Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ РОССИИ XIX века » В. Колесникова "Николай I. Лики масок государя"


В. Колесникова "Николай I. Лики масок государя"

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

Валентина Колесникова

Николай I. Лики масок государя

Оглавление

Предисловие

15-й Романов явился России
Карнавал вокруг престола
«Друзья по 14 декабря» и другие
Тайных дум уловитель
«Любимый» цензор Пушкина
Не благодаря, но вопреки
Ревнитель семейного очага
Гигантский карлик, или «звезда» европейской величины
Не тайна — закономерность
Послесловие
Библиография


Предисловие

Об императоре Николае I написано множество исторических исследований, по преимуществу в ХХ в. Почти все они содержат негативную оценку и личности императора, и методов его правления. В наступившем веке историки все чаще говорят о необходимости фундаментального, всестороннего исследования личности и деятельности этого монарха, но пока такого исследования еще не сделано. Появились зато историки и вышли в свет труды, в которых они пытаются не просто «реабилитировать» российского императора, но и выдать желаемое за действительное, наградив Николая I чертами и результатами деятельности, которых не было.
Безусловно, Николай I вовсе не тупой солдафон, каким представляли его некоторые историки. Он не бездарен и не бесталанен. Наоборот, он неординарен и психологически интересен, о чем будет идти речь в этой книге.
Однако нынешние историки, повторюсь, впадают в другую крайность — восхваляют заслуги Николая I, которые и спорны, и не являются свидетельством величия его царствования.
Когда, в какой стране, кто из королей, царей, императоров, вождей, президентов и т. д. был образцом правителя государства, народа, эталоном, оставившем в веках, в истории человечества добрый след? — вправе спросить читатель. Но, пожалуй, никто из правителей, упоенных славой, нередко истинной, военных или государственных свершений, так открыто, громогласно, что называется, в лоб, не претендовал быть эталоном, как это делал Николай, и, меняя маски и позы, неустанно не доказывал миру, и прежде всего Европе, свое соответствие этому эталону. Причем во всех аспектах: государственном, военном, политическом, социальном, бытовом, даже семейном.
Историки советского периода, вслед за Герценом, говорили только о жестокости монарха. В наши дни одни предпочитают не вдаваться в полемику о его жестокосердии и не стремятся объективно проанализировать итоги его царствования и его личность, другие — монархически ориентированные — стали видеть в Николае именно такого государя, который только и нужен был (и намекают: нужен и теперь) России.
Ностальгия по «порядку» подвигает таких историков акцентировать внимание на отдельных аспектах деятельности монарха, против которых нечего возразить, например, поддержке профессионального образования, любви Николая I к театру и актерам (как и к балам), меценатстве тем людям, к которым он благоволит, строительстве дворцов, театров, Пулковской обсерватории и на других монарших свершениях, которые вызвала к жизни сама жизнь. Но в стороне (или «деликатной» тени) остаются самые главные «российские боли»: крепостное рабство, деформированный, раздутый чиновничий аппарат, поедающий государственные средства, тотальная слежка, жесточайшие порядки в армии, флоте, техническое оснащение которых отстало от Европы на целый век, беспрецедентная цензура во главе с главным цензором — монархом, преследование всякой свободной мысли, слова — устной или письменной и т. д.
Современные историки-монархисты упорно отрицают и одну из главных черт личности Николая I — его лицемерие, его стремление и даже страсть к смене масок (особенно в первые годы правления), которая диктовалась ему обстоятельствами и характерами его собеседников.
Однако эта психологическая особенность Николая I, как и многих других самонадеянных, самовлюбленных людей, требует обязательного «сценического воплощения», диктует необходимость наличия «зрителей», а в еще большей степени широковещательности — достоинств, которые демонстрируются, утверждаются, не являясь истинными.
Сопоставление исторических исследований о Николае I убеждает: историки, оперируя одними и теми же историческими фактами, событиями, дают разные оценки и по-разному расставляют акценты. Особенно современные историки-монархисты.
И не было бы, видимо, необходимости в нынешнем труде, если бы эти историки не перекрашивали целенаправленно Его величество Факт, если бы наше современное юношество, которое, за редкими исключениями, не часто обращается к историческим исследованиям прошлого, не принимало бы концепций авторов-монархистов за безусловно истинные.
Именно поэтому мы решили обратиться к психологическому осмыслению личности и поступков императора Николая I.

