович (1721 — 1793), дипломат, более тридцати лет был послом в Вене, где играл большую роль в культурной жизни города, его именем названа там улица. Будучи бездетным, завещал большую часть своего имущества на строительство и содержание первой в Москве больницы. Она была открыта в 1802 г. И была известна как Голицынская больница до 1917 г., а ныне — Первая Градская.

Князь Дмитрий Алексеевич (1734 — 1803) известен как выдающийся ученый и дипломат, академик Российской Академии наук и многих академий Европы, посол во Франции и Нидерландах, друг Вольтера и Дидро, автор трудов по естествознанию и философии, сторонник смягчения крепостного права, покупал для Екатерины II картины, в том числе приобрел Рембрандта — «Данаю» и «Блудного сына».

Князь Александр Николаевич (1773 — 1844) был государственным деятелем, обер-прокурором Священного Синода, позднее министр просвещения. Он посоветовал Александру I, воспитанному атеистом Лагарпом, прочитать Евангелие, которое полностью переменило мировоззрение царя. В советской историографии считается реакционером.

Князь Борис Борисович (1862 — 1916) — академик Академии наук, крупнейший ученый физик, изобретатель сейсмографа, его теоретические научные труды только теперь по достоинству оценены. В его честь названы кратер на обратной стороне Луны, горный хребет в Антарктиде, научно-исследовательское судно.

Я принадлежу к третьей, самой многочисленной ветви Алексеевичей, ведущей свое начало от князя, боярина, Алексея Андреевича (1632—1694). Эта ветвь в свою очередь разделилась на две подветви. Из них старшая — это потомки Бориса Алексеевича (1654 — 1714) — первого боярина, который перешел на сторону юноши царя Петра, за что получил в награду подмосковное имение Вяземы и другие. Позднее он разочаровался в чересчур крутых реформах царя и постригся в монахи в отдаленной Нижегородской Флорищевой пустыни, где и похоронен. Среди его потомков нужно отметить двух сыновей княгини Натальи Петровны — «Пиковой дамы» — князей Бориса Владимировича (1769 — 1817 ) и Дмитрия Владимировича (1771 — 1844) — генералов Отечественной войны 1812 года, чьи портреты находятся в галерее Эрмитажа. Князь Дмитрий Владимирович в течение 26 лет был Московским генерал-губернатором и немало «способствовал украшению Москвы» после пожара 1812 года, за что к своему титулу получил в награду добавление — «Светлейший». Его потомки называются «Светлейшими князьями» по женской линии, среди них числится и Сергей Михалков — талантливый поэт и долголетний весьма искусный «лукавый царедворец».

Вторая подветвь, младшая — это потомки князя, стольника, Ивана Алексеевича Голицына (1658—1729) и его жены Анастасии Петровны, урожденной княжны Прозоровской. Супруги прославились не столько своей сравнительно скромной службой при Петре, сколько портретами кисти выдающегося художника начала XVIII столетия Андрея Матвеева. Их бережет сейчас мой племянник Илларион Голицын, и хочу надеяться будет со своими потомками их беречь как самую драгоценную реликвию нашего рода до Страшного Суда или до взрыва водородной бомбы.

Будучи единственной дочерью князя Петра Ивановича Прозоровского, Анастасия Петровна принесла своему мужу в приданое подмосковное имение Петровское Звенигородского уезда, тульское Епифанского уезда село Бучалки и орловское под Ливнами село Сергиевское; несколькими имениями владел и Иван Алексеевич, затем они были разделены на две части между его двумя сыновьями, причем старшему — князю Федору Ивановичу (1700—1759), генерал-лейтенанту при императрицах Анне и Елизавете, достались Петровское, Бучалки и Сергиевское. Внук его князь Федор Николаевич (1751—1827) получил в качестве приданого за женой тульское Ефремовского уезда небольшое имение Шипово. А от своего холостого дяди — известного фаворита Елизаветы и основателя (вместе с Ломоносовым) Московского Университета Ивана Ивановича Шувалова, получил обширные лесные угодья во Владимирской губернии возле сел Мыт на реке Лух и Второво, а также построенный в 1764 г. каменный дом в Москве на Покровке, сохранившийся до наших дней — (№38). По этому дому потомки князя Федора Николаевича получили прозвание «Голицыны с Покровки».

В Петровском (теперь Петрово-Дальнее) Федор Николаевич построил в 1807 г. дом в стиле Empire — каменный, двухэтажный, с шестью колоннами, уцелевший до наших дней. Там теперь санаторий, изредка я вожу своих знакомых, его показываю. Узнавая, что я Голицын, привратники всегда любезно открывают двери.

У Федора Николаевича было пять сыновей и ни одной дочери, двое старших — Иван и Николай, служили офицерами во времена наполеоновских войн, третий Федор служил дипломатом, посланником в Неаполитанском королевстве и великом герцогстве Вюртембергском. Все трое были холостяками. Четвертый — Александр, женатый на графине Н.И.Кутайсовой, служил в Третьем Отделении у Бенкендорфа; небезызвестная Анна Вырубова приходилась ему правнучкой и, следовательно, была троюродной племянницей моему отцу, но он ее никогда не видел. Дед мой о своем дяде Александре Федоровиче всегда отзывался неохотно и говорил, что каждый порядочный человек должен презирать служащих Третьего Отделения, полиции и жандармерии.

Единственный сын князя Александра Федоровича — Евгений, был морским офицером и утонул возле Кронштадта при испытаниях какого-то морского изобретения. Его портрет в детстве, так называемый «Хинный мальчик», то есть улыбающийся весьма кислой улыбкой, хранится у моего племянника Иллариона.

Пятый, младший сын князя Федора Николаевича, Михаил (1800—1873) был моим предком. В молодости он служил в Лейб-гвардии Конном полку, хорошо знал декабриста Одоевского и «за недоносительство» шесть месяцев просидел в Петропавловской крепости, после чего с тем же чином был переведен на Кавказ. Этот его проступок столь тщательно скрывался в семье, что мой дед, к своему большому изумлению, узнал о нем лишь в глубокой старости, когда прочел опубликованный в 1923 году список декабристов, хранившийся в письменном столе царя Николая I . И только тогда он понял, почему его отец дослужился только до поручика2.

Вернувшись в Петербург, прадед определился в тот же Лейб-гвардии Конный полк и женился на немке, графине Луизе Трофимовне Барановой (1810—1887), вернее, фон Баренхоф. Ее мать Юлия Федоровна, рожденная графиня Адлерберг, была фрейлиной, а позднее статс-дамой супруги Николая I, который, согласно семейному преданию, случалось по ночам «ошибался дверью» и оставлял императрицу в одиночестве. Ее дядя Владимир Федорович граф Адлерберг был министром Императорского двора при Николае I и Александре II, как после него и его сын Александр.

Луиза Трофимовна по смерти мужа перешла в православие. Еще в 20-х годах я помню ее крестильные ажурные шелковые чулочки с дырочками на пятках для миропомазания, обшитыми в виде двух солнц. Куда делась эта музейная редкость — не знаю.

