Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » ЛАЧИНОВ Е. Е. ДНЕВНИКИ И ЗАПИСКИ


ЛАЧИНОВ Е. Е. ДНЕВНИКИ И ЗАПИСКИ

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

ЛАЧИНОВ Е. Е.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДНЕВНИКИ И ЗАПИСКИ Е. Е. ЛАЧИНОВА

I.

ДНЕВНИК СЛЕДОВАНИЯ ПОСОЛЬСТВА  1

17 апреля 1817.г. посольство выступило из Тифлиса, чрез селения Коды, Эмир-Айвазлы, Ах-керпи (Белый, по-солдатски Бабий, мост), горы Ахзе-беюк и Безобдал, селения Караклис; Бекант, Гумри (нынешний Александрополь) 2. 30 апреля вошло в Эриванскую область. Верстах в пяти от пограничного селения Талыни встретили посла Аскиер-хана, назначенного приставом, и Субханкули-хана; при них более ста человек.

Развалины Талыни показывают прежнюю обширность этого селения. Оно разорено во время войны, при князе Цицианове, память о котором еще свежа в Грузии и смежных землях. Перед проездом посольства в развалинах довольно больших зданий и в крепости поселены 6 дворов жителей, которые вслед за нами, вероятно, возвратятся в свои постоянные жилища. Развалины древних зданий в Армении удивляют. Огромные камни плотно притесаны один к другому; цемента не видно. Есть церкви, построенные за одну тысячу лет, и некоторые из них, оставленные без поддержки, местами обрушиваются, но не разрушаются.

1 мая вступили мы в первопрестольный армянский монастырь — Эчмиадзин, близ Арарата, по-татарски Учь-килиса (три церкви) по числу в нем церквей. Монастырь с садом окружен довольно высокою каменною стеною с бойницами. Место прекрасное, вода чистая, здоровая. Строения большею частью в два этажа, но есть и в три. Патриарх, глава Армянской церкви, имеющий в этом монастыре постоянное жительство, встретил посла версты за две от монастыря и, несмотря на свою дряхлость, не сел на дрожки, предлагаемые ему генералом, а со всею свитою ехал верхом. Впереди шли 12 его телохранителей, а еще впереди несли хоругви. При входе монастырь ожидало духовенство в полном облачении и с пением; молитв проводило посла в назначенные ему комнаты.

Монастырь этот очень богат и был бы гораздо богаче, если бы эриванский сардар (главнокомандующий) не обирал его. Кроме патриарха, в нем живут четыре архиерея и много духовенства. От Эчмиадзина до Эривани 15 верст и на пятой от монастыря ожидала [35] брат эриванского сардара Гассан-хан с конницею около 3 тыс. В этом числе были кочующие курды, лучшие персидские наездники. Эриванская область не выставляет столько конницы и, вероятно, много мирных граждан красовалось в рядах воинов. Парадному вступлению посольства в Эривань помешал сильный дождь. В версте от города стояла регулярная персидская пехота (сарбазы), которую обучают англичане, но трудно сделать из персиянина хорошего солдата. При пехоте ожидал посла полновластный сардар эриванский и проводил его до города, а через день сделал визит послу, который через час поехал к нему со всею свитою. Сардар угощал завтраком и пригласил на следующий день к себе в сад, где опять давал завтрак, а посол угощал мороженым, шоколадом и ликерами. Посольская музыка сменялась персидскою и пляскою мальчиков. Персидская музыка, пляска и одежда плясунов казались нам дикими.

Эривань — обыкновенный азиатский город. Улицы тесны, дома скрыты в садах, которых очень много. Торговля довольно обширная, лавки с товарами изрядные 3.

7 мая перешли верст 20 до дер. Дюгюн, куда выслан почетный караул сарбазов. Потом чрез сел. Девалу, Норашен, Хок в Нахичевань. 11 мая верстах в 12 от города встретили сыновья Кербали-хана, начальника Нахичеванской области, а под городом и сам старик. Ему прежний шах, Ага Магомет-хан, выколол глаза.

Нахичевань гораздо меньше Эривани. Местоположение хорошее, садов много. В городе есть башня, сажень в 20 вышины и около ворот с двумя колоннами той же высоты. По преданию, ворота и башня построены Тамерланом. От Нахичевани прошли 13 мая до реки Аракса, близ древней Джульфы; потом к развалинам крепостцы и 15 мая в г. Маранду, верстах в трех от которого встретил Назар-Алн-хан. Тут показывают в мечети гроб жены Ноевой.

Из Маранды 17 мая в Софиян, Соглан и 19 мая в Тавриз, резиденцию шах-заде Аббас-мирзы, наследника персидского престола. От Нахичевани до Маранды верст 85, от Маранды до Тавриза верст 60 (выходит, что от р. Аракса, нынешней нашей границы со стороны Нахичевани, до Тавриза верст 120).

Верстах в десяти от Тавриза началась встреча: артиллерия, сарбазы и конница были растянуты по дороге, а верстах в трех ожидали визирь и другие сановники. Аббас-мирза, желая видеть посольство, ехал позади войск, завернувшись в плащ. Это закрывание обратило внимание, и некоторые из наших, заметив лицо всадника, узнали в нем шах-заде при представлении к нему. Англичане — начальники артиллерии и пехоты — сопровождали генерала до квартиры, назначенной для посольства в доме визиря. [36]

21 мая, в 11 ч. утра, посол со всею свитою представлялся Аббас-мирзе. На внутреннем дворе, под окном приемного своего покоя, под спущенною маркизою стоял он в ожидании посла. Надо сказать, что при предварительных совещаниях о церемониале персияне требовали, чтобы посол и свита его при входе в комнаты шах-заде сняли сапоги и надели красные чулки, по их обычаю, которому подчиняются англичане. Но генерал объявил, что он представится не иначе, как представляется своему государю и, конечно, более от него никто не может пи требовать, ни ожидать. Не зная еще как будет принят посол шахом, Аббас-мирза опасался допустить нарушение этикета, позволив нам сапогами попирать свои великолепные ковры, и сдипломатизировал встречу на дворе и стоя. Мы не могли не догадаться, по поклонам до земли сопровождавших нас вельмож, что под маркизой стоял сам наследник; но генерал, желая показать, что не ожидал встречи на дворе, сказал нам «не снимать шляп, пока я не сниму» и проходил в комнаты. Надо было видеть суматоху придворных и затруднение самого Аббас-мирзы, пока Алексей Петрович не поворотил к нему. О делах не могло быть переговоров с Аббас-мирзою, и потому все ограничилось любезностями и поименным нас представлением. На другой день был смотр артиллерии, ее стрельбы в цель и джигитования куртинцев, действительно лихих наездников. Затем шах-заде пригласил к себе в сад, войдя в беседку, предложил генералу приказать офицерам выйти в другую комнату пить чай и получил в ответ, что теперь не время нашего чая. Принц не отгадал причины такого ответа и с тем же условием предложил шербет. На это уже генерал объявил, что если необходимо выходить офицерам, то и он пойдет с ними. Угостили и нас в присутствии его высочества. 23 мая был огромный фейерверк, расположенный слишком тесно, и потому все загорелось разом. Дым, смрад, треск и возможность обжогов и контузий, но обошлось благополучно. В оба выезда лошади под свиту, в богатых уборах, присылались из конюшни Аббас-мирзы.

26 мая выехали мы из Тавриза. Парада не было, 28-го в Уджан (верст 50 от Тавриза), где назначалось пробыть недели две, чтобы не приехать в Султанию прежде шаха, который прибудет туда не ранее 10 июля. Но генерал не соглашался, и 5 июня мы отправились далее. Надо прибавить, что все начинания шаха располагаются по вычетам придворных звездочетов о счастливых и несчастных днях. Уджан — летнее пребывание Аббас-мирзы с порядочным дворцом. Ежедневный сильный ветер охлаждает воздух и среди лета здесь не чувствуют обременительных жаров.

Верстах в 40 от Уджана в Синджил-абаде, представился генералу полковник индийской компании, начальник штаба Бомбейской [37] провинции Джонсон с рекомендательным письмом от английского поверенного в делах капитана Виллока. Следующие два дня он и ею товарищ капитан Сальтер пробыли у нас в лагере и, снабженные письмами в Грузию и Россию, отправились далее. Они много рассказывали об Индии, рассуждали о Персии, соглашаясь с нами, что она невыносима для жизни.

Синджил-абад окружен горами, довольно крутыми, но такие крутизны не в диковинку и у нас. Однако, всходя на наши горы, не чувствуешь такой усталости, как здесь: пробежишь несколько шагов, и одышка ужасная, дух почти захватывает. Причина тому общая возвышенность местности. Дни довольно жарки, но вечера сыры, а ночи холодны и в половине нюня у нас жарче. В саду, где мы стоим, деревья все фруктовые, по даже вишни не начинают еще краснеть. Нам приносят вишни привозные из Гиляни и других жарких мест, уже переспелые, а также зрелые персики. Осмотр окрестностей, рыбная ловля местами и т. п. дополняли досужные часы наших дневок; музыка, певчие, песельники, при освещении деревьев, занимают вечера, но ничто не наполняет бездействия нашей жизни. Желание видеть новую страну с ее обычаями, нравами жителей и пр. удовлетворено. После знакомства с Грузией Персия представляет мало нового. Вместо ожидаемого богатства Востока, азиатской роскоши видим бедность, безвкусие, невежество. Скучно стало, хочется домой, а мы еще не добрались до цели нашего путешествия и подвигаемся очень медленно. Для постоянных занятий нет удобств, служебных занятий мало. Общество чиновников посольства, при дружеских между собою отношениях, конечно, не оставляет ничего желать лучшего; но, беспрерывно находясь вместе, приходится иногда чувствовать потребность разнообразия.

19 июня перешли верст 25 в сел. Верзаган, где местоположение еще лучше. Мы опять стоим в фруктовом саду, довольно правильном; плоды здесь тоже зелены. Здесь жил Сады-хан, сражавшийся: против нынешнего шаха при вступлении его на престол, был разбит и бежал к нам. Чрез несколько времени шах предложил ему возвратиться, обещая забыть прошедшее и быть ему приятелем. Сады-хан поверил и по приезде был заложен живой в стену, где успел объесть себе руки прежде смерти. В селении есть обрушивающиеся стены крепостцы и в некотором отдалении, на возвышенности, развалины другого укрепления. Большая часть здешних построек выделывается из грязи, но при вязкоглинистой почве и сухости климата держится довольно прочно.

Верст за 7 от селения встретил бек, начальник двухсот деревень, т.е. имеющий разрешение правительства грабить и разорять жителей, набивая карманы свои и своих покровителей. Ближе к селению [38] ожидали плясуны и пустились плясать по дороге, но им приказано прийти в лагерь. Они одеты еще хуже эриванских и, конечно, менее искусны. 23 июня, пройдя верст 35, остановились у сел. Аванлык. Здесь уже много известных ядовитостью мианских клопов, от укушения которых, говорят, месяца два надо пить воду с Сахаром, не употребляя ничего кислого и даже малосольного, и будто нехорошо излечившиеся чувствуют всю жизнь судороги. Жители однако, не подвергаются никаким припадкам, хотя в Миане, где клопы считаются самыми опасными, глиняные стены домов ими усеяны, и, конечно, они не щадят своих хозяев. У нас никакие ядовитые гады никого не укусили, хотя ежедневно бьют по несколько фаланг, скорпионов и тарантулов. Однако из предосторожности от клопов лагерь наш разбит чрез реку от их столицы. В Миане есть лавки с товарами и делаются небольшие ковры из верблюжьей шерсти, лучшие в своем роде в Персии, обыкновенная цена которых 4 червонца, мы же платили по 6 и более.

За Мианой на трех речках Шагри-чай, Каранглы и Сей-догмудж, из коих две последние имеют соленую воду, мост на 23 арках, по преданию, построенный при Аббасе Великом, От Мианы начинается шоссе, верст на, 15 до моста на р. Кизил-озене, называемое дорогой Аббаса Великого. Верстах в 25 от Мианы караван-сарай Джемалабад, построенный 200 лет назад, и мост — около 150 лет назад. Далее вёрстах в 20 каравансарай Сарчам, построенный за 500 лет. Так по крайней мере, гласят предания об этих постройках. 30 июня прибыли в гор. Зенган, до которого от Тавриза около 300 верст.

В Зенгане местопребывание одного из 70 сыновей шаха Абдуллы-мирзы. Визирь его с несколькими чиновниками встретил посла при въезде в город. Парада и представления шах-заде не было, а был у него генерал, 1 июля, с старшими чинами посольства и принимал визиря и главных лиц... На другой день посол с переводчиком ходил опять к визирю, а потом к шах-заде, приказав быть туда четырем черкесам и музыкантам, которых Абдулла-мирза желал слышать. 3 июля генерал располагал откланяться ему, но приезд фельдъегеря из России остановил, а на следующий день шах-заде уехал очень рано навстречу шаху. На перевале через хребет Кафланку жара стала чувствительнее. У Зенгана в Петров день жали хлеб, что, впрочем, случается и у нас. 5 июля перешли около 25 верст в сел. Саманархию, где ожидал посла любимец Шаха, играющий важную роль при дворе, Мирза-Абдул-Вахаб, при котором много чиновников, служителей и, небольшой отряд сарбазов для караула. Лагерь наш от Султанин верстах в десяти, но мы будем здесь ожидать прибытия туда шаха и вступим после него. По прибытии [39] посла в лагерь Мирза-Абдул-Вахаб прислал спросить, когда угодно будет принять его, и вечером в назначенный час пришел с 4 чиновниками в приемную палатку, где посол с свитою в мундирах ожидал его. Подобные свидания обыкновенно начинаются и кончаются комплиментами, на которые персияне считают себя великими мастерами, называя себя азиатскими французами по тонкости обращения. Но с нашим генералом мудрено говорить. Никому не удается закидать его пышными фразами. Он сам необыкновенно искусно их нанизывает. На следующий вечер посол с советниками посольства, секретарем и дежурным офицером отдал визит Мирзе, у которого пробыл более часа. Во все это время караул у палатки Мирзы стоял под ружьем.

В Султанию прибыл наш чиновник с подарками шаху, в числе которых два зеркала в стеклянных рамах, длиною три аршина и шириною 1 1/2 аршина. Они, однако, уцелели, несмотря на дальность пути и состояние дорог. Подарки везли через Астрахань, морем в Гилян, откуда сухим путем доставили сюда. Султания была в древности большим городом: множество развалин мечетей и здании покрывают равнину, в верстах на десять видны развалины ворот, бывших с двух концов города. Еще существует огромная мечеть, заставляющая удивляться искусству зодчества древних. В ней два отделения; в большом купол уцелел, в меньшом упал; зато видны еще позолота и надписи из Корана по стенам, очень их украшающие. Мечеть эта стоит более 800 лет и еще цело дерево в окнах, вот что значит сухость воздуха. Здание это давно оставлено, и окрестные жители разбирают его на свои постройки. Дворец шаха устроен на насыпном кургане, довольно велик, но вовсе не щеголяет отделкою: только три комнаты убраны по-персидски хорошо. Портретная, где на одной стене шах представлен с несколькими придворными и двумя маленькими сыновьями на охоте, в короне, браслетах и других драгоценностях; а на двух смежных стенах портреты десяти из его сыновей. Шах обращает особенное внимание портретистов на свои глаза и бороду, и поэтому всегда рисуется с огромными глазами и бородою ниже пояса. Другая комната тоже расписанная. В ней он совещается о делах государственных, причем сыновья его стоят там же, где сидит он, а министры сажени 1 1/2 ниже. Третья комната зеркальная: вершковые кусочки зеркал перемешаны с разноцветными стеклами такой же величины. Остальные покои, в особенности помещения жен, ужасны. Вообще этот дворец шаха гораздо хуже летнего дворца наследника его в Уджане. Вокруг дворца, у подошвы кургана, располагаются палатки сыновей шаха и сановников, а в равнине домики для гаремов наследника и Мирзы Шефи, первого министра. Лагерь, составленный [40] из раскиданных больших и малых палаток, представляет довольно хороший вид. До сих пор нам не удавалось видеть у персиян ничего хорошего, кроме ширазского вина и больших палаток, которые очень покойны и удобны. Снаружи палатка имеет вид холстинного домика, внутри которого комната из шелковой материи на двух и более столбах, отстоящих один от другого сажени на полторы. Говорят, у шаха есть палатка о 14 столбах. Кругом внутренней комнаты, под верхним наметом, коридор для помещения прислуги и вьючных сундуков. Иногда вырывают под наметом, с переднего входа, бассейн, наливаемый водою для освежения воздуха. Бока палаток поднимаются в жаркое время и плотно закрываются в холодное. Солнце в них не пропекает, ветер освежает, и они достаточно защищают от холода в период лагерного стояния.

15 июля отправленные в Султанию для занятия места под лагерь посольства не нашли палаток не только для всех чиновников, но даже обещанные четыре намета под подарки не были еще приготовлены. Место, назначаемое для нашего лагеря, тесно и обставлено палатками персиян. О продовольствии квартирьеров наших, по обыкновению, никто из персиян не позаботился и вообще всегда, везде, во всем и обо всем до последней мелочи завязываются длинные переговоры с персидскими властями, доходящие нередко до высших сановников. 19 июля рано утром пушечный залп дал знать, что шах выезжает с последнего ночлега, бывшего в расстоянии одного агача (час верховой езды, считается 7 верст). Выстрелы делаются при выезде шаха на половине перехода и по прибытии на место. Со вторым залпом мы втроем отправились смотреть шествие его величества. Версты на три по обеим сторонам дороги растянута была регулярная пехота в одну шеренгу. Джамбазы (регулярная гвардия) одеты и выучены хуже тавризских сарбазов Аббас-мирзы. Вьюки шли в полнейшем беспорядке, между ними небольшой слон с беседочкою на нем, в которую по временам садится шах. Музыканты, фальконеты на верблюдах и 18 орудий полевой артиллерии по европейскому образцу. При нашем приближении к шаху подъехал к нам зять его Алаяр-хан, спросил, кто мы; что нам угодно, дал чиновника для сопровождения, а сам поскакал к шаху, от которого, тут же возвращаясь, кричал издали еще, что шах приказал показать нам конницу, и мы понеслись за ним. Он останавливал всех встречных, и даже шах-заде (сыновья шаха) должны были ожидать нашего проезда. Кавалерия старшего сына шаха, Мегмет-Али-Мирзы, состоящая из куртинцев, отличается богатством одежд, красотою лошадей и уборов. Верблюды с Фальконетами маневрировали перед нами рысью и вскачь. Некоторые из них, по словам Алаяр-хана, быстрее самых быстрых лошадей, Взглянув [41] на все, мы пустились к дворцу, куда прибыла уже артиллерия и приготовилась к пальбе. Шах приближался. Впереди вели 12 заводных лошадей, из коих у 8 серых выкрашены ноги и брюхо шафраном, которым пальцы и руки себе окрашивают знатные персияне. За ними шли 40 скороходов в синих и красных кафтанах, вышитых на груди и спине золотом, с подобием корон на головах вместо шапок. Видя поутру в лагере одного такого чудака, мы приняли его за шута, которые здесь в обыкновении. За скороходами ехал шах на выкрашенной же лошади, в шалевом халате. Убор лошади очень богат, но одежда казалась простою, хотя, без сомнения, дорогой цены. В нескольких саженях за ним старшие чиновники и дети его. Когда шах поравнялся с нами, мы, привстав на стремена, сняли фуражки и кланялись ему, он, тоже приподнявшись, прокричал нам приветствие.

25 июля лагерь наш был готов, и посол назначил въезд свой в Султанию 26 числа, простояв в Саманархии 21 день. В два часа пополудни прибыли провожатые посла, и мы выступили. Музыканты и гренадеры наши, в парадной форме, ожидали на половине пути. Тут же встретил генерала вали курдистанский. С ним было тысячи две куртинцев, из которых отборнейшие джигитовали перед нами и ужасно пылили. Между ними, хотя и был беспорядок, но все не такой, как между персидской конницей, которой не было и тысячи. На переход менее десяти верст употреблено три часа. Проводя до лагеря, спутники наши отклонились, и над приемною палаткою посла взвился Русский орел. Вечером, у нас играла музыка, собравшая толпы народа. После зари с церемонией и певчими флаг спущен. На другой день посол с несколькими чиновниками своей свиты был у первого министра Мирзы-Шефи. 31 июля первая аудиенция у шаха, на которую генерал ездил с 20 офицерами и, при представлении их поименно, шах говорил им приветствия. Чрез несколько дней назначена аудиенция для поднесения подарков, Около приемной шахской палатки разбита другая, куда перенесены все вещи, с нашим офицерским караулом, для парада. При вечернем рапорте шах приказал спросить, не нужно ли прибавить караульных от персиян, и кругом палатки положили спать 40 фарашей (служителей) одного около другого. К офицеру прикомандировали хана для доставления всего нужного.

3 августа персияне празднуют байрам. Весь июль у них, пост, в продолжение коего они днем не должны ничего брать в рот, зато пируют целые ночи с музыкою, песнями и пр., продолжая это до новой луны. Вчера пост кончился и в первый день байрами поднесены подарки по следующей церемонии. Посол с чиновниками, еще не представлявшимися шаху, прибыл в подарочную палатку, откуда [42] с советником посольства д. с. с. Негри, служащим в важных случаях переводчиком, отправился к шаху, который объявил ему, что по окончании молитвы придет смотреть подарки, ему приятные, как знак дружбы великого Российского императора и пр. Вслед почти за Алексеем Петровичем, возвратившимся в подарочную палатку пришел и шах, сопровождаемый сановниками и сыновьями, и час полтора любовался вещами, по уходе его переданными персиянам. Более всего занимал его слон с часами, ход которых приводил в движение хобот и хвост слона.

Следующие дни посвящались визитам, приемам, обедам и конференциям с первым министром, а 16 августа посол с одним г. Негри был у шаха. 20 августа со всеми чиновниками обедал у великого визиря, а 21-го был опять у шаха. Будучи в этот день дежурным при генерале, я имел случай видеть смотр и перекличку конницы старшего сына шаха, Мегмет-Али-мирзы. Вид из дворца на стоявших под ружьем тысячи до пяти войска и на лагерь был довольно хорош. Когда шах вышел из приемной, мы осматривали трон, подушку и ковер, на которых он сидит, и кальян его. Камни велики, но вделаны в золото очень неискусно и немного чистых и без пороков. 22 августа перед дворцом большой фейерверк, загоревшийся вдруг, как в Тавризе. 25 августа осматривали шахские драгоценности, платья, оружия, короны, браслеты и прочие украшения. Везде камни чрезвычайной величины, многие прекрасной воды, но плохой отделки. Богатства неисчислимые. Вечером посол угощал вельмож персидских ужином, сластями и фруктами. Освещение, музыка и, по отъезде гостей, наши бальные между собою танцы и национальные пляски напоминали каждому другие места; но отсутствие дам возвращало к действительности. 26 августа генерал был у шаха и все эти дни вел переговоры с первым министром Мирзою Шефи.

По желанию шаха видеть наших гренадеров, они в полной форме, с ранцами и шинелями, представились ему, маршировали, делали ружейные приемы. Молодцы наши понравились. Их угостили конфектами и каждому выдали по 10 червонцев и куску парчи, а графу Самойлову, их представлявшему, дан персидский орден Льва и Солнца, шаль и парча. На следующий день присланы всем чиновникам посольства ордена и подарки (по одной шали и по два куска парчи). 27 августа была прощальная аудиенция в той же палатке, где и прежде. Шах сидел на троне, весьма ласково говорил с поедом, очень милостиво обращался к чиновникам, советовал служить верно обоим государям, обещал просить о награждении нас, насказал тысячу любезностей. В одной из прежних аудиенций шах объявил послу, что их хотели поссорить, представляя Алексея Петровича, [43] суровым, несговорчивым; но он, напротив, нашел в нем человека великого, сумевшего правдивостью своею укрепить дружбу двух монархов. А теперь, отпуская нас, сказал окружающим: «Смотрите, как посол полюбил меня: ему до слез жаль расставаться со мною», и при этом сам отирал глаза.

28 августа генерал прощался с сыновьями шаха и вельможами, а 29 числа мы пустились обратно. 30 августа дневали в Зенгане, празднуя день именин государя императора, и 9 сентября вступили в Тавриз. От Султанин до Тавриза около 350 верст. Сколько перемен температуры на этом расстоянии: в Султанин по утрам было холодно, от Зенгана до Мианы теплее, до Тавриза холодно, здесь опять теплее. Накануне вступления посольства в Тавриз я приехал туда для занятия квартир, и как по существующему в Персии порядку ничего не получалось, не вырывая из горла, то и тут пришлось доходить даже до первого министра его высочества наследника персидского престола, — и все-таки не с полным успехом. В этой суете встретил я французского полковника Мерше, одного из главных начальников регулярных войск Аббас-мирзы. Француз, рассказавший, что в Персии можно жить только потеряв Наполеона и отечество и что он сегодня выступает с баталионом для усмирения куртинцев, очень обязательно предложил посольству свой дом под постой. На другое утро в одном из отделений этого дома помещены священник с регентом певчих, чиновником 14-га класса. Проезжая потом мимо, навстречу генералу, я узнал, что француз ударил саблею регента, и как этот случай мог отнестись к моей неосмотрительности, то и не мог я оставаться равнодушным. Мне в голову не приходило, конечно, чтобы полковник, столь любезный накануне, мог позволить подобную дерзость. За него чуть было не поплатился попавшийся в дворе карабахский армянин, находившийся во французской службе, а теперь переводчик полковника. Оказалось, что регента ударил сам полковник, но как его не было уже в дворе, то мне оставалось только доложить о случившемся генералу, который послал к шах-заде с требованием удовлетворения и, не получив желаемого, позволил людям прибить француза, если он попадется. Через несколько времени входит полковник в комнаты, занимаемые Н. Н. Муравьевым 4 и мною е товарищами, и не видя меня, своего знакомого, сказал: «Я думал, что у меня будут квартировать другие офицеры». Муравьев же, подходя к нему, спросил, не он ли наделал шум в его квартире и ударил: солдата. «Я», — гордо отвечал полковник. «Вон отсюда, негодяй», — крикнул Муравьев. — Француз схватился за саблю, но Муравьев вырвал ее у него. Между тем вошел регент с певчими, кланяется и, говоря: «Вы меня поздравили с приездом, а я поздравляю вас с отъездом», [44] протянул француза через лоб нагайкой. Люди подхватил и началось побоище. Надо было уже сдерживать расходившихся. Напомнив таким образом угощение французов в России в 1812 году, выбросили полковника на улицу. Собравшиеся там персиян спокойно смотрели на это, а упомянутый армянин рассказывал, что он предупреждал полковника, чтобы тот был осторожнее и не позволял себе с русскими ни малейшей дерзости. Торжествующий ж регент утверждал, что он и прежде расправился бы с французом, если бы не опасался гнева генерала, Муравьев отнес саблю полковника к Алексею Петровичу, который отослал ее к Аббас-мирзе с уведомлением, что как обиженным не было дано удовлетворения, то солдаты сами наказали обидчика. Шах-заде прислал доложить послу, что вчера приказано было полковнику выступить из Тавриза; не исполнив того, он поступил против воинской дисциплины и вдобавок осмелился обнажить саблю на дорогих гостей шаха; ему подтверждено потом немедленно оставить город, а он решился на новую дерзость; за все это его высочество исключает француза из своей службы и потому не принимает сабли. Вскоре после урока полковнику пришли к нам три французских офицера, его отыскивавшие, и, узнав о происшедшем, сильно смутились, просили не считать их причастными поступку их начальника, извинялись и за себя и за него и, видимо, опасались, чтобы зауряд не досталось и им.

10 сентября генерал с штаб-офицерами был у шах-заде. Из Тавриза отправляют Ренненкампфа, Воейкова и меня чрез Карабах в Тифлис для снятия и описания этой дороги. Мы выехали 13 сентября и работы наши должны производить так, чтобы проводники их не заметили.

От Тавриза до сел. Джога верст 70, откуда до гор Агара до 50 верст. Перед городом встретили посланные от хана проводить нас в квартиру, где принял султан, хозяин дома и ханский чиновник. Вслед за тем хан прислал поднос с фруктами и приглашение на ужин. Мы согласились и были приняты очень приветливо. В городе один ханский дом, о двух этажах, имеет порядочную наружность. За городом большая хорошая мечеть, но хуже султанийской; у ворот ее две большие синие колонны. Город довольно велик, базар изрядный и опрятный. На следующее утро хан опять приглашал нас на завтрак, но мы отказались, и угощение прислано к нам на дом. 15 сентября мы отправились далее, не встречая ничего замечательного до нашей крепости Шуши, где нашли 9-й егерский полк и грузинских знакомых.

Не доезжая с версту до Елисаветполя, у самой дороги, старая небольшая мечеть. Она не поддерживается, но видно, что была отделана хорошо. Город невелик, крепость довольно обширная и в хорошем [45] порядке. По выезде из Елисаветполя открывается шамхорский столп, замечательный толщиною своею при значительной высоте; окружность его основания имеет не более десять шагов.

1 октября прибыли мы в Тифлис. Алексей Петрович, еще не возвратился. Его ожидают 10 числа.

Неполные полгода пробыли мы в этом путешествии, но Персия так надоела, что Тифлис мог показаться обетованной землей. Здесь встретил я пансионского моего соученика Талызина, который был потом адъютантом Алексея Петровича и пользовался большою его доверенностью. Тифлис начинает перерождаться в европейскую столицу. В нем идут перестройки и площадь отделывается прекрасно.

Маршрут от Шуши до Тифлиса.

Шах-булах 40 в., Тертер 35 в., Зей 23 в., Курак-чай 22 в., Елисаветполь19 в., Шамхор 25 в., Загам 28 в., Тауз 17 в., Гассан-су 16 в., Акстафа 12 в., Салаглы 19 в., Демирчасалы 24 в., Соганлуг 28 в., Тифлис 12 1/2 в. Всего 320 1/2 в. 5

Комментарии

1. «Дневник следования посольства» был составлен в 1817 г. Этот материал Е. Лачинов целиком включил в свою рукопись «Записки декабриста» («Сборник материалов о событиях XIX зека в России»), написанную в 1864 г. Этим объясняется то обстоятельство, что в «Дневнике» имеются редакционные поправки сделанные автором значительно позже.

В архивных материалах известного кавказоведа Е. Вейденбаума сохранились его заметки о том, как дневники и записки Лачинова оказались в Тбилиси. Вейденбаум, которому были знакомы записки Лачинова, писал в 1915 г.: «25 августа 1874 г. главнокомандующий Кавказскою армиею великий князь Михаил Николаевич опубликовал воззвание о доставлении на его имя записок, воспоминаний и других материалов для предположенного к изданию Кавказского сборника. В числе других отозвался на эго воззвание Евдоким Емельянович Лачинов, приславший из Москвы, при письме от 22 февраля 1875 года, свои рукописные труды». Долгое время рукописи Лачинова хранились в архиве военно-исторического отдела штаба Кавказского военного округа. В настоящее время они находятся в архивном отделе Музея Грузии, в фонде Е Вейденбаума.

2. О посольстве главноуправляющего Грузиею (Кавказом) генерал-лейтенанта А. П. Ермолова в Персию в 1817 г. написал сам Ермолов (Записки генерала Ермолова о посольстве в Персию в 1817 году. М., 1866), а также члены посольства М. А. Коцебу (Reise nach Persien mit der russisch-kajserlichen Gesandtschalt im Jahre 1817, Weimar, 1819), В. Бороздный (Краткое описание путешествия российско-императорского посольства в Персию в 1817 году СПб., 1821), Н. Н. Муравьев, Записки («Русский архив»), А. Е. Соколов (Дневные записки о путешествии российско-императорского посольства в Персию в 1816 и 1817 годах М 19101 и другие.

3. Не лишне отметить, что царский чиновник И. Шопен подробно изучавший Армянскую область в 1830-х годах, о городе Ереване писал: «Первый взгляд на город Ереван не располагает в его пользу: вид его однообразен и наводит уныние) Как во всех почти азиатских городах, так и здесь, улицы узки и изгибы их так кривы, что они примыкают одна к другой почти без прямых углов. Эти улицы образуются двумя рядами низеньких, безобразных стен, слепленных, некоторые из несжоного кирпича или из голыша, но чаще — просто из грязи. Весьма некрасивые стены эти, изредка прерываются низенькими дверцами домов, всегда тщательно запертых. В середине главных улиц протекает ручей, из которого вода распределяется по садам боковыми водопроводами. Вода эта, подмывая дорогу и стены, образует опасные ямы, обращающиеся летом в смрадные топи; зимою водопроводы замерзают, вода выступает наводняет улицы, и местами, образуя высокие ледники, иногда вовсе преграждает сообщение» (И. Шопен. Исторический памятник состояния Армянской области в эпоху ее присоединения к Российской империи. СПб., 1852, с. 466).

4. Николай Николаевич Муравьев (Карскии, 1794-1866) — родной брат декабриста Александра Николаевича Муравьева. В 1817 г. был в составе посольства Ермолова в Персию. Активно участвовал в русско-персидской (1826-1828) и русско-турецкой (1828-1829) войнах, о которых оставил интересные записки. Покровительствовал по возможности сосланным на Кавказ декабристам. В годы Крымской войны командовал Отдельным кавказским корпусом, впоследствии наместник Кавказа.

5. Рукопись Е. Лачинова «Дневник следования посольства» впервые была опубликована нами в «Историко-филологическом журнале» (см. 1967, № 1).

0

2

II.

МОЯ ИСПОВЕДЬ

(1826-1828 гг.)

Часть II

(См. примечание 6)

Записки русского солдата 6
   

Как приятно рассветало
Утро юных, светлых дней!
Потом облако застлало
Жизни горизонт моей.
Мрак вокруг меня сгустился,
Туча двинулась с грозой.
Вихрь столбом до облак взвился
Гром раздался над главой.

Г. Георгиевск. 31 декабря 1826 года

[...] Многое испытал я в жизни; иные от самой колыбели обречены бедам, но я — и счастье знал. Первые годы жизни, потом время ученья, столь часто горестное и, наконец, начало службы протекли для меня прелестнейшим образом: рекою лилось на меня блаженство со всех сторон; изображение полного удовольствия душевного не сходило с лица и неизменяемой веселости нрава моего удивлялись многие. Но колесо судьбы продолжало свой оборот; я стоял на вершине: надлежало спускаться; туман задергивал смеющиеся картины будущности; я узнал неудачи, неприятности следовали одна за другой и заставили меня заметить, что в душе нашей скрывается сила, способная поддерживать нас в нужде. Чем более рассматривал я жизнь человеческую, тем легче мне было переносить огорчения: ничто не изумляет меня; я окреп в испытаниях, но направление мыслей, так долго обращаемое на предметы серьезные, было причиною, что веселость нрава моего исчезла; нет и тени бывшего; впрочем, она и без того с летами должна была уменьшиться... [47]

Кр. Владикавказ, 9 генваря 1827 года.

[...] Что скажу я о моем странствовании? Равнины оканчивается, места, чрез которые идут с большим конвоем, остались за мною; завтра караван наш вступит в горы под прикрытием небольшого количества пехоты; верстах в 50 вся опасность минется, а на четвертый день приеду в Тифлис, если не встречу никаких препятствий. Покойное путешествие мое кончилось: крестовая гора покрыта глубоким снегом и весьма затруднительно перебираться через нее в повозках; нечего делать: вьючные лошади наняты, и я верхом пускаюсь по крутизнам грозного Кавказа, удивляться величественным красотам его, вспоминая первый переезд мой через оный в 816 году, столь различный от теперешнего: тогда исполненный жизни я летел к мечтам обольстительным и все представлялось мне в обворожительном виде; и теперь не мог я не любоваться, смотря издали на прелестную игру восходящего солнца по снежным вершинам...

Г. Тифлис. 15 генваря

Записки сии составляю я для немногих, очень для немногих и ь искренности их ручаюсь всем, наиболее для меня священным в мире. Очень желал я, чтоб исповедь сия вполне изображала всего меня; однако вижу, что намерение мое неудачно исполнилось и что многое оставлено на догадку читателя; а таковые дополнения могут быть или слишком выгодны, или невыгодны для меня; мне же хотелось бы казаться ни лучше, ни хуже, но точно таковым, каков я в самом деле...

25 февраля. С. Алиабат

[...] И так, я прибыл к месту нового назначения моего и новый род службы, новые занятия начались для меня; но прежде, нежели стану говорить о настоящем положении своем, считаю нужным присовокупить здесь некоторые замечания...

Случилось, что в самую бедственную эпоху жизни моей я очутился в кругу людей вовсе, или почти, мне незнакомых; казалось бы, мне нечего было ожидать от них кроме бесплодного сожаления... но, повторяю, что будучи поставлен обстоятельствами в сношение с людьми совершенно мне посторонними, я с неизъяснимым чувством признательности скажу, что иные спешили воспользоваться случаем и столько одолжили меня, что даже от близких мне людей я не мог бы требовать более; другие оказали такое внимание, [48] такую приветливость, что воспоминание об них может только смертию изгладиться в сердце моем; и все принимают участие в моем положении; словом я но встретил еще ни одного взгляда, который бы произвел неприятное во мне впечатление.

Марта 11-го

В пути моем не имел я средств сделать достаточных наблюдений и неуместно было бы здесь помещать их. Взоры мои, утомленные однообразием степей Херсонских и Екатеринославских, спешили вперед и только изредка находили отдохновение; душа моя, встревоженная горестию родных, летела назад и, видя невозможность соединиться с ними, только в самой себе обретала утешение. Мне казалось, что я весь мир оставил за собою и что не встречу ничего, даже похожего на прежнее; вдруг Ставрополь предстал мне точкою соединения России, заключающей все для меня милое, с страною изгнания моего и встреча сия была тем утешительнее, что я вовсе не ожидал ее. Всегда высоко ценю я оказываемое мне расположение и тягостно было бы покидать сей последний приют отрады, если б я нуждался еще в привычке владеть собою, но трудно теперь поколебать спокойствие мое; однако, я не замечал в себе ожесточения и благодарю бога, чувство это, до сего времени мне неизвестно.

Чем ближе, подходил я к горам, тем окрестности становились приятнее, чем более приближался я к Грузии, тем сильнее укреплялась мысль, что мне не возвратиться на родину: но вместе с тем и упорность терпения моего увеличивалась. За рекою Малкою, составляющею границу горцев, великое изобилие воды и лесу представляет разительную противоположность с местами, чрез которые я проехал. Там большие пространства остаются не заселенными единственно от недостатка воды и селения жмутся но течению протоков, здесь на каждом шагу быстрые ручьи прозрачностию своею приманивают жажду, но суровые питомцы гор бегут от взоров русских: редко утомленные кони их пьют сию чистую влагу, в местах им изменивших; еще реже сетующие аулы их приметны не в дальнем расстоянии от дороги, по которой проходит ненавистный и. страшный для них сосед. Здесь огромные деревья, сраженные бременем лет, обрушившись, тлеют в развалинах своих, и никто не обращает на них внимания; там же дорожат и самым мелким кустарником. Так судьба показывается несправедливою и в других отношениях: иных наделяет с таким избытком, что даже затрудняет их в выборе наслаждений; других же, напротив, лишает и самого необходимого; но рассуждения об этом слишком бы далеко завели меня: видно так быть должно. [49]

За Владикавказом пленялся я иногда величественными, иногда ужасно дикими видами, и мрачность окружающих предметов разливала какое-то приятное ощущение в душе моей. Не берусь выразить разнообразие прелестей горной природы. Здесь сквозь утесы гранита прокрались деревья и висят над бездною, различные положения их представляют нечто похожее на театральные декорации, тут густой лес прячется в облаках; инде мягкий слой красноватой земли рассыпается по покатости; там зелень покрывает весь скат. горы, или, пробиваясь между каменьями, составляет прекрасный оттенок в общей картине. Чудесное слияние света и теней довершает очарование. Вершины же знаменитейших великанов Кавказа задавлены вечными снегами и гибли те, кого несчастие подводило под обрушавшиеся лавины их. Случалось, что обвалы сии останавливали течение быстрого Терека и несколько дней проходило прежде, нежели шумные волны его успевали прорывать себе путь и с прежним ревом начинали нестись с камня на камень, заглушая иногда разговоры едущих. В сии эпохи осетины из окружных деревень на лыжах, ведут путешественника, с величайшим трудом вытаскивая ногу за ногою, не раз переходя через реку по сему снежному мосту, возвышающемуся на несколько сажень от поверхности оной и употребляя часа по четыре для прохода одной версты. Бывало также, что утесы, оторвавшись от скал, отгоняли течение Терека в противную сторону ущелья и таким образом затоплен достопримечательный проезд, называемый Троицкими воротами, которых свод только виден теперь из воды; дорога же переведена на другой берег, между взгромоздившимися над нею обломками.

С крестовой горы оказал я драгой отчизне последнее прости. Далее осетинские селения оканчиваются и обиталища грузин гнездятся на таких высотах, что заставляют изумляться, куда необходимость может занести человека: недостаток земли возносит их выше облаков; жены их, удаленные от воды, изгибаясь под тяжестью огромных кувшинов, с великою ловкостию карабкаются на ужасные стремнины, цепляясь руками за все, что может поддержать их на опасной тропинке, по которой ползут оне; в Азии женщина не властительница и не подруга мужчины, а раба его.

Подъезжая к Тифлису заметна деятельность, показывающая близость большого города: везде приятно видеть картину жизни; здесь она еще приятнее; сверх того, различность одежды, чуждые для европейца обыкновения увеличивают сию занимательность. Пешие, конные, опорожненные вьюки, беспрестанно встречались со мною; терпеливые ослы гнулись под ношами своими, но испуганные топотом лошади моей и, более, палкою погонщика, бросились с дороги; лихой всадник на борзом коне несся мимо и с азиатскою [50] надменностию смотрел на худого, изнуренного Росинанта моего и на меня, невольного рыцаря печального образа, странствующего на огромном вьючном седле, с длинною хворостиною в руках, без которой верховая моя не соглашалась сделать и десяти шагов. «Иди, несчастная; я не ударю тебя; жалею и о том, что стал невинною причиною побоев, полученных бедными ишаками (ослами), но я не понуждал жестокого хозяина их торопиться: я не спешу прежде доехать в столицу Грузии: ничто не влечет меня туда». Однако, я дотащился наконец: народ кипел на базаре и улицах; повсюду видно многолюдство и промышленность; по берегу Куры летали резвые скакуны; солнце догорало в струях ея. Вид прелестный! Буду ли я любоваться тобою, с душою, обновленною возрождением надежд на будущее благополучие?

Более девяти лет не был я в Тифлисе и нашел множество перемен: улица больших зданий, хорошей архитектуры, выстроена там, где прежде стоял только дом главнокомандующего, большой, но не красивый, и по площади были разбросаны несколько землянок. Казармы, гошпиталь и другие строения украшают город, представляющий в самом безобразии своем нечто любопытное для взора, непривычного к бесвкусию азиатов новейших времен. На базаре можно найти предметы утонченной роскоши Запада и великолепия восточного, и там же, в лавках, работают хлебники, харчевники, слесари, кузнецы, портные, сапожники и всякие мастеровые; словом, везде царствует смешение следов образованности с признаками невежества, и смешение это придает какую-то оригинальность, которую, по моему мнению, нельзя назвать совершенно неуместною. Я не мог рассмотреть Тифлис в подробности и, удовольствовавшись одним беглым взглядом на него, пустился далее.

Хотя в продолжение всего путешествия моего я встретил зиму только на возвышенности переезда через Кавказ, но прежде видел я позднюю осень и редко признаки весны; здесь же все начинало уже соответствовать сему времени года: и растворение воздуха, и полевые цветки, если не в полной мере высказывали присутствие, то по крайней мере предвещали скорое наступление оного.

Пора потолковать о здешней сторонке. [51]

15 марта. Алиабат.
   

Под звездным небом терем мой
И первый друг мне — мрак ночной,
И мой второй товарищ ратный —
Неумолимый нож булатный;
Товарищ третий — верный конь.
Со мною в воду и в огонь;
Мои гонцы не подкупные
Летуньи — стрелы коленые.

Старинная песня

... Селение Алиабат, в котором кочую я теперь, довольно велико и расположено на большой площади, окруженной большим лесом. Жилища стоят в шелковичных садах, выездами из деревни разбитых на кварталы; повсюду находятся во множестве ветвистые чинары, персики, грецкие орехи, гранаты, винные ягоды и другие плодовитые деревья: дикий виноград вьется вкруг огромных деревьев, переплетает ветви их, опускается к земле, вновь поднимается и, сплетением сим обрисовывая различные фигуры, цепляется за самые вершины: толщина его основания имеет иногда до пол-аршина в поперечнике. Лес уже одевается: прелестно-розовый цвет персиков, сливаясь с лилейною белизною и яркою зеленью, представляет восхитительный ландшафт; шелковица и другие деревья начинают только пускать отпрыски и обещают продолжительное наслаждение любителям природы, словом места сии во всех отношениях превосходные: нельзя не жалеть, что прелестная страна сия досталась в удел людям, не умеющим пользоваться богатствами, вкруг них рассыпанными.

Верстах в 20 на с.-в. возвышается гряда черных гор, приют свирепых сынов Дагестана; за ними возносится величавый Кавказ, упираясь в небеса снежною главою своею: напрасно ищу я взорами облаков, несущихся от родины; напрасно желал бы дышать тем воздухом, которым дышали милые: гордый Кавказ лишает меня и сего слабого утешения; он закрывает от меня и небо отчизны, останавливает и ветер с родины.