0

2

15-й Романов явился России

25 июня 1796 года великая княгиня Мария Федоровна подарила дому Романовых своего третьего сына. Ему дали — впервые в этом доме — имя Николай. Екатерина II в этот же день писала своему другу философу Гримму: «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом». А через две недели в письме к тому же Гримму продолжила свой восхищенный рассказ о третьем внуке: «Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением, это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, то я полагаю, что придется, по прошествии шести недель, отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего». Екатерина II оказалась, как показала история, и пророчицей: «Я стала бабушкой третьего внука, который, по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата».
Таков первый портрет Николая, которому суждено было стать 15-м самодержцем в царствующей династии Романовых*.

* Напомним имена русских царей, императоров и императриц — предшественников Николая I на Российском троне (указываем только даты правления): Михаил Фёдорович (1618–1645), Алексей Михайлович (1645–1676), Фёдор Алексеевич (1676–1682), Иоанн V Алексеевич (1682–1689 — вместе с младшим братом Петром, но правила за них сестра Софья), Пётр I Алексеевич (1682–1689 — вместе с братом Иоанном, самостоятельно — 1689–1725), Екатерина I Алексеевна (1725–1727), Пётр II Алексеевич (1727–1730), Анна Иоанновна (1730–1740), Иван VI Антонович (1740–1741), Елизавета Петровна (1741–1761), Петр III Федорович (1761–1762), Екатерина II Алексеевна (1762–1796), Павел I Петрович (1796–1801), Александр I Павлович (1801–1825).

Николай — тут права Екатерина II — был настоящим богатырем по сравнению со всеми ему предшествовавшими мужчинами-царями Романовыми, которые после Петра I, образно говоря, «физически мельчали»**.

##**Вспомним неспособного к государственным делам Петра II, физически, да и психически неполноценного Петра III, тщедушного Павла I и даже Александра I. И вдруг в Николае I дремавшая после Петра I природа будто проснулась, открылось второе её дыхание и возобладали лучшие её плоды.

Совершенно очевидно, что природа династии Романовых пережила на протяжении 120 лет два генетических всплеска. При этом Петр I являл собой настоящий «генетический бум» в династии Романовых чисто русского, славянского периода, то есть до появления смешанных неморганатических браков с прусскими и немецкими династиями. Начиная с брака Петра III с Екатериной II (она — принцесса из прусского Ангальт-Цербстского рода Августа-София-Фредерика) в российских государях начинается преобладание немецкой крови***. Сколько славянской крови осталось в жилах четырех сыновей Павла I, можно только догадываться. Но, может быть, именно в Николае I вливание немецкой крови в славянскую дало этот новый — удивительный — генетический всплеск.

##***Немецкая кровь влилась в древнюю славянскую впервые в браке императрицы Анны Иоанновны с герцогом Курляндским (правда, не давшим потомства), затем Анны Леопольдовны с принцем Антоном Брауншвейгским (давшим только несчастного Иоанна VI), чуть позднее — в браке второй дочери Петра I и Екатерины I Анны с герцогом Голштейнским (их отпрыск — Петр III, в котором русская и немецкая кровь распределились поровну).

