Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Киреевская-Елагина (Юшкова) Авдотья Петровна.


Киреевская-Елагина (Юшкова) Авдотья Петровна.

Сообщений 31 страница 40 из 55

31

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/14491.jpg

Петр Васильевич Киреевский.  

Яркий представитель славянофильства, Петр Васильевич Киреевский - один из лучших собирателей русских народных песен, былин, духовных стихов и сказок, которому фольклористы обязаны не только обширностью собранного материала, но методами его научной обработки.

Биографии почти всех славянофилов начинаются с описания родительского гнезда, сформировавшее их предпочтения и характеры прежде, чем они сами осознали себя. Родительские гнёзда славянофилов – это хорошо обустроенные, прочные, насиженные, выросшие на тучных хлебах крепостного права и незримо уходящие корнями в народную жизнь, питаясь ее соками.

Родословное древо этих родов богатое и широко разветвленное, а их основатели и ближайшие потомки часто заканчивали свою жизнь в том же поместье, где ее и начинали. Это отличает всех славянофилов от последующих поколений русских деятелей, рвавшихся из родовых гнёзд, совершая не один скачок и укореняясь на чужой почве, по дороге теряя и родословную, и отчий дом.

Петр Киреевский (1808г.р.) был выходцем из одного из самых старинных дворянских родов Белёвского уезда (Тульская область), владевшим богатым поместьем в с. Долбино, что недалеко от Оптиной пустыни. Василий Иванович, его отец, служил при Екатерине II, а выйдя в отставку при Павле I, решил осесть в своем родовом имении.

Он выстроил огромный дом, поставив его на каменном фундаменте, облицевал изнутри мрамором и разбил великолепный английский сад. Василий Иванович был человеком очень странным: с одной стороны – англоман и любитель всего английского, с другой – религиозный  до нетерпимости и преданный патриархальным устоям отцов и дедов.

Достаточно сказать, что, горя ненавистью к французским энциклопедистам, он ездил по всей Москве, скупал Вольтера и, приезжая домой, с наслаждением сжигал его книги как будто сжигал его самого. При этом был он человеком очень образованным, знал пять языков, обожал химию и медицину, имел свою лабораторию и занимался врачеванием.

Но больше всего Василий Иванович обожал читать, обставляя чтение особым ритуалом: закрывался в своей комнате, ложился на пол и среди грязных чашек с недопитым чаем, которые никому не дозволял убирать, погружался в мир вымышленных историй. Соседи говорили, что единственным чистым предметом в доме была его молоденькая жена Авдотья Петровна, которую он сосватал у ее бабушки.

Сразу приходит на ум Пушкинская «Барышня-крестьянка», в которой встречаем Григория Ивановича Муромского – патриархального до мозга костей, но с английскими замашками. По словам Александра Сергеевича – это и есть настоящий русский барин. Вторым излюбленным занятием после чтения книг было наслаждение пением русских народных песен.

Василий Иванович имел свой придворный хор, певший так, что ему позавидовал бы иной церковный хор. Причем хор участвовал в домашних богослужениях и пел только старинным распевом: новомодный итальянский на два-три голоса он терпеть не мог. Но в других житейских делах Василий Иванович был абсолютно наивным ребёнком.

Так, живя в Москве, он уезжал с утра по книжным магазинам, где целыми днями читал новинки. А дома оставалась беременная молодая жена, которой он забывал оставить денег на расходы, отчего она не знала, как накормить домашнюю прислугу.

Несколько слов о невесте. Посватался Василий Иванович, горячо влюбившись. Она была вдвое моложе: ей не исполнилось еще  и пятнадцати, а ему было уже тридцать. Но брак оказался счастливым:  Киреевский боготворил жену, много занимался ее образованием, читал с ней, особенно Библию, учил языкам и с годами она превратилась в одну из самых образованных женщин России.

kireevskij5Авдотья Петровна осталась в русской культуре как мать двух прославленных сыновей-славянофилов  Петра и Ивана Киреевских и как устроительница одного из лучших литературных салонов тридцатых годов XIX века – салона Елагиной. Елагиной она стала через пять лет после смерти Василия Ивановича, выйдя замуж вторично.

В литературный салон Елагиной входили Пушкин, Жуковский, Вяземский, Веневитинов, Погодин, Максимович, позднее Чаадаев, Хомяков и другие. Она как магнит притягивала к себе лучшие умы того времени. Поэтому о ней надо рассказывать отдельно.

В первом своем браке с Киреевским она родила четверых детей, но брак длился недолго. В 1812 году без всякого разрешения со стороны вышестоящего начальства Василий Киреевский принял заведование военного госпиталя в Орле, куда свозили раненых французов. В короткий срок и не щадя себя и своих денег, он навел в госпитале идеальный порядок: ему все подчинялись беспрекословно.

Но в ноябре он заболел тифом и скоропостижно скончался. Вот такой это был чудак-человек. Его сын, Петр Киреевский, о котором дальше пойдет речь, унаследовал от отца очень много и их вполне можно считать близнецами: по духу, цельности характеров, верности долгу, любви к России и всему русскому, по странности черт характера и наивности в житейских вопросах. Оба были яркими представителями  культуры старого помещичьего дворянства, близкого к народу и дорожившего этой близостью.

Общей семейной особенностью Киреевских была, наравне с религиозностью и преданностью православию, какая-то особая тревожность и мистическая настроенность, мнительность относительно здоровья и вера в пророческие сны и таинственные предзнаменования, которые легли черной тенью на жизнь двух старших братьев.

Оба умерли в один год с разницей в четыре месяца: старший, Иван, замечательный русский философ - в пятьдесят лет; младший, Петр, фольклорист, – в сорок восемь. Оба похоронены по их завещанию в Оптиной пустыне. В 2016 исполняется 160 лет со дня их смерти, что является еще одним поводом поговорить о замечательных русских подвижниках.

Петр Киреевский в течение жизни, казалось, должен был как-то измениться, как в привычках, так и во взглядах, усвоенных им из семейных традиций, но все сторонние влияния только чуть касались его, не входя глубоко. А был он знаком со многими, кто мог на него повлиять: с Жуковским, Пушкиным, архивными мальчиками, немецкими философами, читал Канта и Шеллинга и даже был с ним знаком и слушал его лекции в Мюнхене.

Вообще образование братьев, хоть и было домашним, но очень основательным. Для них в московский дом Елагиных приглашались лучшие профессора университета: Мерзляков и Снегирёв, их учили латыни, греческому, английскому, немецкому. Петр Васильевич Киреевский, в отличие от старшего брата, так всю жизнь и остался нелюдимым и застенчивым. И, хотя был вхож в литературный круг брата, всегда оставался в стороне от их мира.

В девятнадцать  лет  он дебютировал на литературном поприще переводом Кальдерона, через год - Байрона, переводил Шекспира, но печатать перевод почему-то  не стал.  В 21 год он неожиданно решил записаться на военную службу, но против этого категорически воспротивилась Авдотья Петровна. Когда она согласилась (ее уговорил Жуковский), то война с Турцией уже кончилась. Так и остался штатским.

Через несколько месяцев Петр Васильевич едет в Германию вслед за старшим братом - слушать лекции немецких философов. Но лекции немецких профессоров его не вдохновили, немецкая расчетливость и холодность, равнодушие и сухость - оттолкнули. Немецкому духу он противопоставляет русскую страстность, горячность и воодушевление. Киреевский  страшно тоскует по России и через год возвращается обратно, а еще через год начинает собирать народные песни, окончательно определившись со своим призванием.

Собирательством П.В. Киреевский начал заниматься с легкой руки А.С.Пушкина, который к тому времени уже собрал не один десяток народных песен и как-то поведал ему об этом. Сначала Петр Васильевич просто хотел присоединиться к начинанию Александра Сергеевича, пообещав пополнить его собрание новыми песнями.

Однако со временем, когда стало ясно, что намерения Киреевского более чем серьезны, всё собранное Пушкиным (пятьдесят песен) было передано в руки молодого подвижника, который к тому времени окончательно определился со своим призванием – создать максимально полное собрание русских народных песен, легенд и сказаний.

Вообще первая треть XIX века в России была временем пробудившегося интереса ко всему народному, мыслившемуся не столько как литературное, сколько как важнейшее национальное дело, имеющее огромное историко-философское значение с точки зрения национального самоопределения и развития общественной жизни.

Тогда сбором фольклорного материала занимались многие: поэты, писатели, правоведы, издатели и просто любители. Но все их начинания заканчивались, как правило, уже на первой стадии, не имея продолжения. Решить задачу удалось только П.В.Киреевскому, человеку чрезвычайно целеустремленному, энтузиасту, чистому и цельному.

Он смог создать своего рода собирательный центр, в который начали стекаться фольклорные материалы со всей России, от всех, кто, так или иначе, интересовался народным творчеством. То, что сделал Киреевский для России, невозможно переоценить.

В отличие от Ивана, своего брата, и его друзей по кружку любомудров («архивных мальчиков»), искавших решение народного вопроса в философских концепциях, Петр Васильевич подходил к вопросу конкретно-исторически, считая, что причиной огромного разрыва прошлого с настоящим, высших слоев общества с низшими стали петровские реформы.

Он настолько ненавидел Петра I и всё, что было с ним связано, что ненавидел даже свое имя. Но Петр Киреевский вовсе не был реакционером или выразителем официальной доктрины народничества, он был искренне уверен, что будущее России надо искать в прошлом, в народных традициях, в преданиях народной старины, а не на западе и новомодных западных веяниях, внесенных в русское общество Петром.

Об этом он писал в своих немногочисленных статьях, и многочисленных письмах родным, знакомым и друзьям. Варварство, по его убеждению, это, прежде всего, беспамятство, нечувствие к своей истории, своим корням, а без этого не может быть национальной гордости.  Удивительно, что писалось это почти двести лет назад, а звучит актуально на фоне не только исторических событий семнадцатого года и девяностых, но и тех, которые наблюдаем на Украине.

Свои воззрения Петр Киреевский всегда противопоставлял западникам, в частности, Чаадаеву, которого считал идейным врагом. Это же вызвало его страстную отповедь Погодину, написавшему статью о параллелях русской истории с западной, в которой утверждал, что вся истории запада – это история завоеваний, вражды и насилия, а русская история – это добровольное подчинение пришельцам, основанное на принципе покорности и смирения.

Отличие только в том, что на западе завоевание происходило насильно и быстро, а в России – медленно. Киреевского возмутили даже не столько эти утверждения, сколько то, как Погодин это доказывал. Он увидел в статье неуважение и презрение к народу, что действительно имело под собой основание, если вспомнить слова Погодина, что русский народ ужасен, скотен и низок, а велик только в потенции. Ответом стала статья, в которой Петр Васильевич утверждал:

    «Народ, который подчиняется спокойно первому пришедшему, который принимает чуждых  господ без всякого сопротивления, которого отличительный характер составляет безусловная покорность и равнодушие и который даже отрекается от своей веры по одному приказанию чуждых господ, — не может внушить большой симпатии. Это был бы народ, лишенный всякой духовной силы, всякого человеческого достоинства, отверженный Богом; из его среды никогда не могло бы выйти ничего великого».

Киреевский был уверен, что в своем развитии русский народ был совершенно самостоятелен и что в нем нет той покорности, о которой говорил Погодин. Петр Киреевский оказался центральной фигурой в русском фольклорном движении во многом благодаря Николаю Михайловичу Языкову. Это он подал идею собирательства молодому двадцатитрехлетнему юноше и сам стал активно заниматься записями песен, подключив к проекту братьев, сестер, соседей, знакомых, друзей.

Сам Киреевский считал, что благодаря усердию этого семейства, его собрание стало пользоваться известностью, а собранное ими составило существенную часть собрания песен Петра Васильевича. Помимо братьев Языковых, активными участниками и сотрудниками фольклорного проекта Киреевского стали Пушкин, Гоголь, Даль, Кольцов, Шевырёв, Соболевский, Якушкин, Максимович, Погодин, Снегирёв, студенты Московского университета и многие-многие другие.

И сам Петр Васильевич осуществил несколько этнографических экспедиций - на Север, в Подмосковье и в окрестности Орловской губернии, где находилась его усадьба. Чаще всего он писал песни с голоса и другим рекомендовал делать именно так: когда народ поет, он поет так, как делает всегда.  Уже через год, по словам А.П.Елагиной, сын готовит к изданию 800 духовных стихов (легенд), но по какой-то причине они так и остались неизданными.

К концу сороковых, когда выходит первый и единственный сборник русских народных песен, подготовленный самим Петром Васильевичем, его собрание насчитывало уже несколько тысяч песен, и это несмотря на то, что в самом начале у него исчезло несколько стопок с уже собранными материалами и ему пришлось начинать всё заново.

Из этого сокровища при жизни фольклориста был издан всего 71 стих. Вообще с изданием всё двигалось очень медленно, и не только по причине медлительности и особого способа работы собирателя. Киреевский поначалу вовсе и не думал издавать что-либо, он только кропотливо изучал источники, а литературная жизнь вообще проходила мимо него.

Его гораздо больше увлекала сама работа по собирательству, сверке разных вариантов одной и той же песни, поиск возможного идеального первоисточника, который он пытался сконструировать, сверяя варианты. При этом он обязательно указывал, как это делал и какие варианты лежат в основе, т.к. основная ценность песни заключалась, по его мнению, в древности.

Всё им тщательно документировалось, указывалось, откуда взято то или иное слово или выражение. Последнюю этнографическую экспедицию Петр Васильевич совершил в 26 лет. Потом началась суетливая полоса раздела имущества, помощь Языкову и поездка с ним, почти обездвиженным, на лечение за границу.

И только в тридцать один год и все последующие семнадцать лет, до конца жизни, он посвящает систематизации и выверке собранного материала, безвылазно живя в своем поместье в Киреевской Слободе, доставшемся ему после раздела имущества. Но это огромное богатство так и осталось ненапечатанным, хотя издания ждали многие, с иронией отзываясь, что может быть, когда-нибудь, они его и дождутся.

Но задача-максимум, которую ставил перед собой Киреевский, была настолько грандиозной, что выполнить ее было немыслимо. Он хотел подготовить образцовое научное издание, тщательно выверенное, с большими комментариями и ссылками. Такого издания еще не было ни в России, ни на западе.

И если бы оно вышло в том виде, каким задумывалось, то ему не было бы равных. К сожалению, этого не случилось. После смерти, многое из собранного было потеряно, кто-то брал читать и не вернул, кто-то был охотником за автографами знаменитостей. Например, исчезла тетрадь А.С.Пушкина, которую тот отдал Киреевскому.