Ко времени свадьбы моего прадеда и прабабки относятся их портреты, ныне существующие в четырех парных копиях по числу Голицынских имений. Одна пара сейчас находится в семье моей сестры М.М.Веселовской, другая пара — в музее «Архангельское», я же ее и опознал, к большому удовольствию сотрудников музея, третья пара разобщена, портрет прадеда попал в Московский Исторический музей и числится там, как «Портрет неизвестного в мундире Лейб-гвардии Конного полка», а портрет его жены оказался в Тульском музее и долго висел там, как «Портрет неизвестной». После нескольких письменных заявлений моих и моих сестер истина была восстановлена. Куда делась четвертая пара — неизвестно.

Князь Михаил Федорович, выйдя в отставку, стал жить в Москве в своем родовом доме и в Петровском. Долгие годы он был Звенигородским предводителем дворянства, дослужился до чина тайного советника. В 1859 — 1873 гг. Михаил Федорович был Главным директором Голицынской больницы и много способствовал ее развитию и процветанию. Б.Н.Чичерин в своих воспоминаниях называет его «человеком недалеким», но зато всячески превозносит его жену — княгиню Луизу Трофимовну, рассказывает, что у нее бывала «вся Москва» и что она является самой важной дамой Москвы. Цари Александр II и Александр III , бывая в Москве, сперва делали визит генерал-губернатору, а затем ей.

У князя Михаила Федоровича было четыре сына и ни одной дочери. Старший Иван (1835—1897) бросил жену, был бездетным, служил гофмейстером у царицы Марии Федоровны и жил всегда в Петербурге. Второй — Александр (1838—1919) был холостяк, жил в Москве и в Петровском; он управлял всеми Голицынскими имениями. Третий — Михаил (1840 — 1916) в молодости служил в Лейб-гвардии Конном полку и, судя по фотографиям, представляется эдаким бонвиваном, весельчаком, общительным и симпатичным. Тайно от родителей он был женат на балерине и имел от нее дочь Надежду, о которой мой отец всегда высоко отзывался. Четвертый, младший брат, был мой дед князь Владимир Михайлович.

Иван, и в особенности Михаил, в молодости жутко играли в карты. Переписывая векселя, они задолжали ростовщикам огромные суммы.

При мне мой брат Владимир спросил деда:

— Дело прошлое. Скажи, сколько долгов было у твоих братьев? Миллион?

— Нет, побольше, — отвечал тот.

— Два миллиона?

— Нет, поменьше. — Однако дед отказался назвать сумму.

Чтобы покрыть долги, были проданы земли и леса в Мыте и Второве. Александр заставил брата Михаила на время выйти в отставку и поселиться в Петровском, где тот, от нечего делать занялся разборкой Голицынского и Шуваловского архивов, в результате чего написал очень хорошую книгу «Петровское», составляющую ныне библиографическую редкость; она вышла в 1912 г. Умер Михаил Михайлович в чине генерала от кавалерии, который был высшим генеральским чином в России того времени, и имел все Российские награды.

0

26

2.

Князя Александра Михайловича — дедушку Сашу — я очень хорошо помню. В Москве изредка он приезжал к моим дедушке и бабушке и за обедом всегда садился рядом с бабушкой справа от нее. Был он маленьким, худеньким старичком, с белыми, скорее желтоватыми, длинными, зачесанными назад волосами и короткой белой бородкой. Нас — детей — к нему подводили, он небрежно окидывал каждого острым взглядом темных глаз и совал нам целовать свою руку. Вот эта рука с длинными пальцами и синими вздутыми склеротическими жилками мне особенно запомнилась.

В молодости он влюбился в знаменитую шведскую актрису Нильсен, приезжавшую на гастроли в Москву. Еще недавно у нас хранились ее многочисленные фотографии. Была она высокая, с огромными глазами и огромными косами блондинка. Он сделал ей предложение и получил отказ, который настолько его потряс, что он отдалился от всех, жил уединенно, то в Москве, то в Петровском. Его духовником был архимандрит Чудова монастыря, а затем викарный Московский епископ Арсений, с которым он вел нескончаемые беседы, а при разлуке деятельную переписку на духовные темы. После дедушки Саши остались интересные, в отрывках, воспоминания, которые я перепечатал и роздал родным.

Его пунктиком, его страстной любовью было Петровское, как место, где он родился, где должен прославляться Голицынский род. Та великолепная, исторически сложившаяся, накопленная несколькими поколениями обстановка парадных комнат Петровского, запечатленная на фотографиях в книге его брата Михаила, должна была оставаться незыблемой, неизменной, как символ незыблемости и благоденствия Голицынского рода.

А вещи в Петровском были действительно великолепными — богатая библиотека Шувалова, старинная мебель, несколько бронзовых часов, мраморные Шубинские бюсты Екатерины II и князя Федора Николаевича в молодости и портреты, портреты. Их было несколько десятков и совершенно бесценных, начиная от огромного портрета конца XVII века боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского, который ныне украшает зал №1 Третьяковской галереи. Далее шла вереница портретов Голицыных, все парные, мужчины в париках, со звездами на груди, женщины с открытыми декольте. Были портреты И.И.Шувалова, М.В.Ломоносова, многих царей и цариц, множество акварельных портретов, серия картин Каналетто с видами Венеции, вывезенных из Италии Шуваловым…

В течение по крайней мере полувека дедушка Саша служил церковным старостой церкви села Петровского. Была она построена князьями Прозоровскими в XVII веке с галереей и послужила прообразом церквей Нарышкинского стиля в Уборах и Филях. Там был поразительной тонкости резной деревянный иконостас — и в главном храме, и в приделах. В XVIII веке церковь значительно перестроили, убрали галереи, растесали окна, тем самым сильно исказив ее облик. К правому приделу позднее было пристроено в стиле Empire помещение для мраморной гробницы князя Федора Николаевича, рядом похоронили его старшего сына Ивана Федоровича.

Особенно богато были изукрашены золотой резьбой оба придела, в синих, обрамленных золотом медальонах находились изображения святых, над ними как бы парили золотые голуби.

В 1934 году Сталин, укрывшийся за высокой кирпичной стеной имения Зубалова в четырех километрах от Петровского, но на другом берегу Москвы-реки (в конце поселка Калчуга по Рублевско-Успенскому шоссе), как-то заметил, что ему надоело видеть издали церковь. И храм был снесен за одни сутки. Современные искусствоведы нередко жалеют о гибели прекрасного памятника старины. В нем находилась икона Тихвинской Божьей Матери начала XVII века — моление князя Семена Васильевича Прозоровского, воеводы царя Михаила Федоровича, который возил ее с собой в походы, и в день праздника иконы 26 июня победил шведов. С тех пор во всех имениях, перешедших к Голицыным от Прозоровских, этот день отмечался как престольный праздник. А древняя икона сейчас неизвестно где, скорее всего, попала за границу в обмен на валюту.