Однако результаты государственной, исторической деятельности двух российских монархов, испытавших на себе «генетическую благосклонность» природы, — Петра I и Николая I, диаметрально противоположны. Если Петр «вздыбил» Россию, то Николай сделал все, чтобы погрузить ее в политический и исторический сомнамбулизм. Один из монарших «друзей по 14 декабря» И. И. Пущин в отзыве на историческое сочинение Яновского писал: «Разделяя с автором его поклонение Петру, исполину всех времен, но также заплатившему в некоторых отношениях дань своему веку, я не могу сравнить его с Николаем — и почитаю это сравнение оскорбительным для Великого преобразователя России. Тот шёл гигантскими шагами вперёд, истребляя всё, останавливающее его бег...самые его жестокости освящены всеобъемлющею любовью к Отечеству». В то время как усилия Николая и его власти были направлены на «подавление того, что должно бы развивать для настоящего управления в смысле благосостояния наибольшего числа».
Следует добавить, что свои гены Николай I передал всем царствовавшим после него мужчинам Романовым. Александры II и III, Николай II получили от него в наследство те же щедроты природы: физическую стать, красоту, хорошее здорвье и нед.жинную работоспособность. Но в Николае II чувствуется новый генетический сбой: при его физической красоте уже нет той энергии, что были у отца, деда и тем более прадеда Николая I.
Портреты совсем маленького Николая и его же, чуть старшего, вместе с сестрой Анной, писанные Боровиковским (они находятся в Гатчинском дворце), как и гравюры Николая-подростка не несут информации о каких-то особенных чертах Николая-ребенка, но на юношеском портрете работы Беннера уже запечатлены черты, свойственные Николаю взрослому: не по летам суровый взгляд, надменность и строптивость.
Описательные же портреты монарха открывают много черт, не оставляющих сомнений относительно истинного характера самодержца.
Леди Кембель (во время первого путешествия Николая Павловича в Англию) в конце 1816 года писала: «Что за милое создание! Он дьявольски хорош собою! Он будет красивейшим мужчиною в Европе».
Английский барон Стокмар в 1817 году видел Николая «обворожительным юношей, высокого роста, не особенно худым, прямым, как сосна, с необыкновенно правильными чертами лица, открытым челом, твердо обрисованными бровями, прекрасным профилем, небольшим ртом и выточенным подбородком».
Камер-паж великой княгини Александры Федоровны Дараган описывает внешность Николая сразу после его женитьбы в 1817 году: «Он был очень худощав, и оттого казался еще выше. Облик и черты лица его еще не имели той округлости, законченности красоты, которая невольно поражала в императоре каждого и напоминала изображение героев на античных камеях. Осанка и манеры великого князя были свободными, но без малейшей кокетливости».
Другие описания внешности Николая относятся к более позднему периоду — к 1839 году, когда он уже 14 лет как занимал Российский престол и за плечами его, помимо расправы с декабристами, было усмирение Польши 1830–1831 гг. и многие другие государственные деяния. Вот как описывает самодержца маркиз де Кюстин, французский путешественник и литератор, который не единожды встречался и беседовал с Николаем I: «Внешность Николая... прямолинейна (по сравнению с Александром I), но обычное выражение строгости придает ей иногда суровый и непреклонный вид... Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина... У императора Николая греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное, овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский, вид; его походка, его манера держать себя непринужденно, внушительны... Император на полголовы выше обыкновенного роста. Он усвоил себе с молодости русскую привычку стягиваться выше поясницы корсетом, чтобы оттянуть желудок к груди, вследствие этого расширяются бока, и неестественная выпуклость их вредит здоровью и красоте...