Стада прелестных птиц, пустились уже в обычное странствие свое; высок полет их: глаз едва замечает их в синеве поднебесной, но пугают их великаны, сгромоздившиеся перед ними; криком изъявляют оне нерешимость свою и, покружившись в воздухе, несутся вдоль гор отыскивать удобнейшей переправы чрез оные. Журавли летят в Россию, говорят солдаты, как будто завидуя их участи. Может быть, думаю я, их увидят те, которые всегда желают знать обо мне, и охотно бы послал к ним весточку; но зная, что сии крылатые [52] посланники не исполнят поручений моих, откладываю намерение сие, с желанием заступить место одного из них и со всеми мечтательными надеждами и ожиданиями: лучше по-прежнему довольствоваться существенностию и. сидя у моря, ждать погоды, или с твердостию погибнуть в бурс, если, не суждено мне дождаться вёдра.

Здесь уже нет землянок, как в Грузии; избы строются из бревен, без окон, с двумя дверьми; пол земляной и посредине раскладывается огонь, которой в холодное время никогда не переводится; дым выходит чрез отверстие, сделанное в потолке, а от сырых дров при ветре расходится по всей сакле и в соединении с беспрерывным пламенем не весьма полезен для глаз, несмотря на то, что в кострах пылают финиковые, абрикосовые и другие деревья, на которые с почтением смотрят в России. Крыша высокая соломенная и место над потолком (чердак) служит зимнею квартирою шелковичных червей и для складки припасов. Окрестные деревни устроены и расположены таким же образом. Строения лезгин, говорят, несравненно удобнее и красивее, но мне не удалось побывать у них в гостях.

Жизнь моя течет очень однообразно: к счастию, я давно уже не знаю скуки; думал, однако, что без занятий придется познакомиться с нею; но этого не случилось, хотя я целые дни, вопреки обыкновенной привычке моей, почти ничего не делаю. Вся работа моя состоит в том, чтоб часа полтора или два учиться новой науке, которая не кажется мне слишком тяжелою; мало-помалу получаю я навык и скоро надеюсь приобрести надлежащую ловкость; новое платье мое тоже не давит меня. Я бы мог найти упражнение, если б имел в своем распоряжении столик и окно для свету, но этого-то мне и недостает, а заводиться не к чему; поговаривают уже о походе и, кажется, через неделю мы выступим. Если б скорее к делу; хотелось бы испытать, не обратится ли ко мне новое счастие, с наступлением новой для меня жизни и судя по началу, нельзя в том отчаиваться. До сих пор все идет так удачно, что в моем положении не могу желать ничего лучшего: я совершенно доволен всем. Боже! продли милость твою надо мною и не оставь меня святою благодатию твоею.

1 июня. Лагерь при селении Амамлах

Апреля 1-го выступили мы из Алиабата и, переправясь на другой день через р. Алазань, провели три дня светлого праздника на берегу оной. Конечно, мне случалось и веселее проводить эти дни, но не всегда же коту масленица: мало ли чего не бывало со мною в жизни? Впрочем, не один раз праздник этот был для меня и скучнее [53] нынешнего. Потом пустились к Тифлису: здесь уже и небольшие лесочки редко видны с дороги, но места хороши, хотя не соединяют всех выгод, встречаемых в лезгинских владениях. Теперь они служат большею частию для сенокосов и пастбищ, но при усовершенствовании сельского домоводства, без сомнения, открыться могут многие источники доходов, доселе неизвестные, что может быть, докажут впоследствии немецкая колония, на сем пути поселенная Странная ситуация боковых гор останавливала иногда мое внимание, возвышенное местоположение представляло удобства для избежания жаров, гибельных здоровью в равнинах. Справа синеются вдали Кахетинские горы, а слева, за незначительною грядою, простираются обширные степи Упа-дарь и за нею Кара-из, разделяемые р. Юрою; последняя ограничивается течением Куры и заключает только три селения. От Алиабата до Тифлиса около 130 верст, и мы прибыли туда 12-го числа, а 14-го, после смотра генерала Дибича, пошли к персидской границе.

Надобно заметить, что Грузия пересекается в различных направлениях высокими хребтами гор, которые, затрудняя до чрезвычайности внутреннее сообщение, производят и то различие климатов. непостоянства которых столь справедливо опасаются. Есть места, где почти не знают ненастной осени, где зимние месяцы дышат началом весны, которая в феврале открывается и скоро является со всеми прелестями своими; но наступает лето и жители со стадами, избегая жаров убийственных, удаляются на возвышенности, где климат подходит к климату средней России, а местами равняется и. с северною полосою оной. Сия многообразная постепенность, соединенная на близком расстоянии, производит различие в произведениях природы [...]. Правда, с выгодами жарких стран Грузия соединяет и невыгоды, им свойственные: она заключает многие болезни, от которых избавлены мы, обитатели севера; но мне кажется, что и здесь не трудно было бы предохранить себя от оных, имея те удобства для жизни, которыми пользуются европейцы. Конечно, действие воздуха и свойство вод имеют большое влияние на здоровье человека, особенно рожденного под другим небом, но предоставляя рассуждать о том людям более сведущим, я брошу только беглый взгляд на походную жизнь войск, здесь расположенных. Отряд идет в долине — зной тяготит его; входит в глубокое ущелье и раскаленные солнечными лучами камни пекут его: начинает подниматься на гору: несколько верст, длина оной и круты подъемы; трудно взбираться на нее и без малейшей ноши: тяжело дышет конь, взвозя легкого всадника, а солдат более двух пуд несет на себе и несколько раз случиться иному [54] взойти и опять спуститься, помогая обозу и другим тяжестям; вдруг солнце скрывается; пронзительный ветер дует с вершины; холодный дождь с градом не оставляет на нем сухой нитки и ночь застигает его в сем положении. Не выгоден ночлег в сильной дождь, под открытым небом, но не всегда бывают палатки, которые, по крайней мере, не всякую каплю допускают к нему и хотя несколько защищают от ветра. Всегда ли здоровье может устоять против столь быстрых перемен? Здесь же на одном переходе в горах часто встречаешь и прелестную весну, и палящее лето, и суровую осень. Это не Россия, где на утомительном марше, в дурную погоду, солдат поддерживается мыслию, что теплая изба ожидает его и он, обсушившись, согревшись, находит в крепком сне восстановление потерянных сил; а тут, необходимое усиление караулов лишает многих из; них сего спасительного лекарства; да и те, которые остаются свободными от службы, не много выигрывают: мокрота и ночной холод не допускают их вполне пользоваться сею выгодою. Попечительное правительство принимает все меры для доставления войскам возможных выгод: мясная порция, улучшая пищу, подкрепляет здоровье солдата; определена также винная порция, и крепкое сложение русское побеждает неудобства, а желания сразиться с врагом церкви и престола поддерживает силы его: каждый боится лазарета более пуль и ядер неприятельских; слабый борется с немощию своею, часто преодолевает оную, и больных не так много, как бы надобно было ожидать, соображая все обстоятельства.

Главному отряду назначено сборным местом укрепление Джелал-оглу, при переходе через реку Табеду 7, называемую русскими Каменною речкою, верстах в 6-ти от старой крепости Лори и в .105 от Тифлиса. Наш же полк получил повеление следовать с транспортом в авангарде, состоящий под начальством генерал-адъютанта Бенкендорфа-2, который содержит в блокаде кр. Эривань. Дорога, от Тифлиса в сию Крепость ведущая, отклоняется от течения Куры, оставляет в леве Казахскую и Барчалинскую дистанции, знойные поля Елисаветпольские и, проходя Бамбакскую дистанцию, заметно возвышается, переходит высокие хребты Агзебеюг, Безобдал и, поднявшись в Шурагельской дистанции на менее значительную гору Памбу, входит в Персидские владения.

Сие пространство принадлежит также к летним пребываниям; в апреле только распускаются леса, и чем выше расположены они,, тем позднее одеваются, — странно видеть нижнюю половину Безобдала украшенную зеленью и цветом, тогда как к вершине стоящие деревья покрываются листьями не прежде мая: непостоянство погоды может скоро повредить здоровье, если не соблюдать осторожности, всего нужнее соображать одежду свою с температурою воздуха [55] Здесь, до позднего лета, теплота атмосферы заключается более в лучах солнечных: среди жаркого дня, вдруг чувствуешь большую свежесть, когда солнце прячется за облако и часто делается довольно холодно если сгустившиеся тучи совсем закрывают оное и холод сей становится очень ощутителен тотчас по захождении солнца ночью же надобно тепло одеваться, чтоб не озябнут.

За Памбою лежит Баш-абаранская долина: возвышенности, юную ограничивающие, и убеленная всегдашним снегом вершина горы Алагеза 8 вызывают жителей знойной Эриванской равнины проводить тут лето, а тучные паствы доставляют стадам их обильное продовольствие, которого бы они не имели в таком избытке на местах постоянных жилищ своих. Здесь уже заметны следы древней Армении: признаки деревень, развалины храмов, монастыри доселе, щадимые временем, и между ими монастырь св. Георгия Победоносца, церковь св. Иоанна Предтечи, где хранятся мощи его, построенная в одно время с Эчмиадзином Григорием святителем Великой Армении, куда два раза в год стекаются толпы ар и даже магометан на поклонение (Мне сказывали, что и магометане во множестве собираются туда, но я не мог узнать причины, по которой они празднуют день сего христианского святого 9); все это невольно обращает мыс ли во времена протекшие. Должен ли человек роптать на не постоянство благ земных, если рассудить, каким переменам бывали подвержены судьбы огромных царств и величие народов, могущество которых изумляло вселенную.

В Судагентской долине, между промежутками ближних гор, открывается Арарат; далее, от Джангили, дорога идет по каменьям у подошвы горы Карни-ярех, потом спускается с возвышенности (Отсюда жар становится приметно сильнее, и в летнее время бывает несносен: раскаляющиеся камни еще более усиливают оный и нет ни малейшей тени, чтоб укрыться от него. — Хотя по сию сторону Тифлиса опять начинаются леса, пройдя сел. Шулаверы, но оные вновь исчезают за Безобдалом, только изредка попадаются взору, венчая вершины гор. Карни-ярех покрыт лесом, но оный далеко от дороги) по грунту бесплодному, поросшему колючками и мелким полыней, и входит в обширную равнину, на которой расположен Зчмиадзинской монастырь и близь оного еще три монастыря. Обработанные нивы, сады, окружающие монастыри и деревни, разбросанные вдали и по обеим сторонам р. Аракса являют приятное зрелище, Земля кажется неудобною; дожди летом редки, но трудолюбие побеждает неудобства: ручейки разведены по канавам и, орошая сады и поля, доставляют им плодородие. Надобно сказать, что во многих местах Персии 10 воды недостаточно, а всегдашние засухи делают ее [56] для всех драгоценною, а потому жители дорожат ею и научились пользоваться, устроивая водопроводы с таким искусством, о котором у нас не многие имеют понятие.

Эчмиадзин окружен четверостороннею стеною, сложенною из камней и глины, с башнями по углам и на боках; самая большая высота оной менее трех, самая меньшая — более двух сажень; толщина в основании имеет более двух аршин; в верху же оставлен ход для защищающихся и гребень, его прикрывающий, не толше аршина; в нем находятся бойницы для ружейной обороны; длина коротких боков слишком 90 саж., а длинных около 125-ти. Южный фас имеет входящий угол, близь которого находятся главные ворота, прикрытые траверзом. Другие монастыри укреплены еще слабее; подобным образом ограждены и наши древние обители. Известно, что таковые крепости не могут доставить большой защиты при нынешних способах войны, но достаточны для отражения набегов разбойничьих шаек, от которых здешние монахи не совершенно безопасны. Соседи их куртинцы, кочующие за Араксом, в окрестностях Арарата, переходят часто на сию сторону и во время нередких возмущений своих против Персии, вероятно, не оставили бы, в покое казнохранилище братии, еслиб не были взяты надлежащие простив того меры. Я не имел возможности осмотреть всего и самый Эчмиадзин видел мельком, а потому вместо подробного описания скажу только несколько слов о сем последнем. К сожалению., я не мог также собрать о нем никаких исторических сведений: знаю., что монастырь сей основан Григорием святителем Армении и царем Трдатом в 307-м году по Р. X. 11 и, следовательно, существует 1520 лет, имеет несметные богатства, обращаемые частию на украшение ризницы и зданий, а частию на содержание монахов и плату персидскому правительству. Сардар (главнокомандующий) Эриванскои области, зная, что излишнее богатство может отвлечь мысли отшельников от предмета, которому они посвятили себя, печется о спасении душ их и изыскивает случаи отнимать у них повод к соблазну; но, несмотря на старания его, надобно думать, что у них хранится огромный капитал и множество драгоценностей. Здесь жили патриархи, главы армянской церкви, но последний из них 12 перед началом нынешней войны ушел в Грузию и, поселясь там в одном из уединенных монастырей, ожидает окончания борьбы России с Персиею. Внутренность монастыря разделена строениями на несколько дворов, из которых некоторые определены для служб и разных хозяйственных принадлежностей; на главном же находится церковь о трех главах, с двумя колокольнями; от чего Эчмиадзин и называется по-татарски Учь-Килиса, или три церкви Древность сего храма вселяет почтение, а чудесный способ построения [57] изумляет взоры. Рассматривая памятники архитектуры древних, перестаешь, некоторым образом, удивляться, что всепожирающее время притупляет на них острие косы своей; но вместе с тем возрастает удивление к средствам, которые они употребляли на содержание их, так сказать, вечных зданий. Видишь, что ужасной величины камни возвышены один на другой, плотно прилажены один к другому и часто не находишь ни железа, ни извести; словом ничего такого, чтобы могло подкреплять и связывать их. Как же держатся они? Не берусь объяснять то, чего сам хорошо не знаю. Это искусство! Современники наши превзошли древних в некоторых науках и художествах, но... лучше поберегу для себя мое сравнение и обращусь к Эчмиадзинскому монастырю. Как жаль, что я не могу сообщить вам ясного о нем понятия и тем более жалею, что в нем есть много достопримечательного; но обстоятельства сильнее желаний наших: впрочем, может быть, я еще буду иметь случай удовольствовать любопытство наше. Внутренность церкви имеет некоторое сходство с древними храмами первопрестольной столицы русской: в ней 6 престолов; патриаршее место украшено черепахой и перламутром; живопись старинная; образа большие рисованы на холсте. Здесь хранятся: копие, коим воин иудейский поразил Иисуса Христа, распятого на кресте; кусок дерева от ковчега Ноева и покоятся мощи многих святых. В строениях сего же двора находится трапезная: узкая длинная комната, в коей стол и скамьи сделаны из больших каменных плит, гладко обточенных (этот стол, конечно, не требует частых починок). Покои патриарха, будучи в настоящем своем виде, могли давать понятие о вкусе персиян в убранстве жилищ: одна комната расписана яркими красками и против окон, на небольшом дворике, цветник. Строения монастырские почти везде в два этажа.

Верстах в 40, на другом берегу Аракса, возвышается Арарат, по-армянски Масис, а по-татарски Агри-даг именуемый. Сей стороны он кажется отдельным от других отраслей гор; на общей высоте, идущей к хребту Абал, или Алла-даг (Божия гора), воздвигаются две особые возвышенности, в некотором одна от другой расстоянии, имеющие сходство с сахарной головой; одна из них гораздо больше другой и называется большим, а меньшая — малым Араратом. Большой Арарат ближе к монастырю и от оконечности главной высоты простирается к нему обширная, отлогая покатость, в виде площади; вершина оного убелена всегдашним снегом. Думаю, что высота Арарата не сравнится с высотою главных гор Кавказа.

От монастыря к Эривани дорога лежит по той же равнине, почва земли без обрабатывания производит только мелкой полынь. От Эчмиадзина до крепости 16 1/2 верст и 132 1/2 до Джелал-оглу, откуда [58] прямо в Эривань есть дороги гораздо ближайшие, по оные пролегают чрез высокие горы и каменистые ущелья, а потому могут только служить для проезда верховых и прохода вьюков.

Под Эривань подступили мы 1 мая. Громогласное ура приветствовало нас, когда мы, пройдя церемониальным маршем мимо генер.-адъют. Бенкендорфа, равнялись с войсками его, выстроенными во фронт. Русские, как братья, обрадовались русским в стране неприязненной (авангард уже около месяца находился за границей и мы первые пришли к нему). Ура отгрянуло и в наших рядах, и сим военным кликом мы, гости Грузни, казалось, давали обет старым, обстреленным се защитникам, подражать примеру их испытанной храбрости. Между тем, с двух курганов, командующих укреплениями, и с форштата, занятого также нашими, летели гранаты в крепость, которая с своей стороны посылала к ним ядра и бомбы; но полет их был слишком высок и они разрывались далеко за батареями нашими или лопались в воздухе, тогда как наши выстрелы заставляли осажденных поднимать большой шум. На другой день в 12 часов полку нашему, баталиону Грузинского гренадерского и 5 орудиям приказано было подойти к большому кургану, лежащему на ю.-в. стороне крепости и называемому изменничьим бугром; мы проходили под выстрелами оной, но там все молчало. День был чрезвычайно жаркой; персидское солнце было уже очень чувствительно для нас, новичков; жажда измучила бы, еслиб в сии минуты каждый не забыл о себе: все ожидали, что, наконец, наступило время первой встречи с неприятелем и горели нетерпением испытать с ним силы свои. Парламентер поехал к воротам, и Бенкендорф ожидал его возвращения на кургане, куда он прибыл вместе с нами. К вечеру тучи стали собираться на небе; отдаленный гром, порывы ветра и изредка блеск молнии предвещали грозу. Крупный дождь прорывался из сгущающихся облаков; начинало смеркаться: белое знамя парламентера показалось на дороге; он подскакал к кургану, соскочил с лошади и подал бумагу Бенкендорфу. Орудия вперед, скомандовал сей, узнавши ответ, и артиллерия, под прикрытием гренадер, двинулась к форштату: им должно было проходить на близкой картечный выстрел от стены, по открытому месту, на которое наведено много пушек, и они рысью пробежали сие опасное пространство. Через несколько минут со всех батарей открылась пальба, из крепости отвечали на юную, но без малейшего вреда для наших. Темнота скоро прекратила канонаду и отряд возвратился в лагерь.

Авангард не возьмет Эривани: легкие орудия не могут разрушить стен, а без достаточного количества снарядов нельзя принудить [59] осажденных к сдаче; у Бенкендорфа же нет ни тяжелой артиллерии, ни запасного парка.

4-го числа до рассвета полк наш отправился обратно и 8-го остановился лагерем близь с. Гергер в 7-ми верстах от Джелал-оглу, где собирается уже главный отряд и все транспорты с продовольствием, которые один за другим будут отправляться к Эчмиадзину, куда мы опять выступили 15-го числа и оставя за собою трудный переход через гору Безобдал ожидаем теперь повеления для дальнейшего следования. Судя по всему скоро наступит время, которого ожидаю.

Что скажу о себе? Я терпеливо переношу невыгоды моего положения и надежда еще не оставляет меня. Думаю, что всего сильнее в человеке — надежда; чувства, понятия, способности, склонности часто изменяют ему; надежда едва ли когда оставляет его совершенно. Спокойствие души моей ничем не нарушается, а известие о людях, мне драгоценных, возвратило спокойствие и сердцу. Я желал и вместе боялся получить от них письма; но, слава богу, все кончилось не так дурно, как бы могло быть; а время и вера в провидение довершат остальное. Боже! подкрепи и сохрани их.

20 июня. Г. Эривань

3 нюня мы выступили из Амамлов; на другой день транспорт переправился через гору Памбу, при спуске с которой обогнал нас главный отряд, состоящий под личным предводительством главнокомандующего, генерала Паскевича. Простояв потом несколько дней в Судагенте, пустились далее и 15-го числа подошли к Эривани. Нашему полку приказано сменить храбрых ширванцев и в продолжение ночи все посты, стрелки и секреты разведены по местам.

Крепость расположена между горами, почти со всех сторон господствующими над нею; от равнины же находятся два кургана, тоже ею командующие: из них ближайший к крепости называется Ираклиевым, другой Изменничьим и Змеиным. Кажется, в окрестности нельзя было для построения крепости выбрать место невыгоднее того, на котором стоит Эривань. Фигура ее изображает род квадрата, неправильно начерченного; западный бок висит над утесом Занги и составлен из ломаных линий, образуемых изгибами реки, которая со скалистыми берегами своими представляет естественный непроходимый ров, а за нею стелются сады (Между ими, первое мосто занимает сад сардара, одна половина оного наполнена различными плодовыми деревьями, а другая разбита на правильные широкие аллеи, обсаженные тополями; куртины же заняты виноградом. В саду находится беседка, большая комната украшена картинами и портретами, сделанными в стенах и куполе: картины дурной работы, то бордюр раскрашен прелестно, синею и пунцовею красками с золотом, бассейн и фонтан сделаны из мрамора. Беседка и украшения много повреждены я не видел ее сам и по слухам рассказываю об ней). Из траншеи, там устроенной, цепь 40-го егерского полка мешает жителям сходить к [60] реке, к коей они спускаются под защитою прикрытого пути, исходящего из рва от юго-западной башни; в воде же они нуждаются с тех лор, как испорчены каналы, проведенные в крепость. Северный фас прилегает на ружейный выстрел к форштату; восточный — к садам, занимаемым Крымским пех. полком; но с южной стороны осажденные имеют несколько более свободы и выходят та стену погребать умерших своих и выгоняют скот на паству, не слишком опасаясь стрелков наших; картечными же выстрелами их только изредка пугают. Без сомнения, при настоящей осаде их совершенно сожмут и тогда-то посмотрим, долго ли выдержат они? Сии последние три бока, составлены из дугообразных линий; среднине северного и южного прикрыты люнетами, а восточного выдается несколько вперед, образуя род прямоугольной башни, коей фронт несравненно длиннее фланков. Длина каждого фаса крепости менее 250 саж., ров и гласис окружают оную; о ширине и глубине рва ничего не знаю; по говорят, что некоторые части оного напускаются водою: стена построена из глинистой земли с камнем и потому не легко будет разрушить ее от выстрелов; высота оной более 5 1/2 саж. За сею стеною видна другая, выше первой и обе имеют на каждой стороне по несколько башен, большею частию круглых.

Не могу ручаться за верность моего описания и особенно за точность измерений потому, что я издали осматривал крепость и по глазомеру сужу обо всем, впрочем, надеюсь, что большой разницы не будет. Внутри укреплений видны две мечети, и много других строений: дом сардара, гарем его, а также и частных люден дома составляют западный фас, который не имеет другой стены.

Форштат, или, лучше, город Эривань, лежит по скату гор. примыкая западною стороною к Занге. Улицы, или, правильнее, переулки, узкие, кривые; местами есть тротуары, но огромные камни лежат на средние и незаметно следов устройства; высокие стены останавливают взоры и напрасно любопытные искали бы в окнах прелестных глазок — почти все дома выстроены на дворах, внутренность коих лучше улиц, от того, что каждый, по возможности, заботится о себе, а никто не печется обо всех. Разумеется архитектура персиян далеко отстала от нашей, но лучшие строения и украшения оных имеют в своем роде свое хорошее. Небольшая дверь с улицы ведет через нижний этаж, в котором размещены конюшни и [61] т. п. на четвероугольный дворик, обнесенный строением, тут находится бассейн, или устроен фонтан и разведены цветники. Чем богаче и пышнее хозяин, тем более таковых отделений. Взойдя на несколько ступенек, вы в коридоре и по обеим сторонам комнаты, из которых немногие имеют между собою прямое сообщение и почти каждая свой особенный выход в сени. Парадные покои хорошо выштукарены, попадаются раскрашенные бордюры и лепная работа на карнизах, а резьба на дереве украшает внешнюю сторону окон... В трех стенах комнаты делаются двери, камин, впадины, для помещения разных вещей, а сторона от дворика оставляется для света и воздуха. Иногда одна подъемная рама (разделенная на небольшие четвероугольники, в которых вставляются стекла разных цветов) занимает всю стену; иногда делают род итальянских окон; иногда же вся сторона сия оставляется совсем открытою и холстинные навесы на блоках растягиваются к бассейну и, не заслоняя ветра, защищают от солнца. Рядом с сею приемною видите другую, как будто, недоделанную; стены вымазаны неровно серой глиной с соломою и ни малейшего украшения, даже свет входит в отверстие, сделанное в потолке: все дурно и бедно, тут же дверь в кухню и другие рабочие комнаты — и это, конечно не то приятное разнообразие, которым умеют нравится искусные строители. Женщинам отводятся самые отдаленные покои и на оные кажется не обращают большого внимания при отделке домов; надобно думать, что они сами убирают разными материями и собственным рукодельем жилища свои, которые без того нисколько не похожи на будуары граций. Крыша насыпается землею, и на ровную поверхность ее, изнеженный хозяин выходит в приятную погоду любоваться зрелищем окрестностей, из которых многие сим только образом и знакомы ему: персияне не охотники до прогулок; сидячая, бездейственная жизнь всего дороже для расслабленного азиатца и только необходимость может победить лень его, усиливаемую неизбежным влиянием климата знойного. Пол вообще везде земляной и ковры заменяют паркет: большой ковер растилается посредине, а около стен кладутся узкие, длинные войлоки из верблюжьей шерсти; о достоинстве персидских ковров говорить нечего — оно всем известно. Без сомнения не все дома расположением походят на сие описание, но и различие их не слишком велико. Встречаются также строения не обнесенные стенами, но, по-видимому, оные принадлежат людям недостаточным, которые, не имея средств содержать гарем, менее терзаются ревностию и не столько нуждаются в мерах осторожности, ею изобретаемых. Природа извлекает из собственных чувств человека наказание тому кто, думая увеличить свои наслаждения, преступает ее законы. Огромный каравансарай (гостиный двор) со [62] множеством лавок показывает обширность торговли эриванской, но не шум торгующих раздается теперь в опустевших сводах его. B магометанском монастыре заслуживают внимание пространная мечеть и высокий минарет, на который взобравшись по узкой, крутой Лестнице можно видеть все укрепления и даже внутренность оных. Мечеть составляет один бок монастырского четвероугольника, коего три прочие стороны занимаются жильями; посреди двора большой водоем обсажен прекрасными ветвистыми деревьями. Впоследствии я надеюсь распространить мое описание и подробнее все рассмотреть; теперь же прибавлю только, что есть много домов по здешнему хороших и амфитеатральное их положение довольно красиво.

Между строениями разведены сады, которые, разнообразя общий взгляд на город, очищают несколько воздух, заражаемый, при тесноте зданий, неопрятностию обывателей: смородина, крыжовник, вишни, сливы, яблоки, шелковица, виноград, персики, абрикосы и другие плодовитые деревья наполняют оные; различные цветы служат им украшением и силою запаха побеждают сгущение атмосферы: мы застали уже последние остатки и ничем не наслаждались, ничем не пользовались. Мне случилось найти одну розу-сиротку, но и сия красавица садов, сия прелестная любовница соловья (если верить словам Хафиса и других персидских стихотворцев) не имела ни блеска, ни запаха, которым отличаются розы Востока. Может быть, она увядала, тоскуя о любезном своем, изгнанном беспрестанною стрельбою, быть может причиною ее томления, было забитие водопроводов, идущих в крепость, из которых проведенные ручейки спешили прежде орошать растения, им порученные, и тем спасали их от жажды, во время продолжительных засух. Та, или другая причина преждевременной смерти розы, но вся война погубила ее. Но одне ли розы страдают от войны? И величественный дуб, сраженный, летит в отверстую бездну и сила его не спасает. Не только нежность и красота, но и крепость с могуществом платят неизбежную дань Беллоне жестокой. Во время борьбы народной лишь тот может надеяться выиграть, кто сам не боится потерь.

18 июля. Лагерь при ур. Джангили

Первый батальон нашего полка, занимая г. Эривань, размещался в магометанском монастыре, каравансарае и нескольких домах; второй же — большею частию, в балаганах, не за недостатком квартир, но по военным соображениям. Расположение наше [63] было выгодно во всех отношениях: строения прикрывали взаимное сообщение наше, защищали секреты и стрелков, которые наблюдали движения неприятеля и, заметивши слишком отважных, выстрелами напоминали им об опасности и тем стесняли выход их в поле: некоторые даже кровию заплатили за свою смелость, тогда как пули осажденных свистали чрез ограды над головами нашими, без малейшего вреда. Надобно, однако, отдать справедливость ловкости персиян в ружейной стрельбе: они часто удивляли нас меткостию своею и хотя пробили только одну шапку на солдате и одного ранили из всего отряда, но многие случаи показывали, что тем не кончилось бы, если бы мы не были так хорошо закрыты. Случались нередко перестрелки и с секретами их в тех местах, где оные могли выходить за укрепления, но и перестрелки сии оканчивались без урона. Ночью заметна была большая осторожность со стороны осажденных: несколько раз с. факелами обходил дозор по стенам; сверх того, бросались в ров и на гласис зажженные пламенники и отблеск разливался далеко по форштату.

Команды наши ходили в окрестности косить траву и пшеницу, которую мололи ручными жерновами; за неимением же лесу вынуждены были на дрова выламывать дерево из строений и от того в продолжение двухмесячной блокады почти все ближайшие дома к занимаемым постоем потерпели разорение, а также пострадали и многие деревья в садах; но когда война не влечет за собою разрушений? Видя, что стеснение, в котором содержатся осажденные, причиняет между ими значительную смертность, (они по десяти и более умерших выносили ежедневно на кладбище), нельзя было не думать, что крепость немедленно сдастся, как скоро действия осадных орудий убедят Сардара, что решительно предположено взять Эривань, что прежнею неприступностию своею она единственно обязана благоприятным для нее обстоятельствам, но что ныне настал час ее и ему не удастся более торжествовать отступление русских от твердынь ее. Бог судил иначе.

Видали ли вы, как умирающий борется с смертию? Смотрите на отчаяние семейства его: оно потеряло последнюю надежду. Вдруг искра жизни затлелась в больном и оживились радостию сердца друзей его; но обманчивы их ожидания: это была последняя вспышка догорающей лампады, после которой наступает совершенная темнота; страждущий не существует более — и луч мелькнувшей отрады усилил только горесть сетующих. Человек всегда охотнее верит мечтам, для него лестным, нежели истине неприятной. Так и наше отступление от Эриваии поманило жителей ее мгновенным веселием и тем чувствительнее будет для них невозможность противустоять оружию русских. Но что заставило нас, [64] снять блокаду? Мы не нуждались в продовольствии; неприятель не сделал ни одной вылазки и видимая слабость гарнизона вселила такую отважность в наших, что самый робкий из рекрут был твердо уверен, что сражение есть уже победа для нас и каждый с нетерпением ожидал осадной артиллерии, необходимой для покорения крепости и неприбытие которой останавливало дальнейшие предприятия наши.

Квартиры наши были удобны, и только мухи и злая мошка ужасно беспокоили пас, но еще не было заметно вредного на здоровье влияния жара: так продолжалось четыре дня; между тем главнокомандующий с своим отрядом пошел к г. Нахичевани. Вдруг солнце персидское, воздух, вода, вооружились против нас — и открылись болезни. В день более 10 чел. из роты поступало в лазарет; желчная горячка начинала свирепствовать и 21-го числа получено повеление: ночью оставить форштат и все занимаемые места, а на другой день весь отряд отошел к Эчмиадзину. Отступление произведено беспрепятственно, а только издали заметно было, как осажденные кучами стремились на высоты, чтоб видеть радостное для них событие. Они, кажется, не верили глазам своим и подозревая военную хитрость со стороны нашей, боялись слишком дорого заплатить за минутную свободу свою. 23-го отошли мы верст 5 далее и, перейдя через р. Абарань, расположились лагерем на правом берегу оной. Место сие было выгоднее того, на котором останавливались мы близь стен монастырских. Наконец, 30 июня пустились к горам по той же дороге, по которой шли из Грузии и 1 июля не доходя верст 10 до Судагента стали при ур. Джангили, на левом берегу упомянутой же речки Абарани.

10 августа
   

Что за климат такой?
То солнце спрячется, то светит
                                     очень ярко
То слишком холодно, то не по
                                    силам жарко.

Хотите ли знать о тысяче одной перемене в воздухе, которым подвергался я нынешнее лето? Театром наших наблюдений будет пространство от Джелал-оглу до Эривани, заключающее 149 верст. Вспомните, что из похода к авангарду полк наш возвратился 8 мая в Гергеры и тут погода установилась теплая; даже на Безобдале стояло хорошее время и весенние дожди оживляли растения; когда [65] же пришлось нам вторично подниматься на сию гору с транспортом, то прекрасное утро превратилось в дождливый день. Сильнее и сильнее лился дождь; крупный град простучал головы и, завернувши носы, карабкались мы на возвышенность; но на беду, не от нас зависело ускорение марша: глинистый грунт первых подъемов растворился и в целый день только часть обоза взобралась версты три, остальная же не прошла и того. Резкий ветер пронизывал насквозь мокрых и очень жались от холода несчастные, который был постелей — мох лесной, а свод небесный — кровлей. На третий день только все повозки перебрались через гору, а на четвертый прибыли в с. Амамлы, до которых от Бергер считается менее 30 верст. Тут опять было хорошо, точно так же, как и у вас бывает в исходе мая, только ночи здесь свежее несколько. Поднимаясь на Памбу и, будучи окружены высокими горами, мы в продолжение дня, чувствовали несколько раз перемену в температуре, смотря потому, ярко ли сияло солнце, или пряталось за облака; а об вечерах и говорить нечего: нельзя было забыть, что мы не на равнине. В Баш-абаранской долине опять хорошо, и потом прибыли в Судагент. Это был уже июнь месяц, но жара не начиналась еще; а по вечерам и теплее одежда была не лишнею. Первый несносно жаркий день встретил нас, когда, обойдя гору Карниярех, взошли на каменистую дорогу, о которой я говорил, и открылась вдали Эчмиадзинская равнина. Переход был невелик, но я жестоко изнурился, голова и внутренний жар сильно мучили меня, а к ночи ужасная боль, разлившаяся по всему телу, показала, что желчная горячка и меня посетить намерена. Всю ночь страдал я; но к счастию, тут же сделался перелом и на другой день я чувствовал только небольшую слабость. Знойный день, на дневке под Эчмиадзином, не имел дурного влияния на мое здоровье, а выгодная квартира в Эривани подавала надежду на скорое поправление; но слабость моя опять увеличилась, когда мы вышли в лагерь близь монастыря. Жестокая жажда томила меня и должно было противиться ей, чтоб утолением не привлечь болезни. В это время мне часто представлялось, и я понял мучительное положение крестоносцев, которые среди палящего лета, терзались жаждою и, находя только следы иссякших ручейков, не имели капли воды для освежения запекшихся уст своих. Хотя настоящее положение мое не совершенно пиитическое, но здесь, поневоле иногда ударишься в поэзию: пожалуйста, не браните меня за эти выходки.

Сильные ветры, иногда периодические, иногда изменяющиеся, почти ежедневно нам сопутствуют; они обыкновенно начинаются после полудня и, дуя с различным усилием, бывают более или менее продолжительны; но нигде не были они так несносны, как на [66] спуске к монастырю, и вообще в Эриванской равнине, где по качеству грунта, поднимается ужасная пыль — свету божия не видно; но ветры сии не прохлаждают атмосферы, даже ночи, вопреки свойству жарких стран, были длины, Зной, продолжаясь почти полсуток, разливал трепещущую мглу в воздухе и тускло виделись отдаленные предметы; самый Арарат, при безоблачном небе скрывался как бы в тумане. Какая-то тяжесть давила человека; никто не-наслаждался полным здоровьем и во всем отряде едва ли найдется десять таких, которые бы могли похвалиться, что от прибытий к. Эривани до сего времени не чувствовали никакой болезни. Не легко представить, как тяжел для нас здешний климат и с какими трудностями и невыгодами сопряжены здешние походы и в особенности теперешняя война.

Какое удовольствие ощущал я по прибытии сюда. Все меня окружающее имело надлежащий цвет свой: и блестящая лазурь неба, и ясность окрестностей, и чистота воздуха и прохлада — все обещало мне совершенное выздоровление; так и случилось — я скоро оправился. Весь июль мы не чувствовали больших жаров, но с началом августа оные приметно усилились; впрочем, дожди вовсе время освежают атмосферу; сильные ветры редки; вечера хороши; ночи иногда теплые, но не душные, чаще свежие, а несколько ночей было довольно холодных и даже замечены утренние морозы. Число больных значительно уменьшилось; однако, надобно думать, что вода здешняя тяжела для употребления и вообще место сие кажется прекрасным только в сравнении с Эриванским; но далека отстает от мест истинно здоровых: видно, таких и не много в здешнем крае. Трудно поверить, как всякая малость в этом климате действует на здоровье и какую осторожность соблюдать должно для сохранения оного. Безделица, которая бы нисколько не расстроила в России, причиняет здесь вред: заболеть очень легко, но выздоровление идет чрезвычайно медленно.

На запад от лагеря нашего, возвышается гора Алла-гез («Алла-гез» на турецком языке значит «Божий глаз») у вершины коего, в нескольких лощинах и до сего времени держится снег; от подошвы его простирается довольно пространная равнина до р. Абарани, имеющий высокие, каменисто-обрывистые берега. На левой стороне речки, лежит дорога наша к Эчмиадзииу (до которою отсюда слишком 35 верст) и поднимается гора Карии-ярех, на скате которой растет мелкий лес. С севера гора Сачлы, из которой вытекает небольшая речка сего же имени, тут же впадающая в Абарань; берега оной при впадении также высоки и круты, как: [67] сей последний и соединение сих двух речек делает фронт наш неприступным. В близком расстоянии от лагеря видны развалины старого селения Сачлы, мимо коего идет прямая, вьючная дорога на Эривань (не более 35 верст), неудобная для прохода артиллерии и тяжестей. Вдали на с.-з. виден вход на Судагентскую долину, образуемый сближением гор, в этом месте разделяемых только протоком речки.

Вот коротенький взгляд (самому мне наскучивший) на воздух, воду и землю, которыми я дышал, пользовался и проходил. Я не хотел надоедать вам метеорологическими наблюдениями и топографическими описаниями, а желал сказать, где я был и что было со мною. Кажется, скоро начнутся решительные военные действия. Что тогда будет — не знаю; но я желал бы, чтоб закат солнца догонял восхождение и восхождение мигом следовало за закатом, до тех шор, пока не возвратится ко мне прежнее счастие. Тогда, дорожа каждою минутою, скажу я: стой солнце. Если же мне определено не видать людей для меня драгоценных и которым я тоже дорог, то чем скорее досигну я вечной квартиры, тем лучше

Больше счастливый боится,
Чем несчастный — умереть.

В августе прошлого года дело мое уже приняло дурной оборот и после того, какое множество случаев имел я хорошо узнать себя во многих отношениях; не удалось, однако, настоящим образом испытать, сохраню ли присутствие духа, когда со всех сторон засвистят мимо меня пули, начнут валиться раненые и когда придется лицом к лицу столкнуться с смертию. До сих пор я не имел причины быть недоволен собою, но это, может быть, от того, что не видал еще настоящей опасности. Если б я совершенно был лишен надежды, то нетрудно было бы не дорожить жизнию и, может быть, я бы радовался даже, если б нашел свое; но теперь желал бы очень уцелеть, если не для себя, то для других. Впрочем, для всякого человека не смерть ужасна, но мучения, ей предшествующие, а я тем более боюсь их, что физические силы мои едва ли позволят терпеливо переносить операции медиков и я охотнее соглашусь подвернуться под ядро, так, чтоб не успеть и ахнуть, нежели заводить короткое знакомство с их ножами. Не в гнев Ивану Яковлевичу Руссо, которой утверждает, что душевные болезни труднее переносятся, я скажу, что в отношении к исцелению немощей я надеюсь, с своею душою скорее сладить, нежели с телом. Не от того ли, что это лечение зависит более от меня, нежели от других, и что при юном нужна не помощь, а иногда только содействие посторонних? [68]

0

3


14 августа

   

Орудий заряженных строй
Стоял с готовыми громами:
Стрелки, припав к ним головами
Дремали — и под их рукой
Фитиль курился роковой.

(Жуковский)

Спустившись с Безобдала, дорога уже небезопасна: шайки разбойников убегая встречи с войсками, наскакивают на провожающих в малом количестве и несколько маркитантов пострадали за то, что решились ездить одни. На Баш-абаране бродят толпы куртинцев, но и эти не осмеливались там нападать на транспорты, следующие с прикрытием, а один раз даже, разграбили и перебили грузин, возвращающихся из Эчмиадзина, и с тех пор ни кто не пускается на авось, а ожидают отправления военных команд.

От теперешнего лагеря нашего до равнины Эчмиадзииской нет ни малейшего ручейка и хотя дорога идет близь р. Абарани, но каменистые берега оной так высоки и обрывисты, что с большим затруднением, и то не везде, можно спуститься вниз, а в камнях скрываются иногда засады, с которыми случались незначительные перестрелки. Дома, говорят, стены помогают, а потому и наши противники, находясь ближе к домам своим, оказывают более смелости и осмелились даже на этом переходе сделать нападение на роту, следующую с провиантом, но проба была неудачна.

Для защиты монастыря и больных, в оном находящихся, оставлены там 5 легких орудий и баталион пехоты, которой через несколько дней сменяют, дабы не изнурять люден, долго держа их в таком месте, где жар несравненно сильнее здешнего, а пользуясь такими переходами баталионов, перевозят в Эчмиадзин сено, для продовольствия лошадей при будущей осаде, а оттуда доставляют выздоравливающих. Транспорты сии составляются повозок из 150 растягиваясь по неудобной дороге, разделяют силы защищающих. 31 июля баталион выступил из монастыря и переночевал верстах в 15, на другой день с рассветом пустился далее. При подъеме на первое возвышение замечены в тылу, на другой стороне реки, по дороге от Сардарь-Абада, густые колонны пехоты, а в то же время казаки дали знать, что с правой стороны, от Эривани показывается значительное количество конницы. Приготовясь к надлежащему отпору, баталион продолжал следование. В скором времени куртинцы усеяли окрестные высоты и, обозрев положение, с криком понеслись на ариергард и цепь стрелков, рассыпанную по всему протяжению [69] правого фаса, по встреченные сильным ружейным огнем., удержали стремление свое и отдалились к возвышенностям. Беспрестанно возобновляли они нападения свои и беспрестанно были отражаемы. Быстро и решительно пользовались местностию стрелки наши: смело и хладнокровно поджидали они наездников на самый верный выстрел и долго ниспровергали намерение их явиться впереди и замедлить ход наших; отдалившиеся горы представили наконец куртинцам возможность, обскакавши вне выстрелов, стать на пути наших; но и сие движение не увенчалось ожидаемым успехом: авангард отбрасывал их далее и далее, по мере приближения своего, а равно и покушения кидавшихся на левый фас обоза были также неудачны.

Между тем, пехота неприятельская настигала нашим, а подоспевшие уже 4 орудия, устрашаемые удачным действием артиллерии нашей. не приближаясь л а картечный выстрел, действовали ядрами, из которых многие падали среди обоза; не соблюдал в оном порядок, баталион продолжал итти под пушенными выстрелами и ведя беспрерывную перестрелку с кавалерией, до того места, где гора Карни-ярех мысом примыкает к дороге. Тут куртинцы прекратили атаки, продолжавшиеся от 5-ти часов утра до 11-ти и потянулись к пехоте своей, которая, зажегши степь, свернула к селению, на берегу Абарани лежащему.

Полагая самым меньшим числом персиян было до 4-х тысяч: наших же действовало оружием менее 550 чел. У нас ранено два рядовых и один получил легкую контузию от ядра; со стороны же неприятельской урон можно полагать до 50 чел.

Офицеры и солдаты действовали прекрасно. Севастопольского полка священник Тимофей Мокрицкий, находившийся в сем деле, резъезжал в цепи стрелков и увещаниями, а более примером своим поддерживал мужество воинов; но, рассматривая обстоятельства сего дела, нельзя не заметить, что баталион сохранением своим, более всего, обязан мужеству и похвальным распоряжением командующего оным майора Дрешериа,

После того мы узнали, что в окрестности Эчмиадзина прибыл наследиях персидского престола Аббас-Мирза с многочисленною, армиею и с тех лор, ежедневно видим зарево и пламя от сжигаемой травы; дым стелется по горам и даже ощутителен в нашем лагере. Колонны персиян бродят под Алагезом и 10-го сего месяца толпы кавалерии явились верстах в 3-х от нас, на противоположном берегу реки. Казаки понеслись к ним и хотя в непродолжительной схватке убили у них несколько человек и в том числе одного куртинца, владетеля трех деревень, но они все еще держались. Когда же показалась пехота наша, то храбрость наездников остыла и они. [70] начали отступать. Проводя их несколько верст, возвратились обратно, потому что каменистая дорога воспрепятствовала дальнейшему ходу артиллерии, без которой нельзя было сделать нападения на огромный лагерь их, расположенный близь с. Ушагаиа, на правой стороне р. Абарани, имеющей в сем месте берега отлогие, представляющие удобную переправу на нашу эчмиадзинскую дорогу; воспользовавшись сим случаем, генер. Красовский подошел с пехотою ближе и осматривал неприятельский лагерь.

Вчера с восходом солнца замечено, что неприятель окружил и намеревался сделать нападение со всех сторон на лагерь; но готовность наша разрушила замысловатые его предположения, а несколько пушечных выстрелов, рассеяли лихих всадников азиатских. В это же время персияне думали остановить две роты е орудием, провожавшие Тифлисского военного губернатора, генерал-адъютанта Сипягина, едущего в наш отряд; но и там их не хуже приняли и принудили праворнее убираться в горы. После обеда генерал Красовский с двумя баталионами и частию артиллерии разогнал толпы, оставшиеся в виду лагеря. Впрочем, этот день стоил нам нескольких казаков. Сегодня они тоже гуляют по возвышенностям, по смелость их и проворство коней уже известны: за ними не утопишься... Дня через четыре должна притти осадная артиллерия и скоро они должны будут на что-нибудь решиться. Посмотрим, что тогда предпримут.