В книге В.Я.Либсона «По берегам Истры и ее притоков» (1974) из серии «Дороги к прекрасному» говорится о Петровском и о том, что его владельцы были просвещенными и либеральными деятелями, в качестве доказательства приводится факт посещения Петровского знаменитой актрисой Марией Николаевной Ермоловой. Тут Либсон спутал. В Москве до 1930-х годов жила другая Мария Николаевна Ермолова — внучатая племянница генерала Ермолова и приятельница моей бабушки. Именно эта Ермолова — светская дама — постоянно бывала в Петровском.

Дедушка Александр Михайлович окончил Московский Университет; он был убежденным консерватором, например, отрицательно относился к реформам Александра II. Он считался хорошим хозяином, ездил время от времени по имениям, контролировал деятельность управляющих, заводил различные сельскохозяйственные новшества, применял усовершенствованную обработку земли, построил в Бучалках крахмальный завод. Тогда многие помещики беспощадно сводили леса. А он, следом за своим отцом, а возможно и за своим дедом князем Федором Николаевичем, считал, что леса надо беречь и при правильном пользовании они приносят немалый доход. Самому ему денег вряд ли требовалось много, хотя в особняке, который он снимал на Чудовке против церкви Николы в Хамовниках, было двенадцать комнат. Крупные суммы он жертвовал монастырям. Но у его брата, а моего деда Владимира Михайловича было восемь человек детей, и хотя жалование он получал порядочное, но для поддержки семьи и воспитания детей считалось, что средств нужно много, и Александр Михайлович продолжал изыскивать источники дополнительных доходов, которые шли в пользу семьи брата, мало интересовавшегося денежными делами.

Александр Михайлович был консерватором даже в мелочах. В своих воспоминаниях моя бабушка пишет, как она несколько раз пыталась переставлять мебель в Петровском в отсутствие своего деверя. Так тот, замечая подобные перемены, ничего ей не говорил, но приказывал лакею все расставлять на старые места.

Этот лакей, по имени Алексей, наверное, был единственным, к кому Александр Михайлович был искренне привязан. Когда Алексей заболел туберкулезом, к нему приглашались лучшие московские врачи, позднее его отправили в Крым, где он и умер. Для старого холостяка его смерть была большим горем, до самой революции он заботился о его вдове и сыне, завещал им солидный капитал.

Тяжелый вопрос был: кому должны достаться Голицынские имения? Дедушка Александр Михайлович был убежден, что дробить их нельзя, они должны оставаться в одних руках. А племянников у него было четверо. Ну и что! Пусть одна Голицынская семья будет благоденствовать и поддерживать славу рода, а другие, как сумеют, устроятся. Кого же выбрать наследником?

Сперва Александр Михайлович все имения завещал, как положено традицией, старшему племяннику Михаилу — моему отцу, но тот стал либералом, и дядя в одном тяжелом разговоре достаточно прозрачно ему намекнул: «Смотри, если не угомонишься, переменю завещание».

Следующим племянником был Николай (дядя Никс). Но когда он собрался жениться, то родители его невесты потребовали, чтобы жениху был выделен кусок земли. Он получил свадебный подарок — маленькое имение Шипово Ефремовского уезда Тульской губернии и, следовательно, как наследник отпадал.

Третьим племянником был Александр (дядя Саша). Он тоже был слегка либералом, жил в Петровском и развил там бурную деятельность. По образованию врач, он служил хирургом в Звенигородской больнице, построил там корпус, организовал на средства Голицыных амбулаторию в Петровском, где принимал больных. Рассказы о том, как он внимательно относился к больным, как ездил к ним на дом даже по ночам, обычно верхом, дожили в Петровском и его окрестностях до сегодняшнего дня и переросли в легенды, немало удивляющие нынешних приезжих и особенно молодое поколение. Вряд ли его врачебная деятельность нравилась суровому холостяку — дяде, но они жили вместе в Петровском и естественно сблизились между собой.

Четвертым племянником был Владимир (дядя Вовик). Из всех братьев он был, вероятно, самым, как тогда выражались, «красным». Служа в Ливнах Орловской губернии, он совершил с точки зрения дедушки Александра Михайловича, ужасающий поступок — женился на бедной крестьянской девушке. Старик этот брак не признал и не пожелал даже видеть очаровательную, милейшую тетю Таню, которую все остальные Голицыны искренне полюбили.

В 1919 г. Александр Михайлович умирал в Москве, всеми покинутый, в одиночестве, умирал от голода, от старости; ему было 82 года. Его любимое Петровское еще за два года до того форменным образом опустошил любимый племянник Александр. Осенью 1917 г. крестьяне, надеясь получить долгожданную землю, жгли помещичьи имения. Опасаясь поджога, Александр вывез на многих подводах большую часть мебели и портретов в Москву. Куда делись Шуваловская библиотека и Голицынский архив — не знаю; между прочим, у некоторых книголюбов и сейчас берегутся ценные тома с экслибрисами Петровского. О судьбе портретов я еще буду рассказывать, а мебель была свалена в сарае Покровского дома, который сгорел в 1920 г.

Тяжело, наверное, было умирать одинокому старику. А умирал он на руках нелюбимого, отвергнутого им племянника Владимира. Он был единственный родственник, который, согласно предсмертной воле покойного, повез его на простой телеге хоронить в Петровское. Большая толпа крестьян собралась на похороны. В 1923 г. я видел к югу от церкви его могилу — простой деревянный крест с полустертой надписью...

Было вскрыто его завещание. Все имения — Петровское — 1000 десятин, Бучалки — 5000, Сергиевское — 3000 (цифры неточны), достались племяннику Александру3, а моему отцу лишь золотые часы. Впрочем, революция доказала, что часы оказались более ценным предметом, нежели обширные земли.

Ну, а я, как младший сын своего отца, при всех обстоятельствах мог претендовать в лучшем случае на эти самые золотые часы и, не случись революция, наверное, стал бы рядовым служащим, если, конечно, не женился бы на какой-нибудь богатой купчихе.

0

27

3.

Перехожу к рассказу о своем деде князе Владимире Михайловиче.

Он родился в Париже в 1847 г. и первые восемнадцать лет своей жизни провел за границей. Сохранился его акварельный портрет — сидит на травке прелестный мальчик лет пяти, в белой рубашонке, в красных шароварах, на ногах сапожки и кормит кролика.

С самого детства дедушка любил Францию, ее историю, ее литературу, считал Вольтера и Руссо величайшими философами мира. Ему посчастливилось несколько раз побывать на балах Наполеона III в Тюильрийском дворце. И там однажды к его матери подошел высокий, представительный старик со звездой и лентой под фраком. Когда он отошел, сын спросил мать, кто это такой, и та ответила, что это барон Геккерн, иначе говоря Дантес — убийца Пушкина.

До восемнадцати лет дедушка разговаривал и думал только по-французски. Насколько он любил французов, настолько ненавидел немцев, вернее пруссаков — обоих Вильгельмов и особенно Бисмарка, считая его убийцей Рудольфа Австрийского, Людвига Баварского, Гамбетты и нашего Скобелева, и очень любил об этом рассказывать, доказывая правдоподобность своих версий.