При первом взгляде на государя невольно бросается в глаза характерная особенность его лица — какая-то беспокойная суровость. Физиономисты не без основания утверждают, что ожесточение сердца вредит красоте лица. У императора Николая это малоблагожелательное выражение лица является скорее результатом тяжелого опыта, чем его человеческой природы. Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина, и тогда выражение приветливости выявляет вдруг природную красоту его античной головы.
Внимательно приглядываясь к красивому облику этого человека, от воли коего зависит жизнь стольких людей, я с невольным сожалением заметил, что он не может улыбаться одновременно глазами и ртом. Это свидетельствует о постоянном его страхе...
Он вечно позирует и потому никогда не бывает естественен, даже тогда, когда кажется искренним. Лицо его имеет троякое выражение, но ни одно из них не свидетельствует о сердечной доброте. Самое обычное — это выражение строгости, второе, более редкое, но более подходящее к нему, — выражение какой-то особой торжественности и, наконец, третье — выражение, производимое его обычным видом. Но и это случайное, обманчиво-любезное выражение не может произвести должного впечатления, так как оно, как и все остальные, совершенно меняя черты лица, внезапно появляется и так же внезапно исчезает»...
Выражение лица Николая, продолжает де Кюстин, — «это быстрая и полная перемена декораций, не подготовленная никаким переходом, или же маска, которую по желанию надевают и снимают. Император всегда в своей роли, которую он исполняет, как большой актер. Масок у него много, и когда под ними ищешь человека, всегда находишь только императора».
Полковник Ф. Гагерн, который посетил Россию в свите голландского принца Александра Оранского и в разное время наблюдал русского императора, оставил такие заметки:
«Привычка императора появляться в один и тот же день в пяти и даже шести мундирах — есть недостаток. Но при той необыкновенной деятельности, которая всеми за ним признана, он, как говорят, находит время на все. В продолжение нескольких месяцев видел его большею частью в дороге или занятым военными экзерцициями...
Император проявляет необыкновенную деятельность и энергию, сам делает и наблюдает многое, входит даже в подробности; со времени вступления своего на престол он дал государству такой толчок и многие отрасли правления сделали такие успехи, что совершенно затемнили царствование Александра. Но при этом его упрекают в том, что вмешательство его переходит часто в суровость, что он слишком требователен, а между тем не искореняет главных недостатков...
Очень тягостный и неприятный недостаток для его приближенных — это его обыкновение переходить от большой фамильярности к отталкивающей гордости и являться в один и тот же день для одного и того же лица совсем различным человеком: то другом, то императором...
Желание себя выказывать в малых и ничтожных вещах доходит у него даже до крайности. К величайшим его слабостям принадлежит утомительная страсть к военным экзерцициям и маневрированию, хотя он лично того убеждения, что не годится в полководцы. Если с величайшею осторожностью выражаются при русском дворе о самом императоре, то относительно этого сознаются все его адъютанты: что парады, лагеря и полевые маневры им очень тяжелы».
Эти портреты дополняют сделанный всегдашним оппонентом и противником Николая I Александром Герценом: «Нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо, — писал Герцен. — Лоб, быстро бегущий назад; нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю, и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но глаза — главное глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».
Есть в литературе о Николае и его эпохе одно, на наш взгляд, любопытное исследование, хотя и не лишенное субъективного взгляда на монарха. Оно называется «Правда об императоре Николае». Написал его русский литератор Н. И. Сазонов*. Сазонов дает глубокий психологический и политический портрет царя: «Наружность его, так же как и духовный оклад, последовательно прошла через три фазы. Сначала — это молодой честолюбивый солдат, весь словно из одного куска, левша, неуклюжий, с ввалившимися злыми глазами, бледным цветом лице, бесцветными сжатыми губами.

