Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Лачинов Е. Е. "Моя исповедь"


Лачинов Е. Е. "Моя исповедь"

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


ЛАЧИНОВ Е. Е.

МОЯ ИСПОВЕДЬ

Отрывок 

(Евдоким Емельянович Лачинов родился в 1799 году, первоначально воспитывался в московском университете, затем поступил в училище колонновожатых, основанное в 1815 году генералом Н. Н. Муравьевым (отец бывшего наместника кавказского). При отправлении генерала Ермолова послом в Персию, в 1816 году, Лачинов и Воейков (последний уже свитский офицер) были назначены в распоряжение Ермолова, при котором и оставались во все время пребывания последнего в Персии. По возвращении из Персии и по выдержании экзамена в училище, Лачинов произведен в прапорщики генерального штаба в 1818 году, с оставлением на некоторое время при генерале Муравьеве, — в скорости же назначен был в должность старшего адъютанта, по квартирмейстерской части, в штаб 2-й армии графа Витгенштейна. Разжалованный в рядовые за участие в декабрьских смутах 1825 года, Лачинов был назначен на службу в войска кавказского корпуса; участвовал в войнах персидской, турецкой и в экспедициях против кавказских горцев с 1826 по 1833 год. В турецкую кампанию 1829 года произведен в прапорщики и в 1833 году уволен в отставку.

Как сообщают «Моск. Ведомости», Лачинов, 20-го августа, прошлого 1875 года, скончался в Москве, 76 лет от роду.

Помещаемый здесь отрывок, составляя только часть записок Лачинова, названных им «Моя Исповедь» — изложен в письмах к друзьям или, быть может, к родным (что вернее), фамилии которых автор однако не называет, за исключением, впрочем, описания экспедиции против кавказских горцев в 1832 году, где Лачинов в построчном примечании прямо указывает на генерала Фролова — начальника 22-й пехотной дивизии, с которым он вел переписку, заведывая в то время канцелярией генерального штаба при генерале Вельяминове, начальнике кавказской области.

Отрывки из Исповеди будут печататься также и в следующих выпусках «Кавказского Сборника». Записки ведены были эпизодически. — Ред.)

3-ю сентября, 1828 года. Кр. Карс.

Давно уже не принимался я за мои записки, хотя имел много свободного времени; за то перед отправлением их к [124] вам писал слишком много — до усталости и, по закону вознаграждении, существующему в природе, мне нужен был отдых; теперь опять родится охота марать бумагу — и вот краткое изложение того, о чем я не говорил прежде.

Генерал Красовский (Генерал Красовский в 1827 и в начале 1828 годах управлял вновь покоренной эриванской областью и командовал расположенными в оной войсками. — Ред.), в начале текущего года, поручил мне заняться составлением подробного статистического описания эриванской области. Чтобы исполнить это в некотором систематическом порядке, нужно было приготовить программу, по которой бы, собирая сведении, можно было впоследствии склеить нечто целое, хотя немного соответствующее цели, важности предмета и занимательности мест, наполняющих эту классическую страну, эту колыбель древнего мира. Я видел невозможность с успехом окончить столь обширной дело, требующее глубоких сведений: но от меня не требовали произведения образцового, и поощряемый неизъяснимо лестным для меня вниманием, я с полным усердием приступил к [125] работе. Никогда не трудился я с таким рвением, потому что никогда не был так ободряем; решительно могу сказать, что, кроме самых необходимых часов для сна, не давал я себе ни минуты отдыха — даже в продолжение обеда не оставлял занятий своих, и все делалось так охотно, что не чувствовал надобности принуждать себя; напротив, меня до чрезвычайности занимало это поручение, ибо я не успел еще отвыкнуть от сидячей жизни, к которой приучила меня прежняя служба. Грудь моя начинала опять болеть, — я не заботился о том; генерал же, ожидая отпуска к водам, спешил для того, чтобы прежде отъезда видеть начало своего предприятия. Невозможное становится возможном для начальника, одаренного способностью владеть волей подчиненных своих. Я сам не воображал, что, не имея никаких книг для руководства, прежде нескольких месяцев успею обдумать план, расположить порядок и составить подробнейшую программу, которая бы могла быть утверждена его превосходительством; вместо того, недели в две все было готово и вопросы розданы по принадлежности. Я терпеть не могу переписывать набело, а тут нетяготило меня и это; несколько экземпляров программы и листов до 50-ти моих записок, которые генерал хотел иметь у себя, поспели в начале февраля, и я, сделавшись свободнее, ожидал сведений от разных лиц — в особенности от архиепископа Нерсеса, обширные познания которого во всем, относящемся к этому краю, могли ручаться за верность наших описаний. Отъезжая в Тифлис, генерал взял меня с собою, дабы дать мне способ воспользоваться замечаниями и наставлениями армянского ученого Чирбета, бывшего профессором в Париже и известного своими сочинениями о востоке. Отъезд его превосходительства в Россию прекратил наши [126] занятия и я отправился к полку, прибывшему уже из Эривани к турецкой границе; но прежде нежели пущусь в настоящее, сообщу вам еще некоторые сведения о прошедшем.