Оставшееся после смерти собирателя хранилось в специально изготовленном для этого собрания шкафу, задвинутом в Румянцевском музее так далеко, что его едва отыскали. Посмертные издания П.В. Киреевского предпринимались, начиная с шестидесятых годов девятнадцатого века, а закончились уже при советской власти, но полного издания собранных им русских песен так и не появилось…

Тина Гай

Источник

0

32

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/02/%D0%9F%D1%91%D1%82%D1%80_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%9A%D0%B8%D1%80%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9.jpg

Петр Васильевич Киреевский. Рисунок Э. А. Дмитриева-Мамонова.
1840- 1850гг.
"Русская беседа" История славянофильского журнала.
Санкт-Петербург, "Пушкинский дом", 2011 г.

0

33

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/52690.jpg

Петр Васильевич Киреевский, сын  Евдокии Петровны, урожд. Юшковой, во втором браке Елагиной.

А.Грунтовский.

Петр Васильевич Киреевский

Петр Васильевич родился 1 1 (23) декабря 1 808 года в родовом поместье Киреевских, в селе Долбино Калужской губернии, вторым ребенком после своего брата Ивана. Мать их, Авдотья Петровна, урождённая Юшкова, была племянницей В. А. Жуковского, покровительствовавшего обоим братьям на протяжении всей жизни. Отец — орловский и тульский помещик Василий Иванович Киреевский, был человеком чрезвычайно одарённым и образованным. В 1812 году он устроил в Орловской губернии госпиталя для раненых на свои деньги, сам ухаживал за ними, заразился тифозной горячкой и скончался в том же году. В 1813-м Жуковский приезжает в Долбино прямо из армии — поддержать вдову и детей. Большое влияние оказал на братьев и А. А. Елагин, за которого Авдотья Петровна вышла в 1817 году. И если Жуковский оказался добрым гением для Петра и Ивана на литературном поприще, то Алексей Андреевич привил пасынкам любовь к философии.
Домашнее образование было на высоте того времени: Петр говорил и писал на семи языках. В 1822 году семья переезжает в Москву — продолжается домашнее образование, посещаются курсы лучших университетских профессоров. Пушкинский круг московских друзей делается и кругом Киреевских. Иван и Петр поступают на службу в Архив Министерства Иностранных Дел (1923г), где образуется, ставший известным в дальнейшем, кружок «любомудров» (В. Ф. Одоевский, Д. В. Венивитинов, С. П. Шевырёв, М. П. Погодин и Киреевские). Архивны юноши толпою На Таню чопорно глядят...
Обронил Пушкин в «Евгении Онегине», а юноши быстро выросли и вошли в русскую литературу и науку... Но вошли по-разному. Старший Иван сразу стал душой общества, сошелся с Пушкиным и Баратынским (ещё раньше с Н. М. Языковым), затмил на первых порах скромного, застенчивого, и как считали «чудаковатого» Петра. Который «...был в высшей степени чистый, благородный человек, любил отечество больше всего на свете, предан был просвещению, обладал огромными сведениями... и между тем ненавидел Петра Великого до такой степени, что не шутя одним из несчастий в своей жизни считал, что получил при рождении имя Петра...» (М. П. Погодин, «Умные беседы»). Иван увлекается философией и литературой, передовой западной мыслью, открывает журнал «Европеец» (вскоре закрытый цензурой), публикует одну работу за другой. Пока Иван ездит по Европе, гостит у Гегеля, восхищается, etc... Петр редактирует задуманный Иваном журнал: «... а для журнального труда мне до сих пор не было времени. Поработай за меня. Прощай, милый, крепко и твёрдо любимый брат! Всею силою души прижимаю тебя к сердцу, которого лучшая половина твоя». (Из письма от 16 — 21 марта 1830 года). В кружке любомудров Петр не играл значительной роли, но именно его Хомяков назовёт в последствии «первым славянофилом». Пристрастие Петра к Русской старине и всему русскому вызывало недоумение.
Петр Васильевич тоже ездил за границу. Подружился в Германии с Тютчевым, слушал лекции Герреса и Шеллинга в Мюнхене и... вернувшись, обратился к собиранию фольклора. Петр переводил Кальдерона и Шекспира, но своих работ почти не публиковал. Стало общим местом упоминать о нём, как о не состоявшимся писателе, а так ли это? Да, Иван казался лидером, горячо спорил с братом, а в итоге расстался со своим западничеством и пошел за младшим Петром. После закрытия «Европейца» (1832), не без влияния брата, Иван учреждает уже иной журнал: «Москвитянин». Взгляды на просвещение начинают постепенно сближаться. «Для нас Россия необитаема...» — пишет Баратынский Ивану Киреевскому по поводу закрытия «Европейца». Биограф Петра Васильевича (Ф. В. Чижов) оставляет нам другой портрет: он «умел страстно полюбить русскую народность... и не гнушался её в её нищенской одежде; он относился к простому нищему... как к ученому, богатому и сильному». Так кто же нуждался в истинном просвещении: народ или пишущая братия? Собирание народной словесности становится главным делом Петра Васильевича. С 1832 года он большее время проводит в своих поместьях и путешествиях по центральным губерниям России, организует целую сеть корреспондентов, явившись в этом деле новатором. Для него записывают Пушкин и Языковы, Даль и Гоголь, Кольцов и многие другие. По свидетельству Кавелина «Петр Киреевский с палкою в руке и котомкой на плечах отправлялся странствовать пешком по нашим сёлам и деревням...» Собрание Киреевского и по сегодняшним временам огромно: десять тысяч записей.
В 1848 году «Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских» опубликовали «Русские народные стихи», собранные П. В. Киреевским. Стихи в том же году вышли и отдельным оттиском и вызвали большой интерес — впервые темой подобного издания стали народные духовные стихи. «Едва ли есть в мире народ певучее русского — писал в предисловии Петр Васильевич — во всех почти минутах жизни русского крестьянина и одиноких и общественных, участвует песня... Он поёт когда ему весело, поёт когда грустно. Когда общее дело или общая забава соединяет многих... за одиноким трудом или раздумьем... поют все: и мужчины и женщины и старики и дети. Ни один день не пройдёт для русского крестьянина без песни; все замечательные времена его жизни, выходящие из ежедневной колеи, так же сопровождаются особенными песнями. На все времена года, на все праздники, на все главные события семейной жизни, есть особые песни, носящие на себе печать глубокой древности...» Это вступление для собрания Киреевского обещал написать Пушкин. Не успел... Киреевский поставил под «Народными стихами» подзаголовок: «Часть I», но второй, за исключением двух небольших журнальных публикаций, не последовало. Петра Васильевича упрекали в том, что он мало печатается... На самом деле всё было не просто — четыре года пробивались духовные стихи через синодальную цензуру. И это, не смотря на то, что у Киреевских был заступник и не кто-нибудь, а Макарий Оптинский — их духовный отец. «...Что весь народ поёт, то не может сделаться тайною... Уваров верно это поймёт, так же и то, какую репутацию сделает себе в Европе наша цензура, запретив народные песни... Это будет смех во всей Германии» — пишет Иван Васильевич Петру (1844 г.), с явной надеждой, что письмо прочтёт Третье Отделение. Что оставалось Петру Васильевичу — собирать и собирать новые песни...
В то время ещё не существовало научных принципов записи текста и все собиратели, так или иначе «исправляли» первоначальные записи. «Восстанавливал» наиболее древний и полный «извод» из имеющихся вариантов и Киреевский. «Несостоявшийся писатель»? — Кто из поэтов современников осилил бы этот труд? Для этого надо было быть исключительно русским человеком... Десять тысяч записей — работа для долгожителя, а Господь дал Петру Васильевичу всего 48 лет.
Духовным стихам посвящен целый ряд позднейших исследований, которые в основном, как отмечал Г. П. Федотов («Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам», Париж, 1935, М., 1991) носят сравнительно-исторический характер. Федотов пытается рассмотреть духовные стихи на богословском уровне. Единственно этого вопроса мы и коснёмся. Трудности на этом пути связаны, на наш взгляд, с неопределённостью и неизученностью понятий. Что такое православие, народное православие, народная вера? Наконец, совсем уж неточное понятие — двоеверие? Исследователи XIX века, как и уваровская цензура и, отчасти, — Федотов, смешивают два понятия православия: Учение как таковое и культуру, учением этим освященную. Опять же, культура — какая: дворянская, мещанская, крестьянская?.. Духовные стихи есть порождение крестьянской культуры, которая изначально является носителем идеала народности — не раз дельного и не слиянного с православием (в первом смысле — как с Учением). Одно к другому не сводится, одно другое — определяет, одно без другого было бы не возможно. Сопоставлять можно только сопоставимое: народную культуру — с православной культурой и Православие (как учение) — с идеалом народности. Стихи наши то же ведь от Адама, по крайней мере, — от Иафета, и здесь, в этом двуединстве, никакого язычества (как показалось, далёким от народа и от Бога исследователям) или «двоеверия» нет. Ибо столь высокая национальная поэзия есть порождение единой веры. Певец, как и подвижник, двум богам служить не может.
Таким певцом и «своенародным подвижником» и был Петр Киреевский — «Великий печальник за Землю Русскую», как назвал его Хомяков. «Это человек хрустальной чистоты и прозрачности — его нельзя не полюбить...» (Из письма И. С. Тургенева — С. Т. Аксакову.). Петр Васильевич не перенёс ранней кончины брата, заболев после похорон, он через четыре месяца скончался — 25 октября (6 ноября) в деревне Киреевская слободка в Орловской губернии". Похоронены братья рядом на кладбище в Оптиной Пустыне, подле их духовного Отца.
Песни, собранные Петром Васильевичем, были частично изданы «Обществом любителей русской словесности» в 1860 — 74 гг. Духовные стихи вошли в наиболее крупное, двухтомное собрание П. А. Бессонова («Калики перехожие», М., 1861 — 1864) и во многие последующие издания. Петр Васильевич Киреевский, как собиратель и как поэт, и поныне незримо присутствует чуть не в каждой антологии народной поэзии.

Источник

0

34

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/13797.jpg

Петр Васильевич Киреевский, сын  Евдокии Петровны, урожд. Юшковой, во втором браке Елагиной.

0

35

https://pp.userapi.com/c624123/v624123797/31dd3/dk7YudrRlsk.jpg

Петр Петрович Соколов (1821 – 1899) (?)
Портрет Ивана Васильевича Киреевского, сын  Евдокии Петровны, урожд. Юшковой, во втором браке Елагиной.
Конец 1840 – нач. 1850-х гг.
Государственный музей А. С. Пушкина, Москва

0

36

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/1/1c/Kireevsky.jpg

  Иван  Васильевич  Киреевский, сын  Евдокии Петровны, урожд. Юшковой, во втором браке Елагиной.


Иван Васильевич Киреевский
(1806 – 1856), сын секунд-майора, переводчика, драматурга Василия Ивановича Киреевского (1773 – 1812) и Евдокии Петровны, урожд. Юшковой, во втором браке Елагиной (1789 – 1877).
Критик, публицист, философ.

Ему принадлежат статья «Нечто о характере поэзии Пушкина» (1828) и критические разборы поэмы «Полтава» (1829) и трагедии «Борис Годунов» (1831). Пушкин ценил его как критика. В «Возражениях на критики» (1830) писал о «красноречивом и полном мыслей обозрении нашей словесности», данном молодым Киреевским.
Познакомился с Пушкиным в 1826. Он присутствовал на мальчишнике у Пушкина 17 февраля 1831. Его воспоминания о Пушкине были записаны П. И. Бартеневым.
А. И. Герцен в «Былом и думах» писал о нём: «Преждевременно состарившееся лицо Ивана Васильевича носило резкие следы страданий и борьбы, после которых уже выступил печальный покой... Жизнь его не удалась... он не вытерпел и уехал в деревню, затая в груди глубокую скорбь и тоску по деятельности. И этого человека, твердого и чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени».

0

37

«Человек — это его вера»

На 5-й седмице Великого Поста отмечается память преп. Марии Египетской. В житии святой есть удивительной момент — это момент ее покаяния и обращения к Богу. Вместе с паломниками она пожелала войти в Иерусалимский храм в честь Воскресения Христова, но неожиданно была остановлена какой-то невидимой силой. Тогда она поняла, что Господь не допускает ее в святое место за ее нечистоту и греховную жизнь. В страхе и трепете она с покаянной молитвой обратилась к Богу, моля простить ее и обещая исправить свою жизнь.

В жизни многих людей также случается спасительная встреча с Господом, когда человек, пронзенный мыслию о своей греховной и бессмысленной жизни, оставляет свою прежнюю жизнь и становится на путь исправления и служения Господу.

Такая встреча с Господом произошла и в жизни известного русского философа, литературного критика и публициста, похороненного в Оптиной Пустыни, Ивана Васильевича Киреевского, который из просвещенного западника, любителя Гегеля и Шеллинга, издателя журнала с говорящим названием «Европеец», закрытого правительством из-за «прогрессивных» идей, — стал глубоко верующим человеком, убежденным в необходимости цельности духа, которая дается только верой.

В одной из работ И.В. Киреевский писал: «Не для всех возможны, не для всех необходимы занятия богословские; не для всех доступно занятие любомудрием; не для всех возможно постоянное и особое упражнение в том внутреннем внимании, которое очищает и собирает ум к высшему единству; но для всякого возможно и необходимо связать направление своей жизни с своим коренным убеждением веры, согласить с ним главное занятие и каждое особое дело, чтобы всякое действие было выражением одного стремления, каждая мысль искала одного основания, каждый шаг вел к одной цели. Без того жизнь человека не будет иметь никакого смысла, ум его будет счетною машиною, сердце — собранием бездушных струн, в которых свищет случайный ветер; никакое действие не будет иметь нравственного характера, и человека собственно не будет. Ибо человек — это его вера».

После смерти Ивана Васильевича среди его бумаг обнаружили записку, написанную его другом А.И. Кошелевым со слов супруги Киреевского. Приводим полный текст этой записки, которая называется «История обращения Ивана Васильевича».

«И.В. Киреевский женился в 1834 году на девице Нат. Петр. Арбеневой, воспитанной в правилах строго христианского благочестия. В первые времена после свадьбы исполнение ею наших церковных обрядов и обычаев неприятно его поражало, но по свойственной ему терпимости и деликатности он ей в том нимало не препятствовал. Она, со своей стороны, была еще скорбнее поражена отсутствием в нем веры и полным пренебрежением всех обычаев Православной Церкви. Были между ними разговоры, которые оканчивались тем, что положено было ему не мешать ей в исполнении ее обязанностей, а ему быть свободным в своих действиях, но он обещал при ней не кощунствовать и даже всячески прекращать неприятные для нее разговоры его друзей.