Август. Мон. Эчмиадзин

В последние дни пребывания в Джангили почти ежедневно видели на противном берегу реки толпы неприятелей: отважнейшие из них в малом числе подъезжали довольно близко к передовым постам нашим, заманивая казаков на засады, скрываемые в лощинах. Вообще заметно было сильно желание их вступить в сражение, но не доставало мужества решительно напасть, и подвиги сих удальцов окончились тем, что они наконец и тут зажгли траву; однако задымить нас не удалось им — ветер был противной; ночью же огонь, перебегая по сухой траве, представлял прекрасное освещение, напоминавшее... Опять за воспоминания! Отделаюсь ли я когда-нибудь от этих воспоминаний? Может быть, легче было бы жить на свете, если б вместе с несчастней приходило и совершенное забвение минувшего. Как жаль, что история Астельфа не повторяется в существенном мире!

16-го числа, 1-й баталион нашего полка (Второй баталион с последних чисел июля находился в монастыре для караула и выдерживал атаку персиян, пробовавших взять Эчмиадзин), один бат. Крымского [71] 40-й егерский полк, сот 5-ть казаков, 4 орудия батарейной роты, 6 легкой и 2 казачьей артиллерии, так, что весь отряд составлял тысячи три, — вышли из лагеря к Эчмиадзину и остановились ночевать, не доходя до с. Аштарак. На другой день с рассветом пошли далее и, поровнявшись с упомянутым селением, увидели значительное количество куртинцев; но цель наша была доставить помощь и продовольствие в монастырь, а обозы, связывая движение, не позволяли гоняться за неприятелем, и он оставлен в покое. Взойдя на высоты, откуда открываются отлогие берега Абарани, O которых я говорил прежде, можно было обозреть положение персиян: высокий курган, стоящий за рекою близь сел. Ушагана и командующий дорогою на довольное расстояние, был покрыт палатками их; на оном и по берегу устроены каменные завалы; а несколько далее к садам Кизиль-тамура виднелся главный лагерь. Противники были уже на нашей стороне и, пользуясь волнистым местоположением, прикрывались высотами, по которым рассыпались. Прежде всего показались кавалерия на правом фланге нашем, фалконеты на верблюдах взвезены на возвышенность и после небольшой ружейной перестрелки открыли огонь по транспорту нашему и колоннам, оный прикрывающим. Действие казачьих орудий не могло сбить их с выгодной позиции. Стрелкам 40-го егерского полка приказано исполнить сие. Ура, крикнули они, бегом пустились на довольно значительную крутизну — и снялась батарея, и рассыпалось прикрытие, и наши овладели местам.

Далеко впереди перебиралась конница через дорогу с правого на левый бок наш и, кажется, почитала себя безопасною; но батарейные достали их: быстрота заменила медленность; каждый в резвости коня искал опасения; однако некоторые вернулись, желая подобрать тела друзей и товарищей, перенесенных уже на крыльях смерти в жилище гурий. До сих пор все похоже было на шутку, но движения войск неприятельских показывали, что скоро наступят минуты, серьезные для обеих сторон. Спешенные всадники: занимали боковые высоты; конница располагалась за скатами оных и по лощинам, к реке идущим; часть артиллерии свезена к переправе, а на возвышенностях, чрез которые лежал путь лам, стояли три линии пехоты. Несоразмерность сил была так велика, что нам, совершенно окруженным оставалось последнее отчаянное средство пробивать себе дорогу. Обоз наш протягивался версты на 1 1/2, а разделяя силы наши, чрезвычайно ослаблял оные; сильный пушечный огонь начался, когда мы пошли мимо кургана: ядры, гранаты (и даже несколько бомб) полетели на нас. Часть выстрелов [72] была направлена на стрелков, другая на колонны, а Возвышенность батарей спасала оную от нашей артиллерии. Церемониальный марш этот был довольно тяжел, но обозревая окрестности и соображая оные с положением неприятеля, надобно было ожидать, что впереди будет еще невыгоднее. Об маневрах нельзя было и думать; огромные камни, ужасные спуски не позволяли свернуть с дороги, которая сама по себе и в свободное время с трудом проходима. Всякой видел это: видел также, какое оружие нужно употребить, чтоб сбить многочисленной строй пехоты, пас ожидающей, — и на походе прикреплял оное к ружью своему. Не помог персиянам отлично поддерживаемый ими батал. огонь; пуля дура, штык молодец — и дорога наша. Собрались расстроенные ряды противников, надвинули уже на ариергард наш и заднюю часть стрелков правой цепи, а всадники-кинулись на стрелков левой стороны; артиллерия же располагалась так, что несколько орудий, действовали по протяжению стрелковых цепей, а несколько по обозу и колоннам, рикошеты продольных выстрелов сих, повторяемых с чрезвычайною скоростию, падали даже впереди всего отряда, а картечь и град пуль осыпали охраняющих хвост оного. Сначала довольно долго были видны войска неприятельские, ожидавшие лас: на вершинах, в стороне от дороги; далее конные толпы стали обгонять нас и, спешиваясь, производили ружейную пальбу; сарвазы же (арвазами называются солдаты регулярной пехоты) и конница продолжали нападения свои. Запальчивы были натиски их; батальный огонь не удерживал стремления; даже рассыпаемые картечными выстрелами, они вновь устраивались и егеря более 10 раз принуждены были опрокидывать их холодным оружием. Жестокая борьба сия длилась уже часов восемь; солдаты наши, изнуренные зноем и еще более жаждою, приметно ослабевали; не было ни капли воды, чтоб оживить несколько силы. Растягивающийся обоз, ломающиеся и подбиваемые повозки до чрезвычайности замедляли шествие. В ариергарде начинал сказываться недостаток в патронах и 40-й полк сменен баталионом Крымского и двумя ротами 39-го егерского, подходя к речке в равнину, стрелкам приказано соединиться с колоннами, но утомленные не могли оторваться от воды. Тут надобно было ожидать, что неприятель, которого усилия верстах на 12 были безуспешны, попробует ударить в последний раз с новым остервенением — так и случилось. Из садов монастыря Рипсимы показалась конница; люди свежие бросались на едва движущихся — и началась сеча. Здесь, на трех верстах мы потеряли гораздо более, нежели в продолжение всего дела, где горсть русских в течение 10-ти часов удерживала более [73] 10 т[ысяч] регулярной пехоты и тысяч 16 куртинцев при 25 орудиях.

Думаю, что ужасное сражение это кончилось бы с меньшим несравненно уроном, если б в последнем напоре не прекратились действия нашей артиллерии, у которой не осталось ни одного картечного выстрела, и из монастыря ранее выслали небольшое подкрепление, которое опоздало несколько.

Надобно сказать, что 17 августа есть день славы 40-го полка. Нельзя довольно похвалить мужество начальников и храбрость нижних чинов. Персияне в сем деле потеряли убитыми и ранеными более 3 т[ысяч] и несколько знатных чиновников (Известия о потере персиян собраны армянами, которых архиерей здешний Нарцес посылал в разные места, и подтверждены впоследствии русскими выбежавшими из Эривани), с нашей же стороны ранено более 300 ряд[овых].

Генерал Красовский получил сильную контузию в руку с повреждением кости. До сих пор я душою уважал его, как благодетеля своего; здесь удивлялся ему, как воину. Сраженные! Мир праху вашему 13

1 -го сентября.
   

Тому, кто пил на свете горе,
Кончина — не велико зло.

Персияне приучили меня не уважать их. Видя, что нерешительность не позволяет им пользоваться самими первыми правилами, военной науки, теми правилами, которые даже не требуют учения, а указываются простым смыслом, я не мог получить выгодного мнения ни о духе их, ни о военных познаниях и сие неуважение к нравственным качествам довело до того, что известное искусство их в обращении с оружием не казалось мне страшным. Знаю, что не нужно иметь военного гения Наполеона, чтоб метко стрелять из ружья и что пуля самого величайшего невежды столь же смертоносна, как пуля образованнейшего человека, а железо в руках варвара еще ужаснее; несмотря на сие, ни намерения их, ни покушения не вселяли в меня робости. Правда, я никогда не замечал в себе той несчастной боязливости, которая, преждевременно увеличивая безделицы, заставляет трепетать при одном помышлении о возможности погибнуть; но не знал, до какой степени удержится мое хладнокровие, и тем более желал видеть себя в минуты настоящей опасности. Рассмотрим, какие чувства наполняли душу мою в сражении 17 августа. [74]

Не имея верных сведений ни о числе неприятеля, ни о положении его, я не ожидал, чтобы могло произойти что-нибудь важное между нами, но, осмотревши приготовления его и боевой порядок, увидел, что нам нелегко будет отделаться и даже питать надежду на избавление можно было потому только, что персияне предстояли мам, а не европейские войска, которые без сомнения не пропустили бы возможности живьем забрать всех. Нас встретили пулями: близко летели оне, но не слишком часто и еще нечего было пугаться; страшный гром артиллерии с кургана показал, что игра сия невыгодно кончится для многих и вместе с тем пробудил во мне не боязнь, но желание уцелеть. Опасаясь тяжелых ран более смерти, я думал прежде, что гул ядра не должен быть так неприятен, как жалобный напев пули, потому именно, что первое чаще вырывает жизнь без мучений; однако оказалось противное: о пулях и забыл я, когда зашептали бомбы, захлопали гранаты и зашумели ядры. Впрочем, смело скажу, что я был очень покоен; сердце нисколько не билось сильнее; я не кланялся сим посланникам разрушения, зная, что поклоны не умилостивят их и голова шевелилась немного только от тех, которые слишком близко пролетали. Будучи уверен, что нельзя избегнуть предназначения и увернуться от гибели, я поручил себя воле небес и не томился ожиданием суженого. И небеса сохранили меня.

Сильно действовала артиллерия неприятельская, но битва сия и по всем отношениям может быть причислена к битвам жестоким; особенно взявши во внимание несоразмерность сражающихся сил и положение наше. В один этот день мне удалось видеть все ужасы браней: огнестрельные орудия всякого рода, даже неупотребляемые в Европе, были обращены на нас, но истребление, ими производимое, не могло сравняться с тем, когда на изнуренных воинов наших бросились свежие толпы наездников; когда в ручной вступили бой и засверкали в глазах наших кинжалы их и засвистали над головами сабли. Много ужасного было в схватке сей; обстоятельства заставляли меня несколько раз вблизи смотреть на суровые лица свирепых куртинцев, покрытых пылью, потом и кровью; но в это время какая-то уверенность, что буду сохранен, не оставляла меня ни на минуту. Еще до вступления в дело, я чувствовал большую слабость; в продолжение сражения, зной и жажда довели усталость мою до истощения и задолго до начатия сечи я опасался уже, чтоб не пришлось итти в обоз; но десница всевышнего подкрепила силы мои. Он отдалил от меня страх и невредимо извел из величайших опасностей; ему единому слава и благодарение во веки. [75]

19 октября. Кр. Эривань

Положение нашего отряда во время пребывания в Джангили было очень затруднительно: множество больных, конвоирование провианта, содержание гарнизона в Эчмиадзине и другие командировки доводили до того, что налицо оставалось не более 3 т[ысяч] человек. Конечно, при выгодной позиции и значительной артиллерии мы могли удерживать персиян от решительных покушений на лагерь, который беспрерывно увеличивался прибывающими транспортом и разными принадлежностями осады, но сами ничего важного предпринять не могли, да и намерения начальства, надобно полагать, не к тому клонились.

Отступление от Эривани могло иметь одну цель, чтоб, зноем не изнуряя без пользы людей, дождаться всего необходимого для взятия крепостей в местах, более удобных, и потому, чем спокойнее: могли исполниться ожидания сии, тем было для нас выгоднее. Весь июль прошел в совершенной тишине: неприятель, видя невозможность удержаться по сю сторону Аракса, сосредоточил все силы свои за сею рекою, куда выгнал жителей здешних селений, оставя в крепостях, на твердость коих возлагал большую надежду, гарнизоны, которые не осмеливались от них отдаляться, и наши обозы, парки, артиллерия беспрепятственно стягивались в сборное место. В скором времени долженствовали прибыть осадные орудия и все материалы под прикрытием трех пионерных рот и Кабардинского пехотного полка, имеющего более 2 т[ысяч] человек. Вновь прибывающее подкрепление сие ощутительно усиливало наш отряд, который, собравши все части свои, мог тогда выставить до 7 т[ысяч] под ружье. Этого было достаточно для покорения крепостей, нам назначенных и вообще для действия против войск, могущих собраться в Эриванской области, без особенной помощи персидского правительства. Итак, дела наши могли хорошо кончиться, вдруг разнеслись слухи о прибытии Аббас-Мирзы к Эчмиадзину. Обстоятельство это ставило нас в самое критическое положение и могло произвести гибельные последствия для всей войны. Великое преимущество, которое имел над нами неприятель числом своим и свободою в действиях, давали ему возможность по частям уничтожать, разобщенные необходимостию силы наши и даже овладеть осадною артиллериею, со всеми приготовлениями, и легко вырваться в; пределы Грузии. Движения противников не могли скрыться от-главнокомандующего; состояние же нашего отряда была ему известно и потому вести о неприятельской армии казались сначала невероятными; когда же оные подтвердились, то ожидали., что по следам ее нагрянут и наши, но дни проходили, а наших не было... [76] Между тем персияне пробовали блокировать Эчмиадзин и после неудачных переговоров решились приступить к осаде. Если б можно было надеяться, что несмотря на слабость стен и малочисленность гарнизона, неприятелю не удастся скоро овладеть монастырём; то, конечно, лучше было бы несколько дней подождать прибытия осадной артиллерии с ее прикрытием; но, вероятно, сильные причины, как-то: недостаток продовольствия или видимая опасность потерять столь важный пункт принудили генерала Красовского поспешить туда с помощию, и мы 16 августа выступили. О сражении 17-го числа я говорил уже: теперь остается бросить взгляд на события, за оным последовавшие.

22 октября

Говорить ли о состоянии нашего отряда после 17-го числа? В Эчмиадзине растроенные баталионы нуждались в отдохновении; в Джангили едва ли набиралась и тысяча человек для защиты больных и множества припасов всякого рода, там заготовленных: позиция, персиян прерывала между нами сообщение. От Безобдала тянулась осадная артиллерия с принадлежностями своими: обоз ее состоял почти из 2 т[ысяч] арб (Арба повозка на двух колесах, в которую запрягают быков, или буйволов, буйвол несравненно сильнее быка и если б не был ленив и чрезмерно упрям, то мог бы возить величайшие тяжести); отряды неприятельские стояли на пути их. Персияне имели средства наделать нам много бед, имели кажется хорошо обдуманные намерения, но не имели достаточна решительности для приведения оных в исполнение и медленностию и полудействиями своими лишились значительных побед: все транспорты собрались в лагерь 23-го вечером, Кабардинский полк Прибыл в монастырь, заставши на прежней позиции Аббас-Мирзы только сильный ариергард из кавалерии, который немедленно отодвинулся от реки, а ночью и совсем ушел. Давши несколько часов отдохнуть прибывшим людям и оставя в монастыре усиленный гарнизон, генерал-лейтенант Красовский пустился обратно в Джангили; таким образом, восстановилось взаимное сношение паше и соединение раздробленных частей вывело нас из прежней опасности. Армяне говорили, что дух в воине персидском совершенно упал после сражения 17-го ч[исла], и известия сии оправдывались тем, что, оставя выгодную во всех отношениях позицию свою, неприятель отошел к Эривани и расположился не в дальнем от оной расстоянии, против Джангильского лагеря, на противной стороне горы Карни-ярех, но время, в которое можно было вредить нам, уже [77] миновалось, и мы спокойно ожидали прибытия главного отряда, без помощи которого нельзя было и думать о взятии крепостей в присутствии столь сильного обсервационного корпуса противника. В первых числах сентября замечено движение оного к Араксу и услыхали, что к нам идет подкрепление: это и заставило Аббас-Мирзу проворнее убираться, а чтоб не встретиться с нашими, он, бросивши большую часть артиллерии своей в Эривани, кинулся через горы, по дороге каменистой, неудобной и успел переправиться за реку, прежде прибытия главнокомандующего, который скоро пошел и сам за Аракс, а 14-го числа выступила часть осадной артиллерии с остальными войсками к Сардар-абаду, куда и прибыли на другой день (Егерская бригада в которой я состою, осталась в Эчмиадзине, но я был прикомандирован к баталиону Крымского полка и потому имел случай быть при осаде и взятии Сардар-абада.). Крепость сия находится не в дальнем расстоянии от соединения прежней границы нашей с Турциею и Персиею, построена за пять лет пред сим сардарем эриванским 14, от чего и получила свое наименование. От оной до Эчмиадзина 25 верст, лежит в той же равнине: дорога переходит через р. Абараиь и множество ручейков, а на половине пути прилегают к р. Кара-су, берега коей, будучи покрыты камышом и хорошею травою, представляют место, довольно удобное для ночлега проходящих войск; здесь сначала стоял лагерь Аббас-Мирзы, когда он пришел к нам.

Надобно сказать, что вообще почва земли в Эриванской равнине носит отпечатки великого наводнения, а приближаясь к Сардар-абаду еще сильнее возрождаются мысли об истории всемирного потопа: обнаженная земля усыпана камнем и походит на ложе иссякшего потопа; высокие холмы, кажется, образовались наносом воды; повсюду встречаются следы и действие сей стихии: перевороченные камни, обгорелого цвета, уродливостию своею и положением показывают, что они не всегда находились там, где ныне. Во всех окрестностях Сардар-абада мало жизни и русские довольно удачно назвали крепость сию голою крепостью. Аракс течет от нес верстах в 20; сюда тянется отлогость Арарата и поверхность оной отсюда виднее, нежели из монастыря и Эривани.

Главнокомандующий был уже там; редут и кессель-батарея против западного фаса окончены до прибытия нашего; дождь захвативший нас при конце перехода и продолжавшийся во всю ночь, воспрепятствовал перевезению на место орудий и продолжению работ. Генерал Красовский осмотрел только место для брешь-батареи, против южного фаса, а с 16-го на 17-е приступили к заложению оной, и когда взошли в сад, в котором предположено устроить [78] оную, то секрет неприятельский, там залегавший, отступая, сделал несколько выстрелов, но выстрелы сии не привлекли за собою огня с крепости: там царствовало молчание, прерываемое только частыми сигналами часовых и лаем собак. Молчание сие продолжалось до тех пор, пока стук кирок и лопат не дал знать, что мы слишком близко подвинулись и работы начались: тут ядры, гранаты и картечь полетели к нам, пули осыпали рабочих и беспрерывная пальба продолжалась более часа. В продолжение ночи оная возобновилась несколько раз, но слабее первой и была менее опасна потому, что люди успели уже прикрыться несколько. К рассвету поспели кессель-батарея и батарея для осадных орудий, а траншея выведена из саду и осажденных, без сомнения, изумила быстрота работ русских и смелость, с какою оные производились на столь близком расстоянии. Осада продолжалась деятельно: бомбы приводили жителей в отчаяние; тяжелая артиллерия громила стену; легкая заставляла молчать орудия неприятельские и сбивала защищающих, крепость; гарнизон приметно ослабевал духом и, теряя надежду воспрепятствовать действиям нашим, менее оказывал бесполезного упорства; смешанный шум был слышен в крепости, во время канонады. Все показывало скорую сдачу, и 19-го вечером сбежавшие через пролом армяне объявили, что Гассан-хан с гарнизоном ушел, а обыватели готовы отворить ворота. В ту же минуту крепость занята, а конница пустилась за бегущими персиянами: много погибла их, много взято в плен, но Гассан-хан, с большею частию, успел ускользнуть от преследования.

Крепость сия менее Эриванской; строения, в ней заключающиеся, бедны, дурны и весьма мало домов, которые только по необходимости можно назвать порядочными; дворец Гассан-хана более других, но не отделан и видно, что он готовил его единственно для кратковременных приездов своих.

Фигура Сардар-абада изображает параллелограмм, имеющий, несколько башен на каждом фасе; стены высоки и толсты, а твердо-глинистый грунт земли увеличивает их прочность. В стене, на которую велась атака, находится дом Гассан-хана и за нею нет другой стены, но с прочих трех сторон, саженях в 15 от наружной, есть другая, старая стена, гораздо ниже и тоньше первой, служившая защитою прежде бывшему селению и оставленная не против артиллерии, но для сильнейшего истребления ружейным огнем неприятеля, приступом овладевшего главными укреплениями. Ров местами довольно глубок и широк, местами же мелок, узок: редко где имеет отлогсти и мало обделан после того, как вынималась из него земля, употребленная на построения. По свойству песчанно-хрящеватого грунта западного и части южного фасов, довольно работы [79] будет чтоб он не осыпался. В каждом фасе есть вороты, но проезды оставлены только в восточном и западном, с северного же можно устроить, а с южной стороны въезд идет под домом Гассан-хана и может служить только для верховых, потому, что под окнами тотчас бассейн, который будет препятствовать, а из него жители довольствуются водою: сии вороты: со внешней стороны прикрыты траверзом.

Здесь найдено 13-ть орудий, множество артиллерийских снарядов и большой запас продовольствия. Окрестности, частию, болотисты и около крепости нет селения, но в близком от оной расстоянии видно несколько деревень.

Оставя гарнизон, войска двинулись 21-го числа обратно к монастырю, куда прибыли на другой день; переночевавши, пошли далее и, проводя ночь у переправы через р. Зангу, 24-го подступили к Эривани.

25 октября
   

Блеск стали, молнии сверканье, громов рокот,
В ответ им скал, садов и гор протяжный грохот.

Воейков.

Главнокомандующий с генералитетом и свитою поехал осматривать местоположение: с башен провожали его пушечными выстрелами. Немедленно поставлены мортиры на Изменничьем бугре и открылось бомбардирование, а ночью наш отряд занял форштат и расположился в садах оного, нигде не встречая ни души. Во время отсутствия нашего персияне сделали некоторые приготовления к защите: тополевые аллеи в сардарском саду истреблены, вырублены также большие деревья по опушке города, разрушены строения, ближайшие к крепости, за которыми прежде скрывались стрелки и секреты наши; но истребления сии не приносили осажденным существенной пользы. В другую ночь поставлена верхняя демонтир-батарея против восточного фаса и к ней переведены четыре мортиры, которым не так выгодно было действовать с Изменничьего бугра, по причине отдаленности оного от укреплений. В третью ночь устроены: главная брешь-батарея, батарея левого фланга и начаты коммуникационные траншеи.

Близко подобрались для заложения сих батарей; рано взошла [80] луна, но темные облака скрывали свет ее и долго разливалось окрест слабое мерцание: неприятель не препятствовал работам на брешь-батарее и, заметив только работы левого фланга, неоднократно пускал туда сильный ружейный огонь, который всякий раз охлаждался удачным действием верхней батареи нашей. Стук артиллерии, перевозимой по каменному мосту через речку Кирх-булах, обратил перед рассветом и на нас внимание осажденных, но уже поздно: все было готово для легких орудий и оне начали ломать амбразуры и подбивать пушки, в ожидании, пока поспеют места для осадных, которые поставлены в следующую ночь. К этому времени, окончились все первоначальные работы, сделана средняя батарея и отовсюду открылась канонада. Шесть двухпудовых, 10 кегорновых мортир и более 30 орудий гремели с разных сторон и, видимо, рушились стены и с ними надежда защищающихся. Ужас овладел сердцами жителей; жалобные вопли женщин, крик детей были, слышны в тиши ночной, когда случалось подходить близко. Несчастные ежеминутно ожидали смерти мучительной и взорами следовали за грозно-величественным полетом бомбы: один миг и она на высоте, медленно перекачивается потом, и опять усиливает скорость, опускаясь к земле; искры, из нее излетающие, освещают путь ее во мраке и дают иногда возможность спастись; но какое ожидание! Часто одна бомба спешила догнать другую; иногда казалось, что две, летящие с противных сторон, могут столкнуться, но различное направление разводило их по всем местам крепости и разносило повсюду гибель и разрушение. Горесть, уныние, страх волновали души затворников; между тем сапа подвинулась ближе.

С своей стороны, осажденные щедро сыпали к нам пули во все время осады; разбиваемые амбразуры деятельно исправлялись, но, лишь только дым нескольких выстрелов показывал, откуда действовали орудия их, и они вновь принуждаемы были замолкнуть. Положение персиян час от часу становилось хуже и хуже.

С 30 на 1 октября положено венчать гласис. Смерклось; рабочие с турами, фашинами и инструментами пришли ко рву; сильная пальба показала, что нас заметили; в одно мгновение огонь разлился по всем фасам и осветил окрестности. Персияне думали, что русские идут на приступ и отчаянною защитою намеревались спасти себя от всех ужасов оного, отдалить минуту, в которую разъяренные тщетным упорством их противники насильственно вторгнутся в твердыни, ими обороняемые, и не будет никому пощады. На стенах зажглись пламенники; треск ружей, взрывы пушек смешивались с шумом и воплями обывателей; но как изобразить то время, когда загорался воздух и застонала земля от действия нашей артиллерии? Взревели орудия и тысячи ружейных залпов заглушались перекатами [81] громов их. Это были адские минуты и слишком час продолжались они. Мало-помалу крепость начала умолкать, выстрелы были реже и реже, слышнее и слышнее становился шум осажденных. Скоро все стихло, и частые оклики часовых раздались в воздухе. Смолкли и наши батареи, и восстановился обычный порядок стрельбы: опять можно было разбирать, как быстрое ядро, или граната, едва успевши вырваться из жерла, уже врывались в стену и как далеко оставляли они за собою медленную бомбу, прежде их пущенную. Вдали послышался выстрел, другой, третий; в разных местах казачьей цепи загорелась перестрелка. Гассан-хан, с своими, пробовал и отсюда уйти, но, встречая везде преграды, принужден был возвратиться (После всей сумятицы, вместо летучей саппы, приказано итти к гласису медленною саппою и работы возобновились. В эту ночь пущено в крепость более 400 бомб и тысячи полторы пушечных снарядов, о ружейных выстрелах и говорить нечего. С позволения главнокомандующего вся наша братья-горемыки 15, были прикомандированы к начальнику траншей для беспрерывного нахождения при осадных работах, и потому мне удалось видеть весь ход осады и узнать некоторые подробности). Взошло солнце, работы продолжались. В 8 часов показались на стенах сарвазы и обыватели махали платками, бросались через пролом в ров и, прибежавши к нам, объявили, что жители и один баталион сарвазов сдаются, но остальные два баталиона намерены еще держаться. Наши кинулись в брешь, перелезли через стену, взошли на другую и расставили на оной часовых; несколько рот подведены к воротам на гласисе и разбросали камни, которыми оные были изнутри завалены. Генерал Красовский подходит к воротам первой стены, приказывает отварить оные; дивизионный обер-аудитор, говоря по-татарски, уговаривает защищающихся, чтоб они, ничего не опасаясь, исполнили повеление; видит щель в воротах, смотрит туда; вдруг раздается выстрел под сводами — мозг несчастного Белова обрызгал его окружающих. Генерал спрашивает у стоящих на стене персиян, кто стрелял и узнает, что Гассан-хан, сделавши это, пошел к мечети; нет сомнения, что он, слыша, что генерал здесь и требует сдачи, для него готовил удар сей, чтоб удовольствовать хотя сим злобу свою; но характер русского начальника оказался и в этом случае. Когда отворили ворота, он отыскивает Гассан-хана, входит в комнату, где сидел он со многими ханами и чиновниками, с ног до головы вооруженными, подает ему руку и через переводчика уверяет его, что ему нечего опасаться и проч. требует, чтоб он и окружающие его отдали оружие. Сам принимает от него саблю, пистолеты и отправляет к главнокомандующему. Говорят, что он всегда слишком мало бережет себя — и это справедливо, но за то чего не сделают с ним подчиненные его? Во время сражения в [82] нем видна такая непоколебимая уверенность в провидение, что нельзя не удивляться хладнокровию и спокойствию, с которыми он смотрит на опасности. Не осмеливаясь более сопротивляться, они сдаются и — все пошло своим порядком.

Комментарии

6. Опущена первая часть «Исповеди», состоящая всего из 16 страниц, поскольку не имеет отношения к нашей теме. По этой же причине из записок Лачинова от 31 декабря 1826 г., от 9, 15 января и 25 февраля 1827 г. приведены лишь отрывки. В остальном тексте сделаны лишь незначительные сокращения. Часть записок Лачинова была напечатана в приложении нашей книги «Из истории русско-армянских отношений» (кн. первая, Ереван, 1956).

7. Должно быть: река Дебед.

8. Гора Арагац.

9. Подстрочные примечания принадлежат автору записок.

10. Долгие годы Восточная Армения находилась под господством персидских ханов.

11. По армянским источникам, Эчмиадзинский монастырь основан в 301-303 гг.

12. Речь идет о католикосе Ефреме.

13. 17 августа 1827 г. под старой армянской деревней Ошакан произошло кровопролитное сражение между армией наследника персидского престола Аббаса-Мирзы и русским отрядом пол командованием генерал-лейтенанта Афанасия Ивановича Красовского, спешившем на помощь Эчмиадзинскому монастырю, осажденному персидскими войсками.

Персидская армия состояла из тридцати тысяч человек, а русский отряд — всего лишь из трех тысяч. Несмотря на огромное-численное превосходство неприятеля, русские воины, в рядах которых находились армянские и грузинские добровольцы, проявляя изумительную храбрость и самоотверженность, отразили бешеные-атаки врага, прорвали кольцо окружения, дошли до Эчмиадзина и спасли монастырь от грабежа и разорения, а его малочисленный гарнизон духовенство, местных жителей и сотни больных солдат от истребления. В кровопролитных сражениях русские потеряли около 1200, а персияне больше 3000 человек.

Благородный подвиг генерала Красовского, его личная храбрость и отвага были высоко оценены всеми современниками — общественными, политическими и военными деятелями Армении и Закавказья, солдатами и офицерами русской кавказской армии, местным населением и т. д. Только некоторые реакционные генералы, и прежде всего командующий Кавказским корпусом генерал-адъютант И. Ф. Паскевич, старались очернить Красовского благоразумные действия которого (спасение Эчмиадзина) исходили как из военно-тактических, так и из нравственных, человеколюбивых соображений. В своих донесениях о битве 17 августа, Паскевич попытался при помощи фальсификации фактов и несуразных доводов обесславить и оклеветать талантливого генерала. Однако эти попытки, возникшие на почве малодушной мстительности, не имели успеха.

14. Сардарапатская крепость была построена в 1815-1817 гг. под руководством французских инженеров.

15. Братья-горемыки, т.е. сосланные на Кавказ декабристы...

0

4

Так пала грозная Эривань! Персияне привыкли почитать ее неприступною и молва шла в народе, что годы нужны для ее покорения: пришли русские исполнить решительную волю царя своего и на седьмой день — где гордые персы?

П. Д. Белов, человек твердых правил, с прекрасным сердцем, душою возвышенною, умом основательным, имел, родного по матери, брата, юношу много обещавшего: он назывался Тищенко. Старая мать их, при весьма малом состоянии, видела в первом опору и усладу жизни своей; последний, по молодости, казался ей дороже других детей. Возгорелась война с Персиею и затрепетали нежные сердца женщин и облились кровию сердца матерей. 20-й дивизии сказан поход: Белов, как я говорил, был обер-аудитором сей дивизии; Тищенко служил юнкером в одном из полков оной и оба, оставя Крым, прибыли в Грузию.

На зимовых квартирах находился при дивизионном начальнике Севастопольского пехотного полка майор Белозор: он был одарен беглым умом, хорошими способностями, веселым нравом; но пылкость чувств выводила его из пределов и в радости, и в печали. Скорость сия была причиною неосторожностей, часто накликавших на него много неприятностей. Будучи с Б[еловым] сближены службою, они сокращали свободное время взаимною беседою и пеньем, к которому присоединялся и Т[ищенко]. Голоса их, в тишине вечерней, раздавались по садам Али-абата, — и суждено было, чтоб сие трио попало в малое число тех, коим предназначено здесь погибнуть (я не говорю о солдатах). Каждому из них судьба определила особенный род смерти: климат, железо и свинец унесли их с земли сей.

С наступлением весны, войска двинулись к границам Персии, миновали Тифлис, эшелонами шли далее. Т[ищенко] прибыл в Шулаверы, заболел горячкою и в несколько дней — его не стало, тогда как он:

Едва с младенчеством расстался,
Едва для жизни он расцвел.

(Жуковский)

Огорченный внезапною смертию сею, брат его, видимо, потерял прежнюю веселость. Казалось, что кроме потери, угнетало его какое-то особенное, горестное чувство. Можно думать, что сильное [83] предчувствие колебало его, но твердость духа боролась с печальными мыслями, и он не открывал их никому.

Белозор занемог в Гергерах, был в отчаянном положении и явился в Джангили, только за несколько дней до 17 августа. Ему поручен баталион 40-го егерского полка, который составлял ариергард наш в сей ужасной битве. Подчиненные его, как офицеры, так и солдаты, не могут нахвалиться отличными его действиями в тот день. Попевая, разъезжал он перед рядами, осыпаемый градом картечь и пуль; мужеством своим заставлял егерей делать чудеса храбрости, с редким хладнокровием неоднократно водил их в штыки и всегда опрокидывал врагов, несмотря на яростное стремление их. Спускаясь в равнину, он отдал лошадь свою раненому, а сам остался пешком. Изнуренный зноем и усталостию, он едва мог итти: нахлынули волны куртинцев, отрезали его от колонн. Окружаемый неприятелями он не имеет сил присоединиться к своим, видит гибель; последними словами оказывает трогательную решительность свою, веля двум солдатам, при нем находившимся, оставить его и спасаться. Садится на камень и ожидает. Засверкали над ним булатные сабли наездников и голова скатилась с плеч. Несчастный Белозор! Ты не был баловень счастия в здешнем мире: может быть, лучший жребий ожидает тебя там, где нет ни болезней, нет ни печали, нет сокрушений, но жизнь бесконечна.

Пылкая храбрость Белова выказывалась во всех случаях: он мог, по должности своей, избегать опасностей и везде из первых подвергался им. 17-е число доказало, что душа его была исполнена огнем истинного мужества. С невольным уважением смотришь на человека, который без страха встречает смерть, гибель, опасности всякого рода. Чтоб излишне не мучить себя, каждому следовало бы увериться, что без воли божией и влас с главы его не спадет; но уверенность в предопределение еще необходимее воину: руководимый ею, он всегда исполнит по мере сил и способностей обязанность, на него возлагаемую; неуместная осторожность не осрамит его, и чистота совести избавит его от смущения, мучительного для тех, которые знают за собою дурное дело.

Смелость Белова не была ему гибельна, пока суженая не отыскала его. Опасности при взятии Сардар-абада миновались; там он находился при генерале Красовском, когда он осматривал, под стенами крепости, место для брешь-батареи; потом всю следующую самую страшную ночь был опять при нем во время работ и вышел оттуда невредим. Наконец, Эривань сдавалась; наши были уже на стенах; выстрелы прекратились; прежде его смотрели в отверстие ворот и там ничего не замечено; смотрит он и — последний звук неприязненного оружия вырвал последний вздох из груди его. [84]

Говорят, что он сунулся не в свое место и упрекают его в том; без сомнения, начальник, лучше знавший его достоинства, видевший его храбрость, всегда желал иметь его при себе, вместе с своими адъютантами, но есть люди, которые судят о случившемся только по удаче или неудаче предприятия; если оно счастливо кончилось, то они готовы превозносить до небес; если же несчастливо, то они еще охотнее обвиняют; но чтоб не говорили люди сии — прекрасное всегда остается прекрасным. Белов, душа благородная! Не стану разбирать мог ли ты прожить долее определенного тебе срока? Не стану обвинять тебя за то, что невидимая сила привела тебя к назначению твоему. Ты рано кончил век, но успел заслужить любовь и уважение при жизни, и сожаления искренние сопутствуют тебя з могилу. Завидна была жизнь твоя, как жизнь человека с правилами: завидна и смерть твоя; ты не томился и не переходил медленно из жизни в смерть, но жил до последней минуты жизни своей

Нe годы жизнь — а наслажденья.
Пусть быстрым, но лишь светлым током
Промчатся дни, чрез жизни луг
И смерть зайдет к нам ненароком
Как добрым, но нежданный друг.

(Жуковский)

Горестные матери: А вас кто утешит?

1 ноября

Для общего обзора войны следует упомянуть о действиях главного корпуса нашего; мне неизвестны подробности оных и потому удовольствуюсь одним беглым взглядом, я говорил, что в июне месяце главнокомандующий 16, оставя наш отряд блокировать Эриванскую крепость, пошел к г. Нахичевани, занял оный и подступил под крепость Абас-абад, находящуюся в нескольких верстах от сего города, на берегу р. Аракса и выстроенную Аббас-Мирзою, с помощию европейцев, по правилам фортификации, а не древним способом укреплений, обыкновенно употребляемым персиянами. Узнавши, что персидская армия стоит не в дальнем расстоянии от Аракса, генерал Паскевич, не снимая осады, перешел 5-го числа через сию реку, с частию кавалерии и 8 баталионами пехоты, напал на авангард неприятельский, состоящий из 16 т[ысяч] конницы, разбил оный и обратил в бегство, а 7-го сдалась и крепость, в которой найдено 18 орудий, много запасов всякого рода и артиллерийских снарядов. После того жары принудили наших отойти в [85] горы, чтоб дождаться времени, более удобного для решительного начатия военных действий, и между тем производились только незначительные экспедиции, для обеспечения жителей, отдающихся под покровительство России.

После сражения нашего 17 августа главнокомандующий прибыл к нам на подкрепление и известно уже, что происходило до взятия Эривани. Потом 20-я дивизия (За исключением 2-й бригады, которая во все время состояла в другом отряде) с ее артиллериею, оставлена в Сардар-абаде, Эчмиадзине и Эривани, а главнокомандующий с сводным гвардейским полком и полками Кавказского корпуса, выступил 7 октября к Таврису; ко прежде, нежели он подошел туда, генерал-лейтенант князь Эрнстов, остававшийся за Араксом, приблизился к сему городу и, встреченный депутациею жителей, без выстрела занял оный 13-го числа, а 19-го последовало торжественное вступление войск наших. Вслед за тем начались переговоры о мире и разные празднества. Англичане; находящиеся в Персии, живут в Таврисе, стараются ладить с нашими и многие офицеры проводят время довольно весело. Приятно найти людей между невеждами, приятно встретить общежитие стран образованных в земле непросвещенной. Дом англичан построен в европейском вкусе и жена начальника миссии угощает русских — победителей в Таврисе! Это неожиданное явление в Персии напоминает каждому пре-лестное-бывалое и, перенося в область мечтаний, радует сердце. Надобно пожить здесь, чтоб научиться дорожить хорошим обществом, которое только женщины одушевлять умеют.

Таврис, столица Азербиджана, большой торговый город. Никогда еще русские не входили в оный победителями. Здесь резиденция Аббас-Мирзы и все заведения его, относящиеся к устройству вводимого им образования регулярного войска; в числе оных находится литейный завод, на котором персидские мастеровые выливают теперь пушку с русскою надписью в память взятия Тавриса. Покорность жителей спасла их от разорения: торговля не прерывалась и пребывание наших полков не только не расстроит оной, но, напротив, доставит значительные выгоды.

9 ноября

В дополнение к прежде сказанному мною об Эривани присовокуплю еще несколько замечаний.

В крепость два въезда: северный и южный. Водопровод, идущий [86] от форштата из р. Кирх-булах, входит в ров близь северных ворот и, уделяя часть воды в крепость, наполняет водоемы, устроенные во рву, один ниже другого, так что вода, через трубы протекая из верхнего в нижний, наводняет половину северного фаса, весь восточный и часть южного, до того места, где каменистое дно не позволило углубляться более. Стенки, отделяющие бассейны, вооружены часто набитыми в брусья и заостренными деревянными кольями. Бассейны сии примыкают к контр-эскарту и занимают большую половину широты рва; глубина их вода, в них втекающая, хороша, но от слабого течения портится, цветет и во многих водоемах растет камыш, а некоторые совершенно им покрыты. Ширина рва ... ; глубина (...); высота 1-й стены (...) ; 2-й сажень (...); расстояние между ими (...); толщина (...) 17 въезд в 1-ю стену идет под сводом, где находятся караульни; поворот оного и узкость затрудняют проезд повозок; на обоих концах оного толстые, деревянные затворы, обитые железом, а также при въезде во 2-ю стену, по сторонам, которого сделаны комнаты; при спуске в ров есть тоже вороты.

Улицы в крепости узки, дурны; в некоторых домах есть хорошие комнаты, но по азиатскому обыкновению с улицы ничего невидно, кроме гадких стен; большая же часть строений дурны. Дом сардара заслуживает внимания: пройдя несколько сажень от северных ворот к югу, поворачиваешь на запад, и улица, несколько шире других, ведет прямо в ворота дворца, чрез которые под сводом, вступаешь на небольшой дворик, занимаемый службами; посреди оного водоем, а на правой стороне крытый ход, оканчивающийся в прямом направлении стеною, близ которой налево дверь, закрытая отдельною каменною стенкою, обойдя сей траверз, вы на довольно большом дворе и направо несколько ступенек взводят через узкие сени в переднюю, подом в большую комнату, разрисованную цветами, картинами и портретами, между которыми главнейшее место занимают портреты императрицы Екатерины II и Павла I, изображенного в детском возрасте. Малые зеркала вмазаны в разных местах стен; окно составлено из четвероугольннчков, верхняя же часть оного круглая, со стеклами разных цветов; комната сия блестит позолотою и в азиатском вкусе очень хорошо убрана, здесь жил сардар в теплое время. — Переднюю сторону двора занимает летняя приемная зала, еще с большим великолепием украшенная, в которой находятся, во весь рост портреты, на одной стене: шаха, сидящего на троне и Аббас-Мирзы; а на другой сардара, брата его Гассан-хана и двух куртинцев; в углублении между последними 4-я портретами, маленький водомет из мрамора и окно на Зангу, из которой виден сад сардарский с беседкою, о которой [87] я говорил прежде. Зеркала составляют часть стен и зеркальное стекло различных фигур, расположенное в различных преломлениях, занимает место карниза. Разрисовка стен отличается яркостию красок и позолоты и нравится взору, особенно издали и при общем взгляде. Сторона от двора закрывается только холстинным навесом, который во время зноя растягивается к бассейну с тремя фонтанчиками. В третьей стене двора, противулежащей сей зале, помещались служители, а в четвертой небольшая дверь на другой дворик, где находится очень хорошая комната с балконом на Зангу, служившая зимним пребыванием сардару; прочие же покои очень просты; посреди двора водоем. Отсюда ход в баню с мраморным полом и в гадкие лачужки, выводящие в гарем. Огромный двор с водоемом во всю длину оного окружен строением в три яруса: множество комнат, различной величины, простых, но чистых, заключали более 150 жен сардара, несчастных жертв закона магометова, их прислужниц, надзирательниц и стражу; теперь в этом доме помещается весь 39-й егерский полк.

Медленно текут унылые дни юных затворниц! Больно и думать о горестном положении их. К чему служат им пышные уборы, вся роскошь, которою стараются обмануть сердца их? Конечно, образ воспитания приготавливает их к такой жизни и не допускает в полной мере чувствовать всю тяжесть оной; но быть не может, чтоб темные неразгаданные чувства не волновали душ их и не разливали томной грусти на все существование. Иные смотрели из окон своих на шумную Зангу с скалистыми берегами; на зеленые сады, с резвыми пташками; на прекрасный свет божии, в котором и самые дикие места не лишены некоторой прелести — и слезы неприметно текли на золото, на шали, на богатые украшения. Чего не достает мне, думала красавица, и невольно усиливались рыдания ее — и все было ей ответом. Она не знает, чем наслаждаются женщины в других землях, но постигает, что может составить собственное ее благополучие и беспрестанно возобновляющаяся мысль ю том, что счастие не для нее существует в мире, ожесточает нрав ее.

Оставим скорее сию ужасную темницу и через темный коридор, в котором устроена конюшня и жилище тюремщиков-получеловеков въедем на первый дворик, потом на улицу и взглянем на магометанский монастырь. Ворота с медными цепями ведут под сводом на пространный двор, среди которого водоем и на трех боках много комнат; между ими есть большие и очень хорошие. Следуя установлениям, мечеть не слишком обширная, обращена на юг и не имеет никаких изображений: мулла с высокой кафедры поучает [88] правоверных. Стены по штукатурке подделаны под кирпич, а низ облит поливою вроде изразцев, которою также украшен купол, а местами и наружные стены, что придает хороший вид, особенно когда освещает солнце и блестит полива; местами тексты из Алкорана, служащие вместе и убранством стен. Вообще вид отделки очень хорош издали. Северная сторона средней части мечети, открыта и на противулежащем боку монастыря сделана открытая к ней комната для помещения молельщиков, мечеть сия без минарета. Близь южных ворот другая мечеть, турецкого построения v потому оставленная персиянами, которые почитают турок V отступников от истинного учения Магомета, и служившая для складки хлебных запасов. Построение оной более походит на русскую церковь, нежели на персидскую мечеть, и в ней устраивается храм Покрова Пресвятыя Богородицы, в память дня взятия Эривани Арам Реи может быть трехпрестольный и с неважными поправками сделается величественным; высокий минарет может быть обращен в колокольню.

В крепости есть небольшой базар, состоящий из маленьких дурно построенных лавочек. В цитадели найдено множество военных снарядов разного рода; пороховые погреба наполнены порохом а огромные магазины хлебом — 35 пушек, 2 гаубицы, 10 мортир достались победителям. Здесь был литейный завод.

Кр. Эривань построена весьма давно 18, что доказывают стены оной, которые от древности так выгорели, что, несмотря на крепкий грунт земли, очень легко начинают осыпаться.