Он был аристократом до кончиков ногтей, за которыми всегда тщательно ухаживал. Одевался у лучших портных; о его особенной элегантности упоминает князь С.А.Щербатов в своих воспоминаниях «Художник ушедшей Руси»4. Но дедушка был аристократом не только внешним обликом, но и по духу. Однажды он был с визитом у какого-то богача — выскочки, и сидя в кресле во время беседы, нечаянно уронил носовой платок. Он нагнулся, собираясь его поднять, но хозяин остановил его руку и позвонил в колокольчик. Явился лакей, и хозяин сказал ему, указывая на платок: «Подними и передай барину».

Так вот, дедушка говорил, что настоящий аристократ никогда не стал бы из-за такого пустяка звонить лакею, а просто нагнулся бы и поднял платок.

В дедушке не было ни на копейку чванливости, столь характерной и для тогдашних выскочек и для современных «главнюков»5. Он запросто и со вниманием разговаривал с любым человеком, но тот всегда чувствовал расстояние между собой и дедушкой и держался подтянуто. В какой-то степени подобный аристократизм перешел к моему брату Владимиру.

Дедушка окончил естественный факультет Московского университета. К его службе, к его карьере, увлечение ботаникой не имело никакого отношения. Ботаника была его хобби. Он оставил после себя научные труды, две брошюрки — «Особенности флоры Епифанского уезда Тульской губернии» и «О распространении одного редкого вида ромашки в Звенигородском уезде Московской губернии», и ряд очерков о старой Москве. Благодаря этим двум брошюркам, в 1922 г. дедушка стал членом КУБУ (Комиссии по улучшению быта ученых), правда, третьей категории (из четырех), и года два-три получал хороший паек.

Службу он начал в Москве в канцелярии Московского генерал-губернатора князя В.А.Долгорукова и, постоянно продвигаясь вперед, стал при нем вице-губернатором, затем губернатором, отвечая за дела в Московской губернии. Но тут его карьера оборвалась. Долгоруков скончался, и генерал-губернатором стал великий князь Сергей Александрович, младший брат царя Александра III.

Некоторое время они служили вместе, и постепенно их отношения охлаждались. Наверное, недалекому великому князю претили независимость и острый ум деда, ему нашептывали на деда льстецы. И однажды чиновник принес деду царский рескрипт, в котором тот назначался Полтавским губернатором.

Деда взорвало. Он, — любивший Москву, считавший себя москвичом, и вдруг должен уезжать в Полтаву, его даже не спросили — хочет ли он покидать Москву. Он собрался тут же подавать в отставку. Брат Александр Михайлович насилу его уговорил не поступать столь демонстративно. И дедушка, сказавшись больным, к великому удовольствию бабушки уехал с нею за границу на какие-то воды. Два года он тянул, числился Полтавским губернатором, в Полтаву не ехал, наконец подал в отставку.

Живя в Москве, он развернул кипучую деятельность, сблизился с самыми видными и культурными представителями московского купечества — с Третьяковым, Солдатенковым, Якунчиковым, Вишняковым, участвовал в различных обществах, способствовавших улучшению жизни и просвещению москвичей, время от времени подставлял ножку московским администраторам и тому же великому князю. Он был председателем обществ — «Друзей Малого театра» и «Друзей Политехнического музея». О втором обществе ничего не могу сказать, а вот для Малого театра он сделал немало — боролся с театральной администрацией за русский репертуар, всячески защищал А.Н.Островского, с которым был близок, защищал талантливых актеров и актрис, которых затирали, Садовские Пров Михайлович и Михаил Прович были его друзьями. В старости дедушка любил рассказывать о Малом театре, о его постановках, о его актерах. Ведь он видел самого Щепкина. Он рассказывал о тех же Садовских, о Ленском, Южине, Федотовой; Яблочкину называл просто Сашенькой. Уже в 1920-х гг. к дедушке приходили: артистка Малого театра Турчанинова и артист Художественного — Вишневский. В те же годы были напечатаны его «Воспоминания о Малом театре». Но эти воспоминания — малая часть тех живых и интересных устных рассказов, которые мы — внуки, слушали, развесив уши.

Запомнилось такое.

Дедушка хорошо знал Горбунова, который как артист Малого театра не сумел достичь особых успехов и перевелся в Петербург в Александровский театр. Зато он прославился как замечательный рассказчик, автор устных сценок и анекдотов. Его постоянно приглашали в дома разных лиц, в том числе и высокопоставленных, где он забавлял своих слушателей. Позвали его и во дворец к царю Александру II. Царь слушал, слушал, а потом спросил Горбунова:

— А про меня ты что рассказываешь?

Горбунов очень испугался, стал отнекиваться.

— Врешь! — сказал царь. — Расскажи, ничего тебе не будет.

И Горбунов решился.

Как известно, членами Государственного Совета являлись почтенные старцы, которые уже не могли принести пользы на служебном поприще.

— Однажды, — говорил Горбунов, — в ожидании царя они сидели в удобных креслах. Царь задерживался, они дремали. Вдруг вошел флигель-адъютант и громко крикнул:

— Государь идет!

Царь вошел, повел носом и сказал:

— Открыть форточки!

Александр II, очень довольный, подарил Горбунову перстень.

А вот, куда театральные, да и прочие историки Москвы, Третьяковской галереи не заглядывали, так это в дедушкин дневник, который он вел всю жизнь, начиная с 18 лет, и последнюю запись в нем сделал накануне своей кончины. Тридцать один том, по 500 страниц каждый, исписал дедушка! Из них, предпоследний том — германская война и первые два года революции — пропал, последний том — 1919—1932 гг. — хранится у моего племянника Иллариона, а остальные 29 находятся в рукописном отделе Ленинской библиотеки6.

Писал дедушка свой дневник так: поперек его жилета на серебряной цепочке всегда висел тоненький карандашик, а под левой манжеткой были спрятаны узкие ленточки слоновой бумаги. Целый день дедушка разъезжал, заседал, беседовал, слушал молебны, обедал в ресторанах, смотрел очередную пьесу, а в свободные промежутки времени доставал одну из ленточек, набрасывал на нее «тезисы» и перекладывал ее под правую манжету.

Вставал он всю жизнь в семь утра, шел в свой кабинет, раскладывал на столе написанные накануне ленточки, и заносил в толстенный том самую суть этих записей. Ручек у него было по числу дней в месяце; они хранились в особом серебряном стаканчике. Тридцать первая ручка употреблялась лишь семь раз в году и была неудобная, чересчур толстая. Почерк у дедушки был особенный, с завитками и очень неразборчивый, к нему требовалось привыкнуть.

Я рассказал Ираклию Андроникову об этом дневнике. Подумав немного, он ответил: «Оставим его историкам XXI века». Наверное, он был прав.

У Московского купечества дедушка пользовался большою популярностью и уважением. В 1897 г. дедушка почти единогласно был избран Московским Городским головой7. Узнав об этом, великий князь Сергей Александрович якобы воскликнул: «Этого еще только не доставало!»