Вы знаете уже, каковы весна и лето в тех местах, где я был в минувшую войну, — теперь поговорим об остальных временах года.

Вспомните, что в Джангили зной усилился в августе месяце, тоже было и в эриванской равнине, что мы весьма испытали 17-го числа, в день жестокой битвы с главной персидскою армией. В Эчмиадзине, около 20-го числа, пошел дождь с градом и дня три стоила довольно холодная погода, на большом Арарате много прибавилось снега, забелели вершины и маленького братца его и Алагёза и других подростков их. После этого перелома жары стали споены. Чем далее, тем время становилось приятнее, ночи постепенно делались холоднее, но дни и в начале декабря были довольно теплые. Наконец, установились морозы, доходившие градусов до 13-ти; выпадал снег, таял при солнце и вообще во всю зиму не держался в равнине, тогда как не только на высоких горах, но и на возвышенностях, ее окружающих, была зима, очень похожая на вашу, — реки однако не замерзали, хотя жители уверяют, что Запга весьма часто покрывается льдом.

В феврале начались весенние оттепели, 21-го числа я оставил Эривань и не знаю, когда установилась там настоящая весна. Мы ехали чрез делижанское ущелье, где всегда идут вьючные караваны зимою, когда сообщение чрез Баш-абаран делается невозможным, по причине сильных метелей, в местах не населенных. И по нашей дороге едва была пробита тропинка, встречающиеся, сворачивая с нее, вязли в снегу, из коего лошадь с трудом выбивалась, — для верблюдов же [127] нужно было прорывать обход — иначе они ни за что в свете не решались посторониться.

Так было до границ Грузии, где разительная перемену, представилась нам. Спускаясь в ущелье к с. Делижану, мы и езжали в царство весны. Прекрасный лес обрадовал глаза наши, до-селе страдавшие от утомительной белизны снега, ярко отражающего лучи солнца; деревья развивались, теплота оживляла нас. С этой стороны сама природа отделяет Грузию от эриванской области, на которую положена печать отвержения.

Дорога эта может быть исправлена для прохода повозок — по ней от Эривани до Тифлиса около 200 верст .

Верстах в 10-ти от Тифлиса, близь сел. Саганлуга, путь этот соединяется с тем, по которому шли войска в Персию, через Коды и Шулаверы. Над берегом быстрой Куры устроена отличнейшая дорога. Сады, протягивающиеся по обоим берегам, госпитальные строения за рекою, беспрерывное движение туда и сюда едущих и мало-помалу открывающийся Тифлис, с множеством прекрасных зданий своих, не может не нравится — особенно в стране пустоты, дикости, уныния и всего неприятного.

Я не заметил, чтобы в городе вновь были выстроены хорошие дома, которые бы могли украсить его, — несмотря на то, Тифлис принял совершенно другой вид со времени прибытия военного губернатора Сипагина. Многие площади выровнены, улицы также, сделаны тротуары, фасадам домов и лавок приданы украшения, раскрашенные заборы скрывают не доделанное, — порядок, устройство, чистота, показывают деятельность полиции. Словом, лучшие части города достигают возможного совершенства, и если генерал Сипягин долго пробудет здесь, то не мудрено, что Тифлис [128] станет красивее Москвы. Пленные персияне не даром ели хлеб русский, — они много помогли этому быстрому изменению. Аббас-Мирза должен быть очень благодарен за образование воинов его, между коими найдет теперь искусных исправителей дорог, строителей мостов, нивелировщиков, каменщиков и проч. У него не было пионеров, — теперь они готовы.