На второй год после женитьбы он попросил жену прочесть Кузена [Викто́р Кузе́н (фр. Victor Cousin, 1792–1867) — французский философ, историк и политический деятель]. Она охотно это исполнила, но когда он стал спрашивать ее мнение об этой книге, то она сказала, что много в ней хорошего, но что нового там не нашла ничего, ибо в творениях св. Отцов все это изложено гораздо глубже и удовлетворительнее. Он усмехнулся и замолчал. Он стал просить жену почитать с ним Вольтера. Она объявила ему, что готова читать всякую серьезную книгу, которую он ей предложит, но насмешки и всякое кощунство ей противны и она их не может ни слышать, ни читать.

Тогда они после некоторого времени начали вместе читать Шеллинга, и когда великие, светлые мысли их останавливали и И.В. Киреевский требовал удивления от жены своей, то она ему отвечала, что эти мысли ей известны из творений святых Отцов. Неоднократно она ему их показывала в книгах св. Отцов, что заставило Ивана Васильевича иногда прочитывать целые страницы. Неприятно было ему осознавать, что действительно в св. Отцах есть многое, чем он восхищался в Шеллинге.

Он не любил в этом сознаваться, но тайком брал у жены книги и читал их с увлечением. Знакомство с Новоспасским иноком Филаретом [в схиме Феодор (Пуляшкин, 1758–1842), старец Новоспасского монастыря], беседы со святым старцем, чтение разных творений св. Отцов услаждали его и увлекали на сторону благочестия. Он ездил к о. Филарету, но всякий раз как бы по принуждению. Видно было, что ему хочется к нему ехать, но всегда нужно было какое-то принуждение. Наконец, в 1842 году кончина старца Филарета окончательно утвердила его на пути благочестия.

И.В. Киреевский никогда прежде не носил на себе креста. Жена его не раз его об этом просила, но Иван Васильевич отмалчивался. Наконец, однажды он сказал ей, что наденет крест, если он будет ему прислан от о. Филарета, которого ум и благочестие он уже давно уважал. Наталия Петровна поехала к о. Филарету и сообщила ему это. Старец, перекрестившись, снял с себя крест и, давая, сказал Наталии Петровне:

— Да будет он Ивану Васильевичу во спасение.

Когда Наталия Петровна приехала домой, то Иван Васильевич, встречая ее, спросил:

— Ну, что сказал о. Филарет?

Она вынимает крест и отдает его Ивану Васильевичу. Иван Васильевич спрашивает ее:

— Какой это крест?

Наталья Петровна говорит ему, что о. Филарет снял его с себя и сказал, что да будет он ему во спасение. Иван Васильевич пал на колени и говорит:

— Ну теперь чаю спасение для души моей, ибо я в уме своем положил: если отец Филарет снимет с себя крест и мне его пришлет, то явно будет, что Бог призывает меня ко спасению. С этой минуты заметен был решительный поворот в мыслях и чувствах Ивана Васильевича.

После кончины отца Филарета Иван Васильевич, живя поблизости Оптиной Пустыни, в частых беседах с отцами Леонидом, Макарием и другими старцами все более и более укреплялся в благочестии. Он читал очень много отеческих книг, беседовал часто со старцами и все более креп для будущей своей деятельности».

В одном из писем к А.И. Кошелеву Иван Васильевич признавался: «Существеннее всяких книг и всякого мышления найти святого старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты мог бы сообщить каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение Святых отцов; такие старцы, благодаря Богу, еще есть в России…»

Источник

0

38

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/07/Ivan_Natal%27ja_Kireevskij.jpg

И. В. и Н. П. Кириевские. 1830-е. Литография Г. Митрейтера

Киреевская  Наталия Петровна

Материал из Википедии 

Наталия Петровна Киреевская (в девичестве Арбенева, 1809—1900) — жена философа Ивана Васильевича Киреевского.
Урожденная Арбенева, супруга литератора И. В. Киреевского.

В молодости была духовной дочерью прп. Серафима Саровского. После его кончины духовником её стал старец Новоспасского монастыря Филарет (в схиме Феодор).

В 1833 г. через старца Леонида (Наголкина) познакомилась со старцем Макарием (Ивановым) и в 1836 г. стала его духовной дочерью.

29 апреля 1834 г. вышла замуж за И. В. Киреевского. В. А. Жуковский писал из Петербурга Кириевским: «Милые друзья Иван Васильевич и Наталия Петровна! Теперь утро 29 апреля: переношусь мысленно к вам, провожаю вас в церковь, занимаю должное мне место отца и от всего сердца прошу вам от Бога мирного, постоянного домашнего счастья, которое, несмотря на необходимую примесь печалей, все-таки останется счастием, если будет взаимным согласие чувства и мысли»[1].

Её примером И. В. Киреевский обратился в Православие.

Супруги Киреевские проживали в Москве у Красных ворот.

У супругов Киреевских было восемь детей:

    Василий Иванович (1835 — после 1911)
    Наталья Ивановна (1836—1838)
    Александра Ивановна (в замужестве Кобран) (15 декабря 1838 — ?)
    Екатерина Ивановна (1843—1846)
    Сергей Иванович (13 марта 1845 — после 1916)
    Мария Ивановна (в замужестве Бологовская) (5 ноября 1846 — ?)
    Софья Ивановна (1846—1940)
    Николай Иванович (30 ноября 1848 — ?)

Овдовела Наталия Петровна 12 июня 1856 г.

В имении Киреевских Долбино вблизи Оптиной пустыни часто бывал старец Макарий.

Наталия Петровна активно участвовала в издании Оптиной пустынью святоотеческой литературы. Через неё издатели поддерживали связь с Московским митрополитом — свт. Филаретом (Дроздовым).

После кончины старца Макария вместе с братией скита стала собирать письма старца и участвовала в их издании. Было напечатано шесть частей. Это письма старца к его духовным чадам, монашествующим и мирянам[2].

Духовными её руководителями, впоследствии, были преп. Иларион (Пономарев) Оптинский и иеросхимонах Флавиан (Маленьков) (с 1873 по 1890 г.).

Её трудами в скитском храме Иоанна Предтечи был устроен придел преп. Макария Египетского.

13 августа 1861 г. Наталия Петровна вместе с детьми присутствовала на торжественном открытии мощей святителя Тихона Задонского и прославлении его в лике святых.

В конце жизни ходатайствовала пред священноначалием о свщмч. Серафиме (Чичагове), оклеветанном братией[3].

Н. П. Киреевская была крестной матерью о. Климента (Зедергольма).

В последние годы жизни жила в Москве на Остоженке, где снимала скромную квартиру.

Скончалась в 10 часов 30 минут вечера 14 марта 1900 г.

Тело Наталии Петровны было перевезено в Оптину пустынь[4]

Похоронена у алтаря Введенского храма Оптиной пустыни рядом с мужем и оптинскими старцами.

Примечания

Фрагмент письма В. А. Жуковского // Руниверс. Логосфера.
Преподобный Амвросий, начавший старчествовать в Оптиной ещё при жизни о. Макария, по выходе писем писал Наталье Петровне: «Слава и благодарение Всеблагому Господу, приведшему к окончанию напечатание драгоценных писем блаженного нашего отца. Пользовал он многих при жизни своей, а теперь будет пользовать непрестанно, кажется, и множайших, письменными своими наставлениями. Покойный батюшка отец Макарий по смирению своему лично многое не высказывал, щадя немощь нашу; в письмах же своих он обнажает истину прямо, а часто не обинуясь, как и об Апостоле Павле говорится, что пришествие его смиренно, а послания грозны. Вам же, Н. П., предлежит от людей общая благодарность, а от Бога ожидание милости и воздаяние за искреннее и усердное участие в издании таких душеполезных книг, в которых всякий, произволяющий благое, найдет назидание и утешение в скорби и прямое руководство в духовной жизни». (Кончина Наталии Петровны Киреевской)
В своем письме от 29 ноября 1898 г. к архиепископу Харьковскому Флавиану (Городецкому) Н. П. Киреевская давала самую высокую духовную оценку личности отца Серафима и просила владыку о помощи гонимому иеромонаху. «Теперь, Владыко, обращаюсь к Вам с моей последней просьбой, — писала Н. П. Киреевская. — Как некогда в начале Вашей Монашеской жизни Господь помог мне послужить Вам, и Приснопамятный Святитель наш Митрополит Филарет оказал Вам свою отеческую милость и покровительство, так теперь молю Вас, Владыко, взять под Ваше покровительство и в Ваше Отеческое попечение моего возлюбленного о Господе Отца Серафима (в миру Леонида Михайловича Чичагова), много пострадавшего от людской злобы, все клеветы, на него возводимые, он переносит с истинно христианским смирением, я его знаю много лет и свидетельствую Вам моею совестию, что он истинный христианин и человек вполне достойный… Умирая, Владыко, я поручаю о. Серафима Вашей отеческой любви и защите». (Житие священномученика митрополита Серафима (Чичагова). Часть первая)

    В Летописи Скита Оптиной Пустыни 19 марта 1900 года записано: «Сегодня вечером привезено из Москвы в Оптину Пустынь тело в Бозе почившей Натальи Петровны Киреевской, благодетельницы Скита и монастыря. На иждивение её была издана большая часть святоотеческих творений, переведенных братией Скита под руководством старца Макария. На её же средства устроен был придел во имя преподобного Макария Египетского в скитском храме». (Летопись скита во имя святого Иоанна Предтечи и Крестителя Господня, находящегося при Козельской Введенской Оптиной пустыни. В 2 т. Т. 1. — М., 2008. — 704 с.: илл. Т. 2. — М., 2008. — 672 с.: илл. Тираж 5 тыс.)

0

39

Иван Васильевич Киреевский и старец Макарий Оптинский:
путь от западничества к славянофильству

В.Ю. Кутикин

В начале XIX века на закате эпохи Просвещения в Европе наблюдается возвращение к духовным основам и национальным корням, что проявилось в расцвете идеализма в философии, романтизма в искусстве и национализма в общественной мысли. В России стремление к национальным корням было связано с движением славянофилов. И хотя В.О. Ключевский скептически заметил, что «славянофильство  –  история двух-трех гостиных в Москве и двух - [трех] дел в московской полиции»[1], движение это имело много последователей из числа наиболее образованных представителей дворянства. Одним из основателей «московского направления», как называли себя славянофилы, был Иван Васильевич Киреевский, в молодые годы, по словам А.И. Кошелева, перебывавший локкистом, спинозистом, кантистом, шелленгистом, даже гегельянцем, и впоследствии пришедший к славянофильству во многом благодаря Оптиной пустыни. Общение с оптинским старцем иеросхимонахом Макарием (Ивановым) способствовало тому, что И.В. Киреевский, став славянофилом, «сделался не только православным, но даже приверженцем “Добротолюбия”»[2].

И В Киреевский. Портрет работы П.П.Соколова, Сер. XIX века Тема взаимоотношений И.В. Киреевского со старцем Макарием, закрытая в советское время, ныне освещается во многих научных исследованиях, в том числе в работах доктора филологических наук В.А. Котельникова, монаха Лазаря (Афанасьева)[3], а также в монографии проф. А.Д. Каплина[4], который отмечает, что период «обращения» И.В. Киреевского, приходящийся на 30-е – 40-е годы, содержит мало подробностей[5]. Изданные за последнее десятилетие полное собрания сочинений братьев Киреевских в 4 томах с материалами к их биографиям[6], где опубликованы воспоминания и работы дореволюционных исследователей об И.В. Киреевском, а также переписка его со старцем Макарием[7] и письма старца к супругам Киреевским[8], позволяют заново рассмотреть некоторые аспекты этой темы.

Общественная деятельность И.В. Киреевского начинается в 1831 году с издания журнала «Европеец». Само название говорит об убеждениях и симпатиях его редактора, который недавно вернулся из-за границы, где лично общался со столпами немецкой философии Гегелем и Шеллингом. Его статья «Девятнадцатый век» в первом номере журнала была написана под влиянием «Философических писем» П.Я. Чаадаева, который сетовал, что предки наши были чужды европейской культуре, где все «было одушевлено животворным началом единства», а «обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии»[9] И.В. Киреевский также отмечал, что России недоставало наследия «древнего классического мира», на котором была построена европейская цивилизация, и «влияние нашей Церкви во времена необразованные не было ни так решительно, ни так всемогуще, как влияние Церкви Римской»[10], поэтому «у нас искать национального значит искать необразованного, <…> не имея достаточных элементов для внутреннего развития образованности, откуда возьмем мы ее, если не из Европы»[11].

Поскольку направление журнала не соответствовало идеологии официальной народности, реакция последовала сразу. В феврале 1832 года граф А.Х. Бенкендорф писал министру народного просвещения, что, по мнению императора, статья «Девятнадцатый век» содержит «рассуждение о высшей политике», хотя автор уверяет читателя, что говорит о литературе. Вывод царя – «издатель г. Киреевский обнаружил себя человеком неблагомыслящим и неблагонадежным»[12]. Как пишет П.И. Бартенев, «несмотря на все хлопоты Жуковского, “Европеец” был запрещен <…> молодой, высокодаровитый издатель ушел в самого себя и в печать явился уже много лет спустя, с совершенно новым умонастроением»[13].

Откуда взялось и каким было это «новое умонастроение»?

В период творческого молчания с 1832 по 1839 годы в жизни И.В. Киреевского происходят глубокие изменения как личного, так и духовного порядка, связанные с событиями, происходившими в начале XIX века в Русской Церкви. Вместе с пробуждением русской общественной мысли наблюдается возрождение старчества в русском монашестве. Старчество основано на учении древних святых отцов-аскетов об «умной молитве», в которой старцы черпали духовные силы для своего служения. Старчество отличается от духовничества, связанного в Церкви с таинством исповеди: духовник – свидетель покаяния, старец – мудрый советник и наставник[14].

На Руси старчество являлось там, где данная святоотеческая традиция имела воплощение: в обителях преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских, Сергия Радонежского и его учеников, Нила Сорского и Заволжских старцев[15]. Церковные реформы XVIII века ослабили русское монашество, а вместе с ним и старчество. Возрождение его связано с преподобным Паисием (Величковским), выходцем из России, жившим в 40-е – 90-е годы  XVIII века на Афоне и в молдовлахийских монастырях. Желая стать верным наставником в «умной молитве» своим ученикам, он занимался разысканием  и переводом творений древних святых отцов-аскетов на славянский язык. Перевод греческой «Филокалии» (Добротолюбия), сделанный преподобным Паисием, стараниями митрополита  Новгородского и Санкт-Петербургского Гавриила (Петрова) был издан в Синодальной типографии в 1793 году, за год до смерти старца[16].  В начале XIX века некоторые его ученики вернулись в Россию, привезя с собой рукописи его переводов. Поселившись в русских монастырях и скитах, они способствовали возрождению старчества паисиевой школы.