Вот, когда во всю ширь развернулась деятельность дедушки во славу Москвы! Восемь лет он являлся наиболее известным в России городским головой. Наверное, это было самое счастливое время в его жизни. При нем в Москве вместо конок был пущен трамвай, построен Рублевский водопровод, причем он сам выбрал площадку для насосной станции близ села Рублева и место для отстойников на Воробьевых горах. Была значительно расширена канализационная сеть, на Лубянской площади построена станция канализации, существовавшая до 1930-х гг., и устроены Люблинские поля орошения. Он умел уговаривать московских богатых купцов жертвовать крупные суммы на богадельни, приюты, при нем были построены основные корпуса клиник — на Девичьем поле и при Солдатенковской ( теперь Боткинской) больнице, был построен Политехнический музей, замощено много московских улиц, организована существующая и поныне нумерация домов. И уж не помню — где только дедушка ни приложил свою руку! Но ни в одном теперешнем труде по истории Москвы не упоминается его имя8.

Он очень гордился тем, что уговорил Третьякова передать свою галерею городу Москве. Членом ее Попечительского совета он состоял до самой революции. Третьяков завещал посещение галереи бесплатным, а на ее содержание выделил определенный капитал. А с тридцатых годов билеты стали продавать. И дедушка сетовал, что завещание близкого к нему человека было нарушено.

Он и метро задумал строить в Москве. Начались переговоры с английскими капиталистами. Были проведены изыскания как раз по тем двум трассам, по которым много лет спустя была построена первая очередь метро. Одна линия шла от Крымской площади по Остоженке, Волхонке, Моховой на Театральную, Лубянскую площади и по Мясницкой до Каланчевской площади. А другая — от Смоленской площади, по Арбату, Воздвиженке и на соединение в Охотном ряду. Данные этих изысканий позднее очень пригодились.

Но тогда, в 1902 г., метрополитен оказался не по средствам городу Москве, и работы начаты не были9.

В связи с этой неудачей дедушка рассказывал такой анекдот.

В Москву на Главный почтамт поступил пакет из Англии с адресом на английском языке. Прочитав слово, напоминающее задуманное строительство, почтовые чиновники переслали пакет в Московскую Городскую Управу, там его вскрыли и, к своему ужасу, убедились, что это послание от архиепископа Кентерберийского митрополиту Макарию. Перепутали метрополитен с митрополитом! Скандал мог разразиться небывалый. Дедушке пришлось ехать ко владыке извиняться и вручить ему распечатанный пакет.

И на третье четырехлетие дедушка был избран почти единогласно. Но наступил бурный 1905 г. Был убит на улицах Москвы революционер Бауман. Многотысячная толпа с красными флагами понесла гроб с телом через центр, мимо здания Городской Управы (теперь музей Ленина). Дедушка со всем штатом вышел на крыльцо. Все стояли с непокрытыми головами. Это было сочтено за сочувствие революции, за демонстрацию. Дедушке грозило отстранение от должности, но он опередил события и послал царю телеграмму, в которой говорилось, что он не может оставаться городским головой в городе, где «совершаются казни без суда». Подобная же телеграмма, при сходных обстоятельствах, была послана нашим родственником, Тульским губернатором Михаилом Михайловичем Осоргиным. В 1925 г. вышел сборник «Материалы и документы о революции 1905 года». Там были опубликованы обе телеграммы под глупейшим заголовком: «Они струсили».

Отцы города и все городские служащие проводили дедушку с огорчением. В свое время он ввел звание «Почетный гражданин города Москвы» (не путать со званием «Почетный гражданин»). Первым получил это звание Третьяков, вторым при отставке получил дедушка, третьим — английский посол сэр Бьюкенен, когда он, после объявления Англией войны Германии на стороне России и Франции, приехал в 1914 г. в Москву. Позднее это сверхпочетное звание никому не присуждалось.

Отцы города заказали Серову дедушкин портрет, который до самой революции висел в Управе, потом его перенесли в соседнее здание Исторического музея. В семье этот портрет не любили, считали, что Серов никак не отразил дедушкин характер, изобразил его эдаким безразличным ко всему снобом, хотя прекрасно был осведомлен о его деятельности.

Продолжая жить в Москве, дедушка не оставил своих забот о благе города, он участвовал в нескольких благотворительных обществах, еще больше сблизился с Малым театром. Он даже основал особую партию, которая называлась «Мирное обновление», о чем я сам читал язвительную заметку в старых газетах, что «в Москве основана новая партия, почетным и единственным членом которой является небезызвестный князь В.М.Голицын». В своих воспоминаниях С.Ю.Витте ворчал, что в Москве «мутят воду» представители аристократических фамилий — князь Голицын и князь Трубецкой.

Дедушка любил Москву и любил Россию. Как человек несомненно большого государственного ума, он не мог не видеть, как по наклонной плоскости катится царская власть; через близких ему лиц он хорошо знал, какие ничтожества окружают безвольного царя, знал какую силу забирает проклятие России — Распутин, предвидел — куда приведет бессмысленная политика царских министров и как истинный патриот глубоко страдал, чувствуя свое бессилие изменить строй...

0

28

4.

На этом я оборву рассказ о дедушке и перейду к рассказу о его жене, о бабушке Софии Николаевне (1852—1925).

Бабушек у меня было несколько, так мы — внуки — называли не только двух основных — мать отца и мать матери, но и всех их сестер. Однако остальных мы называли с именами — бабушка Оля, бабушка Юля, бабушка Женя и т.д. А мать отца — Софью Николаевну — самую нашу любимую, самую к нам близкую — мы всегда называли просто бабушкой.

От нее остались воспоминания — две тонкие тетрадки, исписанные неразборчивым, остроугольным, похожим на немецкий готический почерком. Писала она их в очень тяжкое время, в 1918 г., и с тех пор они лежали спрятанными и вряд ли кто-либо их читал. Я показывал их своей машинистке — Татьяне Николаевне. Она внимательно перелистала обе тетрадки и сказала: «Я разберу». И перепечатала. И мы — внуки, читали их, наслаждались ими и говорили: «Какая наша бабушка была прелестная!»

Она описывала свое детство, как шалила, однажды, например, выкинула в окошко вагона ботинки своих сестер, описывала, как ездила за границу, как училась «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». А между прочим, она говорила на пяти языках, пела, рисовала, играла на рояле. Она писала о своем первом поэтичном романе с морским офицером Дмитрием Павловичем Евреиновым, который приходился двоюродным братом моему деду со стороны матери. У них даже было тайное свидание и встречи через окно. Родители ее были против этого брака, слишком бедным был жених. И она подчинилась их воле. Она описывала балы, как начал ухаживать за ней мой дед — изящный молодой чиновник при московском генерал-губернаторе, подробно рассказывала о своей свадьбе...

Бабушка происходила из знатной армянской семьи Деляновых (Делянян), перешедших на русскую службу еще в конце XVIII века. Ее дед Давыд Артемович был генерал-майором во время Наполеоновских войн. В военной галерее Эрмитажа его портрет находится в нижнем ряду. Вид у моего прапрадеда весьма бравый, много орденов на груди, только он чересчур черен и чересчур лохмат.