##* Н. И. Сазонов (1815–1862). Родился в Рязани. Человек необыкновенного ума, даровитый. В 1840-е гг. уехал из России за границу, но периодически наезжал на родину. Одно время был близок с А. И. Герценом и его окружением. Литературная судьба Сазонова не сложилась в силу ряда причин личного свойства. Умер в Швейцарии.

Затем — могущественный император, сильный с виду, тяжелый, но полный достоинства в движениях, крепко затягивающий живот, чтобы лучше подпирал грудь. Суровость взгляда смягчена привычкой к любезности, цвет лица свеж, на губах охотно появляется улыбка, но жесты остаются сухими и резкими — даже в том случае, когда они служат сопровождением льстивым речам.
Еще позднее — теперь уже старик, забывающий молодиться, распрощавшийся с хохлом, который осенял его голову, уже 20 с лишком лет седую, почти слоновая тучность и спина, сгибающаяся под тяжестью каски, рот вновь приобрел злобное выражение, но взгляд потонул в заплывших жиром веках, и дышит удовлетворенным тщеславием».
Насколько верны эти портреты монарха, подтверждают воспоминания тех, кто близко и достаточно долго наблюдал его в семейном кругу и знал его быт, привычки, особенности характера и поведения, кто зорко наблюдал за его государственной деятельностью и оставил потомкам объективную оценку его правлению и деяниям.
Их имена прежде были широко известны по публикациям о монархе, а нынче их обходят стороной пишущие о Николае I и его времени. Но так как это свидетельства, что называется, из первых рук и подтверждены всем ходом и итогами деятельности императора, есть необходимость напомнить о них.
Одним из самых значительных свидетельств следует считать размышления и очень логичный анализ деятельности Николая I фрейлины Анны Федоровны Тютчевой (дочери русского поэта Ф. И. Тютчева), тем более что лично она хорошо относилась к монарху, но решительно не разделяла ни его взглядов, ни форм и методов его правления. Она оставила книгу воспоминаний «При дворе двух императоров».
«Мне было 23 года, когда я была назначена фрейлиной двора великой княгини цесаревны, супруги наследника русского престола (Марии Александровны. — Прим. авт.). Это было в 1853 году.
Надо признать, что в ту эпоху русский двор имел чрезвычайно блестящую внешность. Он еще сохранил весь свой престиж, и этим престижем он был всецело обязан личности императора Николая. Никто лучше как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем живым божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее.
Он верил в нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника божьей власти, носителем которой он считал себя на земле... Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон Кихотом самодержавия, Дон Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволившим ему подчинять все своей фанатической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века. Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарской характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни. Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением произвола, каприза, страсти. Это был самый худший вид угнетения — угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки.
В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели права на них указывать, ни возможности с ними бороться... Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безысходная инертность народа в целом».
Здесь мысли Анны Тютчевой перекликаются с мнением уже упоминавшегося Николая Сазонова и с мнением профессора государственного права Московского университета Б. Н. Чичерина. Думается, есть необходимость познакомить с их мнением читателей.
Николай Сазонов в работе «Правда об императоре Николае I» писал:
«Николай в 20 лет внезапно увидел возможность завладеть престолом. Он был ослеплен неожиданной милостью судьбы, и его суровый грубый нрав изменился под влиянием пламенного честолюбия. Престол, который ему был обещан, но в котором он не был еще уверен, возбуждал в нем все более и более страстное желание, невежественный и наивный солдат превращался в хитрого царедворца.
Он любил власть, как скупой любит золото, не для того чтобы им пользоваться, но чтобы его хранить, копить и в нем зарыться. Ничто не подготовило его царствовать достойно, ни серьезное образование, на плодотворные размышления; он думал, что одолевавшего его честолюбия достаточно, чтобы добиться верховной власти. Когда же он ее достиг после недостойной комедии, разыгранной им и его братом Константином перед всем миром, он решил, что сохранение власти само по себе узаконивает обладание ею.