В Москве очагом духовного возрождения являлся Новоспасский монастырь, где жили старцы Филарет и Александр, которые в свое время вели переписку со старцем Паисием. Ближайшей к Москве обителью, где процветало старчество, была Козельская Оптина пустынь Калужской губернии и находящийся при ней Иоанно-Предтеченский скит. В 1829 году там поселился иеромонах Леонид, в схиме Лев (Наголкин), первый из оптинских старцев, а спустя пять лет в 1834 году – его преемник в старческом служении иеромонах Макарий (Иванов), ученик одного из сподвижников преподобного Паисия – старца Афанасия (Захарова), а затем и старца Льва[17]. Старец Макарий был из дворян, «обладал мягким и кротким характером, эстетическими наклонностями, в молодости даже играл на скрипке, знал и любил церковное пение, любил цветы, был очень начитан в церковной литературе, имел склонность к ученым кабинетным занятиям»[18]. Деятельность оптинских старцев носила не только наставнический, но и просветительский характер. В оптинском скиту переписывались рукописи святоотеческих творений и передавались нуждающимся в аскетической литературе.

Со старчеством как явлением общественной жизни И.В. Киреевский познакомился благодаря Н.П. Арбеневой, с которой венчался в 1834 году. Наталья Петровна была воспитана в православной традиции, с детства бывала в Саровской пустыни у старца Серафима. Живя в Москве, она стала духовной дочерью иеромонаха Филарета (Пуляшкина) из Новоспасского монастыря[19]. Сохранились воспоминания, записанные с ее слов А.И. Кошелевым, под названием «История обращения Ивана Васильевича», где говорится о том, как, пытаясь просветить жену по части европейской философии, Киреевский сам проникся учением святых отцов, рукописи которых, переписанные Натальей Петровной или подаренные ей старцем Филаретом, хранились у них в доме. «Он не любил в этом сознаваться, – пишет А.И. Кошелев, – но тайком брал у жены книги и читал их с увлечением»[20]. Версию эту оспаривает проф. М.А. Маслин, опирающийся на воспоминания П.И. Бартенева, который приводит явно предвзятое мнение о Н.П. Киреевской Д.Н. Свербеева[21].

Наталья Петровна не претендовала на роль духовной наставницы мужа, таковым был в Новоспасском монастыре иеромонах Филарет, которого супруги Киреевские посещали до самой его кончины в 1842 году[22]. Как признавался сам И.В. Киреевский, в 1836 году он в первый раз прочитал книгу Исаака Сирина[23], серьезное аскетическое сочинение, предназначенное монахам-отшельникам. Позднее он писал своему другу А.И. Кошелеву: «…прежде чем я усвоил себе основное и общее, я хватался за высшее, приличное только совершенным и опытным мужам»[24]. Но штудируя творения святых отцов, Иван Васильевич в начале 1840-х годов все еще проявлял живой интерес к новинкам западной мысли; в письме к сводному брату В.А. Елагину он делает приписку: «Пожалуйста, не скупись известиями о Шеллинге»[25].

В 1836 году И.В. Киреевский с семьей переселяется в свое родовое имение Долбино Лихвинского уезда Калужской губернии, только на зиму возвращаясь в Москву. Долбино находилось в сорока верстах от Оптиной пустыни. Именно туда, к иеромонаху Макарию (Иванову), своему единомышленнику в монашеской жизни, и посоветовал молодым супругам обращаться за духовными советами старец Филарет. Сближение И.В. Киреевского со старцем Макарием было теперь делом времени, так как и тот, и другой чаяли, прежде всего, нравственного просвещения России.

О внутренних духовных переменах в И.В. Киреевском можно судить по его работам 1839 года. Одна из них – «Записка о направлении и метóдах первоначального образования народа в России», где он, в частности, предлагал в уездных училищах «догматическое обучение религии, делающее из веры одну из наук», заменить объяснением богослужения, чтобы учащийся «каждую истину веры узнавал бы не памятью, но молитвою, просвещая вместе и разум, и сердце»[26]. Другая работа – «Ответ А.С. Хомякову», написавшему статью «О старом и новом» и призывавшему к воскресению в русском народе общественных форм Древней Руси[27]. И.В. Киреевский отвечает, что особенность русского быта исходила из чистого христианства, то есть Православия, «форма этого быта упала вместе с ослаблением духа <…> Возвращать ее насильственно было бы смешно, когда бы не было вредно. Но истреблять оставшиеся формы может только тот, кто не верит, что когда-нибудь Россия возвратится к тому живительному духу, которым дышит ее Церковь»[28].

Из этой полемики, как отмечают исследователи, возникает славянофильство  как движение[29]. И хотя между основателями его имелись разногласия[30], именно приверженность православной традиции, что было редкостью в тогдашнем «свете», объединяла первых славянофилов.

В жизнеописании старца Макария, составленном архимандритом Агапитом (Беловидовым), сообщается, что Наталья Петровна стала духовной дочерью старца Макария в 1838 году[31]. Однако этому утверждению, противоречит тот факт, что в это время был еще жив  ее духовник старец Филарет. В письме отца Макария к Н.П. Киреевской от 6 июня 1841 года духовные темы не затрагиваются. Второе письмо старца от 5 ноября 1843 года уже содержит краткое душеполезное наставление и совет о воспитании детей[32]. Несомненно, что Наталья Петровна с конца 1830-х годов бывала в Оптиной пустыни, но о личных встречах И.В. Киреевского с оптинскими насельниками упоминается лишь в «Истории обращения…». В ней сказано, что «после кончины отца Филарета Иван Васильевич, живя поблизости Оптиной пустыни, в частых беседах с отцами Леонидом, Макарием и другими старцами все более и более укреплялся в благочестии»[33].  Но старец Леонид умер ранее отца Филарета, в 1841 году. Можно предположить, что знакомство И.В. Киреевского с оптинским старцем Макарием состоялось немного раньше, чем обычно считается, во всяком случае совершенно исключить этот факт нельзя. Чтение духовной аскетической литературы, которое, как мы видим  из письма А.С. Хомякову от 15 июля 1840 года, продолжалось и в сельской обстановке[34], должно было вызывать у Ивана Васильевича многие вопросы, с которыми он мог обращаться к старцу Макарию, бывшему с 1836 года духовником обители.

В 1844 году у И.В. Киреевского появляется возможность редактировать журнал «Москвитянин», принадлежавший М.П. Погодину. Посылая В.А. Жуковскому первый номер журнала, он сообщает о причинах, побудивших его вновь «испытать журнальную деятельность»: «…пришло то время, – пишет он, – когда выражение моих задушевных убеждений будет и небесполезно, и возможно <…> пришел час, когда наше православное начало духовной и умственной жизни может найти сочувствие в нашей так называемой образованной публике, жившей до сих пор на веру в  Западные системы»[35]. Став редактором «Москвитянина», И.В. Киреевский старается создать в нем православную рубрику. Он предлагает М.П. Погодину напечатать в журнале проповедь на Великую Пятницу митрополита Филарета (Дроздова), сторонника возрождения аскетики в монашестве. Желая дать изданию направление своих духовных исканий, Иван Васильевич отвергает сочинение известного церковного оратора архиепископа Иннокентия (Борисова) как «холодные пустяки»[36]. Через Наталью Петровну он обращается к старцу Макарию с предложением помещать в журнале статьи духовного содержания.  Опубликование в 12-й книге «Москвитянина» за апрель 1845 года «Жития схиархимандрита Паисия Величковского» было их первым совместным проектом, который нашел продолжение в оптинских изданиях творений святых отцов с участием И.В. Киреевского[37].

Первое свидетельство о посещении И.В. Киреевским Оптиной пустыни содержится в Летописи скита и относится к августу 1845 года. В нем  говорится, что от И.В. Киреевского были получены 100 экземпляров «Жития старца Паисия» и что «в последних числах июля г-н Киреевский со всем семейством проездом из Москвы посетил обитель и скит»[38]. После этого Иван Васильевич непосредственно начинает общаться со старцем Макарием и становится его духовным сыном. Как пишет в воспоминаниях Н.П. Киреевская, «В марте 1846 года отец Макарий был у нас в Долбине, и Иван Васильевич в первый раз исповедовался у него»[39].

С сентября 1846 года начинается регулярная переписка И.В. Киреевского со старцем Макарием. В настоящий момент опубликовано 100 писем обоих адресатов[40], значительная часть переписки посвящена вопросам перевода и редактирования святоотеческих изданий. Из писем видно, как Иван Васильевич, человек высокообразованный, полагаясь на мудрость старца, проявляет смирение там, где другой бы не преминул показать свои знания.  Из личного опыта он советует А.И. Кошелеву: «…для тебя существеннее всяких книг и всякого мышления – найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты мог бы сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение Святых Отцов»[41].

В марте 1852 года И.В. Киреевский просит старца быть рецензентом его работы «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». Он пишет: «Благодарю Вас также, милостивый батюшка, от всего сердца за участие, которое Вы изволите принимать в пишущейся мною статье для “Московского сборника”. Я желал сообщить Вам ее прежде печати.… Благословите ее быть на пользу. Если что сказано мною противно истине или неверно, или излишне, прошу Вас вычеркнуть или изменить»[42]. Из-за болезни И.В. Киреевского работа оказалась не закончена и в таком виде была напечатана в «Московском сборнике», который, так же как и «Европеец», был запрещен, но уже по причине излишней «народности». В докладной записке на высочайшее имя министр народного просвещения князь П.А. Ширинский-Шихматов сообщал: «Осмеливаюсь думать, что хотя народность и составляет одну из главных основ нашего государственного быта, но развитие понятия о ней не должно быть односторонне и безусловное; иначе безотчетное стремление к народности может перейти в крайность и вместо пользы принести существенный вред»[43]. В своей статье И.В. Киреевский писал: «Одного только желаю я, чтобы те начала жизни, которые хранятся в учении Святой Православной Церкви, вполне проникнули убеждения всех ступеней и сословий наших, чтобы эти высшие начала, господствуя над просвещением европейским и не вытесняя его, но, напротив, обнимая его своею полнотою, дали ему высший смысл и последнее развитие и чтобы та цельность бытия, которую мы замечаем в древней, была навсегда уделом настоящей и будущей нашей православной России…»[44].

В исследовании проф. А.Д. Каплина о славянофилах отмечается, что к 1840-м годам еще не завершился период полного «обращения» И.В. Киреевского, и изменение его взглядов очевидно и в 1845-м, и в 1852 году[45]. Проанализировав некоторые моменты творческой биографии философа и его духовного общения с оптинским старцем Макарием, можно сделать вывод, что «обращение», по всей вероятности, происходило с середины 30-х до середины 40-х, когда Иван Васильевич как человек светский знакомится с таким явлением, как старчество, и как ученый-философ изучает православную святоотеческую традицию. А с 1846 года, вверившись духовному руководству старца Макария, он как его духовный сын старается жить согласно этой традиции. Видимо, неслучайно именно в этот период наблюдается подъем творческой активности И.В. Киреевского, его философский взгляд приобретает глубину и ясность, и он находит в себе силы приступить к разработке новой философской концепции, пригодной для просвещения России.

[1] Цит. По: Цимбаев Н.И. Славянофильство. Из истории русской общественно-политической мысли XIX века. М., 1986. С. 56.

[2] Кошелев А.И. Записки // Славянофильство: pro et contra. СПб., 2009. С. 168.

[3] Лазарь (Афанасьев), монах. Супруги Киреевские и их отношение к Оптиной пустыни В кн.: Оптинские были. М., 2008. С. 156 – 195; Он же. Православный философ. Духовные искания И.В. Киреевского (1806 – 1856) // Оптинский альманах № 2. Козельск, 2008. С. 7 – 35.

[4] Каплин А.Д. Славянофилы, их сподвижники и последователи. М., 2011.

[5] Там же. С. 123.

[6] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Полное собрание сочинений: В 4 т. Калуга, 2006.

[7] Переписка И.В. Киреевского и преподобного Макария (Иванова), старца Оптиной пустыни. 1846 – 1856 годы. В кн.: Киреевский И.В. Разум на пути к истине. М., 2002. С. 293 – 416.

[8] Собрание писем преподобного Макария Оптинского к мирским особам. Т. 2. Петрозаводск, 2010.

С 26 – 105.

[9] Чаадаев П.Я. Сочинения. М., 1989. С. 26.

[10] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 1. С. 24.

[11] Там же.  С. 29 – 30.

[12] Жирков Г.В. Век официальной цензуры // Очерки русской культуры XIX века. Т. 2. Власть и культура. М., 2000. С. 187 – 188.

[13] Бартенев П.И. Авдотья Петровна Елагина // Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 4. С. 58.

[14] Хоружий С.С. Духовные основы русского старчества. В кн.: Феномен русского старчества. М., 2006.

С. 13.

[15] См. Прохоров Г.М. Преподобный Нил Сорский и его место в истории русской духовности. В кн.: Преподобные Нил Сорский и Иннокентий Комельский. Сочинения. СПб., 2011. С. 7 – 9.

[16] Плакида (Дезей), архим. «Добротолюбие» и православная духовность. М., 2006. С. 67 – 70.

[17] Житие оптинского старца иеромонаха Леонида (в схиме Льва). Козельск, 1994. С. 112 – 114, Трифон (Туркестанов), митр. Древнехристиансие и оптинские старцы. М., 1996. С. 185.

[18] Четвериков С., прот. Оптина пустынь. В кн.: Он же. Правда христианства. М., 1998. С. 363.

[19] Лазарева Н. Жизнеописание Ивана Васильевича Киреевского. В кн.: Киреевский И.В.. Разум на пути к истине. М., 2002. С. XXXVIII.

[20] Каплин А.Д. Указ. соч. С. 122.

[21] См. Маслин М.А. Иван Киреевский и русская философия // Иван Киреевский. Духовный путь в русской мысли XIX – XXI веков. К 200-летию со дня рождения. М., 2007. С. 108 – 109.

[22] Каплин А.Д. Там же.

[23] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 3. С. 165.

[24] Там же. С. 156 – 157.

[25] Там же. С. 103.

[26] Там же. Т. 1. С. 54.

[27] Хомяков А.С. Всемирная задача России. М., 2008. С. 222.

[28] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 1. С. 46.

[29] Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 72.

[30] Каплин А.Д. Указ. соч. С. 127 – 128.

[31] Агапит (Боловидов), архим. Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария. М., 1997.

С. 117.

[32] Собрание писем преподобного Макария Оптинского к мирским особам. Т. 2. С. 26 – 27.

[33] Каплин А.Д. Указ. соч. С. 122.

[34] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 3. С. 100 – 102.

[35] Там же. С. 115.

[36] Там же. С. 112.

[37] См.: Каширина В.В. Литературное наследие Оптиной пустыни. М., 2006.