Он был женат на Лазаревой, тоже армянке. Ее отец и дядя известные богачи — являлись основателями в Москве Лазаревского училища, нынешнего Института востоковедения. У Давыда Артемовича было два сына, из них младший, Иван Давыдович, стал министром просвещения, графом и являлся автором известного циркуляра о недопущении «кухаркиных детей» в высшие учебные заведения. Мой отец в своих воспоминаниях его называет «мракобесом».

Старший — Николай Давыдович, служил директором Лазаревского училища. Он был женат на Елене Абрамовне Хвощинской, принадлежащей к среднедворянскому, старинному, с XVI века, роду. Сохранилась икона с надписью: «Благослови Бог Абрама и Софью. 1818 год». Это родители моей прабабушки10. Княжна Софья Михайловна Горчакова была родной сестрой лицейского товарища Пушкина, холостяка и долголетнего канцлера — князя Александра Михайловича, умершего в глубокой старости. Этой иконой потом благословляли многих невест нашей семьи.

Николай Давыдович Делянов, кажется, ничем особенным не выделялся, был просто добрым и хорошим человеком. От Лазаревых ему досталась дача с четырьмя десятинами земли под Калугой — Железники (теперь почему-то называют Железняки). Там был старинный с колоннами деревянный дом, сад и огород. Теперь все это исчезло. В Калужском музее сохранились портреты Лазаревых начала прошлого столетия — черных, длинноносых армян.

В своих воспоминаниях бабушка подробно описывает Железники; там она провела детство и юные годы, по наследству они достались ей, там она и дедушка постоянно жили в течение летних месяцев вплоть до самой революции.

Деляновы были совсем не богаты, а после смерти прадеда Николая Давыдовича у прабабушки Елены Абрамовны осталась только пенсия. Но она задумала разбогатеть. Не знаю — кто ей, неопытной вдове, подсказал, но она решила, что в недрах Железниковской земли находятся залежи каменного угля. Наверное, ей мерещились «златые горы», когда она начала копать пахоту. Копала, копала, не сама, конечно, она давала деньги. Шахта то становилась очень глубокой, то обваливалась, то ее заливало водой, опять ее углубляли. И прабабушка на этой злосчастной затее потеряла массу денег, здоровье и в конце концов умерла. Зато у современных геологов шахта, кажется, до сих пор пользуется большой популярностью, и на основании найденных там грунтов они строят свои умозаключения о геологическом строении Калужской земли.

Свадьба дедушки и бабушки происходила в 1871 г., они душа в душу прожили вместе 54 года. У них было десять человек детей, но две девочки умерли совсем маленькими. Бабушка увлекалась живописью; в своих воспоминаниях она пишет, что ей уроки давали князь Г.Г.Гагарин, позднее Саврасов. Она писала очень милые акварели, копировала картины. В моем деревенском домике хранится испорченная скверным лаком ее копия с картины Айвазовского. Она очень хорошо вышивала. Долгое время в нашей семье береглись ширмы с вышитыми шелком птицами, а у меня хранится платок — бывшая спинка от кресла, которую она украсила аппликациями. Она помогала молодым художникам, изыскивала средства на организацию их выставок, стремилась доставить им известность, уговаривала своих богатых приятельниц купить их картины. Одним из этих молодых художников был Левитан. Его, как еврея, собирались высылать из Москвы, благодаря хлопотам бабушки, он остался.

Василий Дмитриевич Поленов был к ней близок с давних пор. Ей захотелось иметь свой портрет, и она попросила Поленова рекомендовать ей талантливого, молодого и желательно дешевого художника. Поленов привел к ней своего ученика Коровина. Когда портрет был почти закончен, Поленов приехал к бабушке, не застал ее, что-то ему не понравилось в портрете, он взял кисть и краски и написал по-своему. По словам дедушки, он только испортил портрет, а бабушка его невзлюбила и отослала в Бучалки, где он провисел до революции, затем его забрали в Москву. Но он был столь велик, что не помещался в комнатах и лежал свернутым в рулон в уборной нашей квартиры. Там его обнаружил в 1924 г. художник П.П.Кончаловский, который нередко приходил к бабушке. Он пришел в восторг от портрета, сказал, что негоже его держать в столь непотребном месте и уговорил бабушку его продать в Третьяковскую галерею. Портрет был продан за 25 червонцев, то есть 250 рублей — такие тогда были цены. Он долгие годы висел в Коровинском зале, и люди останавливались перед ним и любовались той красавицей, которая, держа руки на спинке кресла, глядела на них сверху.

С того портрета началась карьера Коровина, бабушка всячески рекламировала молодого художника. А он, неблагодарный, в своих воспоминаниях даже не упомянул о своей благодетельнице.

Зато очень хорошо написал о ней другой художник — Л.О.Пастернак. В своих воспоминаниях он рассказывал очень живо о тех рисовальных вечерах, которые в определенный день недели устраивала бабушка в особняке на Большой Никитской, когда Поленов, Левитан, Коровин, Серов, автор воспоминаний, и другие художники, а также сама бабушка, ее приятельницы и ее дочери рисовали, а моделью им служили светские дамы, вроде блестящей княгини Зинаиды Юсуповой. Только Пастернак ошибается — особняк на Большой Никитской не был Голицынским, а дедушка его арендовал.

Бабушка не любила родовой дом на Покровке, он ей казался неуютным и, самое главное — слишком далеко отстоял от жилищ ее многочисленных друзей. Ведь большинство старинных дворянских особняков находились внутри неправильного треугольника — Остоженка с Волхонкой — Садовое кольцо — Спиридоновка с Большой Никитской и Моховая. Когда дедушку не слишком вежливо отстранили от должности Московского Губернатора и он должен был освободить казенный дом на Тверской (на этом месте теперь гостиница «Минск»), то семья сперва переехала на Покровку. Но живая, общительная бабушка там затосковала и через два года настояла на переезде. Стали снимать особняк и внутри упомянутого треугольника. Сперва поселились на Большой Никитской, потом старшие дочери повыходили замуж, сыновья поразъехались, а дедушка ушел в отставку с поста Городского головы и лишился жалования — двенадцати тысяч в год. Расходы пришлось сократить. К большому огорчению бабушки, была продана пара выездных лошадей с коляской, а дедушка, бабушка и две младшие дочери переехали на Знаменку. Но через сколько-то лет напротив был выстроен многоэтажный дом, закрывающий вид из окон. Причина показалась уважительной, и семья переехала на Большой Левшинский. Позднее там же поселились и мои родители со всеми нами.