Желающие могут весьма приятно проводить время в Тифлисе, общество здесь очень хорошее, но многие жалуются на несогласие его — впрочем, это вещь весьма обыкновенная, — разве в других местах все живут ладно, разве в других местах не бывает маленьких ссор, небольших сплетен, невинного злословия и тому подобных развлечений.... Мне кажется, где столкнулись четыре мужчины и три женщины — там верно найдете пять партий... Ainsi va la monde.

При встречах генерала Красовского было заметно нечто более присвоенного его чину — это личное уважение. Депутация армян тифлисских благодарила его за услуги, оказанные им народу армянскому. Патриарх церкви их, Ефрем — старец, ступающий в гроб, благодарил его за избавление первопрестольного монастыря Эчмиадзина от мести врагов христианства и за попечения об угнетенных чадах его (Генерал Красовский, с З-х тысячным отрядом, 17-го августа, 1826 года, при сел. Ушагане, разбил 30-ти-тысячное скопище персиян, и тем избавил от гибели эчмадзинский монастырь. — прим. автора.).

Здесь получил я уведомление о производстве моем в унтер-офицеры; мир с Персией был заключен 10-го февраля, в селении Туркменчае, но загорающаяся война с Турцией подавала мне новую надежду — обратить на себя [129] внимание начальства и, освободясь из настоящего положения, успокоить людей, принимавших во мне участие.

28-го апреля генерал отправился в Россию, а в первых числах мая и я выехал из Тифлиса, по прошлогодней дороге на Джелал-Оглу и Амамлы, откуда шли тогда через Памбу; теперь же взял я вправо на Бокант, в с. Гумри (Нынешний Александрополь.), до которого от Тифлиса менее 200 верст. Места эти лежат на возвышенностях и во всех отношениях были бы хороши, если бы лес был ближе. Грунт земли прекрасный и жители могли бы быть весьма достаточны, когда бы полная уверенность в постоянной безопасности изменила их образ жизни и образовала из них хороших домоводов.

Перейдя кавказскую линию, вы не встречаете почти нигде постоянной оседлости, — видимое изобилие зажиточных селений русских, редко где порадует сердце ваше, — деревни более похожи па продолжительный лагерь, нежели на вековое жительство, — необходимость издавна ввела обычай скрывать достаток свой. Привыкнув бояться друг друга, грабить один другого — обитатели несчастных этих стран, сообразно с тем, устраивают и хозяйство свое. Земля служит хранилищем всех их сокровищ, ямы готовы, лишние вещи всегда в них спрятаны; при малейшей опасности, остальные туда же зарываются, и семейства, забравши только самое необходимое, уносят в неприступные горы, ущелья, непроходимые леса и жизнь, и страх свой. Не так ли бедовали и предки наши, не такую ли жизнь влачили, и все народы прежде, нежели благоприятные обстоятельства научили их наслаждаться ей?

Вы, народы дикие, никогда еще не прославленные [130] гражданственностью, образованием своим, вы можете быть уверены, что придет и ваша череда — блистать на театре мира; но ты, некогда знаменитая Армения, ты, оставившая нам столько памятников могущества, богатства и искусств своих, памятников, доселе изумляющих нас — что предстоит тебе? Явишься ли ты снова на поприще славы, или грустным сынам твоим определено вечно унылое существование. Важные события должны раскрыться в нашем столетии, ему, кажется, следует решить вопрос: могут ли возрождаться царства, отжившие свой век? Умы и души всех обращены на Грецию и с невольным трепетом сердца каждый ожидает развязки великого дела.

Человек родится, растет, живет, дряхлеет и смерть уносит его в вечность без надежды на возвращение к прежнему. Этим путем следуют и гражданские общества; по некоторые из них не совсем скрылись с лица земли и, сохраняя хотя тень бытия своего, все еще существует, — могут и эти питать надежду, снова приблизиться к цвету лет своих? Закон природы и соображение причин, долженствующих иметь влияние на будущую участь их, убеждают меня, что возрождения не будет; но блистательная кончина, после унизительной, бедственной старости, может быть уделом некогда знаменитых. Так, муж достойный, гонимый роком, оканчивает иногда политическую жизнь свою, — но благоприятные для него обстоятельства нередко вызывают его опять на ту стезю, по коей он столь славно протекал, и последние минуты его земного существования часто блистают ярче прежних. Почему тоже не может случиться и с целым народом? Но герой тот никогда не возвращается от лет преклонных к летам мужества; ослабели силы его и должен покориться неизменному правилу, на котором устроил [131] премудрый Зиждитель все творение свое. Тоже должно совершаться и с царствами — по крайней мере, мне так кажется...