[38] Летопись скита во имя святого Иоанна Предтечи и Крестителя Господня, находящегося при Козельской  Введенской Оптиной пустыни. В 2 т. М ., 2008. Т. 1. С. 105 – 106.

[39] Цит. по: Летопись скита… Т. 1. С. 120.

[40] Киреевский И.В. Разум на пути к истине. С. 293 – 416.

[41] Киреевский И.В., Киреевский П.В.. Т. 3. С. 157.

[42] Там же. С. 160.

[43] Цит. по:  Лазарева Н. Указ. соч. С. LXIII.

[44] Киреевский И.В., Киреевский П.В. Т. 1. С. 126.

[45] Каплин А.Д. Указ. соч. С. 128.

Источник

0

40

Братья Киреевские. Жизнь и труды их

Валерий  Лясковский

Ниже ко дню памяти великого русского мыслителя Ивана Васильевича Киреевского (22 марта/ 4 апреля 1806 - 12/25 июня 1856) мы переиздаем сочинение историка, публициста, педагога Валерия Николаевича Лясковского (1858-1938).

«Почти мальчиком» В.Н. Лясковский познакомился с И.С. Аксаковым, посещал аксаковские «пятницы», сотрудничал в газете И.С. Аксакова «Русь».

С 1882 г. служил в архиве МИД. С 1884 г. переехал в свое небольшое орловское имение «Дмитровское-Истомино». По соседству находилось имение Киреевка (Киреевская слободка), братьев И.В. и П.В. Киреевских (умерших в 1856 г.), где жила вдова Ивана Васильевича - Наталья Петровна (рожд. Арбенева). В 1898 г. В.Н. Лясковский купил Киреевку, сохранил и разобрал архив Киреевских и написал первые биографии об основоположниках славянофильства.

После революции имение его было конфисковано, а библиотека Киреевских разорена и уничтожена. В 1937 В.Н. Лясковский был арестован, погиб в заключении.

Публикацию (в сокращении) специально для Русской Народной Линии (по первому изданию: Братья Киреевские. Жизнь и труды их. - СПб.: Изд. Об-ва ревнителей русского исторического просвещения в память Императора Александра III, 1899.- 99 с.) подготовил профессор А. Д. Каплин. Постраничные сноски автора и составителя заменены концевыми.

*****

V.

Весною 1834 года тоска, овладевшая Иваном Васильевичем, была развеяна радостным событием: Наталья Петровна Арбенева, которой он вторично предложил руку, согласилась сделаться его женой. Жуковский был заочно посаженым отцом Киреевского. Любя жениха и невесту, одинаково родных ему по крови, он очень радовался этому браку. Быть может, к этой радости в его душе примешивалось воспоминание о своем собственном, не сужденном ему и уже давно погибшем счастье... В самый день свадьбы он писал молодым в Москву: «Теперь утро 29 апреля: переношусь мысленно к вам, провожаю вас в церковь, занимая данное мне место отца, и от всего сердца прошу вам от Бога мирного, постоянного, долголетнего счастья...»

Начало семейной жизни было для Киреевского началом новой поры в жизни духовной. Наталья Петровна была воспитана в строго церковном духе.         

Духовником ее был старец московского Новоспасского монастыря Филарет, теперь узнал его и Иван Васильевич. Нравственная высота, горячая любовь к ближнему, знание человеческого сердца в соединении с обширной начитанностью - все эти качества, привлекшие к отцу Филарету тысячи людей всех сословий, не могли не поразить сразу Ивана Васильевича, чуткого, восприимчивого и уже давно искавшего разрешения своих сомнений. Немудрено, что беседы с отцом Филаретом скоро преобразили его внутренний мир. Недавний колеблющийся философ сделался твердо верующим православным христианином.

Отец Филарет и его друг старец Александр[i] принадлежали к небольшому числу русских монахов, примкнувших к тому новому в православном монашестве течению, почин которому положен был старцем Паисием.

Деятельность этого необыкновенного человека так широко отозвалась в нашем отечестве и, в частности, имела такое значение в жизни И.В. Киреевского, что мы позволим себе вкратце напомнить здесь хотя бы главнейшие ее черты.

Паисий (1722 - 1794), в миру Петр Иванович Величковский, сын полтавского протоиерея, которому он по тогдашнему обычаю должен был наследовать, вместо того шестнадцати лет ушел из Киевской академии в Любецкий монастырь, потом в Валахию и, наконец, на Афон, где в 1750 году и постригся. Через несколько времени, уже окруженный многочисленными учениками, Паисий переселился в Молдавию, где и был настоятелем монастырей Драгомирны, Секула и Нямца, меняя не место служения, а место жительства, то есть по обстоятельствам политическим и по желанию светских властей переселяясь со своими учениками из одной обители в другую. Прославленный строгостью жизни и вдохновенным учительством, владея в высшей степени даром объединить вокруг себя людей, стремящихся к одной высокой духовной цели, - Паисий был для современного ему монашества тем, чем для своего времени были великие подвижники XIV в., - с тою лишь разницей, что суетливая жизнь нового времени и оскудение веры в светском обществе ограничивали круг его действия более тесной средой. Но, действуя примером жизни и учением слова, Паисий от юности поставил себе еще и иную задачу: изучить и распространить среди русского монашества творения великих подвижников древности, справедливо полагая, что чтение их неминуемо должно поднять и оживить заметно упавший в его время дух иночества.

Но как исполнить это? Огромное большинство русских монахов не имело понятия о греческом языке, да и самые рукописные подлинники позднейших святоотеческих писаний сделались к концу XVIII века величайшей редкостью, а немногие существовавшие русские их переводы, следуя общей судьбе рукописных книг, с течением времени наполнились самыми безобразными ошибками. Сначала Паисий попытался было исправлять их, но скоро убедился в бесполезности такой работы, ибо исправлять было не по чему. И вот у него явилась смелая мысль: переводить эти книги самому. Легко сказать - переводить, не имея ни греческих подлинников, ни основательного знания греческого языка, весьма поверхностно изученного им в молодости!.. Но несокрушимая воля и пламенная жажда истины преодолели все эти препятствия.

С неимоверным трудом после долгих напрасных розысков Паисию удалось приобрести на Афоне списки важнейших нужных ему книг, и вот он засел за работу, зараз и учась по-гречески, и переводя... Плодом многолетних трудов его явились переводы множества писаний древних Отцов. Долго не решался Паисий не только печатать, но даже рассылать свои переводы. Только за год до его смерти была напечатана в Москве важнейшая из переведенных им книг, «Добротолюбие» - сборник писаний 24 подвижников, большинство же переводов еще много лет оставалось в рукописях.

Проведя всю свою иноческую жизнь вне России, Паисий не переставал лелеять мечту о подъеме русского монашества. Он переписывался со многими выдающимися русскими подвижниками, в том числе с упомянутым выше отцом Александром и со своим сверстником архимандритом курской Софрониевой пустыни Феодосием, которого вместе с его учениками вызвал из Валахии князь Потемкин. К Феодосию написано длинное послание Паисия, в котором он подробно рассказывает всю историю приобретения и перевода им греческих книг. Послание это дышит трогательной простотой и искренностью и живо рисует величавый образ неутомимого труженика[ii].

Через восемь лет после издания «Добротолюбия» на русском языке, в 1801 году, в первый год XIX столетия, пришли в Россию два ближайших ученика Паисия, старцы Клеопа (+1816) и Феодор (+1822). Большую часть остальной своей иноческой жизни они провели в монастырях Орловской епархии - Белобережской пустыни и Челнском. Их ученик отец Леонид (+1841) был первым по времени знаменитым старцем козельской Введенской Оптиной пустыни. К нему, как к отцу Филарету в Москве, стекалось множество народа. Умирая, он передал руководство своей паствы ученику и другу Макарию (+1860)[iii]. Наследником отца Макария был недавно скончавшийся старец Амвросий (+ 1891).

Отличительною чертою всех этих людей было их самоотверженное учительство. Не жалея сил, с утра до ночи и изо дня в день в течение десятков лет отдавались они поучению теснившегося вокруг них народного множества, жертвуя ему своим единственным сокровищем - уединением. Только необычайною силою духа, питаемого молитвою, и можно объяснить, как их хватало на эту изумительную деятельность. Кто испытал, по охоте или по должности, что значит проговорить три дня подряд с разношерстной толпой хотя бы только просителей по делам житейским, тот поймет, какая несокрушимая энергия и любовь к ближнему нужна была для того, чтобы провести так тридцать лет, как иные из оптинских старцев, да еще каждого понять и каждого наставить.

Таким образом, дело Паисия шло одновременно двумя путями: через личный пример и преемство и через распространение переведенных им святоотеческих писаний. Обе эти области нашли сочувствие в сердце И.В. Киреевского.

После смерти отца Филарета, скончавшегося в 1842 году на его руках, Иван Васильевич отдал себя в руководство оптинскому старцу Макарию. С этого времени начинается теснейшая связь его с Оптиной пустынью. Чтобы не прерывать рассказа об этой отныне важнейшей стороне его жизни и деятельности, мы несколько опередим рассказ хронологический.

Оптина пустынь находится под Козельском, в замечательно живописной лесистой местности на берегу Жиздры. Обитель эта, мало известная в течение трех веков существования, в начале XIX столетия быстро достигла цветущего состояния благодаря целому ряду усердных настоятелей. Первым из них был Авраамий, ученик строителя Пешношского (Московской губернии) монастыря Макария, находившегося в сношениях и переписке с отцом Паисием. Но особенно потрудился над устроением монастыря игумен Моисей. Славой же своею, широко распространившейся по русской земле, обитель обязана тем старцам, которые, живя в недалеком от нее скиту, в продолжение более чем полувека были наставниками и руководителями тысяч из самых разнообразных слоев общества - от безграмотного крестьянина до людей с самым широким и многосторонним образованием. Один из них, Лев Александрович Кавелин, впоследствии наместник Троицкой Сергиевой лавры архимандрит Леонид, составил и издал подробную историю обители.

От Оптиной пустыни до Долбина - сорок верст. Иван Васильевич со времени женитьбы всегда почти проводил зиму в Москве, а лето в деревне, и потому сношения его с пустынью и с отцом Макарием были правильны и часты. Летом они видались, зимой переписывались. Дошедшие до нас письма отца Макария к Киреевскому и его жене касаются самых разнообразных предметов: тут и наставления по поводу разных мелких житейских дел, и соображения об издании творений Отцов Церкви.

Мы уже сказали, что деятельность Паисия и его многочисленных учеников носила характер двоякий: наставнический и просветительный. В первом отношении деятельность эта способствовала установлению теснейшей духовной связи между старцем и его учеником - будь то инок или мирянин - связь, через которую ученик, проникаясь духом наставника, старался достичь полного подчинения своей воли воле избранного им руководителя, этим путем победить в себе гордость и дать своим поступкам лучшее в христианском смысле направление. Такой подвиг смирения, нелегкий для всякого, особенно труден для человека с широким светским образованием. Двадцать лет шел по этому пути И.В. Киреевский и доказал, что на пути этом не только не сузился его умственный кругозор, а напротив, его мысль и слово получили новую, небывалую дотоле силу. В этом сказалась другая сторона обновленного монашества. Мы упомянули, что только часть переводов Паисия была напечатана при его жизни и вскоре после его смерти, остальное издавалось впоследствии, а многие другие писания древних Отцов Церкви были переведены и изданы Оптиной пустынью, которая сделалась средоточием этих трудов. В них-то и принял горячее участие Иван Васильевич. Изучив для этого вновь и основательно греческий язык, он и сам много переводил, и исправлял переведенное другими, и хлопотал по печатанию книг, и помогал этому делу своими денежными средствами. Но он не удовольствовался и этим. Усердное чтение и добросовестное изучение святоотеческих писаний открыло перед ним новый мир, дало ему то содержание для философии, которого он тщетно искал в системах Германии. Здесь он был уже не учеником только, но продолжателем дела Паисия, который, в смирении сердца трудясь над переводом книг на пользу и назидание монашества, быть может, и не предвидел всего широкого захвата начатого им дела. Житие Паисия издано также трудами Киреевского.

Всенародное выражение новых взглядов Ивана Васильевича относится ко времени позднейшему, и мы вернемся к нему в своем месте. Лишь перед самым концом пришлось ему приступить к изложению «новых начал для философии», но уже в 1848 году Хомяков писал ему:

Ты сказал нам:

«За волною

Ваших мысленных морей

Есть земля: над той землею

Блещет дивной красотою

Новой мысли эмпирей».

Распусти ж твой парус белый,

Лебединое крыло,

И стремися в те пределы,

Где тебе, наш путник смелый,

Солнце новое взошло;

И с богатством многоценным

Возвратившись снова к нам,

Дай покой душам смятенным,

Крепость волям утомленным,

Пищу алчущим сердцам!

Киреевский действительно мог дать эту пищу, ибо он на себе испытал это сердечное алкание. Поэтому-то совершившийся в нем переворот следует назвать не обращением неверующего, а скорее удовлетворением ищущего.

Рядом с изменением настроения религиозного совершалось в нем и изменение взглядов исторических. Надобно думать, что здесь вместе с Хомяковым и, вероятно, еще сильнее, чем он, действовал на И.В. Киреевского брат Петр Васильевич, с которым они постоянно и горячо спорили. Таким образом, если старец Филарет оживил в нем несознаваемую им самим веру, то Петру Васильевичу принадлежит честь научного переубеждения брата, которому он сам отдавал преимущество перед собой в силе ума и дарований, и это дело - одна из крупных заслуг этого скромного труженика. К нему - и вместе к нити нашего прерванного рассказа - возвращаемся мы теперь.

VI.

Весною 1835 года Авдотья Петровна с младшими детьми отправилась за границу лечиться, с ними поехал и Петр Васильевич. Перед отъездом он вышел в отставку - 1 мая, как сказано в данном ему из Архива аттестате, прослужив там более трех лет.

11 мая приехали они в Петербург, но здесь Петра Васильевича задержала проволочка с объявлением в газетах о его выезде, которое четыре лишних дня продержали в типографии, а без объявления выехать было нельзя. Поэтому Авдотья Петровна уехала раньше, а он должен был догнать ее уже в Карлсбаде. Петербургские друзья Ивана Васильевича - товарищи, Жуковский и Пушкин - приняли брата его так ласково, что Петр Васильевич был до глубины души тронут. Выше мы привели отзыв его о Титове по этому поводу. В письме от 31 мая он просит брата и жену его писать к нему чаще, прибавляя: «Ваши письма - камертон всего моего душевного строя, без которого фортепьяны расстраиваются и мучат диссонансами». Об Иване Васильевиче, который зажился в Москве, он прибавляет: «Ах, если бы тебе можно было поскорее в Долбино, чтобы освежиться и отдохнуть ото всей этой мелочной дряни, к которой ты никак не умеешь оравнодушиться».