11 Ноября

Почти все жители г. Эривани были заперты в крепости и происшедшее от того стеснение много помогло нам. Трогательные картины радости, с которою встречали нас армянские семейства когда мы занимали оную, неописуемы. Не говоря о том, что они предвидели счастливую будущность, освободившись от тягостного ига персиян, блаженствовать под правлением России, достаточно представить бедственное положение их во время осады, чтоб верить искренности восторгов, ими изъявляемых. Косо, напротив, посматривали магометане: недоверчивость, боязнь, досада, сожаление, ясно выражались в свирепых взглядах, бросаемых ими на торжествующих противников. Они не верили глазам своим: так изумило их неожиданно-скорое, невероятное взятие крепости; они ожидали грабежа, опасались неистовств и, видя повсюду порядок, устройство [89] не знали, что думать. Они и вообразить не могли, чтоб неприятельская армия, вместо того, чтоб бросаться, за добычами, старалась о восстановлении тишины и была употреблена на защиту жителей от сограждан — хищников. Прошло несколько дней; взяты все меры для обеспечения собственности каждого и тогда позволено обывателям развозить имущество по домам. Более недели от утренней зари до вечерней, с трудом можно было пробраться по улицам и особенно в воротах; верблюды, лошади, лошаки, ослы рогатый скот, тяжело навьюченные, обгоняли одни других и стеснившись, останавливались и останавливали задних; мужчины, женщины, дети, неся то, что находили по силам, пробирались между вьюками и, конечно, не один из них был бы смят, если о начальство не позаботилось об отвращении несчастий, могущих случиться. Говорят, что в крепость вбирались они более двух недель и совсем тем многие долго помнили беспорядок, при том бывший.

Как муравьи разбрелись жители, чтоб успеть воспользоваться остатком хорошей погоды для окончания дел своих; одни поправляли дома; другие обрабатывали поля, те рылись в садах. Приятно было видеть жизнь и деятельность там, где недавно царствовало опустение; какое-то веселое чувство наполняло душу при сем зрелище. Быстро подвигались работы; в каравансарае ежедневно прибавлялось число оправленных лавок; ближайший к крепости ряд, который был до основания разрушен персиянами, заметно восставал из развалин своих. Не бывши несколько дней в городе, я всегда находил много вновь сделанного и чувство удовольствия, при сем ощущаемое, часто заставляло меня возвращаться туда и бродить между озабоченными хозяевами. Прежде всего, показались на базаре различные плоды и съестные припасы; потом появились мелочные товары; торговля час от часу увеличивается и хотя не достигла еще прежнего состояния своего, по надобно ожидать. что скоро превзойдет оное. Мир еще не заключен, но большие караваны с товарами давно уже идут из персидских владении в Грузию: это доказывает, что даже полудикие неприятели имеют уважение к правоте и полную доверенность к характеру русских, и должно льстить народной гордости. Миролюбивое обращение, кроткие, благоразумные меры начинают укрощать, мало-помалу ненависть магометан и менее заметно неприязни в глазах их, при встрече с нами; что же касается до армян, то решительно можно сказать, что они искренно преданы русским. Знаю, что не должно полагаться на уверения [...] но я и не основываю суждений моих на словах, а представлю такие доказательства, против которых едва ли найдется опровержение справедливое. Малолетние дети самых хитрых людей не умеют притворяться. Положим, что взрослые [90] мальчики, встречаясь, радостно приветствуют нас по научению отцов; но мне случалось видать, что ребенок, едва начавший говорить, и ходить, издали еще улыбался и кричал по-русски: Здравствуй! Прибавлю, что с ними не было больших, которые бы могли научить, их тому. Не ясно ли, что разговоры родственников о счастливом для них событии напитывают и малюток любовию к русским? Научить же их так поступать невозможно, а если возможно, то бесполезно и это была бы уже слишком утонченая тонкость и значило бы слишком перехитрить.

Кроме магометанского монастыря, о котором я говорил в июне месяце, построение которого и украшения имеют большое сходство с монастырем в крепости, пред сим описанным, в городе есть, еще несколько мечетей, не столь огромных и без минаретов. Армянских церквей четыре, более, кажется, нет. Они выстроены довольна хорошо; но внешние и внутренние украшения бедны; живопись не искусная. Издали две из них, архитектурою наружности своей, походят несколько на большие купеческие дома с высокими крышами, какие случается видеть в иных уездных городах России. Алтари в армянских храмах устраиваются почти так же, как в католических. Высокие, каменные ограды окружают здания церкви, и нелегко найти вход, в них ведущий; может быть, это делалось для того, чтоб некоторым образом скрыть их от пренебрежительных взоров мусульман правоверных.

20 ноября.

Откуда начнем мы осматривать окрестности Эривани? Пустимся в северные ворота и обойдем кругом крепости. Город, лежащий по скату не очень высокой цепи гор, украшается садами, составляющими приятное разнообразие, с голою по местам возвышенностию, через которую виднеется вершина Карни-яреха. К востоку высоты с примыкающими к ним садами отдаляются и образуют большой луг, наводняемый ручейками и водопроводами, выходящими из речки Кирх-булах, через которую есть два моста на арках, прочно и хорошо сделанных из камня. Луг сей, увеличиваясь, входит в; пространную долину, простирающуюся на юге до Арарата; разбросанные по оной селения окружены садами и представляют приятный ландшафт. Величественный Алла-даг идет к западу; сия сторона города и крепости примыкает к левому берегу Занги: высокие отвесные скалы составляют оные; над обрывами висят строения и с разных уступов амфитеатрального положения их являются новые, прекрасные картины на противуположную сторону. Вправо останавливает взор ваш дикая мертвая природа; несколько ближе [91] она начинает оживать; постепенно становится цветущею: сады расширяются более и более и, наконец, узкое ущелье вливается в обширную Эчмиадзинскую равнину. Под ногами быстрая Занга клубит волны свои, извиваясь между утесами, с которых низвергаются водопады; далеко слышен шум реки, несущейся по камням; великолепно падение воды, дробимой скалами, особенно, когда луч солнца играет в брызгах, отражается в белой струе и гаснет в пене, кипящей внизу.

Против крепости, сады и виноградники венчают ближние покатости, за которыми возносится снежный Алла-гез, а на горизонте гряда гор, синеясь, тянется к Турции. Сад бывшего сардара расположен на правом берегу реки, против дворца. Аллеи, я уже говорил, вырублены Гассан-ханом; и остался только виноградник, беседка вроде китайской представляет осьмиугольник; в нее 4 входа и внутренность имеет крестообразную фигуру; в углублениях находятся окны, под которыми водоемы. Высота средины занимает всю высоту строения, а над углублениями сделаны комнаты в три яруса, с выдавшимися навесами, для обхода кругом. Верхние покои просты, но беседка была прекрасно отделана в азиатском вкусе. Портреты и фигуры, в числе коих есть изображения европейских дам, довольно дурны, но разрисовка стен и яркость цветов нравятся. Большие картины, которые были вделаны в стену, вынуты; мраморный водомет, находившийся по средине, разломан, украшения перепорчены; купол крыши был обит английскою жестию — и вообще жаль, что война не пощадила сего здания, заслуживавшего внимания и одобрения. Взгляд из беседки на западный фас крепости довольно хорош; из оной дорога, туда ведущая, переходит через Зангу, по каменному мосту с арками, защищаемому башнею с воротами, от которой идет стена к северо-западной башне укреплений; отсюда лучше смотреть на дома, составляющие, так сказать, продолжение скалы и занимающие почти весь бок крепости, потому что к ним присоединяется разнообразный береговый вид и оживляет рисунок.

27 ноября

Не думаете ли, что мы в Эривани живем как в глуши? Прошу извинить: вы ошиблись. Я говорил уже, что город, как феникс, возродился из пепла, или по крайней мере восстал из развалин, если гореть было нечему. Оживление торговли и все, что описывал я, конечно, не составляет публичных увеселений, к которым привыкли в больших городах, — но позвольте — запаситесь терпением и — тотчас все узнаете. [92]

Все исправляется вокруг Эривани и в крепости многое починено, много разломано и все очищено: вид ее очень изменился с тех пор, как вошли русские. Гадкие стенки и развалившиеся лачужки, вовсе не нужные и закрывавшие прежде базар, теперь снесены и сделана площадка, которую украшает арсенал: на пространном дворе сложены в пирамиды ядры, гранаты и бомбы, осадные орудия и мортиры лежат на стележах, а полевая артиллерия на лафетах; и арматежности помещены в сардарской конюшие, и все так прекрасно расположено и в таком отличном порядке, что нельзя налюбоваться: должно отдать полную справедливость вкусу, уменью и стараниям штабс-капитана Дюнанта, командующего наречной ротой 20-й бригады. На сей-то площади персидский искусник, вздумал воскресить в памяти нашей великих: Финарди, Мекгольда, Индейца и других мастеров, забавляющих вас, европейцев.

Врыты столбы аршин в 6 вышины, натянут канат, довольно круто идущий с вершины ж кольям, вбитым в земле, и по этим отводам, взошел наш танцмейстер на сцену: босой он скакал по веревке, делал прыжки и показывал ловкость и легкость, потом привязал к ногам острие сабли, завязал глаза и ходил по канату, наконец, спустился вниз, надел башмаки, взял на плечи большого барана и взошел с ним. Нарядный паяц, стоя на земле, усердно старался подражать его штукам — и был в форме паяц европейский. Инструмент вроде волынки и барабан вроде лукошка свистели, хрипели и драли уши зрителей, привыкших к лучшей гармонии. Это бы еще ничего и до сих пор все было прекрасно. Конец увенчал представленье.

Мне очень хотелось, чтоб он ношу свою и вниз стащил тем же порядком; это не легко было сделать и, следовательно, тем более славы, но видно он не подумал о том; зная же, что тропинка чувствительности в сердце персидское мало пробита, надобно было ожидать, что бедный связанный баран полетит с высоты и расшибется; но не так-то служилось: наш забавник хотел удивить всех, а бросить барана не великая трудность. Он укрепил его в соединении козел, схватил на лету ножик и — кровь заструилась; паяц, между тем делал над мальчиком пример операций, опачкал его кровью и недоставало только, чтоб он не шутя зарезал его. Может быть, это и случилось бы, если б персияне восторжествовали лад русскими и не мудрено, что мучения какого-нибудь пленника несчастного послужили бы забавою храбрым победителям; но русские не умели почувствовать всей прелести этой забавы и разошлись, а от этой штуки бенефис представителя не принес той выгоды, которую предполагали ему доставить. [93]

Только-то и всего, скажете вы; так этим-то кончились ваши, потехи? Будьте справедливы и вспомните, давно ли персияне старались доставить нам забавы, подобные той, которою угостили барана? Впрочем это было начало наших увеселений: через несколько дней будет у нас торжество — собственно русское. Посмотрим. будете ли тогда подшучивать над нами, эриванцами.

7 декабря

Взошло солнце над равниною, в коей возвышается Арарат, и осветило радостный для России день — 6 декабря. Давно ли равнина сия празднует тезоименитство царей русских? Давно ли жители оной разделяют с русскими чувства, для сих последних священные? Еще недавно окрестные горы вторили раскатам громов враждебных; еще недавно персияне питали злобу в душах против имени русского; прошло два месяца и благотворное влияние мудрого., кроткого правительства нашего успело обратить закоренелую ненависть их в возрождающуюся приязнь. Понятно, что армяне, всегда притесняемые врагами христианства, могут восхищаться, видя конец своим страданиям; но каким волшебством поклонники Магомета так скоро забывают вечную вражду свою к иноверцам? Отчего гордость азиатская с такою готовностию преклоняется пред владычеством чуждым? Явное преимущество законов русских побеждает силу привычки и обыкновений, с которыми всегда тяжело расставаться человеку, а тем более, человеку необразованному.

Мы, русские, которым судьба определила видеть торжественное событие — покорение грозной Эривани, мы не перестаем удивляться власти, которую справедливость и милосердие имеют над людьми. Мы замечали прежде угрюмость на суровых лицах персиян; недоброжелательство вырывалось из взглядов их при встрече с победителями; сомнительное подозрение и боязнь видны были во взорах. Быстрое восстановление порядка, миролюбивое обращение, меры правосудия, мало-помалу разглаживают морщины печали на щеках их и благодетельные лучи правления русского, начиная согревать побежденных, отливаются любовию их на все русское. Где же недоверчивость, прежде замечаемая? Куда скрылись следы неприязни? Изредка только встречаются приметы оной в глазах немногих, которые, может быть, слишком много потеряли для частной выгоды своей, или не успели почувствовать всех выгод повой перемены [...].

Где найти слова для изображения величественно-трогательного зрелища, которого мы были свидетелями? Самос искусное перо [94] остановилось бы на пути Своем; самое пылкое воображение не в силах представить и малейшей части того, что происходило пред нами. Не говорю о русских: немудрено, что они боготворят благодетеля, отца своего, но какая сила влечет к нему новых сограждан наших? Нет, — власть которою он покоряет себе сердца всех, есть драгоценный дар неба, дар, щедро рассыпанный на него десницею превечнего. Усердие, с которым жители стремились в храмы и мечети и непритворная радость, с которою они делили пламенный восторг наш, были неизъяснимо трогательны и исторгали слезы умиления.

Празднество незабвенного для нас дня сего открылось освящением церкви Покрова Пресвятыя Богородицы; потом совершалась божественная литургия и молебствие [...]. Севастопольского пехотного полка священник Тимофей Мокрицкий говорил приличное поучение, а при пении многолетия сделан 101 выстрел из крепостных орудий. После сего был блистательный парад, при котором зрители не могли налюбоваться чистотою, единообразием, равнением, стройностию движений, ловкостию, искусством солдат русских. С таким войском, говорили они, вы завоюете весь свет; а добродетельное сердце общего теперь императора нашего осчастливит оный. В 3 часа пополудни все чиновники и почетные граждане приглашены к начальнику 20-й пехотной дивизии г. генерал-лейтенанту Красовскому. При поднятии бокала за здравие виновника торжества сего и общего подданных благополучия снова загремела артиллерия и достойно любимый и уважаемый начальник наш провозгласил радостное ура! Ура, подхватили окружающие его и восклицание сие, всегда одушевляющее воинов русских, переливаясь из уст в уста, отгрянуло в собравшихся на улицах толпах и смешалось с кликами языков чужеземных.

На большой площади, между северным фасом крепости и городом, устроен был фейерверк. В 6 часов вечера генерал Красовский с гостями своими отправился за ворота: музыка трех полков гремела за ними; кучи народа бежали следом; толпы ожидали на гласисе; но самое большое стечение было со стороны форштата. Можно сказать, что все жители оставили дома свои, чтоб насладиться зрелищем, для многих из них совершенно новым.

Крики радости раздались в воздухе, когда начались огни потешные; но с чем сравнить удивление сих воспитанников природы, когда загорелся фитильный щит с вензелем августейшего именинника и запылал храм славы, среди которого в венке лавровом блистал вензель его величества. В то же мгновение по стенам крепости, на которых стояли полки, разлилось сверкание батального огня; гром пушек, громогласное ура, треск, взрывы, дым напоминали нам последнюю [95] ужасную ночь осады; но какое различие в положении нашем? Тогда мы были окружены опасностями и забывали их, радостно неся жизнь в жертву, за славу царя-отца; ныне же радуемся что исполнили волю его; празднуем тезоименитство его в местах, где недавно готовилась жатва смерти и бывшие враги наши участвуют в нашей радости.

Фейерверк был прекрасный, отделка прозрачного щита превосходная. Самые строгие судии столиц наших были бы довольны искусством артиллеристов, трудившихся над составлением оных. Освещение города, амфитеатром расположенного по возвышенности, представляло прекрасную картину.

Так провели мы высоко-торжественный день сей. Один раз в год торжествуем мы оный, но мольбы наши ежеминутно возносятся к подателю всех благ, да покроет он щитом милости своей надежду России.

24 декабря

Эриванская область подчинена управлению генерал-лейтенанта Красовского, который, занимая оную войсками вверенного ему отряда, учредил временное правительство и, приводя в устройства все части оного, предпринял осмотреть границу порученного ему края.

13 декабря выехал он из Эривани в сопровождении артиллерии полковника Гилленшмита, Генерального штаба подполковника Жихарева и еще некоторых чиновников и в тот же день прибыли через Эчмиадзин в Сардар-абад.

Ближайшая дорога в монастырь переходит через Зангу по мосту, близь крепости, но дорога сия была затруднительна даже для вьюков и верховых; ныне же отлично исправлена и повозки весьма удобно идут по ней. Она лежит между садами и, пройдя ближние возвышенности с ручейками, между ими извивающимися, входит в обширную равнину Эчмиадзинскую. Одно селение Паракар, на новом пути сем, но близь оного видно еще несколько деревень. Вообще равнина однообразна и украшается только отдаленными видами гор, но Арарат скрывался во мгле; над Алла-дагом носились темные облака, и Алла-гез был задернут туманом, а ближе лежащие горы едва синелись сквозь мрак. Я говорил прежде о сем пространстве, а теперь прибавлю несколько слов о Сардар-абаде. В окрестностях оного нет ни малейшего ручейка, и жители довольствуются водою из большой канавы, проведенной от Аракса; она., говорят, здорова, но редко бывает светла; в крепости есть 80 глубоких [96] колодцев, имеющих воду солоноватую и потому нехорошую для употребления. Стены чище эриванских и лучше потому, что новее; брешь уже починена; ров, местами осыпающийся, по свойству песчано-хрящеватого грунта, исправляется плакировкою и конечно, будет держаться, если не пойдут сильные дожди, которых в здешнем климате и ожидать нельзя. От монастыря до Сардар-абада нет ни одного селения на дороге, но близь оной есть несколько деревень.

14-го дневка — на другой день пустились далее. Подполковник Жихарев отправился в Карс, а гвардии полковник Хомутов и подполковник Красовский, командир Крымского пехотного полка, расположенного по турецкой границе, присоединились к его превосходительству. Направление взято к Араксу и до переправы дорога лежала в той же равнине, пересекаясь водопроводами. Подъезжая к реке, почва становится каменистее; брод довольно широк и самая большая глубина не более аршина; берега очень высоки и совершенно обрывисты; дикие места сии имеют, однако, свои прелести; угрюмые скалы стесняют порывы быстро несущихся волн, и напрасны усилия их вырваться из оков угнетающих; мрачные утесы, над ними взгроможденные, презирают их в самом пылу ярости, как человек насмехается над бессильною злобою ребенка сердитого. И в расселинах утесов сих гнездятся семейства куртинцсв кочующих.

Переправясь на правый берег и поднявшись на отвесную гору, по узкой винтообразной тропинке, остановились ночевать в селении Кара-кале, проехавши более 25 верст. На сем переходе в стороне видны деревни, но на дороге есть только укрепленная мельница, верстах в 12 от Сардар-абада. На полуострове, образуемом неприступными стремнинами берегов Аракса и оврага в него впадающего, видны развалины обширной крепости, построенной турками более 100 лет назад, и построение башен, уцелевших от разрушения, заслуживает полное внимание. Каменные стены одеты большими толстыми плитами, цветом похожими на сженый кирпич, весьма гладко обточенными и красиво расположенными: за рядом красного следует ряд диковатого камня и шахматный порядок рядов сих правится взору. Время и люди пощадили надгробный памятник какого-то паши; оный сложен из таких же камней, врезывающихся один в другой; нет извести для скрепления плит, но нет и чистоты в отделке: гул отдастся во внутренности небольшого строения сего и восклицания, отражаясь от сводов в тесном пространстве, сливаются вместе и производят только шум неприятный. От двух вместе стоящих, круглых башен, переживших истребление, протягивается на несколько аршин стена, их современница, и к ней пристроен новый замок из необделанных камней, негладко и дурно сложенных: [97] отвратительно видеть рядом с искусством следы неуменья. Селение, вкруг оного лежащее, не занимает третьей части развалин. Внизу под утесом на небольшой отлогости есть также деревня с садами и вид сего места довольно красив; отсюда начинается водопровод, идущий в Сардар-абад, в извилинах своих заключающий верст 40. Дно оврага также занято садами, составляющими приятную разнообразность с бесплодием скал: в них видны пещеры, жилища куртинцев. Место сие приступно только между вершиной оврага и отдаляющимся берегом Аракса и может служить убежищем части войск, расположенных на границе турецкой, если б во время воины нужно было отступить оттуда.

Владетель замка, Джафар-хан, произведен в нынешнюю компанию из беков, но несмотря на то, перешел к нам прежде взятия Эривани и оказывает привязанность и усердие к русским. Он имеет в своем владении несколько селений и теперь поставлен надзирателем за Аракским округом и приставом над куртинцами. В его доме представлялись генералу два старшины их: Россуд-ага, прежде отдавшийся под покровительство России с подвластными ему, и Ахмат-ага, вновь вышедший из Турции с 250 семействами. Сей последний пользуется особенным уважением соотчичей и власть его над ними едва ли уступит власти Гуссеин-аги, главного их начальника, которым старшины недовольны за то, что он до сего времени колеблется, переходить ли ему к нам, или остаться в Турции. Известна всегдашняя, неизменная верность куртинцев здешних к властителям отчизны их — Эриванской области, и они решительно говорят: кому принадлежит Эривань, тому преданы и мы, — а соображая поступки и характер их с словами, можно ожидать от них много хорошего во время военное, когда будут уметь вести их. Прибывшие старшины берутся перевести сюда всех подчиненных своих, но им позволено остаться там, где они находятся, и сделать заготовления на зиму, дабы не расстроить их перемещением в столь позднее время года и не лишить приготовленных ими запасов. Генерал объявил им, что он не сомневается, что где бы они не были, но всегда будут готовы по первому приглашению стать в назначенные места; а зная храбрость куртинцев, он уверен что с ними одними завоюет турецкие области, не употребляя в дело войск русских. Лестная похвала сия расшевелила сердца воинственных вождей народа воинственного и взоры их более слов показывали желание оправдать мнение начальника, который так хорошо умеет ценить достоинства и отдавать справедливость даже бывшим врагам своим. Они убедительно просили позволить им разделаться с турками, если сии осмелятся нарушить мир и, оставя русских в покое, предоставить им завоевание соседственных пашалыков. Сказавши, что [98] войны ожидать нельзя, что турки и без оной, вероятно, согласятся на требования России, генерал уверил их в милости и покровительстве Государя к тем, которые будут служить верно; позволил относиться к нему во всех нуждах, и привязавши их к себе ласковым приемом, отпустил довольными. Нет сомнения, что с первого раза всякий из них чувствует выгоду новой перемены и в непродолжительном времени столь искусное обращение вселит во всех чувства душевной привязанности к России.

Ахмат-ага имеет вид важный, говорит хорошо; быстрота ума и лихость наездника видны в его ответах. Одежда куртинцев более похожа на турецкую и более прилична воину, нежели долгополые кафтаны персиян. Темные глаза персиян показывают их изнеженность; быстрые взгляды куртинцев выражают их бодрость, Нежные лица персиян красивее суровых лиц куртинских, но сии. последние имеют более выразительности и солнце явственнее положило на них печать боевой их жизни. Персияне мягконравнее; куртинцы имеют более жестокости в нравах — и это есть неминуемое следствие храбрости, не обуздываемой просвещением.

16-го обедали в армянском селении Кульпе верстах в 14-и от Кара-калы. Дорога сначала покрыта не крупным камнем, потом спускается с крутой горы и входит в пространное ущелье, в коем большая часть земли коричневого цвета: хлеб на оной родится: очень хорошо. Некоторые из окрестных гор тоже коричневые. Спустившись в сие ущелье, переезжают не глубокую и не широкую речку Аджи-чай, которая вытекает, верстах в 70 отсюда, из горы Синох, составляющей нынешнюю границу нашу с Турцией. Горы, окружающие сел. Кульп, имеют необыкновенную фигуру: остроконечные курганы, обрезанные вершины скал, обрывы, волнистое местоположение, сады составляют разнообразную прекрасную картину. Селение дурно и по наружности бедно, хотя жители должны быть достаточны, потому, что над ними неисчерпаемый источник богатства целого края — это соляные горы и ломка соли производится почти на поверхности оных. Огромные залы, образовавшиеся вынятием соли, и отделенные одна от другой соляными столбами, оставленными для поддержания верхних слоев, служат местом работы. Плиты выламываются почти всегда в 2 пуда, развозятся по Грузии и во все соседственные области. Пошлина в казну берется с каждого вьюка, но сколько именно, я не знаю. Можно смело сказать, что солеломни Велички должны уступить сим в удобности добывания, а может быть, и в богатстве источника. Соль прекрасная, белая и едва ли отстанет от Пермянки.

Горный чиновник прибыл сюда и начал работы по своей части.

Армяне встретили генерала 19 далеко за селением и бросали перед [99] ногами лошади глыбы соли, означая тем радость и приветствия свои; духовенство, с образами, крестом и хоругвиею, ожидало пред въездом в селение и все пошли в церковь; она мала и очень бедна.

[...] В верхней части крутой горы, видна стенка, сложенная из камня, защищающая вход в обширную пещеру, где во время войны, скрывались тысячи семейств из окружных деревень.

Отъехавши верст 14, ночевали в татарском селении Аджи-байраме. На сем переходе некоторые из окрестных гор становятся краснее; зеленые и желтые полосы сливаются с красными и это не зелень муравы, не желтоватость поблекшей травы, а густой цвет хряща: едва ли где-нибудь можно видеть подобное слияние света и теней. Волнистое местоположение, остроконечные холмы, столь изукрашенные, неизъяснимо прекрасны. Гений-поэт, истоща искусство свое, прелестно опишет очаровательные места сии; гений-живописец восхитит изображением оных; но — подражатели природы! Оставьте перья, бросьте кисти ваши, изумительно искусство ваше, но искусство природы-волшебницы неподражаемо. Где поместите вы все подробности, украшающие ее произведения? Как придадите жизнь своим произведениям? Живописный хребет Кюроглы ограничивает взор, но красоты оного уступают красотам окрестностей и самая превосходная картина открывается с последней высоты в равнину, орошаемую Араксом, в струи которой смотрится высокая, острая скала Кизил-даг (красная гора) с признаками Кизил-калы (красной крепости). Слои утесов сих и, вообще, вся соединяющаяся с ними цепь, бесподобны. Близь подошвы Кизил-дага брод через Аракс, менее 2 фут; далее каменистая тропинка ведет в селение Аджи-байрам, в котором есть небольшое и нехорошее укрепление. Здесь Арпачай вливает воды свои в Аракс, а горы, над ним возвышающиеся, отделяют нас от Турции. В сем селении живут татары [...].

Сюда приехали куртинцы Мегек-ага и Сюлю-ага, владетели деревень Терту и Местаф, требованные генералом для свидания, как ближайшие соседи наши в турецких владениях. Им собственно подвластны только 200 семейств, но они имеют большое влияние еще на тысячу семейств и тоже уверяли в своей преданности и готовности исполнять все повеления; а несколько минут разговора сделали то, что закипело ретивое в бодром старике Мегек-аге, засверкали глаза его и рука упала на оружие: головами османов желал бы он доказать привязанность свою к новому начальнику, которого полюбил уже и с жаром клялся при первом случае убедить турок, что не остыла еще кровь в жилах Мегек-аги, что крепко держится еще булат в руке его и послушен еще верный конь, неутомимый его соратник. [100]

17-го числа. От Аджи-байрама дорога идет вверх по Арпачаю и чрезвычайно неудобна, даже для вьюков. Утесы висят над нею, огромные камни преграждают путь, лошадь не знает, куда поставить ногу: один неверный шаг и близка смерть путешественника, а страдания неизбежны. Верстах в 8 Арпачай круто поворачивает налево; грозные скалы, со всех сторон возносящиеся, пугают непривычного; поднявшись на гору по ступеням, с камня на камень, вы на равнине Сардар-абадской.

И человек бывает доволен дурным после гадкого, так и лошади, кажется, радуются, ступивши наконец на дорогу, хотя каменистую, но не столь ужасную. Огромные плиты, похожие на сженый кирпич, несколько балок и дороги повозочные и верховые, из Кульпа и Сардар-абада в Гумри и Турцию, пересекают ваш путь, или соединяются с ним; хребет Сакал-Тутан замедляет, следование; вправо остается гора Кизил-тапа; Подходя к цепи Кара-бурун, по протяжению которой паслись зимою стада сардарские, дорога становится каменистее и на высоте видна старая церковь, а на дороге развалины армянского селения и места виноградных садов; проехавши чрез оный на вершину горы, открывается Новая Талынъ до которой верст 35 от ночлега.

Крепость сия изображает неправильный осьмиугольник, в коем 7 башен наподобие бастионов, а 8-я с северной стороны, вмещающая въезд, круглая; стены довольно высоки и сделаны из камня: оне не совсем еще окончены и только один фас снаружи успели обмазать глиною; длина фасов сажень по 30; рва и гласиса нет; башни тесны и более одного орудия не поместится в каждой из них.

Внутри замечательны: почти развалившееся строение, вроде цитадели, заключающее в себе разрушающуюся огромную церковь с пристройками; к внутренней стороне примыкает вновь выстроенный магазеин тысяч yа 5 четвертей хлеба. Дом ханской разорен, сакли также; жители еще не возвращались и укрепление занято нашими. В нем есть сады; вода проведена верст на 40 из источников, вытекающих из Алла-геза и наполняет большой крытый резервуар, имеющий более 3-х сажень глубины.

Местоположение новой Талыни довольно выгодно и по важности пункта сего берутся меры для исправления домов и приведения всего в надлежащее устройство.

От. крепости дорога идет по хребту, мимо развалин караван-сарая, заслуживающего внимания прочностью и искусством построения, что можно сказать и обо всех древних зданиях, здесь попадающихся. Веки пролетели мимо их и, наконец, губительная коса времени торжествует над ними. Свидетели времен минувших! Поведайте, где люди, вас созидавшие? Где дети детей их? Уже [101] давно сожрал их червь могильный и самое воспоминание об них изгладилось из памяти потомков. События важные происходили пред вами; вы видели борьбы народов; видели гибель племен, плач, порабощение — и последние минуты жизни вашей видят славу русских; видят невиданное прежде — радость покоренных.

Далее дорога, подходя к новому хребту, начинает подниматься и вообще в продолжение всего, перехода заметно возвышается; все подъемы каменисты; по сторонам горы и местами воздвигаются утесы. От Талыни до армянского селения Мастары, где остановились ночевать, верст 14-тъ. В нем есть древняя огромная церковь, прекрасно построенная, 830 лет назад, во времена существования Великой Армении, но приходящая в упадок, так же как большая часть христианских церквей в землях мусульманских: бедность, храмов; робость, замечаемая в служителях алтарей; что-то мрачное, таинственное в служении их, напоминают бедственную эпоху, гонения христиан.

Часу в 10-м ночи был небольшой удар землетрясения. Я забыл прежде сказать, что по взятии Эривани, 8 октября были там несколько довольно сильных ударов, и землетрясение повторялось дней пять, распространялось даже до Тифлиса, и во многих местах обваливались стены; но несчастий не было и не слышно также о больших разрушениях.

Рассматривая местность последнего переезда, не знаешь, что думать: откуда взялись сии насыпные горы камней? Кто сложил сии груды огромного кирпича или поставил утесы? Не отряд ли титанов, восставших на Зевса, наносил сии нестройные горы? Не они ли скалы на скалы, утес на утес взгромоздили? И каменный дождь громовержца Юпитера поразил непокорных, истребил горделивых, — и над телами гигантов воздвиглись курганы, — и проклято место, скрывшее кости строптивых, — и носит с тех пор печать отверженья.

18-го числа поднимались все выше и выше. От Талыни начинаются богатые пастбища, земля хлебородная и вообще места прекрасные, лучшие в Эриванской области и даже не последние во, всей Грузии: климат здоровый; вода близко и не достает только, лесов.

Горы Палан-Токень составляют границу Эриванской области с Шурагельскою дистанцией; оставленное селение Еогаз-Каши, лежит у подошвы их. Отсюда идет равнина, пересекаемая каменистыми балками, и в лево прямая дорога на Малый Караклис, а на право в сел. Хурум, до которого от Мастаров 25 верст; потом, верст 8 до вышеупомянутого селения Малого Караклиса, которое в прошедшем году разорено персиянами и оттуда верст 7 до сел. Гумри, [102] тоже разрушенного персиянами; прекрасная равнина пересекается ручейками и балками. Камня нет, дорога очень хороша и встречает дороги, идущие в Карс.

В Хуруме нашли возвращаемых из плена: Измаил-хана и куртинского старшину Келеш-агу, отца Россуль-аги, который приезжал в Кара-калу, они не могли нахвалиться великодушием русских, а обвороженные привлекательным обращением генерала, были тронуты до умиления, которое, вероятно, в первый раз в жизни ощущали. Как приятно видеть привязанность других к человеку, которого сам душевно уважаешь, а привязанность сих огрубелых сердец еще приятнее. Но сердце доброе находит в самом себе награду за то, усладительное утешение, которое доставляет несчастливцам его приветливость.

В Гумри приехали два сарваза, взятые военнопленными в Аббас-абаде, которых из Тифлиса возили в Петербург: они с восторгом говорят о представлении своем государю, императрицам; о наследнике, о великих князях; с удивлением рассказывают о всем, что видели. Они едут в Персию, куда призывают их связи родства, но решительно хотят, взявши семейства свои, бежать в Эривань. Слушая их, чувства живейшей радости наполняют душу, а искренняя любовь к русским тех из персиян, которые имели случай узнать наших, веселят сердце русское. И в сей пустынной стране, в сем гробе радостей, мы, удаленные от родины, от всего милого, драгоценного, наслаждаемся такими минутами, которым бы позавидовали и самые избалованные любимцы счастия.

Во все продолжение путешествия туман препятствовал видеть отдаленные предметы: поднявшись к Талыни иней на траве и садовых деревьях напоминал Россию, от Мастаров под ногами лошадей скрипел снег, которого выпало еще более на дневке в Гумрах.

20-го отправились обратно: мгла очистилась несколько и за Арпачаем открылись: турецкая крепостца Тикнис-кала и укрепленная деревня Баш-шурагель, лежащая против нашего селения Бейн-дурли, где сходятся главные дороги из Грузии в Карский пашалык и где теперь учрежден пост; а на нашей стороне виднелся замок Капелу, в котором жили армяне-католики и который прошлого года оставлен. Ехали прямо на Малый Караклис и когда миновали сие селение, пошел большой снег, поднялась сильная метель: резкий ветер забивал глаза, заносил дорогу и сбивал лошадей в сторону; трудно было держаться на седле при порывах бури и лошадь легко могла оборваться, перебираясь через вершины, по каменьям, но все благополучно кончилось, а к концу переезда снег перестал и опасение потерять дорогу миновалось. Горы: Курд-агили, Малый и Большой Бугуту, красовались в правой стороне; к вечеру под высокой [103] горою зачернелось сел. Мастары и обрадовало измокших. Адъютант генерала Красовского, барон Врангель, посланный в корпусную квартиру, возвратился с бумагами и привез рескрипт государя и орден Владимира 2-й степени, пожалованный генералу.

На другой день продолжали следование: холодный ветер поднимал заметь, но небо было чисто и солнце, сияя во всем блеске, освещало и Арарат, и Алла-гез, и все окрестности. В селении Старой Талыни, через которую теперь проезжали, есть древняя, огромная церковь и другая, не столь обширная: они разрушаются; близ каравансарая, вышеупомянутого, вышла справо прежняя дорога наша. Под новой Талынью оставили мы зиму, представившуюся нам со всеми русскими принадлежностями своими; но метели, замети, холода сноснее у вас, в России, потому что сани позволяют закутаться и из теплой шубы подтруднивать над бесполезным усилием вьюги; со всем тем, степные места не весьма удобны для зимних странствований; здесь же, верхом на лошади, очень невыгодны ваши северные гости. Спустившись с длинной каменистой горы, вступили в Сардар-абадскую равнину, где и признаки снегу редко бывают видны и где теплый прекрасный день, встретил нас; мало-помалому, все вылезли из башлыков (Башлык делается из толстого сукна; его надевают сверх шапки и длинными концами оного, обвязывают лицо и шею вместе с буркою; башлык составляет защиту горских народов от суровостей непогоды, во время дороги.) своих и, пройдя у подошвы Кара-бурун, прибыли в Сардар-абад, до которого от крепости верст 28. Сначала дорога довольно камениста, но без затруднений может быть исправлена: далее же очень хороша.

22-го числа полковник Хомутов, провожая генерала, просил позволения выпить бокал вина за его здоровье и поздравить его с получением нового знака монаршей милости [...] Непритворные излияния душевной привязанности подчиненных тронули доброго начальника нашего. И действительно, подобные минуты драгоценны для сердец чувствительных. Не стану повторять того, что говорили между собою казаки и солдаты, при сем находившиеся, вспоминая разные обстоятельства и битву 17 августа: русские воины умеют почитать достоинства начальников своих.

Скоро неслись повозки по гладкой дороге; на месте, где стояла ставка Аббас-Мирзы, идущего на истребление отряда нашего, генерал простился с провожавшими его из Сардар-абада; здесь изъявил он уважение к блистательным качествам бывшего противника своего — и слова его выказывали душу.

Эчмиадзин остался за нами; начинало смеркаться; потухла заря вечерняя; яркие звезды зажглись на чистом небе; золотое облачко [104] загорелось над горою; более и более увеличивалось оно; тускло осветился Арарат; кони промчались через сел. Паракар; лун показала часть светлого лица своего из-за горы, и серебряное сияние разлилось, в местах ею освещаемых. Вот и весь шар покатился по небу и длинные тени легли от холмов, от садовых оград и деревьев. Засверкали струи шумной Занги и белая пена кипела по камням; заблистал огонек в окнах строений надбрежных и бричка, спустившись с горы, застучала через мост, обнимающий реку, загремела под сводом ворот, по улице, остановилась и — конец путешествию.

По прибытии в Эривань, новая радость наградила сердце начальника нашего: государь-император желает знать о всех подробностях сражения нашего с персиянами 17 августа, с объяснением, кто и чем отличился особенно; а вместе с тем повелевает доставить сведения о семействах чиновников, убитых и раненных в продолжение всей кампании.

0

5

7 генваря 1828 г. Кр. Эривань

____________________________________________

Русские святки
   

Дела давно минувших лет;
Преданье с тараны глубокой.

Задолго до наступления святок начались уже разговоры об них; чем ближе...подходило 25 декабря, тем более сборов. Русскому воину не нужно много приготовлений: он всегда и на все готов; но надобно же сделать удовлетворение привычке, вкоренившейся с малолетства — готовиться к праздникам. Вот он приготовился: как зеркало засветилось ружье его; заблистала аммуниция, как будто лаком наведена; пуговки вычищены и молодец, хоть на царский смотр.

Вставайте, кричали поднявшиеся тем, которые еще не совсем проснулись: уже отзвонили к заутрене, пора в церковь.

Кончилась служба — начались поздравления. Куда нас бог занес, говорил рекрут? Думали ль мы, братцы, в Персии праздновать святки? Что-то дома...? А почему бы и не думать, перервал старый усач, стирая иней с нафабренных усов своих; солдат и того не знает, где завтра будет. Нынешний год, здесь потеребили мы кизил-башей; а на будущий, кого бог приведет, может быть, тот разговеется и в Царь-граде. Послужи-ка, брат, так походишь по белу [105] свету. Недаром говорят, что солдат похож на того старика, о котором рассказывают в сказках, что не успеешь мигнуть, а он — бог весть где. Да, у него был ковер-самолет, — проходя мимо, сказал ротный цирюльник, — А у нас сапоги семимильные, — подхватил один весельчак, отдаляясь от круга.

Кому во фронт, ступай одеваться, кричали унтер-офицеры; вот все и готовы; собрались, и к обедне: огромная церковь не вмещала молельщиков. После молебна пошли на парад: опять потеха для здешних; они не налюбовались еще искусством своих избавителей, а приезжие ханы и лихие куртцнцы, не видавшие наших учений, разинули рты и не могли насмотреться.

Добрая крышка водки, да сытный обед и в самое горькое время оживляют солдата; а теперь — и бог велел веселиться.

Мечталось ли когда-нибудь вам, прелестные обитательницы гарема, что стены темницы вашей, немые свидетели слез, стенания: вашего, ваших томных воркований, будут оглашаться громким шумом веселия русских воинов? Страстные слова жалобного пения вашего прерывались рыданиями; шутливые песни беззаботных оканчиваются хохотом. Вы, думая о наслаждениях, медленно увядали; преемники ваши, будучи всегда готовы на смерть, пользуются: минутами забав.

Но что возбуждает мое воспоминание? Как сквозь легкий, утренний сон слышишь, не слушая, часть разговоров; а проснувшись, помнишь только что-то не ясное, так и мне теперь, что-то приятное представляется.

Это картина минувших дней благополучия; узнаю тебя, время блаженное. Как быстрая ласточка, рея по воздуху, не оставляет за собою следов своих полета, так скользит в памяти мысль о давно протекших радостях; но скорбь глубоко врезывается в сердце и кладет на нем неизгладимые следы.

Помнишь ли, друг мой, то время беспечности, когда мы, юные гости в сем мире, не знали забот и вкушали удовольствия, не гоняясь за счастием; когда от утех переходили к утехам и жизнь размеряли лишь играми. Ребенок плачет, но слезы его никогда не бывают убийственны, человек улыбается, но как часто улыбка сия грызет его душу.

Для нас каждый день был праздник; слыша, однако, что старшие ждут каких-то особенных праздников и мы с нетерпеньем их ждали — да и недаром. Как весело нам было в светлое воскресенье. Потом, — лето так мило, что, резвясь, мы и не заметили, как оно пролетело. Лист пожелтел и посыпался с деревьев: тут-то забавно бегать в саду — лист, так и хрустит под ногами; но небо стало сердиться; вечно все хмурится и дождь в сад не пускает; а там, [106] сделалось холодно: на двор страшно нос показать; того и смотри, нос отморозишь. Менее нравились нам длинные зимние ночи; как не выдумывай; во что бы играть, а все-таки что-то скучнее. «Ах! Милая нянюшка; скоро ли праздники?» И старушка, по сту раз в день, должна была отвечать на наши вопросы. «Какие же праздники будут теперь?» Рождество Христово, мой батюшка. «Так Христос в этот день родился?» Видишь ли, миленькой; когда бог захотел, чтоб твой папинька, маминька и все люди были здоровы и чтоб им на свете жить хорошо было, то послал с небеси своего однородного сына и он, в этот день, принявши вид человека, явился на землю; рассказал что должно нам делать, чтоб заслужить прощенье грехов, а злые, за то на него рассердились и убили его: так, он смертию заплатил за наше спасенье! Слова доброй старушки нас трогали и всегда подобными уроками умела она вселять в нас благоговение к милосердному богу, любовь к драгоценном родителям и повиновение к старшим.

Наступили святки. Ждем, не дождемся мы вечера. Поданы свечи и затеваются игры. Чинно уселись все на креслах, а мне достается прятать кольцо: как боюсь я, что скоро найдется оно. И тихо поет хор красных девушек: уже я золото хороню и пристально смотрит отгадывающий, не написано ли на лице, у кого хранится сокровище. Прямо идет он в ту сторону, где оно спрятано, и — замерло мое сердце; но он ошибся, и с криком вспрыгиваю я от земли и при общем смехе он снова должен выходить на средину.

Набралось фантов довольно; пора их разыгрывать. На накрытый, поднос, кладут все, что собрали: там и булавочки, ленточки, пряжки, браслетки, цепочки, печатки; иной все проиграл, что имел при себе — и сестриц обобрал, которые больше запасов имеют и укромнее играли.

Чей фант вынется, что тому делать?

Началась продажа плодов и разных товаров. Кому с кем можно те целуются в губы; а кому нельзя, целуйте и ручки. Однако все замечают, что те, которые в губы целуются, не так жадно покупают один у другого; посмотрите, напротив, как прилип этот молодчик к пухленькой ручке. Ну, право, он насквозь ее процелует. Ах, боже мой; какой же недобрый. Уж и щечки красавицы покрылись румянцем. Слава богу, она не хочет продавать ему больше — и хорошо сделала; а то другим ничего не осталось бы.

Вам быть оракулом.

Его накрывают большим платком и — как ладно он иным предвещает, хотя подходят тихонько, не говорят ни словечка и кладут ему на плечо только руку. Неужели и так узнавать есть возможность? [107]

Тебе, милая, песенку спеть; а вам сударь сказать стишки. Форто-пиано открыто; прелестные пальчики бегут по клавишам, остановились и с звуком гармонии сливается нежный голосок; она поет:

Мой друг, хранитель: — ангел мой;
О ты, с котор... нет сравненья!
Люблю тебя, дышу тобой;
Но где, для страсти выраженья?

Слышал ли ты, как плутовка, скрала конец второго слова во втором стихе, говорят подле меня мужчины: и я не мог понять, что они там заметили.

Я ничего не знаю, сказал молодой офицер, которого шпоры, мундир, сабля и ловкость, всегда восхищала меня и которому досталось читать стихи; память у меня так дурна что и двух стихов я никогда не мог выучить.

Хотя два стиха; без того не получите вашего фанта, отвечали ему. Он подумал и прочел

Хотите ль в рай, друзья?
Боготворите Веру.

Это и видно, шептали девушки, что он ничего не знает кроме... Взгляни, как опустились глазки у некоторых, толковали мужчины; а я — опять смотрел на все стороны и ничего не понимал. Теперь, так я догадываюсь несколько, о чем было дело.

Потом, Папу хороним — и боже сохрани засмеяться. Вот проповедник вышел на сцену — и к нему, под платок, все идут каяться. В то время я не любил этой роли; да, правда, нам, маленьким, и не давали ее; но лет 15 спустя, то есть лет десять назад, я готов был век исповедывать: как строг я был к грешницам и как долго, давал иным наставленья, но я устарел теперь и эта суровость прошла: да и не о том я рассказывал.

Вот уже все перебрали: и зеркалом были, задавали загадки, ходили цветками; иному век приходилось болваном стоять; последний супирчик отдан хозяйке и она пожелала собранию полного счастия и непрерываемых удовольствий.

Начнемте другое.

Приносят вазу с водой, накрывают салфеткой и бросают туда, кто перстенек, кто сережку, колечко — и сенные девушки поют подблюдные песни

За рекой живут мужики все богатые;
                                          Слава; [108]
Они гребут золото лопатами;
                                         Слава;
Кому поем, тому добро;
                                        Слава;
Кому вынется, скоро сбудется;

Скоро быть свадьбе, милая, говорят старушки — и жениха бог даст завидного. Я не думаю о замужестве, отвечает закрасневшаяся красавица — и биение сердца уведомляет ее, что она неправду сказала.