А родовой Голицынский дом на Покровке по распоряжению дедушки Александра Михайловича был варварски перестроен, растесали все окна нижнего этажа, а помещения приспособили под магазины; верхний этаж не тронули и сдали под частную женскую гимназию, сад вырубили, на участке построили шестиэтажный дом. Словом, начали получать немалый доход. Ирония судьбы — в 1922 г. мой отец, приехав в Москву, поступил на работу в то учреждение, которое помещалось в бывшем Голицынском доме на Покровке. Однажды отец меня водил по комнатам второго этажа с расписанными потолками и гипсовой лепниной; крылатые амурчики и полуобнаженные богини глядели сверху на ряды столов и склонившихся над ними служащих. Позднее все помещения были разбиты на жилые клетушки, лепнину внутри и снаружи сбили, амурчиков замазали. И сейчас надо войти во двор и взглянуть на нетронутые жестокой рукой человека два или три узких и высоких с украшениями окна, чтобы догадаться о возрасте здания.

Возвращаюсь к своей бабушке. Судя по фотографиям и по портрету Коровина, в молодости она была не просто красива, но отличалась особенной, благородной красотой греческой богини. Курчавые волосы, которые передались многим ее потомкам и точеный, с небольшой горбинкой нос напоминал о ее армянском происхождении. Она была шатенкой, с большими светлыми и очень добрыми глазами. Говорили, что она походила на свою бабушку со стороны матери — княжну Софью Горчакову. Бабушкина красота и живость ума соединялись с исключительной добротой и кротостью характера. Я никогда не видел, чтобы она на кого-либо сердилась, хотя мы — внуки, наверное, постоянно ее огорчали и злоупотребляли ее добротой.

Ежедневно бабушка куда-нибудь уезжала. Когда собственные лошади были проданы, она стала пользоваться экипажем из специальной извозчичьей конторы. Приезжал кучер, которого звали Евпл, но бабушка, найдя имя неблагозвучным, звала его Василием, и тот откликался.

В Большом Саввинском переулке был детский приют, основанный на Голицынские средства еще ее свекровью Луизой Трофимовной, у бабушки денег поубавилось, для приюта она доставала пожертвования от московских купцов, числилась попечительницей и постоянно навещала сирот.

Бабушка была связана не только с художниками «Мира искусства», но и более левых направлений. Ее близкими друзьями были ныне незаслуженно забытые художники Досекин и Средин, изображающие старинные усадьбы, она поддерживала и декадентов, в том числе общество «Бубновый валет», в которое входил молодой Петр Кончаловский. И дедушка, и бабушка были хорошо знакомы с Валерием Брюсовым. Бабушка посещала все тогдашние художественные выставки, в том числе и архилевые...

У моего отца было семь братьев и сестер, у моей матери девять братьев и сестер, почти все они женились и повыходили замуж, заводили свои семьи. Двоюродных братьев и сестер я насчитал пятьдесят четыре (!!!). И у всех них были жены и мужья11. С ума можно сойти! Поэтому, я буду рассказывать только о тех, какие были близки моим родителям и мне лично.

0

29


Глава вторая

Мои предки со стороны матери

1.

Моя мать, Анна Сергеевна Лопухина, принадлежала к старинному роду Лопухиных, которые ведут свое происхождение от легендарного косожского вождя Редеди, жившего в XI веке и убитого в единоборстве тьмутараканским князем Мстиславом, младшим братом Ярослава Мудрого.

Выдающийся русский историк академик Степан Борисович Веселовский в одном из своих трудов доказывает, что многие дворянские роды, не имея возможности восстановить свои родословные исторически верно, начинали выдумывать предков из «немец», «от хазар», — в данном случае выдумали некоего Лопуха — внука Редеди, дружинника Владимира Мономаха.

Лопухиных Веселовский не называет, но думается, что вплоть до XVI века вся их родословная была весьма сомнительна. В XVI—XVII веках они являлись мелкими и средними дворянами, служившими по разным городам, но в конце XVII века, благодаря браку царя Петра с Евдокией Лопухиной, неожиданно выдвинулись.

Году в 1924 или 1925 мой старший брат Владимир и я пришли в Троицкую Лавру, уселись там близ Духовской церкви на огромную могильную плиту с отколотым небольшим концом и закурили. Мимо проходил тогдашний заместитель директора по научной части Сергиевского музея граф Юрий Александрович Олсуфьев. «Что это вы сидите так непочтительно на могиле своего предка», — заметил он. Оказывается, это была могила тестя царя Петра. Когда Петр сослал свою жену в Суздаль и казнил или сослал ее родных, его тесть успел умереть своей смертью и был похоронен в Лавре. А Петр приказал отсечь кусок его могильной плиты у изголовья.

Году в 1950 я показывал эту плиту своим сыновьям, но потом ретивые ревнители порядка решили облагообразить монастырскую территорию возле Духовской церкви и Троицкого собора и убрали все находившиеся там древние и более новые каменные надгробия.

При Елизавете Лопухины пострадали вторично. Одна из них непочтительно отозвалась об императрице, ее били плетьми, вырезали язык, а ее родных сослали. При Павле I один из Лопухиных, но не нашей ветви, выдвинулся, был министром, главой масонов, получил даже княжеский титул, но потомства не имел.

Из воспоминаний двоюродной сестры моей матери — княжны Ольги Николаевны Трубецкой, я узнал многое о семье Лопухиных. Были они средними дворянами, богатствами и обширными поместьями не обладали.

Мой прапрадед Александр Николаевич Лопухин, в молодости был кавалергардом, потом с 1818 по 1839 г. Вяземским уездным предводителем дворянства, где у него было родовое имение Успенское. Лопухины его продали еще в прошлом столетии, а фамильные портреты предков, в том числе Петра и Евдокии, вывезли. Где теперь находятся портреты — не знаю.

У Александра Николаевича Лопухина был один сын Алексей и три дочери. Об отношениях между Лермонтовым, Алексеем Александровичем Лопухиным и его сестрой Варенькой написано много, повторять исследовательские труды я не буду, а расскажу о том, о чем умолчали.

Лермонтоведы дружно бранят Бахметева, единственная вина которого состоит в том, что Варенька Лопухина отвергла Лермонтова и вышла за него замуж. Они его называют стариком, скупым, ревнивым, богатым. Когда Ольга Николаевна Трубецкая писала в 1930-х гг. в Париже свои воспоминания, она и не подозревала об очернении своего свойственника, который женился на Вареньке 37-ми лет, богат не был, но тем не менее щедро одаривал своих внучатых племянниц. Варенька умерла сравнительно рано, в 1851 г., а он оставался вдовцом еще сорок лет и умер в глубокой старости большим другом семьи Лопухиных.

Алексей Александрович Лопухин — мой прадед — был женат на княжне Варваре Александровне Оболенской.

В целом ряде воспоминаний — О.Н., Е.Н.Трубецких, моей бабушки Голицыной — родовой, деревянный с колоннами дом Лопухиных на углу Большой Молчановки и Серебряного переулка представляется неким центром, куда съезжалась «вся Москва», как пишут мемуаристы, то есть вся дворянская Москва. Там жило пять хорошеньких сестер, было весело, сравнительно вольно, приезжало множество родных — двоюродных, троюродных, четвероюродных братьев и сестер, просто друзей.