Он не останавливался ни перед самым бесстыдным насилием, ни перед самой злой хитростью, чтобы сохранить и возвысить авторитет, которым наградил его случай. Николай, запачкав кровью престол, надел на свое желчное и истощенное в то время лицо маску лицемерия, с которой уже не расставался.
Каждый год его царствования развивал в нем каким-то роковым образом новый порок: сперва он стал лицемерным, потом обладание неограниченной властью, связанное с лицемерием, породило в его душе непомерную спесь, гордость сатаны, заставлявшую его ненавидеть и преследовать своим гневом всех людей, не склоняющихся перед его всемогуществом.
Черствый от природы, Николай, со времени вступления на престол искоренил в себе все человеческие чувства и дошел до такой степени изуверства в нравственных убеждениях, что, единственный из всех современных государей, часто отягчает приговоры военных судов. Отдавшись демону тщеславия, Николай приносит жертвы только на его алтари. Все служило для него предлогом к тщеславию, — законодательство, управление, армия, флот, финансы, искусство, наука и т. п. ...
Николай, не задумываясь ни о том веке, в котором живет, ни о своей стране, выбирал себе один за другим образцы среди великих государей, стараясь не только им подражать, но превзойти их, подобно лягушке из басни. Сперва его любимым героем был Наполеон. Потом он взял за образец короля-политикана, дипломата и правителя — Людовика XIV. Николай определенно стал находить в себе задатки современного Людовика ХIV и, быть может, мечтал о создании нового Версаля, когда случился пожар его дворца...
Одержимый тщеславием, далекий от того, чтобы покровительствовать литературе, Николай получал удовольствие, преследуя ее. Николай преследовал Пушкина, Лермонтова и других, он стал осыпать милостями Нестора Кукольника и Гоголя.
Нестор Кукольник — драматург на редкость плодовитый, обладающий весьма посредственным талантом.
Что касается Гоголя, действительно гениального человека, то расположение к нему Николая можно объяснить лишь случайной необычайной причудой, одной из гримас судьбы».
Николай не узнал себя в Хлестакове и, как пишет Сазонов, «позволил высмеять себя и сам первый хохотал над собственной карикатурой, показанной публике. Хохотал при этом вполне чистосердечно — вот насколько слепо тщеславие!»
Профессор государственного права Московского университета Борис Николаевич Чичерин (1828–1904) дополняет Н. Сазонова:
«В Николае I воплотилось старое русское самодержавие во всей своей чистоте и во всей своей неприглядной крайности. Внешнее впечатление он производил громадное. В нем было что-то величавое и даже обаятельное. Он чувствовал себя безграничным владыкою многих миллионов людей, избранным Богом главою великого народа, имеющего высокое призвание на земле. Он знал, что единое его слово, единое мановение может двигать массы; он знал, что по прихоти своей воли он может каждого из этих многих миллионов возвеличить перед всеми или повергнуть в ничто. Это гордое чувство силы и власти отражалось на всем его существе. Сама его высокая и красивая фигура носила на себе печать величия. Он и говорить умел как монарх. Действие на приближающихся к нему часто бывало неотразимое. Всякий чувствовал, что он видит перед собою царя, предводителя народов...
Но под этим внешним величием и блеском скрывалась мелкая душа. Он был деспот и по натуре, и по привычке, деспот в полном смысле слова. Он не терпел никакой независимости и ненавидел всякое превосходство. Даже внешняя красота оскорбляла его в других. Он терпеть не мог совершенно безобидного Монго Столыпина (родственника и друга Лермонтова) за то, что он слыл первым красавцем в Петербурге. Он один должен был быть все во всем.
В каждой отрасли и сфере он считал себя знатоком и призванным руководителем. Никто ни в чем не должен был с ним соперничать, и все должны были перед ним преклоняться и трепетать. И эта непомерная гордыня, это самопревознесение не знающей границ власти не смягчались, как у Людовика ХIV, приобретенными в образованной среде привычками утонченной вежливости. Они соединялись с чисто солдатскими ухватками и проявлялась над беззащитными людьми во всей своей грубости и наглости.