Долго продолжаются игры; не помню теперь ни одной песни — и все исковеркал; но живо припоминаю многие обстоятельства, хотя более 25-лет прошло, после того вечера о котором пишу.

Пора ужинать, — приглашала ласковая хозяйка дома; это не последний вечер; наши забавы от нас не уйдут.

И в другие дни бегали в кошку и мышку: как любят иные быть мышками, для того, чтоб их кошки ловили: играли в веревочку; наряжались в разные платья, маски. Ах, какие есть рожи смешные. Через зеркало смотрели в будущность и в полночь две свечи, стоящие по сторонам, обращались в два ряда, из двенадцати факелов каждый — и за ними являлось необманчивое предсказание; и много утех находили; не видали, как промчалась неделя, и надобно встречать Новый год.

Опять за вазу с водой — и давай в нее лить воск растопленный, чтоб узнавать судьбу каждого. Все звезды и кресты, кричали военному; вам быть генералом. Мне гроб вышел, говорила задумчивая блондинка, сомневаясь еще, что зажгла взаимную склонность к себе в предмете теперешней страсти своей. Начало любви всегда недоверчиво, за то, после она не видит преград и слепо вверяется мечтам обольстительным; но горькие слезы, часто смывают надежду.

Это было со мной, когда я не знал еще, от чего задумываются люди; но посещали меня минуты восхитительные и в те часы, когда испытал я, что

Есть очередь в свете; есть время всему!
Улыбка с слезами, в соседстве живут.

Мало-помалу, выходят из моды старинные русские обыкновения; в столице я редко встречал святошные игры — балы их заменяли. Случалось только видать, как купеческие дочки и горничные девушки бросают за ворота с ноги башмачок, чтоб видеть, куда он: носком упадет — в ту сторону и замуж итти; случалось также, что сей предсказатель влетал ко мне в сани и откровенно сознаюсь [109] в своем лихоимстве, если гадальщица была недурна, — что свет фонарей мне показывал, то без поцелуя никак не отдавал я находки своей. Они же выскакивали спрашивать имя первого встречного — точно таким именем будет муж называться. Правда, я знаю, что и барышни иногда высылают за тем же служанок своих; — и также ставят мостки под кровать, чтоб видеть во сне — молодец ли переведет через него? — И много, еще кой чего не знаю; но все это, я знаю по секрету и никому того не открою.

Зимой, а особенно во время Рождественных праздников, в Москве балов так много бывало, что записные танцоры не успевают везде обноситься. И моим лошадям досталось, когда ничто не заставляло меня, от начала до конца, пробыть в одном месте; но нередко случалось мне степенным бывать и явившись прежде полночи, до света дежурить и только, в след за знакомым стуком кареты отправляться домой, тогда, как набожные христиане возвращались от утрень.

Какое борение чувств я испытывал! Досада и что-то похожее на ревность сменялись восторгом. Как прелестно она улыбается своему кавалеру, ворчал я про себя, — и улыбка ее морщила брови мои. Все вижу и так: для чего же на меня взглядывать, как будто, хвалясь своим торжеством? Я радуюсь вашим успехам; но угрюмые взоры выказывали, как сильно я радуюсь.

«Вы, что-то не веселы; здоровы ли вы?» — шептал ангельский голос и суровые взгляды против воли смягчались. — «Я болен и сейчас уезжаю».— А о котильоне забыли? — «Извините; не в силах». — Прекрасно; вы видно хотите чтоб и я не танцевала. — «Почему же для вас кавалеры найдутся». Конечно; но — прошу вас, останьтесь — и твердое решение уехать — как дым разнеслось. — Котильон, котильоном; — но прежде, не угодно ли вам следующий танец мне подарить?» — Охотно; — Голова закружилась, болезнь миновалась, и я утопал в восхищении.

Божественный котильон! Какой неоцененный гений изобрел тебя? Какая бесподобная музыка, говорил я, — когда лишь одна усталая скрипка, аккомпанируемая басом или другим инструментом, едва напоминала о такте. Тускло горели свечи от жару; часто зевали праздные зрители и не могли дождаться конца, бесконечного котильона; старые маминьки дремали на креслах и по временам открывали глаза, от удара в смычки пробужденных музыкантов. — Не пора ли перестать, несколько раз спрашивали меня, когда я был в первой паре; а признаюсь, никогда не домогаясь первенства, я в этих случаях всеми силами старался отбить его у других.

Добрые люди! Научите: откуда берутся слова, чтоб разговор с скромной девушкой, не прерывался часа три; чтоб говорить, не [110] выступая из строгих правил приличия и только слегка проговариваться; говорить, забывая о всем окружающем и остерегаясь ежеминутно напоминаний, что нам танцовать почти всякой раз доводить себя до того?

Где вы, дни радостей? Придешь ли ты назад,
О время прежнее? О время -незабвенно!
Или веселие на веки отцвело;
И счастие мое с протекшим утекло?

Последние мечты юности разрушились — и я уехал из Москвы. С тех пор чудный переворот сделался во мне и обстоятельства, год от году увеличивали мое равнодушие. Я любил еще присутствовать на балах; но, холодный зритель, все удовольствие свое заключал я в наблюдениях. Нигде нельзя так хорошо узнать женщин, как в танцах; здесь, более всего, навык я разбирать выражения лиц и движений. Бедная, так развертится, что самая скромная часто, жалеет потом о вырвавшемся слове; самая скрытная часто забывает о своей осторожности и есть ли возможность всегда удержаться?

Тут рассудок восстал против старого друга котильона и напрасно; пристрастие к нему, за прежние утехи им доставляемые, старалось найти ему оправданье. И как согласить с строгою нравственностию то, что молодая девушка остается, — при людях, глаз на глаз с мужчиной; когда все заняты, каждый своим, и не обращают внимания на посторонних; по крайней мере, так думают те, которые того желают — и долго не прерывается свидание сие. Что можно успеть тут выговорить? И где можно найти случай более удобный? Выдумка ставить стулья, наблюдая при том, чтоб другие были, как можно, подальше, еще более доставляет выгод. Это значит слишком покойно обделывать свои дела.

Маминьки, если вы видете, что дочки не влюблены в котильон, а любят его только за резвость, то он не опасен; но если наперед знаете, с кем оне танцевать его будут; если замечаете, что разговор идет не об освещении и паркете и голос напеваемой песни им нравится; если они отвечают с улыбкой значительной; а еще более, если иногда облако задумчивости задергивает веселость их физиономий и закрадывается томность в их взоры, то берегитесь. враг близко. Принимайте решительные меры, если намерения ваши несогласны с желанием юности.

Так празднуют святки в России. У нас в Эривани многого не было; но тоже громкие песни были слышны повсюду и кипело веселие шумное и наряжались, и ломали смешные комедии; в первый же день на Арсенальской площади горел прозрачный щит и кучи [111] народа, собравшись вокруг, вспоминали Россию, и здешние жители опять любовались и долго бродили толпы близь огней.

Чиновники и почетные граждане собирались к генералу Красовскому: там охотники составляли дуеты, квартеты, на гитарах и скрыпках, а в промежутке гремела полковая музыка и певчие пели (три русские дамы оживляли сии вечеринки).

В первый раз от рожденья видит Эривань, в маленьком виде, русские балы. Были и танцы; но фигур котильона Эривань еще не видала.

В Новый год, в разных местах крепости, раздавался стук барабанов, звуки рогов, гром музыки и, оживившись, полилось по граду ликованье.

Боже всещедрый! Благодарю тебя. Ты наполняешь меня столь сладостными чувствами, что и в счастии едва ли, я наслаждался подобными. Ужасно испытание тобою на меня ниспосланное; будущность от меня закрыта; кто знает, что готовят мне непроницаемые судьбы твои? Быть может, за бедствием последуют новые бедствия, суровее прежних, и последние смены заставят меня почитать блаженством то, что теперь считаю за верх злополучия; но если ты, творец милосердый, не оставишь меня, то не ослабею я под бременем горести. Я лишен собственных радостей; нет счастия, мне принадлежащего; но душа моя открылась для счастия других и несравненно сильнее стала участвовать в радости меня окружающих и нигде в другом месте не мог бы я так много иметь утешений: здесь Целый народ, оживленный восхитительным для него событием, ежедневно льет на меня отраду; я говорю об армянах. Угнетенные, изнемогающие под железным игом Персии, они не дерзали и мечтать о благополучии; стесненные в действиях, даже в помышлениях своих, они не смели открыто прибегать и к последнему приюту страдальца — к вере: жестокие властелины им и то воспрещали.

Уныл благовест сетующего храма нашего, говорил старец, слушая тихий звон, призывающий к молитве. Ах! Скоро ли наступит день, столь пламенно желаемый? Но нет; грусть иссушила меня; силы мои истощены; скоро отойду я в жилище прадедов, в страну, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная; нет, не увижу я восхода ожидаемой звезды освобождения. Сын мой, тебе передаю я последнее завещание отцов моих и мое. Если ты будешь блаженнее меня; если прежде гроба увидишь победу русских над врагами нашими и торжество святой христианской веры, над лжеучением Магомета, то да будет веселый голос колоколов, [112] воскресшей церкви нашей знаком вашего спасения — и звук сей: радостно потрясет прах умерших.

Армяне! Мольбы ваши услышаны; совершились желания ваши, восторг объемлет сердца ваши. Вчера я был неизъяснимо тронут и не в состоянии выразить того, что видел и ощущал.

Вчера мы праздновали крещение. От церкви пошли к Иордани; выходим за крепость и на соединении дороги из города неожиданное зрелище мне представилось.

Армянский архиепископ Нарсес 20, множество духовенства, с крестами, образами и хоругвиями, присоединились к нашему ходу: тысячи парода следовали за соединенной процессией. Надобно было видеть восхищение армян. Бывало ли это у вас прежде, спросил, я у некоторых; нет, отвечали они; в Эчмиадзине только позволялось торжественное водосвятие; здесь же и вообще везде мы совершали оное в церквах и домах своих. Рады ли вы? Все подняли взоры и руки к небу, а один бросился к ногам моим. Не забудьте, что на мне не, прежний блестящий мундир, который мог дать мысль, что я важный чиновник; я ношу солдатское, платье — и простому солдату армянин бросился в ноги. Что это значит? Другие же с умилением говорили: теперь только мы настоящие христиане; нам кажется, что мы снова родились.

Миновали мост и подошли к устроенному для служения месту. Великолепный вид: духовенство в блистательном одеянии; красивое убранство русских; пестрые толпы, разбросанные по обеим берегам и покрывающие мост; войско, расположенное на искусственных уступах горы, поддерживающих крепость, составляли прекрасную картину, несмотря на то, что густой снег отнимал большую часть ее прелести.

Знак подан: загремели орудия; троекратное ура разлилось в воздухе, затрещал сильный батальный огонь и громко вторилисъ звуки, отражаясь от скал.

Крест погружен — ив первый раз освятились воды Занги; быстро неслись в Аракс шумные волны ее сообщать ему весть о том и святость свою.

Нужно ли объяснять, какое сильное впечатление сделало на армян общее празднество сие, — празднество веры? Нужно ли доказывать, как много сим укрепился узел, привязывающий их к русским? Нет, это было бы лишнее. Но как не удивляться, как не почитать начальников, которые так искусно умеют пользоваться каждым обстоятельством и ни на минуту не выпускают из виду общее благо.

Армяне! Вы чувствуете счастие ваше; но кто из соотечественников ваших, во все продолжение войны, более заботился в доставлении [113] нам оного? Кто более всех содействовал победителям? Архиепископ Нарсес. Жизнь его посвящена благоденствию вашему; деятельность, достоинства, благонамеренность его ручаются за успех. Молитесь же у престола всевышнего да укрепит он силы добродетельного пастыря вашего и да продлит дни его для пользы вашей.

Старец почтенный! Вижу душевное удовольствие на светлом лице твоем; угадываю чувства, тебя оживляющие — и питаю к тебе истинное уважение: да исполнится все благие помышления твои.

Утро тем кончилось; вечером было прощанье со святками и прощальные забавы превзошли прежде бывшие.

Собрались к генералу: как должно быть приятно редкому сердцу его на каждом шагу замечать необыкновенную любовь и душевное уважение подчиненных. В этот раз для него был приготовлен сюрприз: в летней зале устроен был театр и юнкера довольно удачно разыграли комедию «Новый век», по окончанию оной опять все пошли к его превосходительству. Вдали послышалась тирольская песня; ближе, ближе раздавался голос свирели и явилась кадриль прекрасно одетых тирольцев; начались мазурки и разные танцы: вот и маскерад в Эривани. Долго продолжались увеселения сии и многие говорят, что таким истинным удовольствием давно не наслаждались. Каждый хотел, чтоб время остановилось, по поздний час ночи прекратил их забавы.

Комментарии

16. Генерал И. Ф. Паскевич.

17. Пропуски в тексте.

18. Ереванская крепость построена в 1580-х годах

19. Генерал А. И. Красовский.

20. Архиепископ Нерсес Аштаракеци (1770-1857) — глава армянской епархии в Грузии, впоследствии католикос. Был горячим сторонником русской ориентации и одним из выдающихся представителей армянского освободительного движения конца XVIII — начала XIХ вв. Аштаракеци познакомился с М Пущиным через доктора Мартиненко и известного армянского писателя Арутюна Аламдаряна. Оказал большую материальную помощь Пущину. Между армянским архиепископом и «злоумышленником» в солдатской шинели сложились теплые, дружественные отношения.

0

6

10 генваря 1828 г.

Дневник второго путешествия господина генерал-лейтенанта Красовского для осмотра Эриванской области 21.

29 декабря, его превосходительство выехал из Эривани в сопровождении армянского архиепископа Нарсеса, Генерального, штаба подполковника Жихарева, адъютанта своего, барона Врангеля, других чиновников и некоторых почетных обывателей области: в тот же день прибыли в сел. Аштарак, лежащее на правом берегу реки Абарани.

Близь сего селения видели мы первые толпы неприятельской конницы в день достопамятной битвы 17 августа.

Дорога весьма камениста, погода сначала была туманная, потом пошел большой снег. Крут к Абарани спуск со скалистого берега; через реку перегибается каменный мост, отлично сделанный, на одной большой и трех малых арках: прошло 600 лет после построения оного, но с маловажными починками он стоит, как новый, и память о строителе его, почетном армянине Муце сохранилась в преданиях. [114]

Аштарак, родина Нарсеса, и должно тем гордиться. Почетный старец сей, столько заботился о доставлении соотчичам своим прочного блага, под правительствам России, столько сделал для них, что имя его бесспорно принадлежит истории.

30-го. Амфитеатральное положение деревни, окруженной садами и виноградниками — прекрасно: оно занимает одно из первых мест в здешнем крае и заключало прежде более 900 семейств но до сего времени возвратиться успели только 100 семейств. Дома и ограды каменные, прочно и порядочно выстроенные; 5 церквей Селение сие может славиться водопроводом из Абарани, начинающимся верстах в 10 отсюда и поднятым сажень на 120 от горизонта воды. Водопровод врезан в утес берега и устроен лет 800 назад, вместе с пещерами, врубленными в камень и служившими убежищем для жителей, в случае нападений — Аштарак много потерпел в последнюю войну от долго бродивших в окрестностях войск персидских; наших в нем не было.

Здесь живут многие родственники Наресса, и знаменитый архиепископ не чуждается их: в простых поселянах он помнит родственников, и это придает новый блеск его достоинствам.

Двоюродный брат его Педрос Маркаров часто доставлял генералу, в самое опасное время, важные бумаги из Эчмиадзина и известия из крепостей и неприятельского лагеря. Дабы показать верному армянину, что дела его не забыты, генерал зашел к нему в дом; надобно было видеть его восхищение.

Кто умеет так ценить заслуги и таким образом награждать их, тот достоин иметь людей приверженных к нему душою и всегда будет иметь их.

«Дело не в том, сказал один мудрец, — чтоб сыпать деньги» тут можно прибавить и награды всякого рода; — «я никогда не видал, продолжает он, чтоб деньгами приобретали любовь — и напрасно отворите сундуки ваши, не открывши сердец; сердца других всегда будут для вас закрыты. Ваше время, попечения, вашу нежность, самих себя раздавать должно; ибо, чтоб вы ни делали, но все чувствуют, что деньги ваши не вы. Участие и доброжелательство более действуют и полезнее всех подарков».

Трогательно восхищение освобожденных армян; от сердца идут выражения, которыми они изъявляют оное, уподобляя край свой свадебному дому, в котором теперь все исполнено восторга; они рассказывают, что уже издавна умирающие отцы завещали детям радостным звоном колоколов дать им в могиле весть, когда взойдет для армян солнце счастия; когда русские освободят их от тягостного ига и соберут бедствующих, рассеянных сынов Армении: и настало для них сие блаженное время, и освободители посещают [115] гробницы умерших и повещают им о благополучии живущих.

Последняя воля родителя Нарсеса состояла в том, что-о он не приходил к могиле его до тех пор, пока не исполнится пламенное ожидание армян и не воскреснет утесняемая магометанами святая вера христианская; собственное желание архиепископа было прийти поклониться гробу отца с русским начальником и желание сие исполнилось. Над деревнею лежит уединенное кладбище семейства Шахазизиаи-Камсаракане; туда старец привел русского генерала и со слезами на глазах, пав на колени, принес теплую молитву к подножию престола всевидящего.

После обеда пустились далее. Дорога лежала близь того холма, до которого преследовали мы 10 августа неприятельскую конницу и откуда генерал в первый раз осмотрел положение обширного лагеря Аббае-Мирзы.

Проехавши 3 версты, прибыли в с. Могни (10 дворов), где находится монастырь св. Георгия Победоносца и мощи его (об этом монастыре я упоминал в записке 1 июня). Еще целы кельи бывших там монахов; церковь обнесена высокою каменною стеною и также бедна, как деревушка, но превосходной архитектуры. Купол и все здание сделаны из тесаного камня, без помощи железа и дерева.

Монастырь сей основан вскоре после Эчмиадзина, а возобновлен за 160 лет пред сим; в нем бывает два раза в год (на третьей неделе после светлого христова воскресения и в сентябре месяце) большое стечение богомольцев; не только армяне, но и магометане во множестве стремятся туда, признают сего святого за великого чудотворца и называют его Магне или Мугни.

Отсюда 5 верст до сел. Ханаванк 22 (20 дворов). Здесь живут татары и находится имение Измаил-хана, возвратившегося из плену: нося в сердце память о ласках его превосходительства, он убедительно просил сделать ему честь посещением, что и было исполнено.

Здесь разрушенная армянская церковь св. Иоанна Предтечи и мощи его; выстроена в одно время с Эчмиадзином, Григорием, святителем великой Армении.

Архитектура превосходная; трапезная состоит из купола, поддерживаемого 12 колоннами; отсюда дверь в довольно просторный придел, где хранятся мощи, и в большую церковь. Над последнею отличная резьба в камне, довольно хорошо сохранившаяся.

Большой купол главной церкви разваливается; по обеим сторонам входа, вверху два маленькие придела, в которые всходят по [116] лестницам, так сказать, прилепленным к стене; но прошло 1520 лет, и лестницы сии не думают о разрушении.

Сел. Ханаванк лежит на правом берегу реки Абарани, против подошвы горы Карни-яреха. Сюда приехали сейдалинские старшины с просьбою об освобождении сеидалинцев, содержащихся под караулом за грабительство; и генерал, в уважение ходатайства архиепископа и в милость Измаил-хану, исполнил прошение их.

После ужина пустились обратно в Аштарак; ночь довольно светлая; мороз российский.

31-го. Дорога камениста, но удобоисправима. На равнине стоял персидским лагерь до 17 августа, а в версте от дороги курган, где были устроены батареи их. Не в дальнем расстоянии, тоже на берегу Абарани, селение Ушаган, которое некогда было очень велико и почти соединялось с Аштараком; ныне же составляет малое число дворов и много развалин. Довольно большая речка Шагверт выходит из Алла-геза; дно ее каменисто; берега отлоги переправа не трудна; но при впадении ее в Абарань берега круты и скалисты; сии две реки образуют полуостров, на котором Аштарак и Ушаган. Сел. Кизил-Тамур (36 дворов) красиво лежит в садах и кажется богато; река Амперт гораздо менее Шагверты; берега совсем отлоги; дно каменисто. Не доезжая сей речки, развалины большой деревни Ах-тамар, в ужаснейших камнях. Вдали на Алла-гсзе и его ущельях видны следы большого населения и укрепление Гегер. Далее, сел. Франгамус (35 дворов) бедная деревушка, обнесенная старою стеною и башнями, из которых две уцелели от прежнего укрепления. У деревни сей протекает рукав Абарани и весьма близко впадение в сную Амперта. Франганус уже не на горах, а в равнине Эчмнадзинской, который отсюда не далее 7 верст. Потом татарское сел. Агуштум, где мало жителей и четвероугольное укрепление; далее влево от дороги сел. Квезнауд и еще в нескольких местах развалины 23.

От Франгануса до Сардар-абада 28 верст.

1 генваря 1828 года 24

Армяне, побуждаемые чувством благодарности и приверженности к избавителям своим, русским, в память поступления их под покровительство нашего императора, просили позволения выстроить на свой счет греко-российскую церковь в Сардар-абаде — и в Новый год положено было заложить храм сей во имя Николая Чудотворца. [117]

Все войска, здесь находящиеся, были устроены в надлежащем порядке; в 9 часов, отслушавши в военно-доходной церкви Крымского пехотного полка, обедню, генерал, архиепископ Нарсес, все чиновники и почетные обыватели вышли на площадь пред домом ханским, где будет строиться церковь сия, протоиерей Севастопольского пехотного полка, Тимофей Мокрицкий, соверши службу, говорил приличное слово; множество зрителей наполняло площадь и крыши окрестных домов. По окончании церемоний, было молебствие и при пении многолетия государю императору и всему августейшему дому, в рядах войск и в толпах народа раздалось ура — и потряслись стены крепости от звука орудий.

Жители Эривани более видели торжественных празднеств наших, для обитателей Сардар-абада новее показался блистательный парад, и изумились они строю русскому. По окончании парада генерал поздравил воинов с Новым годом [...].

Все чиновники и почетные граждане приглашены к обеденному столу г. комендантом крепости гвардии полковником Хомутовым; а вечером было освещение. В ханском саду, на том месте, где стояли батареи, разгромившие стены Сардар-абада, устроен был фейерверк, восхитивший многочисленных жителей, никогда не видавших подобного.

2-го числа, через Эчмиадзин возвратились в Эривань; близь Эчмиадзина в 2 1/2 верстах генерал с архиепископом Нарсесом и другими членами монастыря осматривали место, на котором будет строиться памятник избавления Эчмиадзина 17 августа 1827 года: памятник сей по данному рисунку сооружается от монастыря, по распоряжению архиепископа Нарсеса.

Благодарные армяне, видя, что битва 17 августа совершенно убила дух персидской армии и, поселя в ней робость и уныние, была главнейшею причиною блистательных успехов впоследствии, всеми мерами стараются изъявить признательность свою спасителям своим и передать память незабвенного дня сего позднейшему потомству, из рода в род, из века в век — и по утверждению патриарха, в сей день ежегодно будет отправляться во всех армянских церквах благодарственное молебствие богу сил.

Поездка в Аштарак

Чтоб иметь несколько минут, свободных от посторонних занятий, для составления проекта об управлении вновь покоренных персидских областей, г. генерал-лейтенант Красовский 21 генваря отправился в сел. Аштарак, в сопровождении архиепископа Нарсеса, [118] адъютанта своего и обер-аудитора. Описание сей деревни и дороги, к ней ведущей, было сделано прежде.

На другой день, в воскресенье, слушали обедню в приходской церкве: народа было довольно.

Персидские подданные не привыкли к ласковости и благоволению правителей своих и тем чувствительнее трогала их новая перемена. «Бывало, не только сардар, но какой-нибудь хан приедет, говорили они, — и время его пребывания проходит в мучительном ожидании: никто не был уверен в безопасности жизни своей, тяжесть спадала с души только тогда, как он уезжал, и тут даже опасение, чтоб он не вздумал вернуться, долго не позволяло совершенно успокоиться; а теперь...».

К мольбам их и мы присоединяем молитвы свои и если усердные моления всегда бывают услышаны, то общие желания наши будут исполнены.

В Аштараке есть древнее обыкновение: один раз в год вся деревня, от старого до малого, выходит на рыбную ловлю — и ловля сия составляет деревенский праздник. Они для торжества сего не могли выбрать день более приличный.

После обеда звук армянской музыки дал знать, что час забавы наступил. Дети спешили обгонять один другого; оскользались и в различных положениях скатывались с крутой горы, покрытой снегом. Кто в силах был бежать, мигом все были внизу; лишь дряхлость с старостию думали об осторожности.

По приглашению архиепископа генерал присутствовал на -празднике, для него устроенном.

Абарань, с шумом пробегая по скалистому дну, оставляет часть вод своих между каменьями, которые затопляются только в полноводие, и в сем-то убежище рыбы основывают жилища свои.

Можно смело сказать, что жители аштаракские пристращены к сему увеселению. Какое удовольствие изображено было на лицах! Утес, оторвавшийся от берега, лежит в некотором от оного расстоянии и служит главнейшим приютом рыбе: он был осыпан людьми. Голова прижата к камню, правая рука обнажена и заметно усилие протянуть ее как можно дальше, чтоб отыскать и схватить убегающую рыбу; вот она в руке его и физиономия сказывает о том прежде, нежели он успеет сделать какое-нибудь движение. Наконец, он с торжеством вынимает руку из воды и показывает добычу свою.

Опоздавшие занять место под большим камнем рассыпаны повсюду и зная уже, где искать желаемого, раскидывают небольшие камни, роются в струях и не менее восхищаются, когда успех увенчивает их старания. [119]

Холод никого не пугает: можно подумать, что мороз и ветер на них не действуют. «Ты не озяб, — спрашивал генерал у одного, близь стоящего. «Нет; за тем, что сладко», — отвечал он по-русски.

Чудная вещь, это сладко — чего человек не перенесет, если ему сладко? Зато горькое, заставляет его сильно морщиться!

Архиепископ сам поймал несколько рыб и народу очень нравилось, что он принял участие в любимой забаве сородичей своих.

Пробывши несколько времени на ловле, генерал осматривал мост; и взял на себя исправление оного.

Наступил вечер, но рыболовы не оставили еще занятия своего: и долго пылали костры, разложенные по берегу.

На другой день ездили к пещерам, находящимся в окрестностях Аштарака. Нельзя не удивляться, куда необходимость может занести человека: чтоб укрыться от гонителей своих, жители нередко принуждены бывали прибегать к сим пищерам. Оные устроены в скалах и, входя в них, возвышаются на несколько сажень от земли: туда взбираются по веревкам, но трудно понять, каким образом достигает их тот, кто должен укрепить там веревки и сделать другие приготовления, нужные для сего невыгодного путешествия; в нижних пещерах помещались лошади и скот: как привыкли сии животные бесстрашно лазить по утесам, на которые не взогнал бы наших степняков.

Оттуда посетили гроб отца архиепископа и осматривали древнюю церковь Пресвятыя Богородицы, построенную более 500 лет назад, она не слишком огромна, но искусство построения изумляет, несмотря на то, что пора бы привыкнуть к чудесному способу древней архитектуры здешних мест.

24-го возвратились в Эриваиь.

7 февраля

Если вы до сих пор не начинаете завидовать эриванским веселостям; или по крайней мере не перестали жалеть о тех, которые здесь находятся и думать, что они умирают от скуки, то это моя вина; потому, что описывая увеселения наших, я не умел выказать причину, по которой оные не могут оставаться в первоначальном положении своем, а неминуемо должны возрастать и усовершенствоваться.

Вы знаете несколько о привязанности общей к начальнику, о готовности всех изъяснением чувств своих доставить ему минуту удовольствия; но полагаете, что многотрудные занятия его, и обязанности каждого не ладят с забавами. Эта мысль очень естественна, [120] и я сам также бы думал, если б не, увидел теперь своими глазами то, чего прежде не видал. Правду, сказал, чей-то дедушка: век живи, век учись. Есть люди, у которых на все достает времени и которые, заботясь о самоважнейших предметах, не упускают из виду увеселений необходимых. Я говорю необходимых потому, что природа человеческая требует развлечений. В этом едва ли станут опровергать меня, и потому я не стану приводить доказательств; скажу только, что нужно уметь соединять дело с забавами, дабы из всего извлекать высшую степень существенной пользы; согласен, что искусство сие чрезвычайно трудно и редко кто владеет им; но у нас оно как-то очень покорно. Я бы не оставил и это без ясных доводов: у меня их множество; но, правой не имею времени, и в первый раз прошу поверить мне на честное слово.

Думаю о здешней масляиице, о танцах, у меня в голове начинали танцевать мысли о прошедшем времени: воспоминания заставляют меня всегда начинать рассказы мои от Адама; но теперь этого не будет, мне и без того дела много, тем более, что здесь было так много хорошего, что не умея описать, я гораздо лучше сделаю, если представлю вашему воображению настоящим образом разрисовать все картины, не портя их пачканьем своим: во многоглаголании нет спасения. Как я рад, на этот случай, что текст сей держит мою сторону.

Члены московского английского клоба, не думают, что в Эривани устроилось отделение оного — и ошибаются, потому что именно устроилось оно: законы, порядок и все нужное частию приведено, частию приводится в совершенство; а более всего мне здесь нравится, что вообще карты весьма в малом употреблении и без них находят средства приятно проводить время. Во многих ли местах могут тоже сказать?

Театр наш, час от часу улучшивается; подбавляются декорации, заводится гардероб; а что касается до актеров, то московские любители театра не раз бы прокричали ура, если б имели таких. Последние представления были очень хороши, а далее будут лучше. Хвала актерам нашим; хвала старшинам увеселений наших! Хвала изящному вкусу их!

Дни-масленицы были разобраны; вечера также; в субботу был маскерад у генерала: несколько особенно хороших масок отличались между обыкновенными. Словом, трудно поверить, чтоб в Эривани так скоро могли составиться подобные увеселения 8 воскресенье опять маскерад и еще более масок: некоторые них были прекрасны. Решительно скажу, что наши маскерады в [121] чем не уступят маскерадам губернских городов ваших; а этого разве не довольно — на первый раз.

Воображение ваше не увеличит, если представить не огромное собрание, но собрание хорошего, руководствуемое вкусом и уменьем. Танцы, национальные пляски, пенье; отрывки из лучших комедий в стихах занимали посетителей.

Почтительная непринужденность господствует в собраниях здешних и, хотя маскерады, начавшись рано, продолжались довольно далеко за полночь, но едва ли кто тяготился тем. Не забудьте однако, что я сделал только очерк: спешу кончить.

12 марта. Г. Тифлис

Слово Эарк-ура значит на армянском языке насаждение первых лоз винограда. Ной, оставя ковчег и, спускаясь с Арарата, насадил оные на северо-восточной покатости горы, на месте том основалось впоследствии селение, до сего времени сохранившее название Эарк-уры. Прелестно местоположение сие: Аракс стелется под ногами; как на ладони лежит обширная равнина Эриванская, украшаемая зеленеющимися садами деревень; это острова на поверхности моря, радующие плавателя утомленного. Отдаленные горы нахичеванские едва могут остановить взор: так высока точка наблюдения; по всему есть предел и напрасно глаз, подстрекаемый высотою положения своего, стремится за цепью великанов видеть новые картины: лишь часть небосклона адербиджаи скопа смеется перед ним.

Здесь-то бывший сардар эриванский, укрываясь от губительного зноя, проводил летние месяцы; весьма обширный замок заключает множество строений, в которых размещалось огромное семейство сатрапа и чиновники, его окружающие. Климат самый здоровый, вода горных источников превосходная; а в 6 или 7 верстах около Малого Арарата, есть много древяного лесу, который очень редок в здешней области. Селение отделяется от замка глубоким оврагом; из него выходят несколько родников, образующих в летнее время, с помощию тающего на Арарате снега, довольно большой ручей.

В 170 домах более 500 семейств армянских, татар здесь нет.

В благоустроенном государстве, пребывание главного начальника а каком-нибудь месте разливает окрест обилие, поощряя к промышленности и торговле: бедная деревушка обращается в городок. В Персии, напротив, присутствие вельможи чаще влечет за собою разорение, и чем знатнее, могущественнее он, тем гибельнее приближение его. [122]

Более других притесняемые, грабимые персиянами, жители Эарк-уры не смели верить благополучию своему; счастие освобождения все еще казалось им сном восхитительным; приезд генерала как будто вывел их из усыпления: радостные, они выбежали навстречу, далеко за деревню, теснились к нему; каждый старался поцеловать его ноги, концы его платья. Подобную картину можно несколько представить себе; но чтоб представить ее со всеми оттенками, надобно видеть ее. Не притворна и сильна приверженность Эарк-уринцев к русским — и как не дорожить им переменою, разливающею на них блаженство? Прежде, бывало, Приезд сардара заставлял всех трепетать; ежеминутно опасаясь лишиться всего имущества, они не могли быть уверены даже в жизни. Теперь, напротив, видят заботы о благосостоянии их.

Прежде они были стеснены в отправлении богослужения по закону своему: церковь во имя св. Стефана, находящаяся в селении, видимо, приходила в ветхость и малейшая починка оной воспрещалась им, даже иметь колокола не позволялось, чтоб звоном их не обеспокоить иногда изнеженного властелина. Теперь, напротив, стараются дать им средства к поправлению разрушающегося храма и, сверх того, генерал обещал отлить колокол для церкви их из негодной к употреблению пушки персидской: что очень порадовало и польстило возрождающемуся в них чувству народной гордости и любви к родине.

Ниже селения весьма много плодовитых садов, которые почитаются лучшими в Эриванской области: огромность деревьев, в них находящихся, показывает их древность.

Вверх по ущелью, верстах в двух, виден монастырь Григория, построенный внуком Святителя Армении, около 1400 лет от наших времен; далее в полверсте другой монастырь; и вот что рассказывает об нем история: св. Иаков, желая достать дерева от ковчега Ноева, предпринял достигнуть мест, где остановился оный: трудность предприятия не устрашала его; он совершил часть пути. Видит пред собою утес, но надежда победить препятствия еще не оставляет его; напрасно скалы останавливают его; даже птицы небесные не отваживаются возносить полета своего в пределы, освященные чудесным событием благости предвечного. С сокрушенным сердцем постигает праведник всю дерзость намерения своего — и там, где мощная рука природы показала ему собственное его бессилие, основал он обитель, носящую и до день имя его.

Близь сего монастыря есть камень, наполненный водою которая никогда не иссякает, хотя не заметна, чтоб она откуда-нибудь втекала туда; зимою, однако, вода сия вымерзает. Ее употребляют против саранчи и утверждают, что насекомое сие не приближается [123] к садам и толям, ею окропленным. Предание говорит, что не должно ставить на землю сосуд, в котором хранится вода сия, иначе сила ее теряет свое действие. Уверяют, что это средство неоднократно было с успехом испытываемо и в Грузии.

Соединение всех выгод в окрестностях Эарк-уры представляет преимущественные удобства для летнего пребывания, и лагерь всего лучше устраивать с южной стороны замка.

Дорога от Эривани, туда ведущая, весьма удобна для обозов и артиллерии, лежит на сел. Алгадыла, где через Кара-су находился мост, ныне разломанный; брод чрез Аракс очень хорош; не в дальнем от оного расстоянии начинается отлогий подъем на Арарат, простирающийся от подошвы до Эар-уры верст на 15, всего от Эривани до сего селения не более 42 верст.

Старшина деревни Стефан Ходжаш, человек достаточный, приверженный к России, заслуживает признательность соотечественников за пособия, оказываемые неимущим, достоин особенного внимания, как человек надежный и благоразумный.

На левом берегу Аракса, против сел. Аралык возвышаются несколько высоких бугров, удивляющих положением своим: не знаешь, каким образом могли воздвигнуться на гладкой равнине сии отдельные каменные горы. На одной из них монастырь Хорвирап, что на армянском языке значит глубокие ямы. Летописи повествуют, что армянский царь Тиридат, до введения христианства в Армению, был гонителем оного, и дабы лишить святителя Григория возможности распространять учение свое заключил его в ямы сии, где он томился 14 лет. Наконец, убежденный в святости его, царь вывел праведника из заключения и, принявши сам христианскую веру, основал Эчмиадзин; впоследствии, в память описанного происшествия, построил монастырь Хорвирап. Давно уже опустел оный; многие части его разрушились, но уцелела церковь и часовня, заключающая темницу страдальца.

В Эриванской области много памятников, освященных древностию; история страны сей весьма любопытна; но нужны время и способы, чтоб снять завесу, ее покрывающую.

Если обстоятельства не воспрепятствуют намерениям, то книга бытописаний сей колыбели народов откроется для нас и сокровища, в ней скрывающиеся, сделаются общим достоянием любителей. [124]

15 марта

Кто сильно чувствует, тот не теряет слов.

И в самом деле, как выразить словами то, о чем я говорить теперь намерен? Трогательна разлука отца с семейством; но горесть разлучающихся в природе имеет свое начало. Узы крови связывают их; взаимная любовь их тесно сопряжена с существованием; ряд попечений укрепляет привязанность их; привычка любить один другого обращается в необходимость: лишь в испорченном сердце посторонние выгоды могут бороться с сими сладостными чувствами и побеждать иногда силу естественных склонностей. Но от чего родится подобная привязанность подчиненных к начальнику? Часто ли встречаются таковые феномены? Только необыкновенное расположение к добру может вселять любовь не обыкновенную в сердца людей чужих. Часто необходимая взыскательность начальника оскорбляет подчиненных и отклоняет их от него. Его уважают, отдают полную справедливость достоинствам его, но не любят. Способность привлекать к себе люлек кажется, нельзя приобрести: она есть дар неба. Мне случалось видеть начальников, обладающих всевозможными достоинствами; но столь много любимого в первый раз вижу.

Желая уверить себя в прямодушии большей части людей я всеми силами старался сохранить к словам и поступкам их врожденную во мне доверчивость и хотел лучше иногда обмануться, нежели беспрерывно мучиться подозрением; но горькие опыты против воли, внесли в душу мою отраву сомнения. Я не позволяю себе дурно думать о человеке, которого хорошо не знаю, но и ручаться за него не стану и не всем рассказам его верю, хотя там в себе не могу преодолеть излишней откровенности и часто бываю неосторожен. Таким образом не довольствуясь словесными в чем нибудь уверениями, я всегда ищу доказательства несомненных: так поступал я и в разборе общей привязанности отряда нашего к: генералу Красовскому; здесь еще более опасался быть обманут и собственными чувствами, и намерением других; но если б не имел я случаев убедиться в искренности сей привязанности то последние дни пребывания в Эривани вывели бы меня из сомнения.

Генерал получил позволение отправиться в Тифлис для пользования раненой руки своей и слухи носились, что оттуда он в Россию. Может быть, думали все, это будет последнее прощание наше с любимым начальником и искренние сожаления о потере сей слились с желанием изъяснить пред ним чувства живейшей преданности и уважения глубочайшего. Положено поднести [125] его превосходительству портрет его и картину, изображающую ту роковую минуту, в достопамятной битве 17 августа, когда ободряя стрелков, задавленных тучами куртинцев, генерал был отрезан толпами их от колонн наших; некоторые из окружающих его соделались уже жертвами свирепых наездников; бросившиеся к нему на, помощь трепетали за него; лишь он спокойно ожидал определения небес — и небеса чудесным образом сохранили его.

В воскресенье, 19 февраля, все чиновники собрались к его превосходительству и генерал-майор Берхман, представил ему письмо портрет и картину, с следующими к ним надписями. Это были священно-торжественные минуты; я не берусь их описывать, все были растроганы.

Надпись к портрету генерал-лейтенанта Красовского

Стремление к добру — одно его желанье:
Исполненный огнем возвышенных идей,
Он жаждет одного — творить благодеяние; —
Забыв себя, живет для счастия людей,
Храня права, его десницей побежденных,
Привлек угрюмые сердца иноплеменных.

Надпись

К изображению сражения 17 августа 1827 г.

(Отрывок)

Один, оставя ратных строй,
Летит на пир он боевой.
Мгновенной молнии быстрее,
Куртинцы жадные взвились.
Бот ближе — бег коней скорее.
Рассыпались, — опять сошлись,
И тучей ринулись к герою,
Один склонил уж роковое,

Готовя гибельный конец...
Но вдруг раздался глас призывный
Ура! — посыпался свинец
И падает — наездник дивный.
И, полно мести роковой,
Сильнее храбрых сердце бьется
Летят за хищною толпой
И страх за робкими несется.

Письмо,

при котором поднесены портрет и картина.

Ваше превосходительство!

Битва при Ушагане никогда не изгладится из памяти участвовавших в оной; а воспоминания о том неразлучны с воспоминанием о подвигах в. п. мужеству Вашему обязан отряд спасением своим; решительности Вашей обязано правительство сохранением [126] артиллерии, со множеством военных запасов; твердости Вашей обязана Грузия защитою своею от истребления неприятеля хищного; Россия — приумножением славы своего оружия.

Проницательный взор [...] монарха оценил уже заслуги Ваши: сражение сие причислено к достопамятнейшим делам храброго воинства российского.

Признательные армяне, видя, что бой сей, поколебавши дух армии персидской, был одною из главнейших причин блистательного окончания войны, воздвигают памятник на месте борьбы кровавой; да передаст он позднейшему потомству подвиг русских и имя мужественного вождя их.

Церковь армянская установила ежегодно праздновать день сей, как день освобождения первопрестольного монастыря Эчмиадзина от грозившей ему гибели-вновь подпасть под тягостное иго иноверцев. Сей несокрушаемый памятник превыше всех изобретений ума человеческого: он, вознося души к престолу зиждителя вселенной, воспламенит их и благодарность сольется с мольбами к всевышнему. Что же мы принесем в дар в. п. мы, осчастливленные отеческим начальствованием Вашим? Спасенные Вами, каждый из нас желает иметь изображение любимого начальника своего, равно как изображение той минуты, когда содрогнулись мы при виде опасности, в которой вы находились, присутствуя везде, где сильнее была сеча. И мы подносим в. п. портрет Ваш и картину, прося Вас убедительнейше об исходатайствовании высочайшего соизволения на гравирование оных. Не столь долговечно — слабо приношение наше; по крайней мере, пусть покажет оно общее желание излить пред Вами и доказать перед светом чувство живейшей признательности, искренней привязанности и глубочайшего уважения нашего.

Ваше превосходительство с достоинствами воина соединяете достоинства человека: Вам справедливо принадлежат души и сердца наши.

С глубочайшим высокопочитанием имеем честь быть

Вашего превосходительства покорнейшие слуги штаб- и обер-офицеры:
и полков: Штаба 20-й пехотной дивизии

20-й артиллерийской бригады

Крымского пехотного
Севастопольского пехотного
39- го егерского
40- го егерского
Донского козачьего Басова
и Донского козачьего Сергеева
   

19 февраля 1828. Кр. Эривань [127]

21 февраля генерал выехал из Эривани в Тифлис: все, кто мог, провожали его. Отъехавши несколько верст, наступило расставание.

Мужчина всегда стыдится плакать: чем тяжелее сердцу его, тем он более борется с собою; мысль, что его могут почесть слабым, ужасна для него. Только избыток чувств преодолевает усилия твердости и слезы с трудом пробивают себе путь, но в минуты разлуки я видел их на глазах многих; некоторые даже принуждены были отходить в сторону, чтоб скрыть сильный прилив оных. Нужно ли говорить более?

По прибытии в Тифлис получены известия из Эривани: все стало здесь мертво, вяло, неповоротливо; все делается нехотя, писали оттуда; тоже выражает Ведениктов (которого сочинения украшали уже записки мои и которому принадлежат также обе надписи) в своем:

Воспоминание отъезда из Эривани генерал-лейтенанта Красовского

Не долго мае очарованье
Лелеяло в стране чужой:
Не долго пылкие мечтанья
Резвились над моей главой.
Как сон волшебного виденья
Мелькнули быстрою струей
Дни сладкой радости земной:
Сокрылся призрак вдохновенья
И жар к прекрасному погас.
Мне памятен тот мрачный час,
Когда пришли мы для прощанья.
Напевам райским упованья
Унылый дух уж не внимал
И шум привычные забавы
Средь сонма дружного молчал;
Души тоскующей отрава,
Судьбой отвергнутых удел [128]
В сердцах гнездилась грусть немая.
И он, как кровных оставляя
В чужбине, сам о нас скорбел
Свершилось — образ незабвенный
Терялся в мраке дальних гор,
И тщетно, думой окрыленной,
За ним следил мои жадный взор
И чувство вещее грозило
Тоской грядущим временам,
И тускло страждущим очам
Казалось дневное светило.
Какой-то сумрак непонятный
Вливала в сердце тишина...
Внезапно гений благодатный
Блеснул — распалась пелена
И мысли в высоте небесной
Слились в гармонии чудесной.
Я видел, солнце опустилось
За цепью каменистых скал
На холмы мрак вечерний пал
И поле темное дымилось;
Но луч незримый освещал
Покров сребристый Арарата
И гордо, весело стоял
Времен древнейших соглядатай

или

Так ум высокий изливает
Отряду пламенным душам
И никогда не угасает
Святого чувства фимиам

Так ум высокий озаряет
Порывы благородных дум
И блеск его воспламеняет
Огнем небесным юный ум

0

7


6 Апреля 1828 г.Тифлис

Дух обитателей Эриванской области

Права, данные шахом персидским сардару эриванскому, укрепляясь время от времени, до того распространились, что он наконец сделался полновластным владетелем области и более похожим на. данника Персии, нежели на чиновника, поставленного временным правителем края. Пользуясь верховною властию, он не руководствовался [129] даже и тем малым числом постановлений, которые, существуя во внутренних провинциях, составляют для них некоторый род коренных законов. Ничем не ограниченный, его воля была законом для подвластных ему и надобно думать, что он не поколебался бы совершенно отложиться от Персии, если б мог надеяться силою оружия поддержать свою независимость.