Лопухины жили явно не по средствам, Ольга Николаевна рассказывает, как постепенно рушились старые устои, как после освобождения крестьян повышались расходы. Алексей Александрович тяжело переживал нехватку денег, временами впадал в неврастению. К концу жизни он вынужден был поступить на службу и переселиться в казенную квартиру на Никольскую, а дом стал сдавать в аренду. Я помню тот дом на Молчановке. Он был разрушен просто из-за ветхости перед последней войной.

Но если мой прадед только в старости пошел служить, то все его многочисленные потомки, оканчивая непременно Московский университет и чаще всего его юридический факультет, поступали на службу и честно, для блага Отечества и в большой дружбе между собой коротали свой век. Но какой-то рок тяготел над детьми Алексея Александровича: все они рано умирали, никто не доживал до шестидесяти лет.

Для Лопухиных характерна была широта натуры, неизменная доброжелательность, родственная привязанность, стремление помогать друг другу, бодрость духа и веселье. Многие из них в жизни были большие юмористы, любители рассказывать разные смешные истории, в том числе и неприличные анекдоты.

В конце XVIII и начале XIX века жил ныне забытый поэт и вельможа Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий, в молодости воспитатель царя Павла Первого. У него было две дочери — Софья, которая вышла замуж за Федора Васильевича Самарина и Аграфена, вышедшая замуж за князя Александра Петровича Оболенского — участника Наполеоновских войн. От него и от Ф.В.Самарина народилось бесчисленное множество потомков. И сейчас, ныне живущих, их не менее пятисот. В свое время большинство их жило в Москве, они не только дружили между собой, но нередко женились на своих троюродных, четвероюродных, пятиюродных сестрах, тетках или племянницах. Благодаря перекрестным бракам, родные еще больше сближались между собой, и каждый из них был на «ты» и называл дядями и тетями очень многих, порой весьма почтенных людей.

У моего прапрадеда Александра Петровича Оболенского было две дочери — Софья, которая вышла замуж за Павла Александровича Евреинова (о их сыне Дмитрии и о его романе с моей бабушкой Голицыной я уже упоминал), и Варвара — моя прабабушка Лопухина. Кроме того, у Александра Петровича было несколько сыновей, назову лишь одного из них — Михаила Александровича, чей великолепный портрет кисти Брюллова в белом шелковом кунтуше с широким поясом находится в Третьяковской галерее.

У этих сыновей потомков тоже было очень много, некоторые стали видными царскими сановниками. Витте в своих воспоминаниях ворчит, что Оболенские любили помогать родственникам и выдвигали их на те или иные должности. Ну, а теперь в нашей стране Оболенских почти не осталось, большинство уехало за границу, некоторые погибли в лагерях.

Вот эта родственность, это стремление помогать друг другу, даже троюродным-четвероюродным, качество очень характерное для потомков Нелединского-Мелецкого. Лопухинское веселье, непринужденность отношений, бескорыстное гостеприимство передавались и в следующие поколения и дожили до сегодняшнего дня в семьях его многих потомков, живущих в нашей стране. Встречаясь, родственники льнут друг к другу, стараются быть доброжелательными, помогают друг другу. А ведь теперь нередко, что даже родные братья, живя в одном городе, без всяких видимых причин прекращают отношения между собой.

У Алексея Александровича Лопухина было три сына и пять дочерей. Расскажу о некоторых из них.

0

30

2.

У старшего Александра было пятеро сыновей. Из них старшего Алексея Александровича я никогда не видел, о нем мне рассказывали его родители как о человеке выдающихся способностей, но совершившем в жизни страшную ошибку и горько за то поплатившемся.

Его карьера на судебном поприще началась блестяще; женатый на княжне Урусовой, совсем молодым, он стал прокурором Московской судебной палаты, и на этой должности снискал известность как абсолютно честный блюститель законов. Именно он посадил в тюрьму известного капиталиста, мецената и крупнейшего общественного деятеля Савву Ивановича Мамонтова, когда тот превысил свои полномочия председателя акционерного общества. И он же всячески старался облегчить участь этого энергичного, честного, но оступившегося человека.

Брат жены Алексея Александровича князь Сергей Дмитриевич Урусов12 был товарищем министра внутренних дел и предложил своему зятю занять должность директора Департамента тайной полиции. Как уговаривали его все родные отказаться! Полиция, жандармерия, сыск — значит неизбежно подлые методы работы. Алексей Александрович пошел в это столь презираемое в обществе учреждение с благородными намерениями — в корне изменить тамошние порядки.

У него была единственная дочь Варвара, Когда ей минуло 13 лет, родители отправили ее вместе с гувернанткой за границу, и там девочку похитили.

В своих воспоминаниях, написанных в тюрьме ГПУ на Лубянке, один из главарей партии эсэров, Савинков, пишет, что руководство партией стало недоумевать — почему проваливается ряд тщательно законспирированных подготовок покушений на тех или иных царских сановников. Эсер Бурцев, путем сопоставления различных фактов, пришел к выводу, что среди верхушки партии есть провокатор. Кто? Продолжая свои исследования, он решил, что провокатором является не кто иной, как председатель партии Азеф. Но где добыть доказательства?

О похищении девочки Савинков не говорит ни слова13, а пишет довольно странно, что Бурцев подсел в Германии в купе вагона к Лопухину, спросил его об Азефе и тот, ни с того ни с сего, подтвердил: «Да, Азеф — провокатор».

А по рассказам моих родителей, Лопухин помчался в Германию, чтобы с помощью германской полиции разыскать и выручить дочь. Бурцев действительно подсел к нему в купе и, угрожая убийством девочки, вынудил Лопухина подписать бумагу, подтверждающую провокаторство Азефа14. Расставаясь, он пригрозил Лопухину, что, если тот кому-либо расскажет о похищении девочки, она будет убита. Ее освободили, и она благополучно вернулась с отцом в Россию. А он, за разглашение государственной тайны, был отдан под суд и приговорен к ссылке в отдаленную местность Сибири. Когда наступила революция, он вернулся в Москву; как бывший политкаторжанин получил пенсию, вскоре уехал за границу и умер, кажется, в 1927 г. А дочь его Варенька никогда и никому о своих приключениях не рассказывала. С ней была знакома моя сестра Соня.

Двух самых младших братьев незадачливого начальника тайной полиции — дядю Юшу и дядю Борю Лопухиных я очень хорошо помню. Дядя Юша еще мальчиком потерял правую руку, засунув ее в молотилку; он ходил с протезом в виде черной кожаной перчатки и на мой мальчишечий взгляд очень чудн здоровался.

Дядя Боря был сослуживцем и ближайшим помощником моего отца в Московской Городской Управе. Оба брата постоянно приходили к нам. Дядя Юша был маленький, седенький, очень серьезный. Он садился рядом с дедушкой, и они о чем-то вполголоса беседовали. А дядя Боря был весельчак, балагур, типичный Лопухин. Вокруг него собиралась молодежь. Он что-то рассказывал, все покатывались от хохота. Часто он играл с нами, сажал нас поочередно на плечи и катал по всем комнатам. Дети его обожали. О страшном конце обоих братьев я расскажу позднее15.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Голицын Фёдор Николаевич