4-го сентября.

В Гумрах назначено было сборное место войск, выступающих в Турцию; в июне стянулись туда все отряды, транспорты, парки, артиллерия и прибыл корпусный командир, а 14-го числа (11-го июня 1828 года.) перешли р. Арпачай — нашу границу.

Какая разница с Персией! Повсюду расстилались перед нами плодоносные нивы, тучные пастбища, и нигде бесплодие не оскорбляло взора, — воздух прекрасный и здоровый. Мне ежеминутно воображались ваши места, только горы окрестные выше ваших и местами скалистые берега речек нарушали подобие. Повторяю — это не Персия, здесь весьма возможно жить и человеку, которого ничто особенное из привязывает к России, много выгод найдет он оставаться тут, когда области эти поступят под наше правление. Решительно скажу, что немногие из лучших губерний сравняются с ними, жаль только, что по дороге нашей нигде не было кустарников, — зато другие части карского пашалыка (а также и ахалцихский) изобилуют огромными строевыми лесами, откуда вывозят дерево и в пограничную Грузию, и в эриванскую, и нахичеванскую провинции, названные ныне армянской областью.

Главные занятия жителей состоят в скотоводстве и землепашестве, хлеба имеют они в изобилии, не только для собственных потребностей, но и продают в Эрзерум, Баязет, Грузию, армянскую область, снабжая им и куртинцев. Если, по присоединении этих пашалыков к нашим владениям, отрасли сельского домоводства поощрением [132] приведены будут в надлежащее положение, то я уверен, что для войск грузинских не будет надобности в доставлении провианта из России, что составляет величайшие для казны издержки. Думаю также, что, обративши на этот предмет настоящее внимание, можно в несколько спокойных лет, за потреблением, приготовить такие запасы, которые, обеспечив на значительное время продовольствие корпуса здешнего, предохранят и жителей Грузии от недостатка, ныне существующего в местах разоренных в 1826 году персиянами, где, по причине смутных обстоятельств и по неимению семян, обыватели с тех пор не засевают полей своих, кое-как перебиваясь для прокормления семейств, большей частью довольствующихся кислым молоком, сыром, различными солеными травами и т. п., не имея иногда куска хлеба.

Сколько я успел узнать, то население карского пашалыка нельзя назвать малым, хотя на пути нашем не слишком много деревень, и в тех не было ни души — армян угнали турки далее, во внутренность, опасаясь их преданности к русским, татары же сами оставили жилища свои, избегая ужасов войны. Им простительно — они судят по себе и не верят, что неприятель может не только не грабить, но даже оказывать помощь покорным. Впрочем, для нас уход их был выгоден, потому что если б они остались, то домов не стали бы ломать, и мы нуждались бы в дровах.

Авангарду случилось сталкиваться с турецкими разъездами, мы же, не встречая нигде ни малейшего препятствия ни от неприятеля, ни от дороги, которая везде хороша, остановились 18-го числа ночевать верстах в 5-ти от Карса, но прямому направлению, близь сел. Азаткева.

На другой день двинулись в боевом порядке для обозрения крепости, авангард скоро встретил толпы [133] неприятельской конницы и пошла перестрелка; приближение главных сил наших отодвигало мало-помалу наездников; наконец, подойдя к свату последних высот, мы остановились против крепости, ближе пушечного выстрела.