Он как зверь обрушивался иногда на несчастного юношу, который стоял или смотрел не так, как требовалось его идеалам солдатской выправки. Я слышал об этом самые удивительные рассказы очевидцев.
В нем не было и смягчающего необузданные порывы власти милосердия или жалости. Ни в чем не повинные или виновные лишь в юношеском легкомыслии молодые люди в течение многих лет подвергались самым суровым наказаниям, вся жизнь их беспощадно комкалась и ломалась.
Однако, когда он хотел, умел быть приятным и даже обворожительным. Чувство власти не исключало в нем лицемерия, когда оно требовалось для его целей.
С иностранцами он кокетничал, стараясь выказываться пред ними вовсе не таким, каким он был на самом деле.
В действительности же ему не было ни малейшего дела ни до науки, ни до образования, которые он в России старался подавить, насколько позволяло приличие. Иногда кокетство обращалось и на подданных, которых он почему-либо хотел к себе приманить. Он очаровал вышедшего в отставку Ермолова, которого уговорил поступить на службу с тем, чтобы уронить его популярность и затем оставить на всю жизнь заштатным генералом.
Он кокетничал с Пушкиным, вернув его из ссылки и взявшись быть цензором его стихотворений... Пушкин поддался искушению и отплатил за это стихами, в которых возвеличивал нового царя; но после неожиданной смерти великого поэта всякие печатные восхваления его памяти были строжайшим образом запрещены, ибо монарх не терпел похвал, расточаемых другому...
В последние годы царствования деспотизм достиг самых крайних размеров, и гнет сделался совершенно невыносим. Всякий независимый голос умолк; университеты были скручены; печать была подавлена; о просвещении никто уже не думал. В официальных кругах водворилось безграничное раболепство, а внизу накипала затаенная злоба».
Все эти психологические зарисовки ценны не только тем, что дают объективную оценку и личности, и царствования Николая I, но обнаруживают удивительную — до диаметральности — противоречивость характера этого монарха.
Маркиз де Кюстин в книге «Россия в 1839 году» писал: «Хорошие и дурные черты характера Николая были совершенно противоположны; они не имели ничего общего между собой и никогда не питали симпатии друг к другу».
Это похоже уже на раздвоение личности. Действительно, прекрасный семьянин, нежный, заботливый муж и отец, рыцарственный и благородный к друзьям и людям, к которым испытывает симпатию, обладающий качеством, редким во все времена — быть верным другом и быть благодарным тем, от кого получал добро сам (к его воспитателям, близкому домашнему кругу), иметь в глубине души «доброту неисчерпаемую», да и вообще проявлять самые простые и естественные человеческие черты и слабости. Это одна сторона его личности, сторона, редко кому известная и к немногим проявляемая. А другая сторона — известная всем и определяющая характер всего его царствования, — лик самодержца сурового, неукротимого, с комплексом черт, о которых писали его современники.
И если бы эти противоречивость и раздвоенность, которые всегда порождают трагизм, были присущи простому смертному, это был бы трагизм личности — и только.
Но противоречивость и раздвоенность личности монарха, которые привели царствование Николая I к печальному финалу, делают фигуру императора по сути в большей степени трагичной, чем это принято считать. Однако, воплощенный в делах державных, этот трагизм обернулся безоглядной тиранией и обусловил два параллельных анахронических процесса: укрепление самодержавия и отсталость России во всех областях жизни на много десятилетий вперед.
Ни одно из исследований о Николае I не минует его детских и отроческих лет. И здесь все исследователи единодушны: там, в детстве, в дурно организованной воспитательной системе — истоки того худшего, что в зрелые годы Николая получило свое развитие и сформировало характер будущего самодержца.
Думается, следует добавить: все свершившееся в детстве помешало тому, чтобы его имени предшествовал эпитет «великий», к чему монарх Николай I стремился всю жизнь, имея кумиром своим Петра, тоже первого, но — Великого.
Именно в силу того, что детское и отроческое воспитание великого князя Николая сыграло такую важную роль в его жизни, судьбе и выполнении роли самодержца, есть необходимость коротко на этом остановиться.