Сии обстоятельства и нрав правителя, действуя различным образом на подданных его, смотря по различию к нему отношений каждого, также по различию вероисповеданий управляемых им, по частным видам их и по степени благосостояния, которым они пользовались или желали и надеялись пользоваться-произвели в обитателях сей области видимое различие в характере с обитателями прочих частей. Персии и имели сильное влияние на дух разных сословий.

Бросая беглый взгляд на сей предмет, постараемся схватить главнейшие черты, составляющие оттенки оного.

Магометане

Чиновники. Участвуя, более или менее, в правлении, пользуясь различными преимуществами, они, однако, зависели всегда от капризов властителя; но, привыкши к сему положению, научились вознаграждать неудобства оного, употребляя в свою пользу власть, которую имели над слабейшими. Притеснение разливалось от одного на другого и цепь сих угнетений обрушивалась на беднейший класс народа. Жадность к собственной выгоде, овладев душами, изгнала и помышления о пользе общей. Ежеминутно страшась бедствий, они всегда были готовы искать спасения в другом месте и след[овательно], не имея отечества, не имели и понятия о любви к родине. Не зная, кому завтра принадлежать будут, они не могли питать благородного чувства народной гордости. Не питая в душах истинной приверженности к правительству, они неохотно делали для него самомалейшие пожертвования и скоро преклонялись на ту сторону, куда манили их личные виды.

Духовенство. Пользуясь фанатизмом мусульман и стараясь поддерживать оный и не довольствуясь одною духовною властию, духовенство чрез влияние на умы захватило часть нрав гражданских: вмешивалось в суды, разбирало ссоры, произносило приговоры и часто было страшно правительству. Невежество, в соединении с жестокостию, фанатизмом, корыстолюбием и многими другими пороками, составляет отличительную черту сего сословия. Здесь и теперь еще скрывается корень зла, который должен быть истреблен мерами кроткими, осторожными. [130]

Купечество и ремесленники. Составляют большую часть жителей г. Эривани, они терпеливы, покорны, не слишком наклонны к обманам, не алчны к прибытку, даже несколько беспечны: и немудрено. К чему заботиться о приобретении богатства, если уверен что не позволят им пользоваться? Прямодушие заметно в их характере, узость, заменившая утонченную вежливость между знатными не обезображивает простоты нравов их, которые, сохраняя некоторую суровость, не могут быть, однако, упрекаемы зверством, весьма часто встречаемым в людях высшего состояния.

Простой народ. Грубее, суровее, предыдущего разряда склонен к грабежу; но имеет также и вышесказанные хорошие качества. Пороки его происходят от правления и образа жизни, нежели от природных склонностей и при хорошем управлении много хорошего от них ожидать можно. Постоянство, твердость характера верность заслуживают одобрения и в сем последнем отношении эриванцев не должно сравнивать с татарами, населяющими татарские дистанции в Грузии, которые, неоднократно увлекаясь единоверством с персиянами и турками, привыкли к изменам и при малейшем случае поднимают знамя возмущения. Прежнее поведение их дает им право на большую доверенность. Испытанные в школе бедствии, они с редким терпением переносили величайшие угнетения и, без сомнения, будут уметь дорожить переменою, если оная доставит им видимое благосостояние.

Куртинцы. Кочующее племя сего воинственного народа дышет разбоями; но неизменная преданость оного эриванскому правительству доказана опытами. Начальное обращение с ними русских имело желаемый успех: они оказывают уже готовность свою служить верно России и, соображая все обстоятельства, решительно можно положиться на обещания их, если непредвидимые обстоятельства не заставят их переменить свое расположение прежде, нежели оно успеет вкорениться. Храбрость их, привязанность к боевой жизни привычка переносить труды и недостатки могут принести большую пользу, если дадут им хорошее направление и будут уметь вести надлежащим образом.

Армяне. К общей системе угнетения, испытываемой всеми персидскими подданными, увеличенной, может быть, в Эриванской области неограниченным господствованием сардара, присоединялась-еще, для увеличения страданий бедствующих армян, врожденная к ним ненависть магометан — и все преступление их состояло в том, что они христиане. Лишенные всех прав, всякого покровительства, они должны были деньгами покупать малейшее облегчение участи своей; но средство сие могли употреблять только богатые […] Управляемые духовенством, они, находясь среди магометан, гонимые [131] ими, не изменили святому закону предков и во всей строгости сохранили все обряды веры своей; к чему также много способствовало и неукротимое к ним пренебрежение мусульман: несчастие более сближает людей между собою и сильна? укрепляет их в религии, надежнейшей помощнице в бедствиях

Приверженность армян к России не подлежит никакому сомнению: найдется ли человек, который бы предпочел тирана своего избавителю? И в короткое время они успели многими опытами доказать глубочайшую признательность свою за попечения и благо состояние их.

Общее заключение. Надо отдать полную справедливость быстроте понятий и вообще способностям обитателей этого края. Необразованные, закоснелые, даже в невежестве, они часто удивляют остротою и точностию суждений [...] Армяне же эриванские тонкостию, гибкостию ума превзошли и магометан. Настало для них время возрождения и, может быть, после нескольких веков смутного сна, вновь воссияет для Армении цветущий век наук, искусств, художеств, древнейшие памятники коих, во множестве рассеянные по Эриванской области, доселе изумляют наблюдателя.

30 апреля 1828. г. Тифлис

Давно уже лежит у меня на сердце желание описать вам что-нибудь из военной жизни нашей, но недосуг и разные обстоятельства лишали меня возможности исполнить это намерение. Не берусь и теперь хорошо исполнить его: не всякая птица соловьем поет. Итак, не ожидайте ничего изящного: чем богат, тем и рад.

Не стану говорить о трудностях войны нашей с Персиею; не возьмусь выразить, сколь тяжело быть в разлуке с милыми сердцу — и не предвидеть конца этой разлуки! Мысль о том знобит душу, одни ли швейцарцы подвержены тоске по родине?

Не страшны битвы с неприятелем для человека храброго, но борьба с природою превышает силы всякого; притом же, в первом случае каждый имеет свои виды, желания, надежды которые подстрекают его решимость, но где вознаграждение за болезни? Губительный зной, изнуряя людей самого крепкого сложения, убивал слабейших, никто не наслаждался полным здоровьем. Могли ли мы искать неприятеля? Понимали причину бездействия нашего и как блага ожидали военных действий, потому, что они долженствовали открыться с начала сносной погоды. Наступил август — мучения увеличились. Наконец, миновало 17-е число этого м-ца, памятное [132] для нас по ужасному сражению Ушаганскому и мало-помалу сентябрь оживил всех.

Русское знамя развевалось уже на стенах Сардар-абада, обложена Эривань неприступная; деятельно производится осада; батареи устроены; тяжелые орудия громят стены, легкие сбивают пушки неприятельские и прогоняют защитников крепости; день и ночь летят бомбы во внутренность и распространяют ужас между осажденными; работы приближаются к гласису, радуются русские, трепещут персы; близка роковая минута!

В таком положении были дела наши в то время, о котором я говорить намерен. Вы полагаете, может быть, что жизнь военная есть сцепление скуки, трудов, опасностей и всего неприятного, без малейшей примеси и удовольствий? Нет, она не совершенно лишена их: необходимость, принуждая человека довольствоваться тем, что он имеет, приучает его извлекать из всего лучшее и находить утешение там, где баловень спокойствия и радостей нашел бы одно страдание. — Один живет в прошедшем; другого манит настоящее; тот мечтает о будущем; но летающая над головами смерть укрощает несколько буйство страстей самых пылких и некоторым образом сближает всех. Оттуда должна проистекать взаимная связь, откровенность военных, которыми они любят славиться. Не знаю, как было прежде; но теперь, истинная связь, чистая откровенность и между воинами также редка, как и везде. От того ли происходит это, что мы храбрее предков наших и всегдашними поступками своими лучше приготовляем себя к смерти; или от того, что погрязли в разврате и не думаем, что смерть есть конец исправлению? Как бы то ни было, но продолжительная опасность и самому величайшему трусу придает равнодушие: нельзя равносильно бояться в продолжение нескольких часов, не только дней, и следовательно, нельзя удивляться, что под ядрами и пулями слышишь шутки и рассказы, как будто в самые спокойные минуты. Часто удавалось мне видеть подобные случаи, и они заставляли меня рассуждать о неизъяснимых противоречиях, составляющих характер человека; но всего более впечатлелась в памяти моей одна ночь в траншее.

Стихнул последний звук рожков, проигравших в крепости английскую зарю, и частые оклики часовых разлились по стенам. Выстрелы с обеих сторон становились реже; бомбы начинали освещать путь свой в темноте и взоры враждующих следовали за ними; но сколь различны чувства, наполнявшие души тех и других! Вот и совсем потемнело; тихо подошли мы ко рву, но и полусонная стража могла нас заметить: малейший шорох был слышен. [133] Приступ, думают испуганные персияне, и последствия оного представились им как бы исполняющимися. Страшный крик, суматоха отнимают последнюю бодрость у самых решительных; гарнизон взволновался; одни спешат на стены; многие помышляют о бегстве. В миг осветилась крепость: жестокий ружейный огонь смешался с грохотом пушек, со взрывами бомб и гранат. Как крупный град при порывах ветра стучит о землю, так стучали вкруг нас картечь и пули: едва ли кто надеялся выйти невредимым из сего адского огня; но велик бог русский, чудны дела его. Взревела наша артиллерия и застонала земля от совместного действия всех батарей — и сыпались стены и рушились домы. Осажденные не выдержали: пальба, мало-помалу уменьшаясь, скоро совсем прекратилась; замолчали и наши, все пришло в прежний порядок.

В разных местах кучками собирались, там офицеры, там солдаты; несколько человек с разных сторон сходились на главную батарею. «Проклятая темнота, проклятые камни, — говорил один, бросаясь на землю, — я выломал себе ноги». «Проклятое освещение — и ни одного камня, чтоб спрятаться», — подхватил, шутя, другой. «Не знаю, как нам голов не сорвали. Вы сами сердились бы не на темноту, а на свет, если б были на гласисе. После этого мне на все беситься должно, — сказал третий, — и на темноту и на свет, и на врагов, и на своих, и на осаду, и на оборону, потому, что я пятые сутки глаз не смыкаю и измучился хуже почтовой лошади, но эти беспокойства ведут нас к спокойствию и следовательно, имеют право требовать полного терпения».

«Все ли наши живы», — спрашивал полковник подходя к кругу. — «И невредимы», — отвечали ему — Видно, не эриванским птицам суждено клевать наши трупы. — «Слава богу; теперь, мы можем отдохнуть несколько, особенно те, для которых это будет в первый раз в продолжение осады; вылазки нельзя ожидать; неприятель более нашего захочет отдохнуть; впрочем, мы совершенно готовы; врасплох не нападет. Располагайтесь за орудиями; здесь нас скорее отыскать могут».

«Уж какая ночь! — сказал один из вновь приходящих, — то-то была потеха! Правду сказать, я не думал, что вы все возвратитесь; а вы, напротив, успели и домком здесь зажить: нельзя ли к вам приютиться?» — «Милости просим, — дом наш так обширен, что тесно не будет: жаль только, что не горит большая люстра и мало свечей зажжено». — «Да, ваша большая люстра нынче поздно зажжется, хотя бы могла теперь и во всю ночь светить; но, признаюсь, при заложении батарей я очень упрашивал тучи, чтоб оне не пускали ее на нас смотреть». [134]

Разговор скоро обратился на бывалое; за шутками и остротами остановки не было. Анекдоты забавные сменялись трогательными; вздохи сердца заглушались улыбкою радости. Смесь веселости с грустию настроила мою душу к вниманию [...] 25.

Ясный свод небес блистал звездами; месяц плыл по лазурной синеве его. я погрузился в прошедшее. Воспоминания грядою летеди мимо. Я перенесся в Москву: видел крест, который, повествует предание, укрепляет силу любви; думал о свойстве, приписываемом светилу ночи. Хотите ли, чтоб отсутствующие думали о вас? Смотрите на луну и думайте о них. Я не забыл этого, но не желают ли иные забыть о том? И всегда ли выгодно напоминать о себе? [...]

Не знаю, долго ли продолжались мечтания мои: граната, вблизи разорвавшаяся, осыпала меня землею, и я очнулся. Полно, сказал я сам себе, всего не передумаешь; завернулся в бурку и уснул.

Видел ли я что-нибудь во сне, опросите вы? Едва ли: помню только, что когда разбудили меня, то я удивлялся, от чего молчала всю ночь артиллерия, и вопросом этим, произвел общий смех. Пушки наши, не заботясь о том, что могут нарушить мое спокойствие, обычным порядком посылали в крепость гостинцы свои; а я, не заботясь о них, спал как убитый. Трудно поверить, что можно не слыхать действия 12 осадных орудий, находясь посредине, в четырех шагах от них; но это случилось со мною; видно, чтоб всякая постель казалась спокойною, стоит только не смыкать глаз несколько суток.

Взошло солнце: на стенах показались люди. Что это значит? Спрашивали все друг друга. Часть гарнизона сдается. — «Охотники! Переправляйтесь через ров, на брешь; занимайте стены! Кричали скачущия взад и вперед адъютанты. «К ружью», — раздалось сзади нас: «Баталион вперед; беглым шагом, марш, марш!

12 мая. Лагерь при сел. Гумры (Нынешний Александрополь 26), у реки Арпачая, на турецкой границе.
    Мы вспомнили прекрасно татарину!
Через Кавказ мы пушки перемчали!
В один удар мы кончили войну,
И Арарат, и мир, и славу взяли!
И русский в том краю, где был
Утешен мир дугой завета,
Свои знамена водрузил,
Над древней колыбелью света

В. Жуковский. [135]

И край этот оглашался звуками победоносного оружия русских, и перекаты громов их повторялись в ущелиях Арарата и древний свидетель событий священных был свидетелем новых подвигов и новой славы потомков славян.

Самая ужасная битва кипела перед ним, 17 августа 1827 года: 3 т[ысячи] русских шли освободить первопрестольный монастырь Эчмиадзинский от грозящей ему гибели и близь селения Ушагана ожидали более 30 т[ысяч] персиян. От восхода знойного солнца и до склонения его храбрость боролась со множеством, генерал Красовский примером своим одушевлял подчиненных, вливал новые силы в изнемогающих. Обильна была жатва смерти, но спасены храмы божии, убит дух надменных поклонников Магомета и признательная церковь армянская установила праздновать день этот, как день освобождения своего от ига гонителей христианства, и имя незначительной ныне деревушки ярче прежнего возблестит на листах истории; ибо, не в первый раз, поля эти обагряются кровию; не в первый раз Ушаган вносится в скрыжаль бытописания.

Вот повествования армянских летописцев (См. Историю Чамчнана).

1. Хосров, сын царя Тирдата 1, вступил на престол Армении в 344 году по Р. X.; в 351 году известился он, что владетели Северных стран Кавказа, возбужденные персидским царем Шабу, собирают войско с намерением громить царство Армянское. Для отвращения предстоящей опасности сделал он следующие распоряжения: с южною и северною армиями переправился через реку Аракс для защищения западных пределов; а главнокомандующим восточною и западною армиями, Вагану Аматуни и Пакарату, поручил охранение северной границы.

Военачальники Кавказа с 20 т[ысяч]ами воинов, напав на северную армию, под предводительством грузинского царя Миграна состоящую, разбили оную, и Мигран убит; а царь Хосров с южною армиею обращен "в бегство. Возгордившись таковым успехом, неприятели осадили столичный город Вагаршапат, где ныне Эчмиадзинский монастырь. Пакарат и Ваган Аматуни поспешили на помощь к осажденным, принудили врагов удалится и преследовали их до Ушагала, где предводители Кавказа, встречая препятствия к поспешному отступлению, по каменистому местоположению, решились остановиться и дали отчаянное сражение (на том месте, где началось дело генерала Красовского 17 августа с Аббас-Мирзою).

Ваган Аматуни, видя главного начальника народов Кавказа, храбро сражавшегося, в панцире и шишаке, обратился к храму [136] (что ныне монастырь Эчмиадзинскии), молясь о божественной помощи, оказанной царю Давиду в низвержении Голиафа — и потом бросился на соперника своего, устремивши копье прямо в глаз ему, не находя другого места для поражения сквозь непроницаемую броню. И сила вышнего осенила его — и пал мертв грозный противник, и в сметении побежали враги, и путь устлался трупами их, и славная победа была следствием твердой веры Вагана Аматуни.

Царь Хосров, в награду заслуги, им оказанной, пожаловал ему деревню Ушаган, где он и похоронен.

2. Ушаганский уроженец, армянин Морик, отправясь в Константинополь, в царствование Тиверия 2-го, вступил в армию и в короткое время успел приобрести большую доверенность императора, сделан военачальником и женился на дочери его величества.

После смерти Тиверия, согласно с завещанием его, Морик в 582 году по Р. X. принял престол греческий и царствовал к благоденствию народа 20 лет и 4 месяца.

Император Морик посылал в Ушаган, приглашая отца своего прибыть к нему и прося его советов для управления. Посланные нашли его в огороде, объявили волю императора и получили в ответ: «Я недостоин торжествовать, именуя себя отцом императора» — и не говоря ни слова более, старик начал вырывать и срезывать старые кочаны капусты, а на места их сажать молодые.

Говорят, что Морик, узнавши о том, как поступил отец, принял занятие его за наставление для будущих действий своих и не преминул тем руководствоваться, заменивши прежних вельмож новыми приверженцами.

Другие же армянские писатели рассказывают о восшествии на престол Морика следующее.

После смерти Тиверия собравшийся народ для избрания нового императора, отдал Морику, как иностранцу, шапку, с поручением надеть оную на того, кто, по его мнению, достоин верховной власти, — и Морик, принявши шапку, надел на себя и получил престол.

_______________________________

Не разбираю достоверности описанных происшествий, передаю единственно повествования армян об Ушагане.

_______________________________

Нижеследующая выписка о реках: Куре и Араксе взята из книги: Новейший известия о Кавказе, собранные и пополненные С. Броневским, принадлежит к примечанию, означенному буквою А, находящемуся на 32-й странице, при описании взятия кр. Ардагана 27. [137]

Река Кир, или Кирос, древних географов, называемая нами Кура, и персиянами и турками Кур, грузинами же Мткнари, вытекает из подножия Араратских гор, которое должно быть весьма возвышенно; ибо оттуда в различных направлениях текут: Кура в Каспийское море; Аракс в Куру; Евфрат в Персидский залив; Чорохи, древний Акамизие, в Черное море. Хребет сей именовавшийся в древности Фазиана, ныне турками называется Пасин.

Исток Куры находится около 120 верст на с.-в. от истока Аракса, от коего верстах в 35 начинается Евфрат и почти в таком же расстоянии лежит г. Арзерум, а близь истока замок Гасан-Кала, или Кали-Кала, древний Феодосиополис.

Пройдя чрез узкое ущелье Гюеленг, Кура принимает речку Гандза, древний Иберус, выходящий из озера Тапаравана; потом, течет около 150 верст на с.-с.-в. (проходя под стенами Ардагана) до принятия речки Ахалщих; оттуда в верстах на 70 до Сурама, где наиболее приближается к Риону, имеет направление на с.-в. В сем месте Кура разделяет южное Кавказское от северного Араратского предгория до Ахалдабо и Боргами, протекает чрез Турецкую Грузию (в которой большая часть течения Куры в нынешнем году подорена нами). От Сурама обращается на в, — -в.-ю. до стечения Арагви у Мцхета, расстоянием на 100 верст; потом течет верст 50 на ю.-в., до соединения с К.....ей, от которой поворачивает на в.-ю-в. и протекши около 260 верст, сливается с Араксом у Джевата; откуда наклоняется на ю.-ю.-в. и во сто верстах впадает в Каспийское море у Сальян, двумя главными рукавами, образующими остров Сальян. Течение Куры имеет около 850 верст.

Возвышение воды, обыкновенная глубина оной и высота берегов Куры, смотря по местоположению, различны. До Тифлиса течет быстро и имеет берега узкие, утесистые; далее желобина Куры расширяется, и оба берега большею частию переходят в равнины. От Алазаны до стечения Аракса Карабагские горы и южное Кавказское предгорие образуют опять высокие берега. Ширина Куры пониже Джевата, более 70 сажень от Аракса, Кура протекает чрез Муганскую степь, имея оба берега лесистые, болотистые и поросшие тросником.

Страбон говорит, что в древнейшие времена реку Кир называли Корус, но Кир назвал оную своим именем.

Аракс, по персидскому произношению Арас, или Epeс, сначала течет от запада на в.-ю.-в.; потом, на ю.-в. вдоль подошвы Араратской до Джульфинского моста, откуда поворачивает опять [138] на в., расстоянием на 50 верст; наконец, обхвативши обширною своею дугою владения: Ериванское, Нахичеванское и Карабагское, течет на в.-с.-в. и в сем направлении впадает с правой стороны в Куру, против Джевата. Длину течения Аракса полагать должно не менее 600 верст.

Количеством вод своих Аракс мало уступает Куре, а быстротою несомненно превосходит оную. Из главнейших рек, в нее впадающих, есть Арпачай, в который (повыше разоренного города Ани, на нем лежащего) вливается Карс-чай. Арпачай, древний Арпазус, выходит из Тапараванских гор, отделяющих Ахалнихсхое владение от Грузии. Он служит границею между Турецкою и Персидскою Армеишею 28, то есть между Карским и Ериванским владением, определяя также часть Грузии с западной стороны Бамбакской дистанции (и Шурагельской, в коей находится пограничное, сел. Гумры, о котором упоминалось в сих записках).

Десять тысяч греков, перешед Фаз, встретили реку Арпазус, но; сей Фаз, о коем упоминает Ксенофонт, есть отрасль Аракса, а не Рион, в древности Фазом называвшийся. Древняя область Фазиана (ныне Пасин) пересекаемая Араксом, чаятельно получила название свое от сего Фаза Ксенофонтова.

В Куру также впадает река Алазань (о котором упоминалось в Записках о персидском походе) Алазон, Алазоний, древних географов. Река сия берет свое начало из южных Кавказских предгорий, течет чрез земли Тушинцев и Кахетию, большею частию на юг и на ю-в.-в.-ю, составляя пограничную черту между Грузнею и Чарскими лезгинскими обществами (о которых также упоминалось в прежних записках моих) и между Нухинским владением; впадает в левый берег Куры у Самухской волости, принявши прежде в себя быструю реку Пору, чаятельно Плиниев — Камбиз. Глубина и длина течения, заключающая около 200 верст, вмещает Алазань в число знатнейших кавказских рек, но она не столь быстра, как другие нагорные реки. Птолемей упоминает о следующих албанских городах, находившихся на правом берегу Алазани Тагода, Сануа, Диглане, Нига, от коих не осталось ни малейших следов и даже местоположение оных неизвестно.

_______________________________

3 сентября 1828. года. Кр. Карс

Давно уже не принимался я за мои записки 29, хотя имел много свободного времени; зато перед отправлением их к вам писал слишком много — до усталости и, по закону вознаграждения, сушествующему [139] в природе, мне нужен был отдых; теперь опять родится охота марать бумагу — и вот краткое изложение того, о чем я не говорил прежде.

Генерал Красовский, в начале текущего года, поручил мне : заняться составлением подробного Статистического описания Эриванской области. Чтобы исполнить это в некотором систематическом порядке, нужно было приготовить программу, по которой бы; собирая сведения, можно было впоследствии склеить нечто целое, хотя немного соответствующее цели, важности предмета и занимательности мест, наполняющих эту классическую страну, эту колыбель древнего мира. Я видел невозможность с успехом окончить столь обширное дело, требующее глубоких сведений; но от меня не требовали произведения образцового, и поощряемый неизъяснимо лестным для меня вниманием, я с полным усердием приступил к работе. Никогда не трудился я с таким рвением, потому что никогда не был так ободряем; решительно могу сказать, что, кроме самых необходимых часов для сна, не давал я себе ни, минуты отдыха — даже в продолжение обеда не оставлял занятий своих, и все делалось так охотно, что не чувствовал надобности принуждать себя; напротив, меня до чрезвычайности занимало это поручение, ибо я не успел еще отвыкнуть от сидячей жизни, к которой приучила меня прежняя служба. Грудь моя начинала опять болеть — я не заботился о том; генерал же, ожидая отпуска водам, спешил для того, чтобы прежде отъезда видеть начало своего предприятия. Невозможное становится возможным для начальника, одаренного способностью владеть волею подчиненных своих. Я сам не воображал, что, не имея никаких книг для руководства, прежде нескольких месяцев успею обдумать план, расположить порядок и составить подробнейшую программу 30, которая бы могла быть утверждена его превосходительством; вместо того недели в две все было готово и вопросы розданы по принадлежности. Я терпеть не могу переписывать набело, а тут не тяготило меня и это; несколько экземпляров программы и листов до 50-тн моих записок, которые генерал хотел иметь у себя, поспели в начале февраля, и я, сделавшись свободнее, ожидал сведений от разных лиц, в особенности от архиепископа Нерсеса, обширные познания которого во всем, относящемся к этому краю, могли ручаться за верность наших описаний. Отъезжая в Тифлис, генерал взял меня с собою, дабы дать мне способ воспользоваться замечаниями и наставлениями армянского ученого Чирбета, бывшего профессором, в Париже и известного своими сочинениями о Востоке 31. Отъезд его превосходительства в Россию прекратил наши занятия, и я отправился к полку, прибывшему уже из Эривани к турецкой границе; [140] но прежде, нежели пущусь в настоящее, сообщу вам еще некоторые сведения о прошедшем.

Вы знаете уже, каковы весна и лето в тех местах, где я был в минувшую войну, — теперь поговорим об остальных временах года.

Вспомните, что в Джангили зной усилился в августе месяце, то же было и в Эриванской равнине, что мы весьма испытали 17-го числа, в день жестокой битвы с главною персидскою армиею. В Эчмиадзине, около 20-го числа, пошел дождь с градом и дня три стояла довольно холодная погода, на большом Арарате много прибавилось снега, забелели вершины и маленького братца его и Ала-геза и других подростков их. После этого перелома жары стали сносны. Чем далее, тем время становилось приятнее, ночи постепенно делались холоднее, но дни и в начале декабря были довольно теплые. Наконец, установились морозы, доходившие градусов до 13-ти; выпадал снег, таял при солнце и вообще во всю зиму не держался в равнине, тогда как не только на высоких горах, но и на возвышенностях, ее окружающих, была зима, очень похожая на вашу, — реки, однако, не замерзали, хотя жители уверяют, что Занга весьма часто покрывается льдом.

В феврале начались весенние оттепели, 21-го числа я оставил Эривань и не знаю, когда установилась там настоящая весна. Мы ехали чрез делижанское ущелье, где всегда идут вьючные караваны зимою, когда сообщение чрез Баш-абарань делается невозможным, по причине сильных метелей в местах ненаселенных. И по нашей дороге едва была пробита тропинка; встречающиеся, сворачивая с нее, вязли в снегу, из коего лошадь с трудом выбивалась; для верблюдов же нужно было прорывать обход — иначе они ни за что в свете не решались посторониться.

Так было до границ Грузии, где разительная перемена представилась нам. Спускаясь в ущелье к с. Делижану, мы въезжали в царство весны. Прекрасный лес обрадовал глаза наши, доселе страдавшие от утомительной белизны снега, ярко отражающего лучи солнца; деревья развивались, теплота оживляла нас. С этой стороны, сама природа отделяет Грузию от Эриванской области, на которую положена печать отвержения.

Дорога эта может быть исправлена для прохода повозок — по ней от Эривани до Тифлиса около 260 верст.

Верстах в 10-ти от Тифлиса, близ сел. Саганлуга, путь этот соединяется с тем, по которому шли войска в Персию, через Коды и Шулаверы. Над берегом быстрой Куры устроена отличнейшая дорога. Сады, протягивающиеся по обоим берегам, госпитальные строения за рекою, беспрерывное движение туда и сюда едущих [141] и мало помалу открывающийся Тифлис, с множеством прекрасных зданий своих, не может не нравиться — особенно в стране пустоты, дикости, уныния и всего неприятного.

Я не заметил, чтобы в городе вновь были выстроены хорошие дома, которые бы могли украсить его, несмотря на то Тифлис принял совершенно другой вид со времени прибытия военного губернатора Сипягина. Многие площади выровнены, улицы также, сделаны тротуары, фасадам домов и лавок приданы украшения, раскрашенные заборы скрывают недоделанное — порядок, устройство, чистота показывают деятельность полиции. Словом, лучшие части города достигают возможного совершенства, и если генерал Сипягин долго пробудет здесь, то немудрено, что Тифлис станет красивее Москвы. Пленные персияне не даром ели хлеб русский — они много помогли этому быстрому изменению. Аббас-Мирза должен быть очень благодарен за образование воинов его, между коими найдет теперь искусных исправителей дорог, строителей мостов, нивелировщиков, каменщиков и проч. У него не было пионеров — теперь они готовы.

Желающие могут весьма приятно проводить время в Тифлисе, общество здесь очень хорошее, но многие жалуются на несогласие его — впрочем, это вещь весьма обыкновенная, разве в других местах все живут ладно, разве в других местах не бывает маленьких ссор, небольших сплетен, невинного злословия и тому подобных развлечений... Мне кажется, где столкнулись четыре мужчины и три женщины — там верно найдете пять партий... Ainsi va la monde.

При встречах генерала Красовского было заметно нечто более присвоенного его чину — это личное уважение. Депутация армян тифлисских благодарила его за услуги, сказанные им народу армянскому. Патриарх церкви их, Ефрем-старец, ступающий в гроб, благодарил его за избавление первопрестольного монастыря Эчмиадзина от мести врагов христианства и за попечения об угнетенных чадах его (Генерал Красовский, с 3-тысячым отрядом, 17 августа, 1827 года, при сел. Ушагине, разбил 60 тысячное скопище персиян, и тем избавил от гибели Эчмиадзинский монастырь. (Прим, автора)).

Здесь получил я уведомление о производстве моем в унтер-офицеры; мир с Персиею был заключен 10 февраля, в селении Туркменчае, но загорающаяся война с Турциею подавала мне новую надежду — обратить на себя внимание начальства и, освободясь из настоящего положения, успокоить людей, принимавших во мне участие. [142]

28 апреля генерал отправился в Россию, а в первых числах мая и я выехал из Тифлиса, по прошлогодней дороге на Джелал-Оглу и Амамлы, откуда шли тогда через Памбу; теперь же взял я вправо на Бекант, в с. Гумри (Нынешний Александрополь) до которого от Тифлиса менее 200 верст. Места эти лежат на возвышенностях и во всех отношениях были бы хороши, если бы лес был ближе. Грунт земли прекрасный, и жители могли бы быть весьма достаточны, когда бы полная уверенность в постоянной безопасности изменила их образ жизни и образовала из них хороших домоводов.

Перейдя кавказскую линию, вы не встречаете почти нигде постоянной оседлости, видимое изобилие зажиточных селений русских редко где порадует сердце ваше — деревни более похожи на продолжительный лагерь, нежели на вековое жительство, необходимость издавна ввела обычай скрывать достаток свой. Привыкнув бояться друг друга, грабить один другого, обитатели несчастных этих стран, сообразно с тем устраивают и хозяйство свое. Земля служит хранилищем всех их сокровищ, ямы готовы, лишние вещи всегда в них спрятаны; при малейшей опасности остальные: туда же зарываются, и семейства, забравши только самое необходимое, уносят в неприступные горы, ущелья, непроходимые леса и жизнь, и страх свой. Не так ли бедовали и предки наши, не такую ли жизнь влачили и все народы прежде, нежели благоприятные обстоятельства научили их наслаждаться ею?

Вы, народы дикие, никогда еще не прославленные гражданственностию, образованием своим, вы можете быть уверены, что придет и ваша череда — блистать на театре мира; но ты, некогда: знаменитая Армения, ты, оставившая нам столько памятников могущества, богатства и искусств своих, памятников, доселе изумляющих нас — что предстоит тебе? Явишься ли ты снова на поприще славы, или грустным сынам твоим определено вечно унылое существование? Важные события должны раскрыться в нашем столетии, ему, кажется, следует решить вопрос: могут ли возрождаться царства, отжившие свой век? Умы и души всех обращены на Грецию и с невольным трепетом сердца каждый ожидает развязки великого дела.

Человек родится, растет, живет, дряхлеет, и смерть сносит его в вечность без надежды на возвращение к прежнему. Этим путем следуют и гражданские общества; но некоторые из них не совсем скрылись с лица земли и, сохраняя хотя тень бытия своего все еще существуют, — могут ли эти питать надежду снова приблизиться [143] к цвету лет своих? Закон природы и соображение причин, долженствующих иметь влияние на будущую участь их, убеждают меня, что возрождения не будет; но блистательная кончина, после унизительной, бедственной старости, может быть уделом некогда знаменитых. Так, муж достойный, гонимый роком, оканчивает иногда политическую жизнь свою, но благоприятные для него обстоятельства нередко вызывают его опять на ту стезю, по коей он столь славно протекал, и последние минуты его земного существования часто блистают ярче прежних. Почему то же не может случиться и с целым народом? Но герой тот никогда не возвращается от лет преклонных к летам мужества; ослабели силы его и должен покориться неизменному правилу, на котором устроил премудрый зиждитель все творение свое, то же должно совершаться и с царствами — по крайней мере, мне так кажется...

4 сентября

В Гумрах назначено было сборное место войск, выступающих в Турцию; в июне стянулись туда все отряды, транспорты, парки, артиллерия и прибыл корпусный командир, а 14-го числа (14 июня 1828 г.) перешли р. Арпачай — нашу границу.

Какая разница с Персиею! Повсюду растилались перед нами плодоносные нивы, тучные пастбища и нигде бесплодие не оскорбляло взора, — воздух прекрасный и здоровый. Мне ежеминутно воображались ваши места, только горы окрестные выше ваших и местами скалистые берега речек нарушали подобие. Повторяю- это не Персия, здесь весьма возможно жить и человеку, которого ничто особенное не привязывает к России, много выгоды найдет он оставаться тут, когда области эти поступят под наше правление. Решительно скажу, что немногие из лучших губерний сравняются с ними, жаль только, что по дороге нашей нигде не было кустарников — зато другие части Карского пашалыка (а также и Ахалцихский) изобилуют огромными строевыми лесами, откуда вывозят дерево и в пограничную Грузию, и в Эриванскую, и Нахичеванскую провинции, названные ныне Армянскою областью.

Главные занятия жителей состоят в скотоводстве и землепашестве, хлеба имеют они в изобилии, не только для собственных потребностей, но и продают в Эрзерум, Баязет, Грузию, Армянскую область, снабжая им и куртинцев. Если, по присоединении этих [144] пашалыков к нашим владениям, отрасли сельского домоводства поощрением приведены будут в надлежащее положение, то я уверен, что для войск грузинских не будет надобности в доставлении провианта из России, что составляет величайшие для казны издержки. Думаю также, что, обративши на этот предмет настоящее внимание, можно в несколько спокойных лет, за потреблением, приготовить такие запасы, которые, обеспечив на значительное время продовольствие корпуса здешнего, предохранят и жителей Грузии от недостатка, ныне существующего в местах, разоренных в 1826 году персиянами, где, по причине смутных обстоятельств и по неимению семян, обыватели с тех пор не засевают полей своих, кое-как перебиваясь для прокормления семейств большею частью довольствующихся кислым молоком, сыром различными солеными травами и т. п., не имея иногда куска хлеба

Сколько я успел узнать, то население Карского пашалыка нельзя назвать малым, хотя на пути нашем не слишком много деревень, и в тех не было ни души — армян угнали турки далее во внутренность, опасаясь их преданности к русским, татары же сами оставили жилища свои, избегая ужасов войны. Им простительно они судят по себе и не верят, что неприятель может не только не грабить но даже оказывать помощь покорным. Впрочем для нас уход их был выгоден, потому что если б они остались то домов не стали бы ломать, и мы нуждались бы в дровах.

Авангарду случилось сталкиваться с турецкими разъездами, мы же, не встречая нигде ни малейшего препятствия ни от неприятеля, ни от дороги, которая везде хороша, остановились 18-го числа ночевать верстах в 5-ти от Карса, по прямому направлению, близ сел. Азаткева.

На другой день двинулись в боевом порядке для обозрения крепости, авангард скоро встретил толпы неприятельской конницы и пошла перестрелка; приближение главных сил наших отодвигало мало-помалу наездников; наконец, подойдя к скату последних высот, мы остановились против крепости, ближе пушечного выстрела.

Небольшое число неприятеля рассыпалось внизу и по обеим сторонам речки, выискивая места, куда ударить; большая же часть, бросилась к правому флангу нашему, где на прекрасной равнине загорелось славное кавалерийское дело. Линейные казаки доказывали, что они не напрасно славятся храбростию и искусством своим; воспитанники горцев, они не боятся своих истинно-воинственных соседей, — туркам ли, страшным только в первом натиске, испугать молодцев этих, линейцы ли будут ожидать на себя нападения неприятеля, когда сами могут ударить на него? Они не [145] любят тратить порох и пули — холодное оружие вернее им кажется-человек до 500 самых ближайших, следовательно, самых запальчивых турок гарцевали перед ними — их было не более 150 человек, но они не думали о том и стояли, потому что не велено было нападать; не слишком совались и османы, видя непоколебимую стойкость удалых, коих сердца кипели нетерпением — смирить кичливость гордых всадников, но еще было не время. Наконец пришло ожидаемое позволение — шашки в руки, ногайки хлопнули по бокам коней и исчезло пространство, разделяющее противников: все смешалось и началась потеха на черкесский образец. Валится простреленный казак, но не одного турка растоптали уже копыта лошади его и скоро делибаши (обрекшиеся на смерть) понеслись искать не смерти, а спасения в бегстве, не заботясь более об увозе трупов погибших своих товарищей. Я не видывал подобной картины; вот совершенная отважность, и мне кажется что, не имея полной уверенности в ловкости своей, нельзя так решительно бросаться в средину неприятеля, несравненно легче идти сомкнутым строем. Что касается до меня, то я охотнее соглашусь втрое долее стоять под картечью, нежели быть в такой каше. Не гуляли и уланы наши; живописные, правильные движения их и стройные нападения устрашали турок. Но где драгуны, гроза лучших наездников Персии? Всегдашние противники лезгин — они привыкли к боевой жизни и дышат войною. Едва, храбрейший из полков европейской кавалерии устоит против решительных ударов их фронта, и никакие толпы азиятцев не выдержат отчаянного напора их; соединяя достоинство войск регулярных с частною ловкостью и отважностью наездников, драгуны наши столько же будут ужасны первым, как и последним. И кони их питомцы горских табунов, неутомимые, послушные, быстро разносят гибель повсюду, нет им препятствии — они с малолетства привыкли скакать по каменьям, взбираться на скалы, спускаться с утесов и, кажется, с кровью вливается в них бесстрашие и бодрость. Надобно видеть нижегородский драгунский полк — что за люди! Широкоплечие усачи эти, без сомнения, не повторяют сабельных ударов своих — и одного достаточно для сильнейшего из врагов; но в этот день они не испытали тяжести пуки драгунов и напуганные линейцами, обратились в бегство, гранаты и другие закуски совсем отогнали их; но огонь с башен не умолкал, только напрасны были усилия сбить нас с места. Воображаю изумление жителей...

Из города, расположенного амфитеатром, им все было видно, как на ладони. Что должны были они думать, смотря на сражающихся под стенами их и, в особенности, замечая спокойную готовность [146] пехоты нашей; там резервы, облокотись на ружья, ожидают приказания двинуться на подкрепление стрелков своих, здесь ружья составлены в козлы и люди лежат вблизи ядра и гранаты валятся вокруг, не рассматривая их положения. Это не люди — должны были думать осажденные — и сомнения пет, что день этот имел большое влияние на дух гарнизона, который не мог уже вполне сохранить надежду противустать столь необыкновенному мужеству. И в самом деле, кого не изумит такое хладнокровное невнимание к смерти. Надобно отдать справедливость кавказскому корпусу у него могут учиться воевать самые лучшие войска в свете.

По окончании рекогносцировки отошли в лагерь на правом берегу реки, по эрзерумской дороге, на которую стали мы, сделавши 18-го числа фланговое движение от сел. Меликева

От Гумр до Карса верст 70.

Кр. Карс расположена на утесистом изгибе речки Карс-чае и совершенно неправильной фигуры. Восточный и северный фасы, составляя между собою тупой угол, имеют сажен по 300 длину, — южный, начинаясь от ю.-в. башни прямою линиею, потом изгибается и, сливаясь с западным, описывает род дуги, заключающей в, изломах своих вместе с прямою линиею саж. 450.

Цитадель неприступна с внешних сторон (северной и западной. висящих над непроходимыми скалами, возносящимися над речкою), отсюда крепость ограждена только одною стеною, но остальные бока защищаются двумя, из коих внутренняя выше наружной, — они построены из гладких, довольно больших каменных плит, довольно высоки, не толсты и, конечно, не могут выдержать столь сильного действия осадных орудий, как кирпичные в Сардар-абаде и Эривани; однако недостаток этот вознаграждается местностью и вооружением: несколько башен, весьма хорошо сложенных и усеянных пушками, защищают каждый фас. Близ зяпадного — лежит армянский форштат, отделяясь от него рекою, на коей три моста каменных, прекрасно устроенных; два татарских форштата примыкают к южной и восточной стенам и над последнею возвышается Карадаг (черная гора), командующая крепостью но ее обстреливают 22 орудия и при хорошем их действии едва ли неприятельская батарея долго удержится на ней. У подошвы горы лежит наша дорога из Гумр и как высота эта в 1807 году была занята русскими, принужденными впоследствии без успеха снять осаду, то на вершине ее турки устроили теперь каменный редут для 4-х орудии, с деревянным бруствером, и соединили его рвом с крепостью, проведя также ров со стороны равнины к концу форштата. [147]

Смотря на эти работы, нельзя не жалеть о тех, которых изнуряли столь бесполезными трудами, — надобно сказать, что верст на несколько вокруг Карса земля чрезвычайно камениста; взглянувши в ров, вы видите глыбы камня и аспида, взломанные и взорванные порохом, а во многих местах ничто не помогало и поневоле оставлены проходы. До 10-ти тысяч человек ежедневно сгоняли на, работу в течение нескольких месяцев и не сделали никакой пользы, а, вероятно, многие здоровьем и жизнию заплатили за столь мудрое распоряжение своих повелителей.

Южный форштат, лежащий со стороны обширной равнины на небольшом возвышении, обрывающемся высоким утесом к речке, — сверх множества огней с трехъярусных батарей и из цитадели., защищается отдельными башнями, соединенными стенкою для ружейной обороны, и осаждающему трудно устраивать туг свои батарей — их могут задушить, а они, кроме ю.-в. угла, не будут вредить укреплениям, прикрытым строениями.

Остаются только высоты над армянским форштатом и одно возвышение на противоположном (правом) берегу реки, представляющие некоторую возможность приступить к осаде; отсюда начались паши атаки.

23 сентября

Невыгодное для нас местоположение, каменистый грунт, препятствующий осадным работам, совершенное неимение леса на туры и фашины долженствовали очень затруднять инженеров наших и вероятно, были причиною, замедлявшею начало решительной осады. В три дня ничего не сделано важного, кроме того, что заняты некоторые высоты, не слишком упорно удерживаемые осажденными, которые между тем рылись, как кроты, устраивая свои внешние укрепления; ничто не было забыто: бревны, каменья, шанцы, батареи, долженствовали на каждом шагу затруднять наше приближение. Множество разноцветных знамен развевались в этих укреплениях, густые толпы, раскиданные на большом пространстве, показывали силу гарнизона, частые выстрелы по всем направлениям, многочисленность их артиллерии.

Наконец, с 22 на 23 июня и нам приказано взяться за дело; к рассвету на возвышениях левого берега сделаны две батареи, против западной стороны укреплений, а на правом главная, образующая первую параллель. Дабы скрыть от осаждаемых настоящие намерения наши, с вечера еще часть кавалерии с 4-мя конными орудиями пошла к укреплению Карадаг, а батальон пехоты, [148] при двух легких орудиях, растянувшись как можно длиннее заходил в тыл цитадели. Гарнизон, считая движения эти за приготовления к действительному приступу, почти все силы свои обратит к угрожаемым местам, производя сильный пушечный и ружейный огонь на стук барабанов, звук труб и громогласное ура мало препятствуя в тишине производимым траншейным работам.

С восхождением солнца действие 20-ти батарейных орудий 6-ти легких и 4-х мортир изумили турок; цитадель, крепость и башни форштата начали отстреливаться, дым, не успевая разноситься покрыл окрестности; беспрерывные взрывы гранат и бомб свист ядер, показывали, что с обеих сторон не шутя намерены драться и что не легко будет овладеть Карсом. Брустверы наших батарей загорались от вспышек пороха при своих выстрелах и разваливались от неприятельских, очень метко пускаемых.