Наконец 12 июня Петр Васильевич выехал из Петербурга морем и 18 был в Любеке.<...>

Авдотья Петровна ехала в Карлсбад через Дрезден, куда потом и вернулась на зиму. Догнав своих, Петр Васильевич остался с ними. К сожалению, не сохранилось его писем к брату за это время, а потому и нельзя ничего сказать о его занятиях за границей, где он пробыл год. По возвращении весной 1836 г. в Россию ему пришлось приняться за хлопотливое и неприятное дело.

Семье предстоял раздел, нелегкий при сложности ее состава. Большая часть состояния принадлежала старшим братьям, отношения которых с вотчимом с некоторых пор изменились. Старшему из Елагиных, Василию Алексеевичу, было уже 18 лет, остальные были еще подростками и детьми.

Иван Васильевич не мог уехать из Москвы и поручил все дело брату. Трудно пришлось Петру Васильевичу <...>

Сестра Марья Васильевна приписывает в одном из писем: «Каков Петрик? Совсем деловой человек сделался». И действительно, ему удалось все уладить и все устроить. При этом он, кажется, почти не думал о себе, а только о брате и его семье. Поздравляя Ивана Васильевича с рождением дочери, он пишет 18 июля: «Слава Богу! Нам на судьбу грешно жаловаться: нам жить и действовать есть для кого, а если тяжелые узлы жизни и затемнили годы нашей молодости, то, может быть, и это благодеяние, потому что научило нас многому». Через полгода, спрашивая о здоровье племянника Васи, Петр Васильевич пишет: «Он мне сын не меньше твоего. Ты знаешь, что других детей, кроме твоих, я не хочу, и у меня не будет».

Наконец раздел был покончен. Иван Васильевич, как женатый, получил Долбино, а Петру Васильевичу досталась деревня Киреевская Слободка под Орлом. 22 января 1837 года он в первый раз приехал сюда в качестве хозяина, чтобы ввестись во владение, и 26-го пишет брату:

«Здесь у меня очень порядочная и просторная комната, в которой я завел диван, вольтеровские кресла, стол, шесть стульев и гитару; и вообще было бы очень комфортно, если бы не тараканы, которых я, однако, вымариваю. В хозяйство надеюсь вникнуть, хоть на первый случай очень трудно сообразить при совершенном недостатке прежних бумаг и счетов».

Пробыв в Слободке три недели и устроив по возможности свои будущие дела, Петр Васильевич вернулся в Петрищево, где жила Авдотья Петровна. Осенью он снова приехал в Слободку в новый, только что отстроенный дом. Здесь прожил он, с недолгими отлучками, девятнадцать лет, до самой смерти.

Местность, в которой пришлось поселиться Петру Васильевичу, лежит вблизи черты, отделяющий черноземную полосу от Полесья. Та же приблизительно граница разделяет старые великорусские сельбища от степей, заселенных сравнительно недавно после Смутного времени. По этой границе московские великие князья верстали поместьями служилых людей, потомки которых, вместе с немногими сохранившимися дворянскими родами, и поныне живут в однодворческих деревнях северных уездов Орловской губернии, нося старые служилые имена Писаревых, Алымовых, Юшковых.

В названиях здешних урочищ оживает многовековая история борьбы Руси с соседями: на востоке пограничную черту пересекает Муравский шлях, по которому шел путь из Москвы в Крым, на западе - Царев Брод, Расстригин Верх напоминают о походе первого Самозванца. Древний, доваряжский Мценск и другие города земли непокорных вятичей, «сквозе» которых едва проехал сам отважный Мономах с дружиной, наконец, под Карачевым, напоминающим своим именем Карачарово, родину Ильи Муромца, - урочище Девять Дубов и близ него Соловьев перевоз - таковы предания этого края, уходящие в седую древность...

Ближайшие окрестности сельца Киреевской Слободки скромнее воспоминаниями. Здесь уже сплошной чернозем и старина, не превышающая трех веков, здесь рукой подать до Орла - города нового, не прославленного ничем в старых летописях, зато здесь - уголок, как нарочно созданный для уединения... Киреевская Слободка лежит на речке Сухой Орлице в трех верстах от впадения ее в Орлик. На левом ее берегу, по южному склону, стоит небольшой деревянный дом, со всех сторон укрытый густой теныо деревьев. К востоку, в сторону города, сначала вниз по реке, потом по впадающему в нее лесистому логу тянется грань до большой Наугорской дороги - идущей на реку Угру, или на угорье, или на Угры - кто знает? Вверх по речке, к западу, в двух верстах - село Дмитровское-Истомино, с небольшою, при переселении Петра Васильевича, деревянною церковью[iv]... Таковы окрестности, не поражающие взора широкими видами, но полные прелести настоящей черноземной русской деревни...

И Петр Васильевич всей душой полюбил свою Слободку. С первых же лет своей одинокой деревенской жизни принялся он за разведение сада и леса. И теперь еще приносят плод его яблони, и мелькают в березовых перелесках с любовью посаженные им купы елок, вблизи дома еще качает длинными ветвями один из двух выращенных им грецких орехов - другой уже отжил свой век, и цветут его любимые персидские сирени... Но не одному саду посвящал свои заботы внимательный хозяин. Сохранилась небольшая его записочка, на которой отмечен счет всех растущих в имении деревьев, дубов и берез - более двадцати тысяч - с подробным указанием, в каком логу сколько чего растет. А о хозяйственной порядливости Петра Васильевича говорят приходно-расходные книги, которые он сам вел до копейки и до пуда хлеба в течение двадцати лет.

Но в те времена, еще более, чем теперь, вся сила и весь смысл хозяйства заключались не в счетоводстве и не в полеводстве, а в живой связи с крестьянином, в умении разумно пользоваться его трудом и в искреннем желании отдавать свой труд на пользу ему. И тогда, как и теперь, немногие понимали эту задачу во всей ее широте, в числе этих немногих был Петр Васильевич Киреевский. Близкий к народу с детства, он знал его, любил и привык входить в мелкие нужды крестьян.

Еще раньше, устраивая раздел, он пишет брату подробно о многих дворовых, заботясь о том, чтобы кого-нибудь не обидеть. Теперь, непосредственно распоряжаясь судьбой крестьян, он еще более вглядывался в их быт. Задолго до освобождения он уже совершенно просто говорил: «Сколько государь скажет отдать им земли моей, столько и отдам». В страшный 1840 год он роздал все, что у него было в амбарах - не только своим, но и чужим...

Знание русского народа и любовь к его изучению определили две важнейшие специальности научных занятий Петра Васильевича: историю и народную словесность. Исторические его работы были очень своеобразны. Всю жизнь возился он с летописями, со всевозможными грамотами и актами, читая, сличая, делая выписки, и написал, и то случайно, всего одну небольшую историческую статью.

Трудно даже сказать, имел ли он в виду писать русскую историю. Сам он считал себя малоспособным к письменному изложению своих мыслей и на приглашение участвовать в «Московском сборнике» писал Кошелеву:

«Несмотря на все мое желание писать как можно больше и скорее, до сих пор, кажется, как будто сама природа привязала к моему перу камень, и это, поверьте, совсем не от смирения и не от излишней совестливости, а частью же и от самого свойства моих занятий, то есть раскапывания старины, при котором нельзя ни шагу двинуться без тысячи справок и поверок и без ежеминутной борьбы с целой фалангой предшественников, изувечивших и загрязнивших ее донельзя. Естественно, что такого рода занятие не даст литературного навыка».

Таково приблизительно было мнение о нем и Хомякова, писавшего к тому же Кошелеву незадолго до смерти Петра Васильевича: «Грустно будет, если он умрет, хотя собственно плодов от его письменной деятельности ждать нельзя, но он имеет на свой округ замечательное влияние. Чудная и чистая душа».

Тот же Хомяков (или Языков) прозвал его «великим печальником Древней Руси», а Погодин мечтал поделить с ним разработку русской истории. Воздействие Петра Васильевича на друзей и прежде всего на старшего брата, о котором мы уже говорили, несомненно; для себя же выработал он ясный и цельный взгляд, руководивший им в главном деле его жизни - собирании былин и песен. Этот огромный труд начат был в 1831 году и продолжался до последних дней жизни Киреевского.

Сначала Петр Васильевич собирал песни сам, разъезжая по России и ходя по деревням, потом получал их отовсюду, не щадя хлопот и денег. Двумя главными его помощниками были Павел Иванович Якушкин и Михаил Александрович Стахович. Каждую песню Петр Васильевич сличал во всех имеющихся у него разноречиях, старательно обдумывая каждый стих и выбирая тот, который ему казался достовернее и древнее. К изданию этого сборника, сделанному уже после его смерти, мы вернемся ниже.

Ни на чем так не отпечатлелся характер Петра Васильевича, как на его библиотеке, которую он старательно собирал в течение всей жизни. Это огромное количество книг, более всего исторических, тщательно подобранных, заботливо переплетенных, с надписью почти на каждой его бисерным почерком «П. Киреевский», со множеством вложенных в них листочков, исписанных замечаниями (и нигде не исписанных по полям), - все это свидетельствует о щепетильной точности, о любви к порядку и изяществу, о неимоверной усидчивости и трудолюбии.

С внешней стороны Петр Васильевич был простой помещик - с усами, в венгерке, с трубкой в зубах и с неотступно следовавшим за ним всюду водолазом Кипером, которого крестьяне называли «ктитором». Он любил охоту, и к нему часто приезжали московские друзья поохотиться. Надобно было поговорить с ним, чтобы угадать ту громаду знаний, которая скрывалась за этой обыденной внешностью. Петр Васильевич говорил и писал на семи языках, а если считать славянские наречия, то в библиотеке его заключается шестнадцать языков...

Кроме поездки в 1838 году за границу с больным Языковым, за которым он ходил, как самая преданная нянька[v], Петр Васильевич большую часть года жил в Слободке, приезжая только ненадолго зимой в Москву.

VII.

Дом Авдотьи Петровны Елагиной у Красных ворот в продолжение нескольких десятков лет был одним из умственных центров Москвы и, быть может, самым значительным по числу и разнообразию посетителей, по совокупности умов и талантов. До обособления двух сторон - славянофильской и западнической - и некоторое время после него здесь можно было видеть всех наиболее выдающихся представителей обоих направлений. Хомяков и Киреевские, Аксаков и Самарин встречались здесь с Герценом и Грановским, Гоголь и Языков - со стариком Чаадаевым. Около них теснилась многообещающая молодежь - Валуев, Стахович, Попов, Елагины.

Если бы начать выписывать все имена, промелькнувшие за тридцать лет в елагинской гостиной, то пришлось бы назвать все, что было в Москве даровитого и просвещенного - весь цвет поэзии и науки. В этом - незабвенная заслуга Авдотьи Петровны, умевшей собрать этот блестящий круг[vi].

Время движется своим неудержимым ходом: умирают люди, бледнеют воспоминания. Немногие страницы, написанные живым пером очевидца, сохраняют нам очерки и краски минувшего. Рассказы о елагинских вечерах разбросаны в записках современников, а один из них сохранил нам и облики ее гостей. В числе их бывал талантливый портретист Эммануил Александрович Дмитриев-Мамонов. В его рисунках, составляющих так называемый «Елагинский альбом», оживают перед нами этот достопамятный век, эти достопамятные люди.

Вот один из этих рисунков, на котором изображены почти все славянофилы и кое-кто из близких к ним по убеждениям людей[vii]. В просторной комнате, у круглого стола, перед диваном сидит Хомяков - еще молодой и бритый - и, наклонившись, что-то читает вслух. Влево от него спокойный и сосредоточенный Иван Васильевич Киреевский слушает, положив руку на стол. Еще дальше виден затылок Павлова и характерный профиль Валуева. У самого края слева, отделенный перегородкой дивана, полный Д.Н. Свербеев, в жабо и в очках, засунув руки в карманы, тоже внимательно слушает, сочувствуя, но, очевидно, не вполне соглашаясь. Вправо от Хомякова - старик А.А. Елагин, с трубкой, в большом кресле, К.С. Аксаков с поднятым кулаком и несколько закинутой головой, Шевырев в беседе с молодым Елагиным; А.Н. Попов - с видом некоторой нерешительности и рядом с ним, у правого края, Петр Васильевич Киреевский - спокойно набивающий трубку, и около него огромный бульдог Болвашка. Картинка эта, как большинство мамоновских рисунков, немного карикатурна, но чрезвычайно выразительна и живописна.

Мы видели, как совершилась перемена во взглядах Ивана Васильевича Киреевского и как он через то окончательно сошелся со своим братом и с Хомяковым. Появление К.С. Аксакова и Ю.Ф. Самарина и последовавшее за тем отделение их от западников около 1840 года может считаться началом закрепления направления московского православно-славянского, или славянофильского.

Различие во взглядах, коренное и непримиримое, повело к спорам - не к тем плодотворным спорам людей, расходящихся в частностях при согласии основных начал, которые только укрепляют единомыслие, а к спорам безнадежным и раздраженным, все более отдаляющим совопросников друг от друга и не кончающимся враждой только тогда, когда спорящие - очень хорошие люди. Так это было: большинство славянофилов и западников, переживая одни других, поминали своих противников добрым словом, но при жизни раздражение было велико...

Замечательно, что из всех славянофилов Киреевские, и особенно Иван Васильевич, пользовались сравнительным сочувствием западников. Долговременная ли принадлежность Ивана Васильевича к западным воззрениям до присоединения его к взглядам Хомякова и брата, мягкость ли и какое-то врожденное рыцарство его характера, некоторая ли отрешенность его ото всего житейского были тому причиной, но только большинство западников готовы были иногда думать, что он славянофил по недоразумению, и как будто жалели его за это. «Я желал бы вас нынче у себя видеть, любезный Иван Васильевич, - пишет ему Чаадаев, - чтобы с вами прочесть речи Пиля и Росселя в парламенте, но так как вы, вероятно, ко мне не будете, то я посылаю вам лист Дебатов с этим западным коммеражем. Не знаю почему, мне что-то очень хочется, чтобы вы прочли. Может статься, вы спокойно заметите, что в этом явлении европейской образованности находится одностороннего, и передадите впечатление ваше без ненависти и пристрастия». «Я от всей души уважаю Киреевских, - пишет Грановский, - несмотря на совершенную противоположность наших убеждений. В них так много святости, прямоты, веры, как я еще не видал ни в ком».