Фактор первый и главный: в раннем детстве в воспитательном окружении Николая не было ни одного русского человека (кроме кормилицы — красносельской крестьянки Евфросиньи Ершовой), хотя в нем могла оказаться русская няня типа Арины Родионовны. Это первое после рождения третьего сына Павла I воспитательное окружение, составленное еще Екатериной II, представляли: англичанка няня Е. В. Лайон, немцы — гувернантка Адлерберг, надзирающая за воспитанием Шарлотта Ливен два камер-юнгфера, два камердинера, две камермедхен, доктор, аптекарь и зубной врач.
И Николай, и его младший брат Михаил первые годы своей жизни вряд ли знали, что они родились в России, а не в Пруссии: общение на немецком, немцы в ближайшем окружении, идиллический мирок дворца и игры, занятия, составленные по тогдашнему — прусского образца — придворному этикету, — ничто не говорило о русском происхождении.
О детских годах и воспитательной, хаотичной и неэффективной системе, жертвой которой стал великий князь Николай, написано за два с лишним века помимо книг Н. К. Шильдера и М. А. Корфа, «Воспоминаний» В. В. Щеглова, С. С. Татищева и др. множество монографий и исследований, и ни в одном нет даже упоминаний о том, что великим князьям Николаю и Михаилу читали или рассказывали сказки (тем более русские), рассказывали о России — стране, где они родились, что они читали стихи или прозу, хотя русскому языку их начали обучать уже с 1802 года, когда Николаю было шесть лет, а чуть позднее Ахвердов стал преподавать русскую историю и географию.
Фактор второй: в раннем детстве оба брата чувствовали, что у них есть родители, только до кончины отца — Павла I. Он очень любил своих младших сыновей, называл их «мои барашки, мои овечки» и всякую свободную минуту навещал их на детской половине, играл с ними, возился, причем особенно любил Николая. Это по его распоряжению покои детей буквально заполоняли игрушками, причем, как свидетельствует дворцовая приходно-расходная книга, первой игрушкой, купленной Николаю в августе 1898 года за 1 рубль 50 копеек, было деревянное ружье. Затем последовали четыре деревянных шпаги, оловянные и фарфоровые солдатики, алебарды, гренадерские шапки, деревянные лошади, барабаны, трубы, зарядные ящики. В апреле 1899 года трехлетний Николай впервые надел военный мундир лейб-гвардии Конного полка. Естественно, что генетическая склонность Николая ко всему военному подкреплялась — буквально с первых лет жизни — хотя и игрушечным, но военным обиходом, а в играх — тоже уже в раннем детстве — у него стали проявляться те черты, которые не исчезли и в зрелые годы. Он любил начальствовать и командовать (кроме брата Михаила и сестры Анны, в этих играх участвовали нередко Владимир Адлерберг, которого Николай любил больше всех своих гостей, принц Адам Виртембергский Фитингоф, Панаев, графы Апраксины, Ушаковы, Завадовские). При этом Николай самоуверенно хвалил только себя. Он не сносил ни малейшей шутки в свой адрес, хотя всегда подстрекал к насмешкам над другими остроумного Михаила. Николай был вспыльчив и неугомонен, его игры с товарищами нередко переходили в ссору, драку. Если же падал, ушибался или считал себя обиженным, мгновенно начинал браниться, а чаще всего хватал свой топорик и принимался рубить им свои игрушки, любимый барабан. Доставалось и мальчикам-гостям, хотя был привязан к ним, — бил их палкой или тем, что попадало под руку. Это гневное — и чаще всего несправедливое — разрушительство было тем более странным, что он — даже в отличие от Михаила — любил в играх строить, укреплять, рисовать модели крепостей, построек.
Отец, Павел I, поощрял «военные» наклонности своих младших сыновей. Известно его высказывание, в котором сквозит и искреннее отношение ко всем четырем своим отпрыскам:
«Старшие сыновья у меня — баре; Николай и Михаил — это мои гренадеры» (двое младших сыновей родились с почти двухгодичным промежутком, а от двух старших — Александра и Константина — их отделяло 15 и 17 лет). «Подобный прогноз, — замечает Н. И. Сазонов, — оправдался для Николая, который так и не смог стать дворянином, оказавшись императором».
Павлу, убитому царедворцами-заговорщиками в 1801 году, когда Николаю не было и 5 лет, не довелось увидеть, как взрослел его сын-гренадер. Парадомания, экзерцирмейстерство, насажденные в России с таким увлечением Петром III и под тяжелою рукою Павла, пустили в царственной семье глубокие и крепкие корни, Александр Павлович, несмотря на свой либерализм, был жарким приверженцем вахтпарада и всех его тонкостей. О брате его Константине и говорить нечего: живое воплощение отц