С нашей стороны понесли уже несколько человек раненых; положение турок было еще хуже. Скоро замечено волнение между защищающими укрепленную высоту над армянским форштатом и командир роты 09-го егерского полка, прикрывавший всю ночь работы центра решился без приказания двинуться вперед и занять кладбище. Пули и картечь посыпались на приближающихся, но Лабинцов, видя возможность овладеть высотою и батареею на оной устроенною, дождавшись на своем месте егерей 42-го полка бросился на шанцы неприятельские. Пустивши батальный огонь, турки не успели более зарядить ружья и таким же образом разрядивши пистолеты свои, принялись за сабли, кинжалы, а некоторые вздумали отбиваться каменьями, — без выстрела подошли наши к шанцам и закипела рукопашная схватка. Ужасны были минуты эти; две роты 42-го егерского полка, поспешавшие с кладбища на подкрепление Лабинцову, видят, что новые толпы бешеных несутся на них и продолжают путь. С яростным криком напали турки и резня распространилась: храбрость должна была уступить множеству. Сомкнувши роту свою, Лабинцов, всегда впереди бросается в сечу и принятый с двух сторон штыками, неприятель смешался и побежал. Егеря заняли батарею, где взяли 4 знамя 2 орудия, палатки и множество разного оружия; кучи камней другой ряд шанцев, другое кладбище, начинающийся строения, на каждом шагу представляли бегущим возможность останавливаться и оказывать необыкновенно упорную защиту; но нельзя уже было удержать ея им не успевали они устраиваться, штыки уничтожали все покушения и на плечах спасающихся внеслись мы в форштаты. Тут некоторые из них засели в домах, другие рассыпались по улицам, третьи стремглав бежали к крепости. Много наших побито и переранено из окон, каждое строение надо было брать штурмом, [149] но никакие препятствия не могли остановить предприимчивых, и скоро весь армянский форштат очищен с помощью остальных рот 42-го егерского полка и 2-го батальона 39-го.

Когда здесь свирепело столь жестокое поражение, две роты грузинского гренадерского полка, в брод, неся сумы с патронами на головах, перешли через реку, потом через крайний мост и с батальоном эриванских карабинеров заняли южный форштат; части этих же полков овладели Карадагом, а три роты ширванского с 2-мя орудиями, спустясь с горы, стали против западных ворот, сверх того, до 20-ти орудий расставлены в разных местах и все пушки, найденные в занятых нами укреплениях, тоже обращены были против крепости и без пощады громили се! Все это сделалось так быстро и с таким неизъяснимым единодушием, что отчаянно защищающиеся турки совершенно потерялись и не понимали, что вокруг их происходит, а беспрерывная пушечная пальба со всех сторон еще сильнее распространяла между ними ужас. Несколько раз опускались знамена на башнях, в знак того, что крепость покоряется, — отбой прекращал ружейный огонь, умолкали и орудия. Вдруг раздавался выстрел с крыши, или из окна, мало-помалу, снова загоралась стрельба и снова свистели пули, лопались гранаты и сыпалась картечь. Более десяти раз повторялось это; но вот, в нескольких местах, показались наши на стенах, на бастионах — и стих звук оружия и прекратилось кровопролитие — турки, видя невозможность устоять, решились сдаться. Испуганный паша с важнейшими чиновниками скрылся в цитадель, пославши к графу с предложением условий. Вся крепость в наших руках и часть войск стояла у запертых ворот цитадели, и стены оной усеяны были гарнизоном, который с обращенными на нас ружьями ожидал окончания переговоров. На улицах страшное смятение, вооруженных неприятелей повсюду гораздо более, нежели наших, но они испытали, что ни многолюдство, ни завалы, ни самые стены, не спасают их и жестокий урок, им данный, отнимал у самых решительных последнюю отважность; всякий уверился в невозможности противостоять, и ожидая грабежа, убийств, удивлялись, видя, что за несколько минут, столь ужасные воины, все истребляющие, смирно стояли, отдыхая на ружьях своих, на которых не запеклась еще кровь мусульманская. Иные, улыбаясь, смотрели на проходящих противников, разговаривая с товарищами, иные отирали пот, пыль с разгоревшегося лица своего, — а тут, обрызганный мозгом убитого, очищал с себя бедственные признаки сражения.

Корпусный командир 32 прибыл из лагеря на главную батарею, к нему и от него скакали офицеры с донесениями и приказаниями, [150] важные турецкие чиновники тихо ездили на гордых жеребцах своих, сохранивших свойственную им бодрость и в те минуты, когда сердца всадников наполнялись унынием и робостью. Пешие продирались между нами, конница, остановившаяся в разных местах, кидала свирепые взгляды, но взгляды эти никого не пугали. Быстро, приготовлены средства — заставить трепетать засевших в цитадели, если бы они осмелились держаться; но они все видели, отворили ворота, и с покорностью предстал бледный паша перед графом. Эриванским.

Более 1350 человек достались в плен во время приступа, в цитадели взято 5-ть тысяч, в том числе двухбунчужный — Магмет-Эмин-паша, начальник кавалерии — Вали-ага, и много разных чиновников. Тысячи три конных успели пробиться между кавалерийскими разъездами нашими и скрылись в горах. Убитыми и ранеными турки потеряли до 2-х тысяч, — всего же гарнизона была до 11-ти тысяч. В крепости и на батареях взято пушек и мортир 151, отбито 30 знамен, приобретены огромные артиллерийские запасы, множество разного рода оружия, пионерных инструментов и, большой хлебный магазин.

С нашей стороны убито: обер-офицеров 1, нижних чинов 33,, ранено штаб-офицер 1, обер-офицеров 13, нижних чинов 216.

Комментарии

21. После освобождения Еревана от персидского ига (1 октября 1827 г.) было организовано Ереванское временное управление под начальством генерала А. И. Красовского.

22. Должно быть: Оганаванк.

23. Названия селений искажены. Должно быть: Кизилтамур, Франганоц, Агавнатун, Кзнаур, Акори (с. 121) и. т. д.

24. Хронологическая последовательность записок здесь нарушена.

25. Здесь опущено примерно 20 страниц, где говорится о какой-то любовной истории, не имеющей отношения к нашей теме.

26. Очевидно, это примечание Лачинов добавил позже, при пересмотре своей рукописи.

27. См. С. Броневский. Новейшие географические и исторические сведения о Кавказе, ч. 1-2, М., 1823.

28. Иначе говоря: «между Западной и Восточной Арменией».

29. Записки Лачинова от 3, 4, 23, 25, 30 сентября, 20, 21 октября, 25 ноября и 2 декабря («Письмо из Карса») 1828 г. публикуются здесь в том виде, в каком они были напечатаны в «Кавказском сборнике» (см. 1876, № 1). В редакционном примечании отмечается: «Помещаемый здесь отрывок, составляя только часть записок Лачинова, названных им «Моя Исповедь», изложен в письмах к друзьям или быть может, к родным (что вернее), фамилии которых автор, однако, не называет...» («Кавказский сборник», Тифлис, 1876, № 1, с. 124).

30. Е. Лачинов действительно выполнил поручение генерала Красовского и составил план статистического описания Эриванской области. Этот документ, под заглавием «Подробная программа для составления полного статистического описания Эриванской области» хранится в Центральном государственном военно-историческом архиве СССР (ф. 35, оп. 5, д. 2448). Хотя он подписан генерал-лейтенантом Красовским (дата 25 января 1828 г.) нет сомнения, что его автор Лачинов (см. сообщение В. Туняна в «Историко-филологическом журнале», 1982, № 2).

31. Востоковед-арменовед Шапан Джрпет (Джрпетян) в 1828 г. преподавал в Тифлисской армянской школе Нерсесян.

32. Генерал И. Ф. Паскевич.

0

8

Так покорен Карс, от твердынь коего с стыдом удалились несметные полчища грозного Надир-шаха. Азиятцы новейших времен почитали крепость эту неприступною, — турки, зная все способы свои и полагаясь на дерзкую храбрость, многочисленность, отборных войск, призванных на защиту ее, не понимали, как могло случиться столь неожиданное происшествие; мы сами не можем без удивления вспомнить всех подробностей, коим подобных, кажется, не представляет военная история. Бывали штурмы, но самый удачный всегда сопровождался значительною потерею; здесь же убито 34 человека, а раненые, почти все, давно вступили в свои места. Кавказский корпус, привыкший к блистательным подвигам оружия своего, не помнит подобного. В военной науке говорится о взятии крепости сюрпризом, а здесь и действительного сюрприза не было, а прямо неожиданный штурм и не опьянение ли турок от опиума помогло штурмующим не встретить почти никакого сопротивления? Не в минуты ли сильнейшего расслабления мы застали, их?

Рассматривая местность, вооружение, число и дух гарнизона, зная также, что 15 тысяч вспомогательных войск спешили на подкрепление и находились только в 30-ти верстах, наконец, соображая все обстоятельства покорения столь важной крепости, должно, причесть его к счастливейшим событиям и не уменьшая доблести [151] других войск, можно решительно сказать, что только с здешними, забывшими о мирной жизни войсками, приготовленными к победам, удаются подобные предприятия, — надобно видеть соревнование, единодушие, одушевляющие все полки, чтобы согласиться с этим мнением, — но кому, кроме бога, приписать должно чудесное спасение храбрых в этот губительный день? Окруженные тысячами смертей, не многие из них кровью своею запечатлели славу имени русского. Невидимая десница твоя, предвечный, провела их невредимо среди гибели, тебе единому хвала и благодарение!

25 сентября

По занятии Карса корпусный командир оставался в окрестностях его, пока укрепления были приведены в надлежащее положение и сделаны все приготовления, необходимые для того, чтобы гарнизон наш мог держаться, если бы турецкие силы, недалеко находящиеся, вздумали снова овладеть крепостью. Сначала предполагалось оставить в ней. только три батальона пехоты, но близость 30-тысяч[ного] корпуса неприятельского, могущего ежедневно увеличиваться новыми подкреплениями из Эрзерума, принудила усилить и наш отряд. Составя его из 3-х полков 20-й пехотной дивизии с легкою ротою артиллерии и двух казачьих полков с 4-мя конными орудиями, под главным начальством генерал-майора Берхмана, а управление областью поручив полковнику князю Бековичу-Черкасскому, граф Эриванский выступил с прочими 17 июля к кр. Ахалисалакам, куда и прибыл 23-го числа.

На другое утро крепость уже была покорена. В ней найдено 14 орудий, значительное количество разного оружия, артиллерийских запасов и взято 21 знамя. Гарнизон, состоявший из одной тысячи вооруженных, не хотел сдаваться, но не имея возможности устоять против искусного действия батарей наших, устроенных ночью, вздумал спастись бегством и потерял до 600 человек убитыми и ранеными, — в плен взято до 300. С нашей стороны убит 1, ранены 1 офицер инженерный и 12 рядовых.

В 30-ти верстах от Ахалкалак находится кр. Хертвис, лежащая в неприступных скалах, образуемых берегами реки Куры; покорение сей крепостцы было необходимо для усмирения вновь покоренной страны. 26-го числа часть войск наших отправлена туда и устрашенные истреблением ахалкалакского гарнизона, защитники Хертвиса сдались. Здесь найдено 13 пушек, 1 мортира, до одной тысячи четвертей хлеба и значительные артиллерийские запасы. Гарнизон, исключая 15 турецких солдат, состоял из природных жителей, кои распущены по домам. [152]

4 августа действующий корпус, к коему присоединились резервы, пришедшие из Грузии, остановился на переправе через Куру, в 6-ти верстах от Ахалдиха.

Вообще путь от Карса, чрез Ахалкалаки, к Ахалциху представляет величайшие затруднения для следования войск, особенно с тяжестями. Между первыми двумя крепостями верст 100 расстояния и дорога пересекает верхний хребет чалдырских гор, местами сохраняющих снеговые полосы во все лето; далее же пролегает чрез высокие горные хребты, покрытые лесами и идущие вдоль реки Куры, чрез кои существовали только тропинки. Гренадерская бригада, отправленная за три дня до выступления корпуса, употребив все усилия для разработки дороги, довела ее до такого только состояния, что повозки и артиллерия могли быть спускаемы и подымаемы людьми на веревках (Оставшись в Карсе, я не был свидетелем всех этих происшествий и говорю о них единственно для общей связи в записках моих о турецкой войне, а потому описания эти весьма кратки и сведения почерпал я из официальных известий).

5-го числа получены достоверные известия, что Мустафа-паша с 7 тыс. и Киоса-Мамет-паша с 20 тыс. при 15 полевых орудиях, прибыли на подкрепление Ахалциха; невзирая на то, корпусный командир решился, не ожидая отряда генерал-майора Попова, следующего из Карталинии, немедленно подступить к крепости. Обозрев ее, войска наши пошли во вновь назначенный лагерь, в 6 часов вечера неприятельские толпы понеслись слева и справа, показывая намерение напасть на следовавший вагенбург; но все их покушения на обоих флангах были отбиты и кавалерия наша имела "случаи в этом деле увеличить к себе уважение самых запальчивых из прославляемых турецких всадников. После того начались приготовительные работы для осады, но присутствие сильного вспомогательного корпуса неприятельского, беспрестанно умножавшегося и к коему чрез несколько дней ожидалось еще 10 тысяч человек не позволяло предпринять решительных действий против крепости. Дабы отвратить столь важное затруднение, надобно было разбить Мамет-пашу. Ночью на 9 число 8 батальонов пехоты, кавалерия и 25 орудии пустились по местам едва проходимым, дабы обойти крепость, за которою расположены были турки лагерем. Неприятель на рассвете открыл движение это и, успевши присоединить гарнизон к полевым войскам, в числе 30 тысяч, атаковал наших, навязалось жестокое дело, продолжавшееся 12 часов и, наконец всевышний увенчал полным успехом оружие русских: четыре лагеря неприятельских, вся полевая артиллерия его, состоящая из 10 орудии, все инженерные, артиллерийские парки и подвижной транспорт [153] хлеба взяты нашими. Бегущих преследовали 30 верст по эрзерумской дороге и потеря их в этом деле полагается до 2500 человек убитыми и ранеными, с нашей стороны убит генерал-майор Крольков, 7 обер-офицеров, 73 нижних чинов, ранено штаб-офицеров 2, обер-офицеров 22, нижних чинов 377, подбито одно орудие и взорван зарядный ящик неприятельскою гранатою. Киоса-Мамед-паша с 5 тысяч, пехоты вошел в крепость, остальные войска рассеялись в лесах, по ардаганской дороге.

После этого поражения началась действительная осада и 14-го числа северный бастион был уже разрушен, а высокий, толстый палисад, составляющий наружную ограду, местами разломан. Такой успех, в соединении со многими другими причинами, заставил корпусного командира взять приступом город, и 15-го числа, в 4 часа по полудни он начался.

С неизъяснимою отчаянностью защищались осажденные; ахалцихцы известны по своей храбрости и ни в чем не уступят самым дерзким народам кавказских гор — даже вооруженные женщины участвовали в бою. В 7 часов наши были в форштате, но победа эта, дорого стоивши, оставалась еще нерешенною; в каждом доме на смерть заседали упорные и многие из наших пали их жертвами. К счастью, строения были деревянные и в это время граната зажгла один дом, воспользовавшись случаем, приказано зажигать город, пожар распространился и мало-помалому принудил защитников к отступлению! К свету весь форштат очищен, остаток гарнизона, запершись в цитадели, прислал просить о начатии переговоров и, после некоторого упорства, сдался на капитуляцию.

В Ахалцихе взято 67 пушек, в том числе 5 русских, из коих два единорога, отбитые турками во время осады оного в 1810 году, 52 знамя и 5 бунчуков от двух пашей. С нашей стороны в сей день убито 2 штаб-офицера, 8 обер-офицеров и 118 нижних чинов, ранены 1 штаб-офицер, 31 обер-офицер и 439 нижних чинов. Со стороны неприятеля погибло до 5 тысяч человек.

17-го числа генерал-лейтенант князь Вадбольский овладел кр. Ацхур.

Нынешняя кампания для кавказского корпуса еще блистательнее персидской; взятие Карса, сражение под стенами Ахалциха и штурм его должны, по всей справедливости, занять место между славнейшими подвигами оружия русского. Вообще турки дерутся так отчаянно, что трудно стоять против них, сравнивать с персиянами, значило бы обижать их. Теперь представьте, каковы должны быть делибаши, лазы, аджары и другие отборные войска, почитаемые отважнейшими из самых храбрых. Идя в бой, они не думают о возвращении; большая часть из них приготовляется на [154] верную гибель-надевают белые рубашки, часто белое платье и, принявши опиум, забывают о жизни, помнят только, что пред ними неприятель, злятся на каждого, как на личного врага своего и как бешеные несутся в ряды противников. Ненависть к христианам увеличивает остервенение мусульманина, фанатизм поддерживает распаленные чувства его; если он убит неверным — говорит алкоран, то гурии отверзают объятия свои страдальцу за веру; если неверный истреблен им, то отпущение грехов ожидает его в небесах. Смертельные муки сливаются с зверскою радостью в искаженных чертах усопшего, умирая, он мечтает о наградах, ему обещанных. Что, казалось бы, может устоять против столь многими, сильными причинами возбужденной запальчивости? Какое сердце не дрогнет при виде воплощенного демона, а не человека? Только, высокое мужество, непоколебимая твердость могут победить неестественную дерзость, подстрекаемую самыми пылкими страстями. И русские побеждают эту дерзость, и пред геройскою решительностью их уничтожается сила ее. Слава вам, истинно храбрые!

30 сентября

Между тем, как происходили столь блистательные подвиги., когда оружие счастливых товарищей наших гремело в горах буйных ахалцихцев и эхо дебрей их, разнося перекаты громов губительных, рассеивало ужас между османами — что делали мы, стражи Карса? По выступлении действующего корпуса, слыша о близости неприятеля, о намерениях его отнять у нас вверенное нам. сокровище и соображая, что с 25 тысяч[ным] корпусом, подкрепляемым всеми магометанами, живущими в городе и крепости весьма легко решиться напасть на отряд наш, состоящий с небольшим из 2500 человек пехоты и до 700 казаков, мы, несколько дней питали надежду доказать туркам, что не многочисленность составляет силу войска и что, хотя нас горсточка, но не с деревянными пушками и ружьями и не с заячьими сердцами. Разумеется, запершись в стенах, мы могли насмехаться над соединенными усилиями всех азиатских турок, но нам хотелось переведаться с ними в поле, и с нетерпением ожидали мы приближения их. Вдруг слышим что Мамет-паша с корпусом своим полетел на помощь Ахалциху и лишил нас славы разбить себя; вы видели уже, что его, бедняжку, там расколотили так, что едва успел он вскочить в крепость оттуда в цитадель, из коей, после сдачи на капитуляцию, и его в числе прочих защитников ее, пустили восвояси. Теперь он в ранге странствующего рыцаря, шатается из одного места в другое, собирая [155] новые войска, но едва ли делает это с большим жаром: пуганая ворона всего боится.

Таким образом, в соседстве нашем остались только небольшие партии, которых главнейшие предприятия могли состоять в том, чтобы угонять скот у жителей, или в тому подобных подвигах,

7 августа дали знать в лагерь, что человек до тысячи таковых удальцов, показавшись верстах в 10-ти от Карса, отрядил от себя часть которая, еще приблизившись, отбила большое стадо, угнавши и пастухов. 200 казаков с 4-мя конными орудиями понеслись остановить их, а батальон егерей беглым шагом пустился в подкрепление. Конница наша верстах в 15-ти догнала неприятеля и видя, что неутомимо следующая за ними пехота была не далеко, решилась завязать дело, несмотря на несоразмерность числа. Первая ошибка не кончила дела, но потом действие артиллерии произвело замешательство, а вторичный удар кавалерии, ободренной приближением бегущего батальона, довершил расстройство. В разные стороны рассыпались хищники; рассеянные партии их старались скрыться в глубоких лощинах, угоняя по несколько штук скота, но нелегко было сделать это — армянская дружина и казаки, на беду их, слишком зорки были и, добираясь от одних к другим, принуждали всех, оставляя добычу, думать о собственном спасении. Напрасно хотели они остановиться и ударить на нас, огонь орудий и пики всегда разрушали смелые покушения их; вся добыча, похищенная ими, отбита, плененные пастухи освобождены. Преследование кончились верстах в 30-ти от Карса, потому что лошади от сильного жара и скорой езды почти у всех пристали. Начальник этой толпы Хамид-бек взят в плен; три брата его двух-бунчужными пашами, и потому, имея знатные связи, он в большом уважении в здешнем крас. Несчастно оконченная им экспедиция произвела сильное влияние на скопища разбойников, так что после они разбрелись и до сего времен не смеют уже, появляться вблизи тех мест, где стоят русские, и спокойствие окрестностей ничем не нарушается. Нас уверили, говорил Хамид-бек, что здесь оставлены люди больные и слабые, а лошади хромые и искалеченные: но ваша пехота не далеко бежала за конницею, а пушки нисколько не отставали от нее; пожалуйста, покажите мне этих людей и эти пушки, которые догоняют бегущую кавалерию нашу, — и ему не запрещалось любоваться ими.

20 октября

Разнесся повсюду слух о взятии Ахалкалак, занятии Хертвиса, разбитии турок под стенами Ахалциха, о близком падении сего [156] последнего — и жители Карского пашалыка увидели, что счастье в сей войне не изменяет искусству и мужеству, они увидели, что русские становились твердою ногою в покоренных местах и убедились в прочности их завоеваний. Армяне давно желали бы свергнуть с себя иго тиранов своих — гонителей христианства, но, привыкши трепетать при одном имени мусульманства, не смели явно восстать против стражей, над ними поставленных, и десятки деревень, согнанных вместе для удаления от русских, удерживались от предприятий своих десятками куртинцев.

Я говорил уже, что ни в одном селении мы не находили ни одного семейства все угоняемы были далее и далее от пути следования нашего; но когда рассеянным остаткам собранных сил турецких осталось единственным спасением — бегство в незанятые нашими владения и они начали очищать потерянные для них области, тогда странствующие поселяне вознамерились, по приглашению начальства нашего, возвратиться в оставленные жилища свои, но все еще не решались приступить к тому без помощи русских.

Несколько деревень карских, находившихся в ущельи близ: кр. Ардаган, просили князя Бековича-Черкасского содействовать, их переселению, и в ночь на 16 августа выступил он с двумя батальонами егерей, 4-мя орудиями и 200-ми казаков для освобождения их.

Радовались идущие в поход, завидовали им оставляемые в лагере. Всю ночь и день шли мы с небольшими отдыхами, и солдаты не чувствовали усталости; весело было замечать желание их столкнуться с неприятелем и смело можно было ручаться, что это желание грозило гибелью противникам.

Пройдя место, на котором поселяне хотели присоединиться к нам, мы остановились ночевать; посланные возвратились с ответом, что мушский паша, собравши тысяч до 4-х из бегущих от Ахалциха, намерен гнать жителей к Эрзеруму и что отряд его расположен близ кочевья их, а потому им никак нельзя пуститься на соединение с нами.

17-го числа утром пошли мы далее.

Взгляните на сходство положения нашего в эти самые дни минувшего года, тогда 16 августа выступили мы из Джангили для освобожденияЭчмиадзина, теперь шли для освобождения угнетенных чад его. Тогда 17-е число ознаменовалось битвою жестокою смертью многих и спасением монастыря, чем ознаменовалось оно нынешний год? Посмотрим.

Сегодня 17 августа первым словом каждого при встрече с другим, 17 августа не сходило с языка, везде говорили о 17 августа и воспоминания о достопамятном дне заставляли всякого рассказывать [157] происшествия, тогда замеченные. «Что-то бог даст нынче» — был общий припев к песне о 17 августе, средина и заключение всех разговоров. Однако подобной битвы нельзя ожидать, хотя все показывает, что и нынешнее 17 августа не пройдет без драки. Конечно, нас очень немного — всего 800 человек под ружьем, турки могут выставить в 10 раз более, ибо, кроме конницы, стоящей пред нами, Мустафа-паша собирает в Ардагане всех опомнившихся после поражения ахалцихского, и одна дорога туда на фланге нашем, а другая-осталась в тылу, мы крепость эту миновали уже и верно там знают о нашем движении. Все это так, но им негде взять регулярной пехоты и столько же полевой артиллерии, сколько было у персиян; а мы не обременены обозами, день не жаркий и местоположение позволяет проделывать все, что угодно. И так, гг, лихие наездники, милости просим пожаловать, милости просим — и никто не заботился о том, сколько гостей может быть.

Пройдя верст 10 от ночлега, сделали привал; князь Бекович хотел дождаться решительного уведомления от жителей, чтобы сообразить по тому свои действия. Солдаты расположились варить кашу, князь, отъехавши с версту вперед на дальние возвышения, осматривал окрестности. Вдали несется во весь дух верховой это посланный от армян. Запыхавшись, соскакивает он с утомленной лошади, бросается к Бековичу и едва может говорить от страха и усталости. С нетерпением ожидаем мы окончания это решительная минута.

Отряд вперед. Не успел адъютант объявить приказание, как одни бросились одеваться, другие опрокидывали котлы с обедом, потом одевшиеся кинулись укладывать их — ив несколько минут батальоны под ружьем, артиллерия и ящики запряжены; все бежит рысью по дороге — версты как не было. Не сразу заставили идти тише усердных — они забыли, что прежде времени могут устать. Полным шагом ехали впереди конные, пехота давила их и в полтора часа ушли более 8 верст; пусть кто-нибудь пройдет скорее, сделавши перед тем около 50 верст в 36 часов!

Но в чем дело — спросите вы? В безделице. Г. паша торопится угонять в Эрзерум жителей, за которыми мы пришли; воины его понуждают армян собираться и запрягать арбы, те медлят, женщины, пользуясь обыкновением закрывать лица от мужчин, потихоньку плачут — и, конечно, первый раз в жизни хвалят такое обыкновение. Разумеется, я говорю о хорошеньких — дурным оно часто нравится. Однако это мимоходом, а главное состоит в том, что если мы опоздаем несколько, то с нами сыграют славную штуку, вырвавши из-под носа столько семейств, в положении коих мы [158] принимаем участие. Да разве вы не можете догнать их — скажите вы, тяжелые обозы разве могут идти так скоро, чтобы вы не настигли их? Совершенная правда — мы легко бы сделали это если бы не впутались посторонние обстоятельства. Признаться ли? Отрядец наш залетел немного далеко и подходил уже к последней грани возможного, на которой было написано Sta viator; nec plus ultra.

За нею начинались перед нами трудные ущелья для прохода, занятые турками, за нами — крепость и отряды неприятеля, по сторонам — летучие партии его. Не правда ли, что мы опоздаем, если не поспешим? Вы уже начинаете бояться за несчастных — в самом деле, состояние их ужасно. Надежда увлекла их, близка звезда избавления — и опять должно страдать. Это возвращение к бедствию всего ужаснее, — но успокойтесь — когда русские опаздывают, если не сбиваются с настоящей дороги, надобно прибавить — и это собственно ко мне относится, потому что, если б я не сбивался с дороги, то давно пересказал бы вам все, что следовало, и не опоздал бы спать, а теперь придется всю ночь сидеть, пока кончу это письмо.

Мущский паша, догадываясь, что мы не намерены позволить ему шутить над нами и опасаясь быть запертым в теснинах, счел за лучшее отодвинуться назад по дороге к Ардагану, а поселяне, приготовленные им к походу, воспользовавшись сим, пустились к нам.

Князь Бекович видел необходимость одним разом обеспечить обратное свое следование; турки, вероятно, стали бы тревожить нас, а малочисленность отряда не представляла никакой возможности защищать величайший обоз, растягивающийся на несколько верст, особенно в местах тесных. Надобно было, пропустивши жителей, завлечь неприятеля в дело и отбить у него охоту идти за нами. Для исполнения этого пехота с артиллериею оставлена за возвышением, скрывающим их от турок, а коннице приказано выйти вперед и прикрывать обывателей.

Потянулись мимо нас освобождаемые; на арбах, нагроможденных имуществом и домашней утварью, между досками, бревнами, пряслицами, помещались и семейства; дети, женщины, кошки, собаки и частью маленькие телята, буйволята и проч., словом все, что не хотело, или не могло идти. Здесь мать идет пешком, окруженная крошками своими; за спиной ее, уцепившись ручонками за платье, висит ребенок, которого она поддерживает рукою; гут, на коровах, лошадях, ослах, ухватившись друг за друга, сдут по две и по три малютки. Ежеминутно боялся я, что какой-нибудь из них, сорвавшись, расшибется до смерти; но, бедняжки, слишком [159] привыкли к такого рода путешествиям. Напрасно хотел бы я изъяснить мысли, родившиеся во мне при столь новой для меня картине; чтобы иметь понятие о бедственном положении человечества, надобно вникнуть в жизнь обывателей, особенно армян пограничных Турции с Персией деревень. Кроме притеснений от властителей своих, они беспрерывно подвержены нападениям хищников, никогда не пользуются истинным спокойствием, не могут быть уверены в постоянной безопасности — и ко всему этому так привыкли, что всего разительнее доказывают справедливость пословицы: привычка есть вторая природа в человеке. Напрасно также хотел бы я изобразить трогательные знаки их радости и признательности к избавителям, не говоря о мужчинах, которые подходили к нашим, кланялись, крестились и всячески выказывали благодарность свою, и женщины в эти минуты, забывая завертываться в покрывалы свои, словами и знаками старались о том же — приличии, установленные людьми, теряют власть свою, когда говорит сердце. Некоторые, подняв руки к небесам, молились. Дети, понимавшие несколько, что вокруг их происходит, выражались каждый по своему. Признаюсь, я был тронут и, конечно, все разделяли мои чувства. Природа не изменяется в общих законах своих — сделавши доброе дело, мы всегда находим вознаграждение в собственной душе своей, и одолженный нами, скоро становится нам близок.

Вдруг раздался выстрел, другой — загорелась перестрелка. Общее умиление уступило место новым ощущениям. Страх, смятение между жителями, радостная готовность между нашими. Мужчины спешат прогонять далее от неприятеля скот свой, другие торопятся с арбами, те не знают, что делать, весьма немногие берутся за оружие. Армяне не могут славиться воинственным духом, но представьте положение женщин. Одна, подхвативши ребенка, бежит, сама не помня куда, иные остолбенели от ужаса, там, упавши на колени, к богу взывают о помощи, здесь, в отчаянии, ломает руки жалкая, другая смотрит на малюток, к ней прижимающихся, и слезы ручьями текут из глаз ее: она не решается, которого спасать, многие теснятся вокруг наших; выстрелы приближаются.

Конное армянское ополчение 33, состоящее из 70 человек, находилось впереди всего отряда и пропустивши за себя жителей, начало отступать, по мере их удаления; так было приказано; но турки, не видя всех сил наших, решились оставить свою позицию и сами напасть, и озлобясь, в глазах их совершающимся присоединением к нам обывателей, с ужасным ожесточением бросились на передовые разъезды наши, которые не могли удержать столь сильного натиска. Казаки остановили несколько стремление разъяренных, но теснимые множеством, принуждены были осаживать, и хвост [160] обоза не успел еще подойти к тому месту, где стояли батальоны, как вдруг, с разных сторон хлынули наездники и рассыпались по задним повозкам; бегом бросились к ним егеря, стрелять не было возможности, неприятель перемешался с поселянами, дым, крик, стук, рыдание, суматоха увеличились. Толпы свирепых делибашей, хищных куртинцев, кинулись на грабеж, прикрываемые товарищами своими, сражающимися с казаками. Нет, злодеи, нет — непродолжительно будет торжество ваше, близка пехота, близка ваша гибель!

«Не бойтесь, не бойтесь», — кричали бегущие навстречу неприятелю солдаты перепуганным поселянам, и ускоряли бег свой. Заметно было, что не одно желание отличиться, но какое-то родное душе каждого чувство сострадания к беспомощным вело всех; сверх того, каждый принимал уже участие в судьбе несчастных! Они поручили себя защите нашей, мы видели полную доверенность их к характеру русскому; признательность их тронула нас, возбудила чувство народного честолюбия, чувство высокое, благородное; наконец, опасность женщин — создания слабого, беззащитного, но всегда и везде имеющего сильное влияние на подвиги храбрости, на дух рыцарства, — вот причины, по которым всякий видел в нападающих личных врагов своих и стремился защищать не чуждых людей, а как бы кровных своих — и горе вам, изверги; ближайшие испытали уже острие штыков, и в смертельных содроганиях взрывают пыль от земли; и ты, грабитель, не успеешь сдернуть последний покров со стыдливости — смерть носится над тобою, — обрызганная кровью твоею, добыча твоя, с ужасом отскакивает от падающего трупа твоего и, как лань боязливая, несется прочь. Далее, робко смотрит вокруг юная красавица, видит повсюду неистовство мучителей, ей негде скрыться, — с трепетом ожидает она определения небес, и небеса сохранили ее. Радостно вскрикивает она: «русский, русский», и бросается к избавителю своему исчез страх, миновала опасность, она под защитою брата. Вот освобождено и последнее семейство, разбросаны по дороге тела дерзких и бегут спасающиеся соумышленники их.

Ободренные первоначальным отступлением кавалерии нашей турки пришли в запальчивость и дались в обман — набежали на пехоту, которую полагали гораздо далее назади.

Изумленные внезапным появлением ее и быстрым ударом напрасно хотели они сопротивляться — тщетны были усилия их штыки все опрокидывали, а удачное действие орудий довершило расстройство. Бегство сделалось общим и скоро не стало ни одного неприятеля на всем обозе. Малочисленность казаков не позволила далеко продолжать преследование и особенной надобности в [161] том но предвиделось. По всему можно было заключать, что заданной острастки на этот раз довольно и что намерение князя Бековича исполнилось — возвращение наше обеспечено, ибо посланные для наблюдения движений неприятеля видели, что они, не останавливаясь, продолжали путь по дороге к Эрзеруму и наконец скрылись в ущельях.

Неудачен был день этот для турок, значительна потеря их; из числа оставшихся на поле один только израненный куртинец найден живым и, по словам его, отряд заключал тысячу отборнейших всадников, между коими не было ни одного из тех горемык, которые волею, а часто и неволею, оставляя пашни свои, являются на поприще славы. Эти рыцари с карапапахцами и другим сбродом, в числе 3 т[ыс.], стояли в резерве и благополучно отделались; одних старшин куртинских убито 16, той же участи подвергся сын мушского паши вместе с прекрасною гнедою лошадью своею, которая у них ценилась в 500 руб. серебром и едва ли в знаменитости уступала знаменитому хозяину своему. Вообще все доказывает, что действительно кавалерия эта была отборная; между отбитыми лошадьми не было ни одной, которая бы стоила менее 500 руб. ас[сигнациями] по нашим цепям, что весьма редко здесь случается, — уборы соответствовали лошадям.

Немаловажен и наш урон казаков убито 16, ранено 12, без вести пропало 12, в армянской дружине убито 4, ранено 11 человек, из поселян ранены 2-е мужчин и 1 женщина, убитых и в плен взятых не было между ими.

Отдавши последний долг погибшим товарищам, пустились мы в обратный путь. Поселяне наши были уже далеко — страх подгонял их; несмотря на тяжесть возов, на лень буйволов, на медленность быков, на множество разного рода скота и на все препятствия к скорой ходьбе, они шли весьма скоро, конечно, все, кто мог владеть палкою, действовал ею и не жался руки, погонял от всего сердца кого пи попало.

Дойдя до речки, где прежде располагали обедать, отряд остановился — людям надлежало дать отдых, хотя они единогласно говорил, что не устали; при том же следовало дождаться прибытия из другого ущелья нескольких деревень, которые ожидали только, чем кончится первое предприятие наше и, видя успех его, выслали с просьбою о принятии их под покровительство России. Здесь явились старшины татарских уже селений, принадлежащих Карской области, с покорностью и тем же прошением. Все эти селения были готовы и, получа позволение, пускались в путь, — с разных сторон тянулись обозы, которые, подходя к нам, сливались в один и до самого вечера составляли почти непрерывную нить. Повторяю, что [162] я не в силах пересказать вам мысли и чувства мои при столь новом для меня зрелище.

Солнце село; одному батальону велено идти вперед и прикрывать средину, казаки были в авангарде; другой же батальон должен был, дождавшись прохода последних арб, защищать тыл. Князь Бекович садился на лошадь, вдруг скачут еще несколько человек — это старшины татарских же деревень, с теми же предложениями. Поселяне их не могут присоединиться к нам ранее двух «асов, им велят догнать нас на ночлеге, но они не решаются тронуться с места, если русские не дождутся их здесь. «Нас разграбят, истребят», — говорят они, — когда вы уйдете». Нечего делать — надобно было приказать ариергарду исполнить их желание.

Как приятно видеть такую доверенность, такое уважение к великодушию характера русского. Самые дикие, свирепые племена Кавказа узнали, что русские страшны только в час битвы и что неприятеля, оставляющего оружие, не считают уже неприятелем, узнали это, и с полною достоверностью к неизменяемости великодушия смело поручают себя ему.

Согласен, что многие употребляют во зло благодетельные правила кротости нашего правительства; но что значит частный, мелочный вред, в сравнении с общею, великою пользою, от них проистекающею? И какой вред может причинить России ничтожный обманщик, воспользовавшийся, в каком-бы ни было случаев, на всех разливаемою милостью? Червь ли подточит основание скалы, насмехающейся над яростью моря? Теперь скажите, от чего закоренелые враги наши так скоро забывают вражду свою и там, где на каждом шагу встречали бы мы неприятелей, вместо народной войны, встречаем, большей частью, готовых к покорности? Вот плоды кротости и справедливости; не ясно ли доказывается этим что победы их несравненно быстрее и прочнее побед оружия.

Когда мы подъезжали к ночлегу, то почти все спутники наши расположили уже бивуаки свои — тысячи огней, разведенных на большом пространстве, издали представляли картину яркого городского освещения. Слава богу, один переход беспрепятственно-совершен; на месте мы имели более средств ладить с неприятелем, во время же следования не было никакой возможности защитить всех, и сели б не завлекли турок в сражение и не пощипали их, то. без сомнения, не были бы оставлены в покое, и бедные армяне много бы пострадали. Представьте наше положение — когда бы поставить по человеку на арбу, то верно бы большая половина осталась без прикрытия; ядры, пущенные из переднего и заднего орудия, не долетели бы один до другого — так длинен был обоз наш, хотя все меры принимались стеснить его и, где только позволяла. [163] местность, составлялось несколько рядов. Роты паши едва заметны были, между множеством народа и, судя по числу людей, нас было почти достаточно для завоевания всей Азиатской Турции; но видя уже на опыте, что жители не в состоянии сами оборонять себя, нельзя было не опасаться за них.

Ночью присоединились к нам и последние деревни, с рассветом все двинулось далее; шум, крик, скрип не мазанных колес, смесь людских голосов с голосами разнородного скота, плотные ударь: чалок по бокам равнодушных буйволов составляли, если не весьма принятую, то, по крайней мере, весьма редкую, по множеству инструментов, музыку; пестрота одежд, кипящее волнение, увеличиваемое неизбежным беспорядком, происходящим от неудобств здешней повозочной упряжи, забавные положения погонщиков. находящихся в беспрерывных хлопотах, руками и ногами помогая горлу уговаривать упрямых животных, везти его колесницу, куда следует, вообще глаза паши были счастливее ушей...

Я всегда охотно занимаюсь изучением разнообразия физиономий и эта давнишняя страсть моя имела обильную для себя пищу. Различные чувства выражались на лицах, но мужчины были мало занимательны — главнейшие мысли их, клонясь к одиноким предметам, представляли и ощущения почти одинокие. Все внимание их было обращено на совершение пути и потому черты их, большей частью, высказывали или досаду на то, что передние быки бросались совсем в сторону, тогда как он хотел очень немного повернуть их, или желание удачнее переехать грязный ровик, или объехать большие каменья, и если желание его исполнялось, то он был доволен, если же с арбою случалась какая неприятность, то он прежде всего летел местью ко лбу виноватого, уменьшить свое горе, а потом спешил исправлять беду. Все это нисколько не заманчиво; взглянем лучше на прекрасный пол. Делать нечего, надобно сознаться в моем предубеждении, — люблю находить достойные похвалы в женщинах, начиная от прелестного локона на очаровательной головке до прелестного ноготка на крошечном мезинце ноги, — в этот разбор всегда входят и внутренние достоинства: ум, душа, сердце и все, совершенно все, не исключая пылинки, которая случайно забьется в восхитительную ямочку розовой щеки. Жаль, однако, что, соблюдая всегда строгую правду в моих повествованиях, я не могу сказать, чтобы дорожное платье наших путешественниц было прелестно — едва ли женщина может одеваться безобразнее здешних армянок — они, кажется, стараются уродовать себя нарочно. Никак не хочу верить, чтобы природа столь жестоко обидела их стан — всему виною обыкновение. Я бы охотно шепнул хорошеньким из них, что, с некоторою переменою, они [164] могут много выиграть и уверен, что они не отказались бы следовать моим советам; да, они послушались бы меня, или не были бы женщинами; а я весьма хорошо заметил, что они также женщины, как и все дщери Евы, на всем белом свете. Старухи так же сварливы, дурные так же смиренно-мудренны, отцветающие так же прихотливы, хорошенькие так же тщеславны, молоденькие так же-стыдливы, — однако мне всегда забавно слушать, когда женщин упрекают в том, что они с удовольствием замечают, если на них. частенько посматривают — да кто этого не любит? И герой, и ученый, и художник, и писатель, и безграмотный писарь — все грешные дети Адама; иному лучше бы прятаться, а он, напротив, напоказ лезет, уже так и быть — большому кораблю большое и плаванье, а ты, душегубка, знала бы свою лужу. Только мне несравненно более нравится домашнее тщеславие женщины, нежели всемирная надутость мужчины. Она ищет любви, он — удивления. Она предовольна, если ее хвалят в кругу знакомых, для него и в истории мало места. Она в исканиях своих следует назначению природы, он — влечется определением людей. От мысли об исполнении ее тайных желаний на лице ее рождается улыбка, которая, увеличивая красоту, еще более пленяет зрителей; при воспоминании об удачах его гордых замыслов, черты его выражают самодовольствие, оскорбляющее наблюдателя. Строгие судьи свойств женских, прежде разберите беспристрастно собственные свои свойства — и тогда превозноситесь над женщинами, если достанет духа!

Но обратимся к нашим странницам. Страх их мало-помалу рассеивался; видя, что неприятель не повторяет нападений своих, и беспрепятственно пройдя те места, где можно было опасаться новых покушений, они приметно успокаивались и хотя случалось еще замечать робкие взоры некоторых, обращенные вдаль; однако робость эта уже редко оказывалась — и чем далее, тем яснее выражались надежда и уверенность. Умолкла боязнь, заговорили другие чувства.

Ты никогда не видала русских, твердило любопытство; русские на тебя смотрят пристальнее, нежели на подруг твоих, шептало тщеславие; но тебе неприлично смотреть на посторонних мужчин, бормотала застенчивость; однако ты должна это делать, чтоб избавители, читая в твоих взглядах признательность, не сочли тебя неблагодарною, пело лукавство. Это совершенная правда, думала красавица, и покрывало — нечаянно — распускалось при появлении избавителей. Не забывай улыбаться, ты так мило улыбаешься, кричало кокетство, — и совет этот исполнялся прежде, нежели оно успевало договорить, что это необходимо для того, чтоб сильнее выразить благодарность. Что сделалось с бесстыдницами, ворчали [165] старухи. Они совсем готовы раскрыться — уже пусть бы чадры раскидывали, а то сдергивают платок со рта не на нос, как долг велит, а на шею. Экой грех, экой грех — и с угрозами протягивали сухие руки свои, стараясь поправить беспорядок, их терзающий; по медленность дряхлости может ли состязаться с проворством юности? Пока тощие пальцы бабушек, матушек и свекровей придвигались на вершок, румяные личики успевали отклоняться на четверть; потом направо, налево — и суровые наблюдательницы благочиния уставали, не достигая своих намерений, и плутовки смеялись над их неповоротливостью, и на значительные взгляды проезжающих отвечали умильной усмешкой, — и уже не по урокам кокетства, а по невольному движению открывались прелестные уста их и блистали перлы зубов. Всегда так бывает — первый шаг к непозволенному труден для души невинной, переступи его — и за ним следует другой, десятый, сотый и конца нет. Дай себе волю на волос, скоро и верстами не смеряешь. Явное возмущение бунтовщиц, наконец, разгорелось до того, что я, право, не знаю, чем они после разделяются с сердитыми наставницами своими и пройдет ли им это даром.

Молодежь наша вертелась между рядами повозок, то обгоняя, то опять пропуская вперед тех, на кого хотелось взглянуть. Признаюсь, и мне напоминало это столичные гулянья. Беда мне с воспоминаниями — почти на все предметы смотрю я не в настоящем их виде, а в сравнении с подобными в прошедшем. Бывалое во веем мне мерещится. Здесь, например, смотрел на арбы и думал о каретах, видел чадру и досадовал на вуаль, замеченный воз со всем не мчался на двух парах буйволов в дышле и быков на уносе, а я спешил догонять четверню резвых коней; суровая татарка, строго исполняя веление закона, готова была мне плюнуть з лицо, а я ожидал от нее приветливого взгляда, потому что лошадка под ней: напомнила мне ту, на которой я, розно 10 лет назад, видел, как ездили, как я был молод — тогда... а теперь.? Смешно, когда думаешь в крестьянском переселении видеть городские забавы, в крестьянках — находить сходство с украшением столиц.

Однако, чтоб не показаться совсем сумасбродом, я вам сообщу одно философическое замечание, мною сделанное, может быть, оно всем известно, да мне дела до этого нет, мне никто не открывал его, я сам дошел. Замечание это не относится к мужчинам, поступки и качества их так глубоко рассудительны, так важны, так непроницаемы, что и помыслить страшно — судить о них, того и смотри, что голова закружится. Все-таки о женщинах толк будет; я, ей-богу, душевно их уважаю, пошли им господи здоровье, радость, счастье, жизнь безмятежную — я премного им обязан; они многому [166] меня научили, а потому то я всегда любил и даже теперь люблю ими в особенности заниматься; довольно имел средств наблюдать их в различных состояниях и положениях, коротко узнал их милые достоинства и милые слабости.