И это тот же Грановский, который за два дня до смерти писал о всех вообще славянофилах: «Эти люди противны мне, как гробы». Грановский, как специалист- историк, в своих отзывах о славянофилах подчеркивает, главным образом, исторические их воззрения, яснее и глубже ставит вопрос Герцен, говоря без вражды, но с грустным сожалением об И. В. Киреевском: «Между им и нами была церковная стена».

Отрицательно относился к славянофилам и университет с попечителем графом Строгановым во главе. Не говоря об отдельных, весьма личных исключениях, Московский университет в целом, как выразитель известного общего мнения, со времени разделения двух направлений определенно стал на сторону западников и стоит на ней и до сих пор. Мы только указываем на этот факт по отношению к судьбе старого славянофильства, о значении его в истории развития самого университета здесь говорить не место, хотя в нем несомненно заключается объяснение многих черт этого развития. В частности, Ивану Васильевичу не удалось получить профессуры по философии, о которой он одно время мечтал, но, конечно, с внешней стороны отказ был вполне основателен, так как Киреевский не имел ученой степени. Единственной связью его с Министерством народного просвещения была должность почетного смотрителя Белевского уездного училища, которую он исполнял очень старательно, вникая в преподавание и успехи учеников. Он подал попечителю учебного округа две записки: в 1840 году «О направлении и методах первоначального образования народа» и в 1854 году «О преподавании славянского языка совместно с русским».

В 1844 году Ивану Васильевичу неожиданно представилась возможность принять издание «Москвитянина», от которого отказывался Погодин. Киреевский решился на это, хотя официального позволения на свое имя и не получил. Он издал три книжки 1845 года, но, чувствуя себя связанным в этом деле, не имел сил продолжать издание и летом 1845 года уехал в деревню, где прожил до осени 1846 года. За это время он потерял дочь и схоронил многих друзей, в том числе Валуева и Языкова. Трогательны его письма к матери по поводу смерти последнего: сдерживая собственное горе, он думает только о том, как облегчить этот удар для своих близких.

Прежде чем перейти к трудам последних лет жизни Ивана Васильевича, взглянем на то, что было им написано за двадцать почти лет печатного молчания, включая сюда и короткое время издания «Москвитянина», то есть с 1832 по 1852 год.

Еще раньше статеек о Языкове и о русских писательницах, то есть еще во время издания «Европейца» и, кажется, для него, Киреевский начал писать роман «Две жизни», но остановился на второй главе. После этого в продолжение шести лет нам достоверно не известно ни одного его писанного труда. В это время, как мы знаем, совершался в нем перелом в старом воззрении и выработка нового. И вот от 1838 года мы имеем два небольших его произведения: в первом из них это новое воззрение выражено в художественной, во втором - в научной форме. Это - неоконченная повесть «Остров» и статья «В ответ А.С. Хомякову».

Замысел «Острова» был, по-видимому, широк, и нам остается пожалеть о том, что он не осуществился. В этой повести Киреевский задумал изобразить вступление в жизнь юноши, воспитанного в полном отчуждении от мира, в идеальной семейной обстановке. Юноша этот - Александр Палеолог, потомок греческих императоров - вырос на уединенном, известном лишь немногим острове св. Георгия. Он уезжает оттуда, влекомый жаждой узнать мир и жизнь, перед самой войной за освобождение Греции. В небольшом написанном начале этой повести любопытна не самая нить рассказа, дальнейшее направление которой не совсем ясно, любопытно то глубокое, теплое сочувствие с религиозной жизнью православного Востока, которым проникнут рассказ, и те немногие картины недавней истории, которые беглыми очерками мелькают среди бесхитростной передачи немногосложных событий повести. Впечатление живой веры в непоколебимость православия и ясности религиозно-философского взгляда на историю и жизнь, производимое чтением этих немногих страниц, очень сильно.

Зимой 1838 - 1839 года Иван Васильевич, живя в Москве, устраивал у себя еженедельные собрания, участники которых читали свои произведения, научные и литературные.

На одном из них Хомяков прочел свою статью «О старом и новом», написанную, как думают, нарочно с целью вызвать возражение со стороны И.В. Киреевского, еще не высказавшего до тех пор в связном изложении своих изменившихся воззрений. Если сравним статью Киреевского «В ответ Хомякову» с написанной им за семь лет статьею «Девятнадцатый век», то увидим его теперь на следующей ступени развития, но еще не дошедшим до полного выражения своих убеждений, быть может, даже и не вполне уяснившим их себе самому.

В руководящей статье «Европейца» заключается только неясный намек на существование самобытного начала русской образованности, теперь Киреевский утвердительно говорит, что начало это существует и что искать его следует в православии, но подробного развития этой мысли мы и здесь еще не находим, хотя все основные черты последующих построений автора намечены уже здесь. Поэтому статья эта имеет значение не столько сама по себе, сколько как отметка в ходе умственного развития мыслителя.

Прошло еще шесть лет. В изданных Иваном Васильевичем трех книжках «Москвитянина» напечатан был целый ряд его статей. Часть их - об издании сочинений Паскаля, о лекциях Шевырева, о сельском хозяйстве и большинство статей библиографических - суть лишь небольшие редакционные заметки. Изложение речи Шеллинга напоминает о заграничной поездке Ивана Васильевича, к пространному извлечению из автобиографии немецкого философа Стеффенса прибавлено несколько слов предисловия и послесловия.

В ряду всех этих статей выдается отзыв о повести Ф. Глинки «Лука да Марья», по поводу которой Киреевский высказывает в высшей степени верный взгляд на назначение и задачи книги для народного чтения. Он требует от этих книг серьезности, содержательности и предостерегает от распространения в народе произведений легких и ничтожных.

И теперь, через полвека, трудно сказать что-нибудь более веское и разумное, чем эти немногие строки, тогда же они должны были показаться чем-то неслыханным и вряд ли даже нашли сочувствие во многих читателях.

Но наибольшее значение изо всего помещенного Иваном Васильевичем в «Москвитянине» имеет его «Обозрение современного состояния литературы», состоящее из трех последовательных статей - по одной в каждой из трех изданных им книг журнала. Рассматривая это «Обозрение» в связи с указанной выше статьей в ответ Хомякову, мы видим в нем уже не вопрос, поставленный еще колеблющимся умом, и даже не краткий ответ на вопрос, а последовательный вывод целого ряда положений, в которых раскрывается взгляд и убеждение автора.

В первой статье, определив современное состояние умов и литературы в различных странах Европы, Киреевский приходит к убеждению, что «начало европейской образованности, развившееся во всей истории Запада, в наше время оказывается уже неудовлетворительным для высших требований просвещения» и что «современный характер европейского просвещения по своему историческому, философскому и жизненному смыслу совершенно однозначителен с характером той эпохи римско-греческой образованности, когда, развившись до противоречия самой себе, она по естественной необходимости должна была принять в себя другое, новое начало, хранившееся у других племен, не имевших до того времени всемирно-исторической значительности».

Во второй статье Киреевский опровергает два крайних мнения: одно, видящее исход из несовершенства русской образованности в полном восприятии Россией образованности западной, и другое - что России необходимо вернуться во всем к прошедшим формам своей старины. В противоположность им обоим он указывал на необходимость, пользуясь плодами образованности европейской, проницать ее новым смыслом, почерпнутым из начал древней русской образованности. Третья статья посвящена разбору текущих явлений русской словесности, или собственно русских журналов.

Таким образом в «Москвитянине» Киреевский уже довольно подробно выразил свой новый взгляд на задачи русского просвещения. Ему оставалось сделать еще один шаг, чтобы высказаться вполне. Через семь лет появилась его статья «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». Но прежде чем говорить о ней, докончим немногосложный уже рассказ о последних годах жизни обоих братьев.

С тех пор как Иван Васильевич, отказавшись от издания «Москвитянина», прожил полтора года в деревне, он продолжал проводить там лето, приезжая на зимние месяцы в Москву. Приезды сюда Петра Васильевича были гораздо короче: он, с небольшими отлучками, жил почти безвыездно в Слободке. В начале пятидесятых годов здоровье его заметно пошатнулось, хотя он вел самый умеренный образ жизни, Иван же Васильевич, напротив, пользовался хорошим здоровьем, хотя и казался старше своих лет. Во внешности братьев было мало общего: Петр Васильевич носил усы и длинные волосы, Иван Васильевич брил бороду, оставляя бакенбарды, и носил очки. В лице его был оттенок грусти, происходивший, быть может, от привычки к постоянному самоуглублению, связанной с его философскими занятиями.

Мы уже заметили выше, что Иван Васильевич был в своих сочинениях по призванию деятелем общественным, и хотя вопросы житейские и практические мало занимали его, но и в занимающих его вопросах, как бы ни были они духовны и отвлеченны, он всегда имел в виду поучение ближних, воздействие на общественную мысль. Поэтому он писал не для того, чтобы излагать назревшие в его уме выводы, но и для того, чтобы его читали теперь же: изо всех старших славянофилов он по преимуществу, может быть, назван публицистом. Но время, в которое он жил, было в высшей степени неблагоприятно для публицистической деятельности, а писать, как Хомяков, не думая о том, когда будет напечатано написанное им, у него не было охоты.

Отсюда неразрывная связь появления его произведений с короткими промежутками, в которые он мог высказываться в печати. «Европеец» - «Москвитянин» - «Московский сборник» - «Русская беседа» - этими четырьмя приступами исчерпывается вся литературная деятельность Киреевского. После запрещения «Европейца» он (кроме нескольких страниц в ответ Хомякову) молчит до «Москвитянина», оставив последний журнал - молчит опять. Но появляется «Московский сборник» - и Иван Васильевич пишет и помещает в нем статью «О характере просвещения Европы...», замечательную по цельности и широте захвата мысли. Запрещают «Московский сборник» - Киреевский замолкает, по-видимому, окончательно, но в 1856 году нарождается «Русская беседа» - и во второй же книге ее мы видим его статью «О необходимости и возможности новых начал для философии». Это только начало задуманного им труда, долженствовавшего вместить сущность выработанного им религиозно-философского направления. Продолжению статьи суждено было остаться в отрывочных набросках...

Весной 1856 года Иван Васильевич поехал в Петербург к старшему сыну, кончавшему курс в лицее. Здесь, 10 июня, он захворал холерой. При нем, кроме сына, были верные друзья его, А.В. и граф Е.Е. Комаровский. Но их самоотверженный уход не мог спасти больного, и 12 июня его не стало...

Как гром из ясного неба поразила друзей смерть Киреевского. Чтобы дать понятие о произведенном ею впечатлении, приведем несколько слов из писем Хомякова к Попову и Кошелеву.

«Какой жестокий удар для нас всех, любезный Александр Николаевич, в смерти Ивана Васильевича! Какая невознаградимая потеря для нашей бедной науки! Его специальность была философия, которой другие отдают только короткие досуги, и эта специальность строилась у него так своеобразно, что мы могли надеяться видеть когда-нибудь у себя начало новой философской эры, которой позавидовали бы другие народы. Судьбы Божьи в отношении к нашему просвещению имеют какой-то характер особенной строгости: как будто бы в наказание за долгую нашу ложь падают удары на немногих, стремящихся возвратиться к истине, испытывая их терпение. Авось Бог же даст, что поле не опустеет и что новые будут возникать деятели, как ветви на священном дереве: uno avulso, non deficit alter[viii]. Но для друзей, для семьи (то есть матери и братьев) замены, конечно, нет. Вынесет ли слабое здоровье Авдотьи Петровны? Да и Петр Васильевич не очень-то надежен. Вот два года все хворает. На другой день после Петрова я хочу к ним съездить дня на два. И как Киреевский было славно пошел! Теперь у меня корректурные листы его статьи. Нужно об нем сказать несколько слов и указать на его значение и на путь, который он отчасти продолжил. Говорят, он вам рассказал весь план и содержание второй половины. Если так, пожалуйста, передайте мне, что вы помните, чтоб я на днях мог составить для «Русской беседы» нечто вроде примечания с объяснениями его мысли. Не откажитесь от этого доброго труда...»

«Я к тебе не писал, любезный Кошелев, после нашей общей потери. Какая тяжелая, какая неожиданная! Киреевский не только нам был дорогой друг: он был для «Беседы» (в этом я разумею не один печатный журнал) необходимым делателем. Его специальность не имеет другого представителя, да если бы и имела, то не найдется такого, который бы имел его особенные, свойственные только ему одному достоинства. Знаешь ли, когда мне сказали об его смерти (это сказано мне было при входе в дом, на возврате из Смоленской губернии), после первого потрясения мне тотчас же пришел в голову ты, его старейший друг. Как вынес ты этот удар? Он тем более должен был тебя поразить, что, судя по твоему письму к Самарину, ты как будто был особенно бодр и весел. Я долго не мог опомниться. Как-то вынесет Авдотья Петровна и бедный Петр Васильевич, который так давно хворает? Нынче в ночь я еду к ним: раньше не мог, потому что говел. Какая-то особенная судьба Ивана Васильевича Киреевского! То цензура и власть царская останавливали его, то теперь смерть, и всякий раз на половине труда».

Опасения друзей, к сожалению, оправдались: 25 октября скончался Петр Васильевич, пережив своего друга и брата лишь несколькими месяцами. В Оптиной пустыни покоится прах обоих...

Ближайшею заботою всех, кто дорожил духовным наследием Киреевских, было издание всего ими написанного. В 1860 году Общество любителей российской словесности приступило к печатанию собранных Петром Васильевичем песен, в следующем году А.И. Кошелев издал в двух томах сочинения Ивана Васильевича и при них краткий биографический очерк с выдержками из его писем. Некоторые небольшие статьи и заметки его остаются неизданными.

VIII.

Труды Киреевских - по крайней мере почти все писанные труды их - перед нами.

Песни, собранные Петром Васильевичем, изданы Обществом Любителей российской словесности в десяти выпусках. Из трех с лишком тысяч страниц этого издания большую часть составляют самые песни, то есть собственно песни былевые, остальную - замечания П.А. Бессонова, которому издание было поручено Обществом. Замечания эти местами разрастаются в обширные статьи, оценка которых не входит в число задач настоящего изложения. Трудно, почти невозможно сказать, насколько взгляды издателя и выводы его согласны со взглядами собирателя и с теми выводами, которые он сделал бы, если бы издавал собранные им песни сам. Мы знаем из приведенных выше слов самого Петра Васильевича, что он не признавал за собой способности к труду собственно литературному. Его многолетние исторические занятия доставили ему самому широкий и ясный взгляд на русскую историю, о глубине и самобытности которого мы можем судить по немногим отзывам его друзей и по его единственной небольшой статье «О древней русской истории», напечатанной в третьей книжке «Москвитянина» 1845 года, но для потомства тридцатилетние исторические труды его погибли.

Статья «О древней русской истории» есть собственно критика на статью Погодина «Параллель русской истории с историей западных европейских государств» - критика очень живая и острая. Киреевский цитатами из статьи Погодина доказывает противоречие во взглядах последнего. Положительная часть статьи посвящена доказательству того, что в древней до-варяжской Руси внутренняя связь сельских миров, городских общин, племен и, наконец, всей земли хотя и слабела по мере расширения указанных общественных границ, но все же несомненно существовала. Статья не кончена, и трудно сказать, каково было бы ее продолжение, но и из того, что написано и напечатано, видна обширная ученость автора, основательное знакомство его с историей всех славянских племен, с коими он сравнивает Русь, и тонкое понимание духа древности.

Весьма возможно, что если бы Петр Васильевич прожил дольше и сам издал свои песни (если бы собрался это сделать, что также не достоверно), - то никакого связного изложения его взгляда на них при сборнике бы не появилось. Поэтому почти нет смысла доискиваться до того, насколько П.А. Бессонов угадал мнения Киреевского; следует только при чтении помнить, что замечания издателя - нечто совсем особое, и не принимать их за мысли Киреевского. Ему лично принадлежит лишь предисловие к духовным стихам, в котором он рассказывает историю своего собрания, да небольшое вступление к песням былевым, или, как он называл их, - историческим. Достаточно прочесть это вступление, чтобы составить себе понятие о том, насколько Петр Васильевич владел предметом: на двух страницах мы встречаем несколько живых и своеобразных мыслей и приступаем к чтению песен с твердо и ясно установленным взглядом на русское былевое творчество.

Таким образом, главная заслуга П.В. Киреевского перед потомством состоит в том, что он собирал, разобрал и приготовил к изданию произведения русского былевого творчества в таком объеме и с таким вниманием, как никто до него. Все собиравшие после него - Рыбников, Гильфердинг и другие - шли по его следам. В частностях, быть может, труды их представляют шаг вперед против труда Киреевского, но ему принадлежит честь почина и полнота...

Весь характер собрания и все, что мы знаем о Петре Васильевиче, заставляет нас думать, что народное песнетворчество занимало его по отношению к духу, содержанию и тексту песен и что он не задавался целью отыскать самые законы древнего русского стиха, хотя, вероятно, чуял и, быть может, даже сознавал их[ix]. На то, что Петр Васильевич имел определенный взгляд на гармонизацию русских песен, есть неясный намек в одном из писем М.А. Стаховича к А.Н. Попову[x].

Другая заслуга Петра Васильевича - его воздействие на окружающих и прежде всего на брата - не подлежит оценке. Такое воздействие можно признавать или отвергать, но нельзя относиться к нему как к событию, как к книге. Не подлежит сомнению, что Петр Киреевский был одним из тех немногих людей, которых нравственная чистота, высота духовного строя, твердость убеждений и живая их самобытность бывают зиждительной силой лучших эпох и поколений, но тайна их силы умирает вместе с ними, а, таким образом, что живет после них - так неуловимо, что ускользает от определения и оценки. Такими людьми жив народ, они - исторические деятели не менее тех, чья деятельность заметна и видима. Мы благословляем их память, но не можем облечь рассказ о них в определенные формы.

Иное значение имеет деятельность Ивана Васильевича. Его дело закреплено, написано, напечатано, и судить о нем нам легче. Переходя к изложению сущности его учения, напомним, что главнейшим выражением его служат две статьи: «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России» и «О необходимости и возможности новых начал для философии». Первая, наиболее цельная и законченная изо всего написанного Киреевским, вызвала статью Хомякова - «По поводу статьи Киреевского», это - отчасти пояснение, отчасти - возражение. Вторая, оставшаяся без продолжения, была дополнена Хомяковым «По поводу отрывков, найденных в бумагах И.В. Киреевского».

Таким образом, Хомяков явился истолкователем учения Киреевского. Но уже самые заглавия, приданные им своим статьям - по поводу высказанного Киреевским, - указывают на то, что он даже и во второй статье имел в виду не столько передачу мыслей своего друга, сколько вообще разработку поставленных им вопросов. Поэтому нам кажется, что и на последнюю статью Хомякова следует смотреть как на самостоятельное рассуждение, вызванное чтением заметок Киреевского.

В книге о Хомякове составитель настоящего очерка пользовался обеими упомянутыми его статьями наравне с остальными сочинениями Алексея Степановича. Оставляя их на этот раз в стороне, постараемся только на основании слов самого Киреевского представить в сжатом виде таким образом, что им сказано самостоятельного и нового. Содержание статьи «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» очень точно определяется ее заглавием.<...>

Изложенная нами в значительной мере собственными словами Киреевского статья его естественно требовала продолжения - более точного изображения той христианской философии, которую он признавал за корень, а дальнейшее ее развитие - за ближайшую цель русского просвещения. Для этого нужно было прежде всего определить исходную точку западной философии, только указанную в первой статье, сопоставить с ней начало философии христианской и указать путь его развития. Через четыре года Киреевский приступил к этой задаче в статье «О необходимости и возможности новых начал для философии», к изложению которой мы и переходим. <...>

Статья «О необходимости и возможности новых начал для философии» была помещена во второй книге «Русской беседы», разрешенной к печатанию 8 июня 1856 года, то есть за четыре дня до кончины Ивана Васильевича. Таким образом, статья эта явилась как бы его завещанием. В конце той же книги «Беседы» напечатан некролог его, написанный Хомяковым, к которому мы еще вернемся. В первой книге «Беседы» 1857      года напечатаны были отрывки, найденные в бумагах Киреевского и представляющие собой наброски для второй, положительной части его труда и статья по поводу их Хомякова. К сожалению, Иван Васильевич успел записать только свои мысли о содержании христианской философии.

«Любомудрие Св. Отцев, - читаем в одном из его отрывков, - представляет только зародыш этой будущей философии, которая требуется всей совокупностью современной русской образованности, - зародыш живой и ясный, но нуждающийся еще в развитии и не составляющий еще самой науки философии. Ибо философия не есть основное убеждение, но мысленное развитие того отношения, которое существует между этим основным убеждением и современной образованностью. Только из такого развития своего получает она силу сообщать свое направление всем другим наукам, будучи вместе их первым основанием и последним результатом. Думать же, что у нас уже есть философия готовая, заключающаяся в Св. Отцах, было бы крайне ошибочно. Философия наша должна еще создаться, и создаться, как я сказал, не одним человеком, но вырастать на виду сочувственным содействием общего единомыслия»[xi]. <...>

В другом отрывке мы находим определение веры:

«<...> Потому главный характер верующего мышления заключается в стремлении собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточение бытия, где разум, и воля, и чувство, и совесть, и прекрасное, и истинное, и удивительное, и желанное, и справедливое, и милосердное, и весь объем ума сливаются в одно живое единство, и таким образом восстановляется существенная личность человека в ее первозданной неделимости. Не форма мысли, предстоящей уму, производит в нем это сосредоточение сил, но из умственной цельности исходит тот смысл, который дает настоящее разумные мысли».

Еще далее читаем:

«Не для всех возможны, не для всех необходимы занятия богословские, не для всех доступно занятие любомудрием, не для всех возможно постоянное и особое упражнение в том внутреннем внимании, которое очищает и собирает ум к высшему единству, но для всякого возможно и необходимо связать направление своей жизни с своим коренным убеждением веры, согласить с ним главное занятие и каждое особое дело, чтоб всякое действие было выражением одного стремления, каждая мысль искала одного основания, каждый шаг вел к одной цели. Без того жизнь человека не будет иметь никакого смысла, ум его будет счетной машинкой, сердце - собранием бездушных струн, в которых свищет случайный ветер, никакое действие не будет иметь нравственного характера, и человека собственно не будет. Ибо человек - это его вера.

Последние два отрывка дают нам возможность судить о том, чем была бы вторая часть статьи, если бы Киреевский успел ее написать. Оставь он нам, вместо двух томов сочинений, только эти небольшие заметки - и тогда велика была бы его заслуга...

IX.

Можно сказать, наверно, что смерть Ивана Васильевича Киреевского была встречена с единодушным чувством сожаления всеми русскими людьми, имевшими понятие о нем, без различия направлений. Вспомним отзывы о нем Грановского, умершего меньше чем за год до него, и пережившего его Герцена. Чтобы определить отношение к нему этих его литературных противников, мы не умеем подыскать более подходящего слова, как грустное удивление.

Эти люди, зная хорошо и универсальное образование Киреевского, и его исключительную искренность, не понимали, как мог он, уже в зрелом возрасте, сознательно обратиться к вере и к народности в науке. Хомякова, хотя и неосновательно, обвиняли в диалектической изворотливости, Аксаковых - в увлечении страсти, Самарина - в суровости политической программы, Киреевского ни в чем подобном обвинить нельзя. Его кротость обезоруживала всех, его прямодушие, сдержанность и сердечная теплота исключали всякую возможность подозрения в каком бы то ни было темном побуждении даже со стороны врагов - да у него их и не было. Оставалось предположить ослепление, увлечение мистицизмом - благо это неопределенное слово так легко поддается любому толкованию.

Итак, было признано, что церковное направление Киреевского было ослеплением, слабостью утомленного жизнью ума... Говоря это, мы не думаем порицать за такой взгляд людей противного направления: они не могли думать иначе, но взгляд этот служит, между прочим, к уяснению положительного значения Киреевского в истории развития русской мысли. Мнение об Иване Васильевиче людей одного с ним направления выразилось в словах о нем Хомякова, написавшего его некролог в «Русской беседе»[xii] <...>

Таково суждение человека, стоявшего во главе того умственного движения, к которому принадлежал Киреевский, - человека, бывшего и одним из ближайших его друзей. К словам этим, сказанным над свежей могилой, - теперь, через сорок с лишком лет, мы должны прибавить то, чего не мог сказать тогда Хомяков.

Дело Киреевского в науке всего ближе соприкасается с делом самого Хомякова. Наиболее сильные после них и младшие по годам представители славянофильского учения трудились в иных сферах мысли.

Будучи согласны в основных воззрениях, Киреевский и Хомяков должны были встречаться в решении и разработке отдельных вопросов. И действительно, в двух главных статьях Киреевского мы находим многое, представляющее, по-видимому, повторение мыслей Хомякова или наоборот. Но из этого совпадения, хотя не случайного, а обусловленного сходством и даже тождеством основных положений, не следует, что бы один из них заимствовал что-либо у другого. Хотя Хомяков оказал несомненное воздействие на изменение образа мыслей Киреевского, но знаем также, что самое это изменение не было полным переворотом, отречением от всех прежних убеждений, а подготовлялось постепенно. Вместе с тем религиозные убеждения Киреевского изменились не столько в силу умозрительной работы, сколько под непосредственным воздействием сильной личности подвижника-духовника, тогда как Хомяков вырос в православном образе мыслей. Поэтому, быть может, вера Хомякова была более спокойная, вера Киреевского - более восторженная.

Что касается до области занятий обоих, то круг изысканий Киреевского входит, как часть, в более широкий круг Хомякова, захватывавший собой, кроме богословских, историко-философских и художественных вопросов, еще собственно историю, лингвистику и множество других отраслей человеческого знания. Но зато нет сомнения, что только смерть не допустила Киреевского до самостоятельной и подробной разработки учения о вере как познавательной способности - учения, которое, конечно, мы находим и у Хомякова, но которому он не посвятил - быть может, впрочем, также лишь не успел посвятить - особого труда; ибо мы не знаем, каково было продолжение его последнего письма к Самарину.

Итак, первая попытка построения философии на христианских началах - вот важнейшая заслуга Киреевского.

Он не успел осуществить этой попытки, не успел создать новой философии, но почин принадлежит ему бесспорно и нераздельно.

Живя весь в вере философии, Киреевский мало принимал участия в волнениях дня и века. Будучи человеком редкой доброты и образцовым помещиком, он даже, к великому огорчению своего друга Кошелева, был равнодушен к начавшейся еще при его жизни подготовке освобождения крестьян, полагая, что все силы русских людей должны быть прежде всего направлены на разрешение вопросов веры и нравственности. На этом, быть может, отразилась его близость к созерцательному монашеству.

В самой этой близости - другая сторона исторического значения Киреевского. Все славянофилы по своей вере и сознательно православным убеждениям были людьми церковными, и недаром про Хомякова сказано, что он жил в Церкви, но ни один из них не был так тесно связан с лучшими представителями церковного клира и с самой живой и действенной его частью - просвещенным монашеством - как И.В. Киреевский. Своим многолетним единением с оптинскими старцами он показал на деле, что не один темный люд может искать духовного просвещения у этого древнего источника, что и много учившиеся люди напрасно думают - в лучшем случае, когда думают без вражды - снисходить до этой области, а что им приходится возвышаться до нее. В этом смысле если по многим важнейшим вопросам человеческого знания Иван Васильевич Киреевский останется для многих поколений русских людей добрым учителем, то самая жизнь его - поучительный урок.

[i] С 1810 г. архимандрит Арзамасского Спасского монастыря.

[ii] Приведенные подробности заимствованы из книги: «Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского», издание второе. Москва, 1847.

[iii] Иванову, которого не следует смешивать с Макарием Глухаревым, алтайским миссионером и переводчиком священного Писания, скончавшимся в Болхове в 1847 году.

[iv] Нынешняя каменная церковь Казанской Божией Матери и св. Димитрия Солунского заложена была в последние годы жизни Петра Васильевича и вероятно не без его щедрой помощи стараниями священника Федора Петровича Смирнова, недавно умершего протоиереем в Орле.

[v] Об этой поездке см. в статье В.И. Шенрока «Николай Михайлович Языков» - Вестник Европы. 1897. Декабрь.

[vi] Составитель настоящего очерка позволяет себе не повторять здесь характеристики славянофилов, сделанной им в книге «Алексей Степанович Хомяков, его жизнь и сочинения». Москва, 1897. (Первоначально в «Русском Архиве», 1896, книга 11).

[vii] Рисунок этот воспроизведен в «Русском Архиве», 1884, кн.4.

[viii] Если отломишь одну (ветвь), сразу появляется другая (лат.). - Сост.

[ix] Этот вопрос поднят был уже после него и, по отношению к стиху былевому, в значительной мере решен покойным П.Д. Голохвастовым.

[x] Русский архив, 1886, кн. 3, стр. 324.

[xi] Любопытно сопоставить с этими печатными словами Киреевского мнение, приписываемое ему Грановским: «Вся мудрость человеческая истощена в творениях св. Отцев греческой Церкви, писавших после отделения от Западной. Их только нужно изучать: дополнять нечего, все сказано» (Т.Н. Грановский, А. Станкевича, стр. 112). Так понимались и в таком виде распространялись мнения славянофилов их литературными противниками.

[xii] См. выше в наст. сб.

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Киреевская-Елагина (Юшкова) Авдотья Петровна.