Рассматривая соотечественниц своих в бедных хижинах, больших избах, скромных домиках, просторных хоромах, в красивых палатах, в пыльных чертогах — везде находил, что отличительные черты пола сильнее в них врезаны, нежели в мужчинах; юная поселянка имеет нечто общее, в нравственном смысле, с придворной красавицей; огромное расстояние, без малейшего сравнения, разделяет их относительно утонченности и образования, но — обе женщины; с первого взгляда вы видите, что сердцами обеих управляет одно желание нравиться. Едва ли докажете, что и мужчин можно подвести под одно, всем общее правило. Нет, разнообразие, постепенно идущее, представит в них много разрядов. Я видел женщин почти всех европейских и весьма многих азиатских стран; видел также женщин, принадлежащих к народам, рассеянным по лицу земли — и находил между ими большое различие в чертах лиц, в обыкновениях, правилах, привычках, уборах, градусах нежности, пылкости, и большое сходство в чертах пола — они везде одинаковы, везде женщины. Не знаю, на чьей стороне перевес — на стороне ли мужчин всеобъемлющих, или женщин, постоянно стремящихся к одной цели; слышал только, что собака, которая за двумя зайцами гонится, ни одного не ловит.

Я хотел сказать, что хотя экипажи на нашем гульянье были весьма не пышны, не щеголеваты, не красивы, хотя наряды прекрасных весьма по отличались вкусом, по все это не мешало им кокетничать, хотя не с такой ловкостью, заманчивостью, тонкостью, как мастерят женщины большого европейского света; однако томные глазки, лукавая улыбка, плутовские уловки, обольстительные телодвижения — все показывало, что их тоже научила кой-чему природа. Да, умеренное кокетство есть врожденное женщинам свойство, и без пего они были бы менее обворожительны. Милостивые государыни, скромные, добродетельные красавицы, прошу не обижаться, я говорю — умеренное кокетство, а не то, какое иногда случается замечать в некоторых из прелестниц... тому я нашел бы название — и собственно русское, чего для вас же, право, не желаю сделать. Я бы мог доказать даже, что самки животных кокетничают (я точно замечал это), следовательно, так велит природа; но пора привести вас в Карс-чай, вам надоело мое путешествие, вы устали читать, — правду сказать, досталось и мне...

Итак, 18-го числа, вместо ружейной перестрелки, производилась глазная, — которая из них бывает опаснее — это зависит от [167] обстоятельств. Перед захождением солнца остановились мы на переправе через речку Карс-чай, верстах в 11-ти от города. Здесь не предвиделось уже ни малейшей опасности и потому предположено было оставить тут жителей, с тем, чтобы они на другой день пустились по своим местам. Созвали старшин, они согласились, поблагодарили за все, для них сделанное, и разошлись...

Арбы потянулись, и у нас песенники вперед. Весело шли солдаты как будто первую версту; вот, в сумерках, засверкали огни в лагере — и мы опять дома.

Таким образом освобождены 23 деревни, которые потом водворились в своих жилищах, убрали жатву, отдали податной хлеб в казну, продают ей излишний, и мы в круглый год не поедим того, что в один месяц стащили.

Насилу конец ...впрочем, воля ваша:
Угоден — так меня читайте,
Не нравлюсь — так в огонь бросайте, —
Трубы похвальной не ищу.

21 октября

Между тем генерал-майор Берхман получил повеление, оставя гарнизон для охранения Карса, идти к Ардагану и взять его, рассеявши войска турецкие, собравшиеся в окрестностях. Последнее было уже исполнено князем Бековичем — оставалось овладеть крепостью. Новый случай к отличию, новый праздник для пас.

Не удивляйтесь радости военных в подобных обстоятельствах, радости, которую вы считаете, может быть, неестественною, притворною. Нет, множество встречается доказательств ее искренности. Какая девушка не знает, что выходя замуж, она почти неминуемо подвергнется страданиям, а нередко и смерти, производя на свет младенца? Несмотря на то, много ли охотниц оставаться в безбрачном состоянии? Я буду счастливее других, думает красавица, и желание — быть матерью, заставляет се бросаться з объятия мужа. Еще более. Женщина, неоднократно испытавшая все муки этого положения, видит, что каждый ребенок, ею рождаемый, приближает ее к гробу, — видит то и, исцелившись от безнадежной болезни, снова берется за прежнее. Полагаю, что в тяжкие минуты всякая дает себе обещание вперед отказаться от причин столь злых мучений, столь явной опасности; прошла беда — где исполнение обетов? Не всегда же я буду одинаково несчастлива, думает нежная супруга, и решается еще на один опыт. Почему же в, душе [168] мужчины не может гнездиться равносильная забывчивость о предстоящих страданиях, презрение опасностей, готовность на смерть? Разве мало пружин, подстрекающих его пускаться на неизбежную гибель, а не только с радостью идти в сражение, где не всех убивают, не всех ранят; многие насчитывают десятки битв — и не одной язвы. Власть надежды также велика над мужчинами, как над женщинами, — а необходимость, а честолюбие, а жажда славы — разве не творят чудеса? Но не в том дело.

21 августа выступили мы с тремя батальонами егерей и 400 казаков, при 8-ми легких орудиях. Первый переход был весьма знаком: мы два раза прошли его — за жителями и обратно.

По-прежнему каменистый Карадаг, не нравясь лошадям, которые должны были выбирать место, где ступить, привел к довольно затруднительному спуску своему на Карс-чай; по-прежнему полезли мы оттуда все выше и выше, к озеру Айгер-гель (озеро жеребца). Предание гласит, что в нем живет водяной конь, который прячется при появлении человека; но некоторым удавалось издали видеть его, пасущегося на берегу, и озеро от него получило свое наименование. Вода свежая, очень хорошая, и так прозрачна, что на большое расстояние видны миллионы рыб, стадами гуляющие в светлых струях. Никто, говорят, не мог достать дна на середине, и судя по значительно увеличивающейся глубине от берегов и по расположению окружающих покатостей, я готов тому верить, хотя никогда не полагал, что на таких высотах может существовать столь обширное и во всех отношениях столь редкое озеро. Слыша о нем, я думал, что это есть небольшое собрание дождевой воды, прибавляемой несколько тающим снегом; по увидивши, изумился. Мне кажется, что высокие горы, как в ванне охватывающие это озеро, наполняют его из родников своих, не позволяя никуда изливаться; каменистый же грунт удерживает его от прохода в землю. Впрочем, азиатские горы нередко представляют подобные, по-нашему, чудеса. Окрестности хороши, но жаль, что для полного их украшения нет ни деревни, ни садов, ни рощицы. Если бы место это принадлежало европейскому вельможе, роскошному любителю природы, то, без сомнения, оживилось бы искусством, и озеро на волнах своих колыхало бы плавучий домик, и беспрерывное присутствие человека уменьшило бы дикость обитателя этих вод, или заставило бы его навсегда скрыться.

Верстах в 8 от Айгер-гель мы ночевали. Отсюда прежняя дорога наша отделилась влево, а мы пошли прямо к Ардагану, все поднимаясь выше.

... Верстах в 14-ти от крепости передовые разъезды наши замелили палатки, обозы и видимо-невидимо народа, между которым [169] произошла страшная тревога, когда показались сторожевые казаки, пробираясь по вершинам высот. Если неприятель намерен тут встретить нас — весьма готовы; идя в порядке, недолго устроиться для приема всегда жданных.

Вот и от них выехала толпа, не решаясь, однако, приблизиться; мы шли вперед. Число их беспрестанно увеличивалось, казаки уже. недалеко от них были. Вот понеслись они к нам, передовые стрелки начали заряжать ружья — и совершенно напрасно. Это старшины и поселяне — они объявили, что их также гнали к Эрзеруму, но после дела 17-го числа бывшие при них турки, полагая, что отряд, наш скрывается где-нибудь поблизости, и боясь нападения, бросили их и все разбежались, а они, в числе 33-х деревень, узнавши о вторичном движении нашем, решились выйти из ущельев и возвращаются на места жительств своих в Карскую область. Счастливый: путь. Где же палатки, которые видели наши разъезды? Это женщины, сидящие на арбах, с своими остроконечными головными уборами и распущенными чадрами, сыграли роль турецких шатров,. Бедные женщины — каких ролей не играют они на свете!

Подходя к Ардагану, проходили теснинами, которые при обороне представили бы большие затруднения, если б не могли быть-обойдены. Наконец, открылась крепость на утесе левого берега-реки Куры.

Ардаганский бек, узнавши о приближении нашем, бежал, в горы; за ним последовали все магометане, армяне же встретили; нас с покорностью и ключами.

Случилось, что в день коронации государя императора еще одна крепость турецкая пала к стопам его — и это новое покорение, необходимое для соединения завоеваний наших, не стоило ни капли крови его воинам. Чем лучше могли мы подарить его в этот день, его превосходящего все надежды и даже желания подданных.

От Карса до Ардагана верст 75. Места эти частью каменисты и хотя много уступают пространству между Карсом и Гумрами — однако могут назваться хорошими, изобилуют весьма тучными, пастбищами и обыкновенно служат летним кочевьем куртинцам и другим. К недостаткам же этого пути надобно причислить следующее; на всем протяжении только в четырех местах есть вода — в двух речках, озере и маленьком болотистом ручейке. По сторонам., виднелись следы довольно большого населения; на дороге же только две деревни и нет ни одного дерева, ни кустарников, но близ оной начинается большой лес вообще его много не в дальнем расстоянии от Ардагана, окрестности коего всем богаты; обильная: равнина, орошаемая Курою, вмещает в себе и хлебородные поля, и большие сенокосы, и приятные воды. Благосклонно взглянула [170] природа на места эти и с излишнею против других щедростью наградила их.

Крепость ардаганская гораздо хуже и меньше карской; местность благоприятствует правильной осаде и осажденные не выдержали бы трех дней, но теперь туркам лучше не пробовать вырвать ее у нас, тем более, что, кроме каменных стен с башнями, весь форштат, не очень большой, обнесен деревянным срубом. Я в первый раз вижу такое укрепление и нахожу оное, по-здешнему, хорошим. Ящики, составляющие фигуру бастионов, срублены из огромных бревен и плотно набиты землею и каменьями — высота их более трех аршинов, а толстота немного менее. Бастионы соединяются между собой такого же построения ящиками, с бойницами для ружейной обороны, только куртины эти имеют не более 2 1/2 аршин высоты, при такой же толстоте. С внешней стороны есть парапет для стреляния через бруствер. Думаю, что эти срубы более представили бы сопротивления действию осадных орудий, нежели каменные стены крепости, не толстые и не прочно сложенные.

Строений хороших пет; дом бека довольно велик, но в нем конюшня лучше всех комнат; базар небольшой и вообще наружная бедность дает право заключить, что Ардаган не слишком процветал.

Здесь найдено 31 орудие, порядочный запас артиллерийских принадлежностей и незначительное количество провианта. В пороховых и хлебных хранилищах заметны были признаки, что в последние дни из них тащил кто хотел и как хотел — видно пробегающее войско турецкое не забыло снабдить себя здесь всем необходимым для дальнейшей боевой жизни.

Корпусный командир, зная, что в окрестностях Ардагана собирались разбежавшиеся из Ахалциха, полагал, что отряд наш может найти там большие силы неприятеля и потому прислал в подкрепление генерал-майора Муравьева, но он пришел уже после занятия крепости и остался на нашем месте, а мы 2-го числа отправились обратно и на третий день прибыли в Карс.

Неприятеля нет более в наших областях, по слышно, что неважные партии их расположены в пограничных деревнях и новый сераскир эрзерумский (главнокомандующий здешнего края) старается собрать войска и попробовать отнять обратно наши завоевания, чтобы, исправивши тем дела свои, выказать военные достоинства; но смело ручаться можно, что успех не увенчает его намерений и он также будет сменен за неудачу, как предшественник его за потери и как другие паши за то, что были разбиты. Одна участь ожидает турецких начальников — и весьма не мудрено, что между имя нет отличных полководцев; напротив, удивительнее было [171] бы, если б, с их образованием и устройством во всех частях, выискивались великие люди. Довольно с них и того, если каждый, накурившись трубки и напившись кофе, будет успевать, разглаживая усы, переласкать всех жен своих.

25 ноября

Турки дрожали уже за Эрзерум, но корпусный командир, оставя в покоренных крепостях гарнизоны и в Карсе наш отряд (состоящий из 39-го, 40-го и 42-го егерских полков, 2-й легкой роты 20-й артиллерийской бригады и донского казачьего Измайлова полка), с прочими войсками пошел в исходе сентября в Грузию; вероятно, потому, что увеличивающиеся холода предвещали наступление зимы, лишающей возможности продолжать в нынешнем году завоевания.

Описанными действиями не ограничились победы Кавказского корпуса. Генерал Эммануэль усмиряет горцов на линии, генерал-майор Гессе взял 15 июля кр. Поти, находящуюся на берегу Черного моря, близ впадения в него р. Риона, а князь Чавчавадзе, начальствующий в Армянской области, овладел 27 августа кр. Баязедом; потом, очистивши весь пашалык этот от неприятеля, занял кр. Топрах-кала, отстоящую с небольшим на 100 верст от Эрзерума и в экспедициях своих для освобождения армян неоднократно встречался с турками, которые, несмотря на значительное превосходство свое в силах, не могли остановить его предприятий и, конечно, дивились смелости покушений горсточки русских.

В конце октября получено было известие, что почти все войска неприятельские стягиваются к Топрах-кале, дабы отнять ее у наших, и действовать против кн. Чавчавадзе, сидящего, так сказать, у них на носу. Движением нашего отряда к Эрзеруму следовало отвлечь их оттуда, и не допустить, усилившись против эриванского отряда, сделаться для него опасными.

30-го числа вечером выступил генерал-майор Берхман с тремя батальонами егерей, частью казаков и 10 орудиями, в направлении к Араксу. Неудобство дороги воспрепятствовало пройти в одну ночь верст до 60, дабы сделать нечаянное нападение на ближайший отряд неприятельский и на другое утро движение наше открыто и сильно встревожило турок. Большая часть собравшихся к Баязетскому пашалыку обратилась навстречу к нам, чтобы прикрывать Эрзерум; жители пограничных магометанских селений засуетились [172] перебираться далее во внутренность, армян стали угонять туда же, суматоха распространялась в Пассине (Пассин — называется санджак (округ) Эрзерумского пашалыка, примыкающий к Карской области, — их два — верхний и нижний Пассин).

С величайшими усилиями дойдя и спустись к Араксу, генерал Берхман расположился на берегу ее, отправя князя Бековича для рекогносцирования противоположной стороны. Верст 8 поднимались мы на крутую гору, местами столь каменистую и столь трудную, что дальнейшее следование отряда было бы неуместно, тем более, что главная цель достигнута — неприятель отвлечен от князя Чавчавадзе. С рассветом 1 ноября потянулись мы обратно. Скоро замечены рассыпавшиеся по горам партии неприятельской конницы, которые, собираясь вместе, более и более приближались к нам. Все нужные высоты были уже заняты и им оставалось только нападать на ариергард и то единственно для шутки, потому что все выгоды местоположения были на нашей стороне; однако они решились попробовать и завязали сильную перестрелку. С обыкновенной запальчивостью бросались наездники на стрелков наших, самые удалые подскакивали к ним ближе, нежели на пистолетный выстрел, и часа два погарцевавши, они напрасно измучили лихих жеребцов своих и отправились восвояси; а мы, выбравшись на гору, ожидали, что увидимся в другой раз, но ошиблись и беспрепятственно возвратились в лагерь, откуда зима выгнала всех на квартиры — и 15-го числа отряд вступил в крепость.

Так распростились мы с нашими противниками — снега и морозы разделяют нас и до весны нет ни малейшей надежды на свидание.

0

9

Письмо из Карса 34

2 декабря
Где ты, далекий друг? Когда прервем разлуку?
Когда прострешь ко мне ласкающую руку?
Когда мне встретить твоей душе понятный взгляд,
И сердцем отвечать на дружбы глас священный?
Где вы — дни радостей? Придешь ли ты назад,
О время прежнее, о время незабвенно!
Или веселие на веки отцвело,
И счастие мое с протекшим протекло?...

Не пугайся, любезный друг, грустного начала письма моего, не думай, что я изнываю от тоски — это минутный набег задумчивости [173] она пройдет так же, как и все проходит на свете. Ты знаешь меня — я все тот же, время разлуки нашей не изменило меня. Итак, можешь радоваться далее, видя, что вместо черной печали, душа моя наполнена знакомым тебе чувством.

Последнее письмо твое не выходит у меня из головы: что делается с тобой? Друг, мое положение завиднее твоего; ты, окруженный блаженством, скучаешь, я, пасынок счастья, весело несу бремя мое. Если б ты по моему был бобылем, то я посоветовал бы тебе приехать к нам — перемена места и образа жизни, разнообразие новых предметов, участие дружбы, излечили бы болезнь души твоей; но семейные обязанности удерживают тебя, зачем я не могу лететь к тебе на помощь? Однако полно плакать — это не мое дело.

Давно уже намереваюсь я сообщить тебе что-нибудь о Карсе, но недосуг и разные обстоятельства препятствовали; главнейшая же причина состояла в том, что хотел прежде сам узнать вернее то, о чем говорить буду — еще и теперь следовало бы молчать, если б не настоятельное требование принуждало меня поделиться с тобой милыми сведениями, которые успел я собрать.

Взглянувши на карту, увидишь, что Карский пашалык лежит между 40° и 41°,10' северной широты, 60° и 61°,25' восточной долготы от первого меридиана, и граничит: к северу — с Ахалцихским пашалыком, к востоку — с Грузией и Армянской областью, к югу — с Баязедским, к западу — с Эрзерумским пашалыками.

Разделяется на 4 санджака (округа): Гечеванский, Кагызманский, Шурагельский (заключающий развалины древней Ани, лежащей на Арпачае) и Зарушадский; сверх того, есть пятый округ, называемый Тахтинскими деревнями. Слово тахт — значит престол, деревни сии принадлежали некогда казне и от того получили наименование свое.

Пашалык занимает около 9500 кв. верст и содержит до 200 селений армянских и татарских.

Местное положение области представляет в естественном отношении всевозможные выгоды. Хлебородная земля, изобилующая озерами, реками, ручьями, источниками, составляет, главнейшее богатство жителей; большие сосновые леса не дают им чувствовать недостатка в дереве, тучные пастбища позволяют заводить обширные скотоводства, близ Аракса соляные горы, фруктовые сады, виноградники, снабжают их произведениями своими, озера и реки доставляют множество форели и других рыб, — что можно образовать со временем новую отрасль промышленности. Словом, Карская область в первых потребностях не только не нуждается в помощи [174] соседей, но всех, напротив, наделяет избытками своими — все окрестные места к ней прибегают. Это запасный магазин края, который может избавить правительство наше от величайших издержек, употребляемых на содержание войск Кавказского корпуса и вообще доставить множество выгод.

Климат прекрасный, здоровый во всех отношениях — это не Персия; смело скажу, что Карская область не уступит лучшим губерниям России. Природа щедро наградила ее дарами своими, люди ничего не усовершенствовали. Смотря на жителей, думаешь, что они мимоходом остановились здесь и только заботились о транзитных дорогах, которые очень хорошо устроены. Кроме вековых мостов на речках и мостиков на ручайках, канавках, мне часто случалось видеть через болота длинные плотины, из огромных каменных плит составленные, — но и оные, кажется, принадлежат если не к древности, то к глубокой старине,

Друг, здесь более прежнего я имел причин благодарить бога, что родился русским. Я русский — и сердце мое трепещет от радости, я русский — и с гордостью замечаю уважение народов к величию русскому. О, да цветет оно, дорогое отечество, и да льются благие дары промысла на виновников славы его и благоденствия!

Если бы подвиги храбрости и всех воинских достоинств здешнего корпуса давно не гремели в горах, ущельях Кавказа, не разносились в равнинах Армении, то двух последних кампаний было бы слишком достаточно, чтобы увековечить деяния их. Нужны целые-книги, чтоб описать долю частных подвигов, беспримерных в летописях войн. Повиновение, решительность, высшее военное устройство изумляют самых злейших неприятелей, и справедливая, общая хвала есть — достойное воздаяние достойным.

Так сделано начало водворения обывателей Карской области на местах жительств и надобно, прибавить, что экспедиция эта хорошо обдуманная, искусно совершенная и удачно окончившаяся, сделалась главнейшею причиною нынешнего, можно сказать, цветущего положения области, где следы войны почти совершенно изгладились. Без этого же движения мы едва ли собрали бы жителей в деревнях и, оставшись при одном городе, не получили бы тех выгод, которые теперь извлечены даже для будущей кампании.

Между тем, занятая нами страна очищена от неприятеля и все увидел«, что счастье в этой войне не изменяет искусству и мужеству; все убедились, что русские стали твердой ногою в покоренных областях и уверились в прочности их завоеваний. Быстро распространялся слух о благосостоянии перешедших к нам, отовсюду стекались семейства и ежедневно увеличивалось население деревень, до того, что осталось весьма немного пустых, жителей [175] коих турки успели прежде угнать к Эрзеруму. Деятельно принялись поселяне за уборку полей своих — им позволено также снять посевы отсутствующих, и они сделали столь огромные запасы, что для продовольствия войск куплено у них более 20 т[ысяч] четвертей хлеба. Самар пшеницы платился на месте по 2 р. 40 к. серебром, а ячменя по 1 р. 60 к. Мало-помалу поднялась цена, по мере больших требований войсками и приезда покупщиков за хлебом из Грузии и других наших владений; теперь пшеница доходит до 7 руб. сер., ячмень до 3-х, но казенная покупка кончилась и успех ее много уменьшил издержек, возвысились также все мелочи; прежде же деньги были так дороги здесь, что продукты почти не имели цены, и сначала на рубль серебра покупалось до 20 и более кур и в таком же содержании все прочее. Не правда ли, что общий знакомый наш, назвавший Подолью благословенным краем за то, что дешево купил утку, не отказал бы и Карской области в этом наименовании?

Генерал-майор Берхман, командующий здешним отрядом, до половины ноября стоял в лагере, к стороне Эрзерума, не в дальнем расстоянии от хребта Соганлугских гор, отделяющих нас от владений, дабы препятствовать вторжениям неприятеля в пределы наши для разорения обывателей, на что собравшиеся в Пассине турки неоднократно покушались, — но близость и движения наших не позволяли им успевать в намерениях, а несколько неудач и совсем отбили охоту пробовать. Теперь выпавший снег и славные морозы разлучают нас, и в последней стычке на Араксс, 1 ноября, мы, кажется, простились с ними до приятного свидания весною, под стенами Эрзерума если заключение мира не лишит пас этого удовольствия.

Когда и кем основаны город и крепость Карс — я не знаю. Не имея решительно ни одной книженочки, нигде не могу справиться о том. Пожалуйста, войди в мое горе и поройся в Саллюстие, Малькольме, Киннеире, или посоветуйся с какой-нибудь всеведой и сообщи мне твои открытия. Мне помнится только, что Тацит говорит о встрече Германика с Пизоном в Цирре (нынешнем Карсе). Тиверии царствовал тогда в Риме, Германик управлял Мал[ой] Азией во второе консульство свое и короновал на престол Армении Артаксиаса. Вскоре потом явно возгорелась ссора с Пизоном, и это случилось в Цирре, или Карсе; следовательно, он существовал уже в 18 году по Р. X. — доведи меня до начала его. Если б я был теперь в Эчмиадзине, то монахи показали бы мне дорогу — я имел случай увериться, что армянские летописи весьма много любопытного и нового могут открыть любителям истории, но где взять, чего нет? [176]

Нынешняя цитадель расположена на утесе правого берега Карс-чай, огибающего ее с северной и западной стороны, которые совершенно неприступны. Верхний ярус составляет квадрат два нижние, лежащие по скату горы, над городом, образуют род параллелограма и все усеяны орудиями; но предваряю тебя, что описания мои не будут ни подробны, ни строго точны. Неправильности повторения лишают возможности рассказать верно — для этого нужно много времени и описание выйдет длиннее укреплений даже в чертеже большого размера с трудом соблюсти все изгибы крепостных стен, которые вьются столь разнообразно, что должны привести в отчаяние того, кто захочет все означить на своем плане.

Продолжение наружных стен цитадели примыкает к крепостным с восточной и южной сторон и образуют крепость, имеющую вообще 4 главных угла, соединяющихся волнистыми линиями. Длина боков от 260 до 350 саж. Северный и северо-западный фасы, висящие над утесом, обнесены одной стеной, юго-западный, южный и восточный — двумя, из коих, разумеется, внутренние выше наружных.

Цитадель, также и крепость, сложены из дикого камня, но в. отделке первой заметно более чистоты, тщательности и способ построения ее заставляет думать, что крепость приделана к ней гораздо позднее; 151 орудие обстреливают окрестности, представляющие по каменистому грунту, невыгодному местоположению и другим неудобствам при осадных работах столько затруднений для взятия крепости без штурма, что хотелось бы мне посмотреть, как 50-т[ысячная] турецкая армия, со всеми принадлежностями своими, выживет нас отсюда, хотя здешний отряд, с нестроевыми едва ли выставит более 4 т[ысяч] человек.

Крепость населена магометанами и разделяется на 17 магалов (кварталов); в каждом есть по мечети и во всех: 1 армянская церковь, 850 домов, 1 казенный каравансарай, 126 лавок и 2 бани.

К восточному и южному фасам прилегают два татарских форштата, а против западного лежит армянский, отделяющийся от всего рекою, на коей в близком один от другого расстоянии есть 3 моста — средний весь из камня на 3-х арках, боковые же на каменных столбах, соединенных толстыми деревянными брусьями замощенными камнем. Мосты сии выстроены весьма хорошо и прочно, но не следовало бы задавливать переклады столь тяжелым помостом, сверх коего сделаны еще перилы из огромных же камней, хорошо пригнанных и обточенных.

В двух магометанских предместиях считается 1174, а в армянском 600 домов. Все предместия разделены на 11 магалов, в каждом по 1 мечети и одна церковь, а во всех 4 каравансарая, с комнатами [177] для приезжих и 430 лавок. В армянском форштате: 2 бани, 2 кожевни, 6 мыльных и 1 кирпичный завод, — фабрик никаких нет но в домах делаются войлоки, простые ковры и т. п. Для крашения изделий есть 6 красилен для красного цвета и 15 для синего; к городу принадлежат 7 водяных мельниц. Карс ведет торг с Грузией, Персией, и Турцией. Из Грузии получает: кофе, сукно, шелк русский холст, ситец, ром, вино, балык, нефть, ковры, войлоки кожи, жернова и из Казахской дистанции лошадей. Из Эривани, сахар, шелковые, шерстяные, бумажные материи, хлопчатую бумагу сарочинское пшено, простой курительный табак, сухие и свежие плоды, мыльный песок и краски. Из Ахалциха: воск, мед, холст, фрукты, строевой лес. Из Эрзерума: сукно, парчи, оружие, порох, табак, шелковые и шерстяные материи.

Из Персии и Грузии доставленные товары препровождаются в Эрзерум и другие места; пошлин брал паша по 4 коп. с рубля, сверх того разных накладок на товары с армян взималось до 1 т[ысячи] руб. серебром, что составляло всего таможенного дохода около 2500 руб. серебром.

Из Карской же области вывозится хлеб, соль и частью дерево.

Город расположен амфитеатром и был бы красив, если бы дома белились и раскрашивались; улицы узкие, кривые, особенно в крепости, где две встретившиеся повозки никак не могут разъехаться и проезжающие должны делать, как умеют. Мостовая и тротуары, для прохода одного человека, сделаны из больших твердого свойства камней, в которых нет недостатка. Дома каменные и множество двухэтажных, с деревянными балконами. Архитектура самая жалкая — видишь большой дом из хорошего материала, думаешь в средине найти отличное помещение — и ошибаешься, двух комнат нет всегда выгодных для житья. Летние покои, без которых весьма можно обойтись по здешнему климату и разные каморки, не у места расположенные, все портят. Нижний этаж отводится под кухни, конюшни, всего удобнее обделанные, и дамские будуары, врытые в скат горы, в коих под потолком только оставлено окошечко, вершков в 6 длины, — свет не ослепляет там взоров и царствует нежный друг сладострастия — вечный сумрак. Все сие окошечко прекрасные — видят лоскуток неба, которое могло бы, конечно, скоро приглядеться, если б не разнообразилось пробегающими облаками или волнами туч осенних. Правда, не один этот вид им представляется — иногда в их окошечко смотрится часть луны, и юные жены, в уединенных мечтаниях своих, любуются серебряными ее рогами, и мечтания их невольно усиливаются.

Почти во всех комнатах деревянные потолки и во многих полы, нижняя часть стен обшита досками — везде много дерева в [178] разных отделках и много сходства во вкусе с избами богатых мужиков русских везде лари, поставы и резьба, — только мастеровые наши немного более наблюдают правильности, туг же мне не случалось еще видеть ничего прямого — все криво и косо. Однако здешние квартиры наши вообще несравненно выгоднее, нежели в Персии были, хотя дома там пышнее, красивее и щеголеватее.

В числе жителей, кроме армян, турок и татар, есть цыгане — их менее ста душ обоего пола, и все они живут в городе на южном форштате.

Армяне — народ промышленный, оборотливый [...] в искренней преданности к правительству нашему нельзя сомневаться. Выгоды, замеченные ими в новой перемене, слишком велики: вместо угнетения — кротость, вместо грабежей — покровительство, вместо пренебрежения — справедливость. Кто не захочет сделать столь удачный обмен. И армяне от души желают принадлежать России, и здесь, как в Эривани, малютка, едва начинающий лепетать, видя наших, кричит по-русски: — «здравствуй». Еще в него нельзя вселить притворства, надобно, чтобы он беспрерывно слышал похвалы русским и с молоком матери всасывал любовь к ним. И должно отдать полную справедливость обращению войск наших с обывателями. Не стану уверять тебя, что в здешних полках все ангелы, но скажу, что у дьяволов рога и зубы подпилены — начальство слишком хорошо берет свои меры, — ничто дурное не скрывается, ничем, не потакают, и мошенники так убедились в том, что только самые отважные решаются на опыты, и, при всегдашней неудаче, теряют охоту к повторению. Это вошло в общее правило, в привычку и как будто иначе быть не могло. В России солдат позволяет себе более дерзости над мужиком и от того чаще бывают ссоры, здесь и не слыхать о них. Такое примерное поведение вселило неограниченную доверенность в жителей — они очень хорошо поняли, что есть и между нашими дурные, но уверились, что за таковыми строго наблюдают и потому не опасаются их.

Однажды поселяне приходят в лагерь, являются к генералу Берхману и говорят: мы должны везти в Карс хлеб, проданный в казну; жены наши одни остаются в деревне, их некому защищать от обид. Сделайте милость, дайте им несколько солдат, пока мы возвратимся. Не правда ли, что доверенность не может выше простираться, особенно в Азии, где очень придерживаются правила, что жену да любимую лошадь никому поручить не должно?

Это поисшествие напомнило князю Бековичу следующее: в 1823 году был он в Дагестане с отрядом для усмирения возмутившихся. Исполнивши поручение, войска расположились на зимних квартирах в деревнях. Скоро солдаты сдружились с обывателями [179] до того что помогали им во всех домашних работах и жили как родные. Забавно было видеть усача нашего, в огромном хозяйском тулупе с ребенком на руках, забавляющего малютку в то время как мать занималась рукоделием или хозяйством. Пришла пора выходить отряду — все мужчины и женщины провожали их более 5 верст везли хлеб, мед, молоко и с истинным сожалением дагестанцы расставались с русскими. Но, повторяю, что я никогда не кончу, если вздумаю пересказывать тебе тысячи тысяч анекдотов здешних, во всех родах.

Магометане оказывают во всем совершенную покорность, но замечая суровость характера их и сильный фанатизм к вере, возбуждающей ненависть к христианам, нельзя полагать, чтобы истинная к нам привязанность столь скоро могла изгнать из сердец врожденную злобу. Они видят преимущество законов наших, удивляются благоразумию и кротости правления, желали бы остаться с нами, но приверженность к религии должна замедлять развитие их расположения к нам.

Князь Бекович имеет особенный дар и средства привлекать их к себе с малолетства научась не только турецкому, но и арабскому языку, он знает их в тонкости, знает также нравы, обычаи, дух народов азиатских, и приобрел необычайное искусство владеть ими. Все чиновники турецкие, можно сказать, обожают его. Люблю я присутствовать при беседах его с ними — не понимая языка, поневоле обращаю все внимание на лица, слова разговоров не развлекают моих наблюдений и по физиономиям я почти всегда отгадываю, о чем идет речь. Вижу, когда он объясняет им мудрость государственных постановлений наших, имеющих постоянною целью благоденствие подданных, — убеждение сильнее и сильнее выражается в суровых чертах кадия, светлый взгляд муфтия давно уже выражает высокое уважение, им ощущаемое. Знаю, когда он описывает обширность России, славу ее, могущество, величие, знаменитые дела государей, славные подвиги полководцев, министров изумление открывает мне чувства их, и я следую за ними по догадке и как будто в первый раз слышу повествование о том как действует на меня сила влияния, в них производимого. Он рассуждает о религиях, на текстах корана основывает доказательства свои, открывая им неправильность их толкований и они удивляются его сведениям и часто сознание сверкает в непритворных глазах муфтия и увеличивается скрытность на щеках кадия.

Не имея надобности в переводчике, князь Бекович не только вполне изъясняет им свои мысли, но вводя их в откровенные разговоры, может извлекать то, чего самый лучший переводчик передать не в состоянии. Постигнувши все неприметные для других оттенки [180] нравов здешних народов, он изыскал средства вести их к цели своей и этими способами, кроме обыкновенного устройства в области, открыл разные доходы казны, которые по доставшимся сведениям не были известны и пропадали, — успел склонить даже татар перейти к нам, и таким образом населивши область получил возможность заготовить большие запасы продовольствия для начала будущей кампании, — наконец, убедил магометанское духовенство в часто гибельном для турок заблуждении фатализма и умел заставить священников — действовать примером и наставлениями на простой народ, и оказавшаяся во многих местах чума прекращена, не распространившись, ибо жители, получая чрез имамов докторские предписания, скоро увидели пользу и перестали противиться страшному, во всяком случае, для невежества нововведению, и потом сами начали прибегать к медикам с просьбами о лекарствах и советах.

Я имею еще множество вещей сказать тебе, но отлагая дальнейшие подробности до другого послания, сообщу теперь, как мы убиваем время, чтобы ты обо всем знал понемногу.

Всякого рода жизнь имеет свои неудобства и свои приятности удовольствия — наши зависят всегда от посторонних обстоятельств, от расположения душевного; сердце, растерзанное, мучится шумным весельем к которому стремится неопытность, первое — жаждет тишины глубокой, чтоб на свободе врачевать раны свои, последней — нужна пламенная рассеяность, чтоб заглушить бурный глас кипящего желания-жить. Насладившийся ищет отдыха, пресыщенный-возбуждения, умеренный управляет желаниями своими и всем довольствуется, слабый увлекается страстями и ни в чем не находит отрады. Тысячи оттенков в характерах, тысячи точек зрения на предметы. Где же общая черта наслаждений? Проведи ее и люди будут истинно несчастливы, иной лучше согласится страдать, нежели искать облегчения в том, что другой почитает блаженством — состав душ их различен. Сова не дерзает взглянуть на свет, орел прямо устремляет взоры на солнце. Постепенный ход обзора других соединяет эти крайности — это не совы и не орлы, различно их зрение, различен и полет.

Брат и друг, ты чувствуешь свое благополучие, любовь жены утехи отца приводят тебя в восторг, от чего же тяжесть давит грудь столь твердую прежде? Если б я не знал тебя, то мог бы почитать слишком слабым для того, чтобы переносить верховное счастье, недостойным им наслаждаться; но нет; ты не принадлежишь к числу тех полулюдей, которых убивает и горе, убивает и радость. Воспрянь же от изнеможения, поселенного в тебе первыми минутами райского существования; раздери мрачный покров, надернутый [181] враждебным духом на все тебя окружающее, и мужественно исторгни змею сокрушения, тебя грызущую. Первое известие о тебе должно убедить меня, что я не ошибся в выборе друга.

Ты требуешь советов — не советы других должны спасать тебя а собственно твоя твердость и деятельность. Спрашиваешь о моем нравственном положении — и вот несколько слов о том.

Тебе известна любимая прежде мечта моя, она и теперь не изменяет моему сердцу, которое жаждает, после всех бурь, бросить якорь в пристани любви и дружбы. Дружбою некоторых я имею право гордиться...

Любовь... но я в любви нашел одну мечту,
Безумца тяжкий сон, тоску без разделенья,
И невозвратное надежд уничтожение.
Какое счастье мне в будущем известно?

Вот, любезнейший друг, причина, нарушающая иногда мое затверделое равнодушие. Обдумавши слова мои, не скажешь ли — будущность его неутешительна?

Свершилось! целью упованья
Не зрит он в мире ничего;
И вы, последние мечтанья,
И вы, сокрылись от него.

Но все пустяки, уверяю тебя, что я совершенно излечился от хандры, которая в старину и забавляла, и пугала тебя, достиг высшей степени спокойствия и терпения. Правда, с месяц назад угрюмый Карс наш три дня смотрел на меня гробом, а Эривань, с сада ми своими, все это время представлялась в самом улыбающемся виде; однако, клянусь колпаком великого Канта, что вооружась всею тяжестью его философии, я поссорюсь с этим гостем, если он опять вздумает посетить меня, — не позволяй и ты тоске владеть тобою, возьми с меня пример решительности. Право, нам стыдно поддаваться слабости, мы ли не старались напитать себя духом бодрым, мы ли не усердно бивали поклоны при молитве «дух же смиренномудрия, терпения и любви, даруй мне, рабу твоему?»... Однако, далее.

Пока продолжалась боевая жизнь наша, то и занятия, и увеселения с нею согласовались, и нельзя сказать, чтобы жизнь эта вовсе лишена была приятностей она представляет иногда такие минуты, которым позавидовали бы самые прихотливые искатели забав. Конечно, минуты эти не часто повторяются и тем более умеют их ценить те, которые, беспрерывно подвергаясь лишениям, [182] научились всем пользоваться. Привычка жить от дня до дня уменьшает скуку, товарищество разгоняет ее, а кто в самом себе находит развлечение, тому везде не худо.

Теперь весь отряд в крепости, приятели и знакомые, собираясь-вместе, проводят праздные часы, кто как может. Я ничего не умею сказать тебе о главнейших занятиях их, потому что, имея достаточно собственных, решительно нигде никогда не бываю. Боюсь терять, время, свободное от службы, ибо столько собралось дела, что, несмотря на продолжительность здешней зимы, едва ли успею все кончить.

Бывают иногда званные обеды и сборы более обыкновенных — гремят полковые музыки, льется шампанское в тостах и оживляется, удовольствие в сердцах присутствующих. Ты знаешь, что я неохотно посещал подобные пиры, и теперь не лежит к ним сердце. С удовольствием, однако, смотрю я на угощения, делаемые начальником области здешним старшинам и чиновникам. Эти праздники, видимо, сближают и русских с магометанами и магометан с армянами; закоренелая ненависть мусульман к христианам, мало-помалу, смягчается и нет никакого сомнения, что при подобных поступках она скоро исчезнет.

Наконец, в Карсе есть один дом семейный, 39-го егерского полка подполковник Пулло с женою своею расставались только вовремя военных действий. Трудный, ускоренный подход из Крыма в Грузию совершили они вместе. Полки двинулись для усмирения джарских лезгин она остановилась в пограничном городке; расположились на квартирах в с. Али-абате, за Алазанью, где русские дотоле бывали только мимоходом, — муж боится вызвать ее, не доверяет безопасности дорог, ожидает верного случая — она, не дожидаясь, утешает его своим прибытием; пошли в Персию — она осталась в Тифлисе; по взятии Эривани, 39-му полку пришлось там зимовать — она приезжает; войска стали на границе Турции — она вслед за нами, тронулись вперед — она ожидает в Гумрах. (Через речку Арпачай неприятельская земля; в Гумрах только один батальон пехоты и от внезапного нападения на скорую руку сделанное каменное укрепление). Берут Карс и подполковник Пулло. назначается комендантом. «Ты можешь приехать, — пишет он к ней, — но лучше сделаешь, если подождешь несколько — здесь открывается чума». Она получает письмо его, садится в коляску — и в Карс.

Не разбирая опасностей, которым подвергалась она, не рассчитывая трудов, которые переносила и к которым, по воспитанию своему, не могла привыкнуть, не рассматривая убийственной скуки, которую должна терпеть — взгляни только на расстояние, которое [183] сделала, на походную жизнь, третий год продолжающуюся, и скажи-думаешь ли ты, что если б женщины служили и подобно мужчинам бросались из угла в угол по белому свету, согласились ли бы мужья таскаться за ними, лишаясь всех удобств. Н. К., позвольте узнать и ваше об этом мнение?

Не знаю что бы делали мужья, будучи поставлены в положение жен но тысячи примеров видел величия характера женского и уважаю их. Мы велики на словах, они на деле, и давно уже убежден я что они несравненно лучше нас.

Встречая в первый раз любопытный предмет, мы с жадностью его рассматриваем; чем необыкновеннее предмет этот, тем сильнейшее делает на нас впечатление и никогда не изглаживается из памяти; рассматривая впоследствии подобные же предметы, мы всегда вспоминаем тот, который первоначально поразил наше внимание.

В нравственном отношении влияние первого примера еще сильнее и Александра Павловна Пулло может почитаться основательницею будущего преобразования эриванских и карских жительниц. Они никогда ее не забудут — надобно видеть, с каким вниманием смотрят на нее азиатки. Однажды, имевши случаи участвовать в ее прогулке по городу, я был свидетелем множества весьма занимательных явлений. Работавшие близ домов турчанки оставляли занятия свои и в живописных положениях с изумлением смотрели на нее, говорившие оставались с полуоткрытыми ртами, большие глаза их становились еще более, пряслицы переставали вертеться, руки замирали на том размахе, при котором застало их это необычайное для них зрелище. Иные бросались с криком в комнаты и вызывали подруг своих, встречающиеся, забывая о присутствии мужчины, раскидывали покрывала свои, те прикасались к ней, другие говорили ей приветствия. Скромность молодой женщины робеет, видя себя предметом чьего бы то ни было нескромного удивления, и живой румянец изменял чувствам Александры Павловны.

Нынче говорят, что в чертах лиц мужских, вообще, яснее отпечатываются ощущения душевные — мне кажется, что это тогда только бывает, когда действуют сильные страсти, при слабых же потрясениях сердца я гораздо лучше читаю в женских, нежели мужских физиономиях. Ты как думаешь?

Комендант наш живет очень хорошо, комендантша приветлива мила и всякий вечер у них собираются, играют на нескольких столах в вист, бостон и другие игры, которых названия я не припомню теперь — они у вас в столице, говорят, в большой моде. Я все тот же невежда, любезный друг, даже в дурачки забыл играть —[184] вот что значит давно с бабушкой не видаться. Мнение мое на счет удовольствия, доставляемого карточною игрою, не переменилось, и я все полагаю, что если уже наскучило думать, говорить то и в таком случае гораздо забавнее пускать мельницу пальцами нежели играть в карты. Впрочем, я не утверждаю этого, а говорю, только о себе — о вкусах нельзя спорить...

Присутствие умной, любезной женщины всегда распространяет вокруг себя тон приличия, вежливости и всего хорошего — казарменные остроты прилипают к гортани, ловкая хозяйка умеет все так уладить, так одушевить, что любо смотреть. Скромная непринужденность царствует в обществе образованной женщины — и я охотно бы отрывался иногда от занятий, чтобы в доме коменданта вспомнить давно минувшее; но думая о своем удовольствии, не надобно забывать, что с тем вместе налагаешь и на себя обязанность доставлять другим удовольствие. Итак, мне нечего там делать любезничать не люблю, быть истинно любезным не надеюсь, наскучить собою — не хочется. Боюсь, чтобы терпение ласковой хозяйки не прервалось и чтоб она не стала

Зевать, и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя...

А потому лучше забиться в свою каморку, курить трубку и ожидать, пока судьба снова приведет туда, где буду уверен, что не принесу с собою скуки.

Скажешь ли теперь, что я ленив? Каково-то будет тебе читать? Мне хорошо — я кончил.

Р. S. Напомни обо мне жене твоей и поцелуй малютку 35.

Комментарии

33. В период русско-турецкой войны 1828-1829 гг. были организованы армянские добровольческие отряды, которые вместе с русскими войсками сражались против турецких пашей.

34. Это письмо с некоторыми изменениями было напечатано в свое время в «Тифлисских ведомостях» без подписи (см. 1829, № 5-6).

35. В архивных фондах Центрального государственного исторического музея Грузин, в фонде кавказоведа Е. Вейденбаума, кроме «Дневника посольства» и «Исповеди» хранятся еще две рукописи Е. Лачинова: первая — «Записки декабриста. (Сборник материалов о событиях XIX века в России)», написанная довольно поздно, в 1864 г. Здесь приводятся биографические данные о его юношеских годах об участии в персидском посольстве Ермолова (в записки включен полный текст дневника Лачинова о посольстве), о первых декабристских обществах и т. д. К сожалению, рукопись не завершена. Видимо, 65-летнему автору не довелось закончить этот дневник. Вторая рукопись — это письмо Е. Лачинова на имя главнокомандующего Кавказскою армиею великого князя Михаила Николаевича о том, что он, как участник русско-персидской и русско-турецкой и кавказских войн присылает в Тифлис свои записки для публикации в «Кавказском сборнике». Письмо, в котором говорится также об его участии и движении декабристов, написано в Москве, 22-го февраля 1875 г., незадолго до смерти. Как отмечено выше (см. примеч. 30), еще другая рукопись Лачинова — «Подробная программа для составления полного статистического описания Эриванской области» хранится в ЦГВИА СССР (ф. 35, оп. 5, д. 2448). Ряд писем Е. Лачинова об экспедиции против кавказских горцев в 1832 г. под командованием генерал-адъютанта Розена и генерал-лейтенанта Вельяминова напечатан в «Кавказском сборнике» (см. 1877, № 2, с. 75-115).

Текст воспроизведен по изданию: Декабристы об Армении и Закавказье. (Сборник документов и материалов), Часть первая. Ереван. АН АрмССР. 1985

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » ЛАЧИНОВ Е. Е. ДНЕВНИКИ И ЗАПИСКИ