Небольшое число неприятеля рассыпалось внизу и по обеим сторонам речки, выискивая места, куда ударить; большая же часть бросилась в правому флангу нашему, где на прекрасной равнине загоралось славное кавалерийское дело. Линейные казаки доказывали, что они не напрасно славятся храбростью и искусством своим; воспитанники горцев, они не боятся своих истинно-воинственных соседей, — туркам ли, страшным только в первом натиске, испугать молодцов этих, линейцы ли будут ожидать на себя нападения неприятеля, когда сами могут ударить на него? Они не любят тратить порох и пули, — холодное оружие вернее им кажется; человек до 500 самых ближайших, следовательно, самых запальчивых турок, гарцевали перед ними, — их было не более 150 человек, но они не думали о том и стояли, потому что не велено было нападать; неслишком совались и османы, видя непоколебимую стойкость удалых, коих сердца кипели нетерпением — смирить кичливость гордых всадников, но еще было не время. Наконец, пришло ожидаемое позволение — шашки в руки, ногайки хлопнули по бокам коней и исчезло пространство, раздающее противников: все смешалось и началась потеха на черкесский образец. Валится простроенный казак, но не одного турка растоптали уже копыта лошади его, и скоро делибаши (обрекшиеся на смерть) понеслись искать не смерти, а спасения в бегстве, не заботясь более об увозе трупов погибших своих товарищей. Я не видывал подобной картины; вот совершенная отважность, и мне кажется, что, [134] не имея полной уверенности в ловкости своей, нельзя так решительно бросаться в средину неприятеля, несравненно легче идти сомкнутым строем. Что касается до меня, то я охотнее соглашусь втрое долее стоять под картечью, нежели быть в такой каше. Не гуляли и уланы наши; живописные, правильные движения их и стройные нападения устрашали турок. Но где драгуны гроза лучших наездников Персии? Всегдашние противники лезгин — они привыкли к боевой жизни и дышат войною. Едва ли храбрейший из полков европейской кавалерии устоит против решительных ударов их фронта, и никакие толпы азиатов не выдержать отчаянного напора их; соединяя достоинство войск регулярных с частной ловкостью и отважностью наездников, — драгуны наши столько же будут ужасны первым, как и последним. И кони их, питомцы горских табунов, неутомимые, послушные, смелые, быстро разносят гибель повсюду, нет им препятствий, — они с малолетства привыкли скакать по каменьям, взбираться на скалы, спускаться с утесов и кажется с кровью вливается в них бесстрашие и бодрость. Надобно видеть нижегородский драгунский полк, — что за люди, широкоплечие усачи эти, без сомнения, не повторяют сабельных ударов своих — и одного достаточно для сильнейшего из врагов; но в этот день они не испытали тяжести руки драгунов и напуганные линейцами, обратились в бегство, а гранаты и другие закуски совсем отогнали их; но огонь с башен не умолкал, только напрасны были усилия сбить нас с места. Воображаю изумление жителей. . .

Из города, расположенного амфитеатром, им все было видно, как на ладони. Что должны были они думать, смотря на сражающихся под стенами их и в особенности, замечая спокойную готовность пехоты нашей; там резервы, [135] облокотись на ружья, ожидают приказания двинуться на подкрепление стрелков своих, здесь ружья составлены в козлы и люди лежат вблизи, — ядра и гранаты валятся вокруг, не расстраивая их положения. Это не люди — должны были думать осажденные — и сомнения нет, что день этот имел большое влияние на дух гарнизона, который не мог уже вполне сохранить надежду противостать столь необыкновенному мужеству. И в самом деле, кого не изумить такое хладнокровное невнимание к смерти. Надобно отдать справедливость кавказскому корпусу — у него могут учиться воевать самые лучшие войска в свете.

По окончании рекогносцировки отошли в лагерь, на правом берегу реки, по эрзерумской дороге, на которую стали мы, сделавши 18-го числа фланговое движение от сел. Меликёва.

От Гумр до Карса верст 70-ть.

Кр. Карс расположена на утесистом изгибе речки Карс-чае и совершенно неправильной фигуры. Восточный и северный фасы, составляя между собою тупой угол, имеют сажен по 300 длины, — южный, начинаясь от ю.-в. башни прямой линией, потом изгибается и, сливаясь с западным, описывает род дуги, заключающей в изломах своих вместе с прямой линией саж. 450.

Цитадель неприступна с внешних сторон (северной и западной, висящих над непроходимыми скалами, возносящимися над речкой); отсюда крепость ограждена только одной стеною, но остальные бока защищаются двумя, из коих внутренняя выше наружной, — они построены из гладких, довольно больших каменных плит, довольно высоки, не толсты и, конечно, не могут выдержать столь сильного действия осадных орудий, как кирпичные в Сардар-абаде [136] и Эривани; однако, недостаток этот вознаграждается местностью и вооружением: несколько башен, весьма хорошо сложенных и усеянных пушками, защищают каждый фас. Близь западного — лежит армянский форштат, отделяясь от него рекою, на коей три моста каменных, прекрасно устроенных; два татарских форштата примыкают к южной и восточной стенам и над последней возвышается Карадаг (черная гора), командующая крепостью, но ее обстреливают 22 орудия и при хорошем их действии едва ли неприятельская батарея долго удержится на ней. У подошвы горы лежит наша дорога из Гумр, и как высота эта в 1807 году была занята русскими, принужденными впоследствии без успеха снять осаду (В 1807 году генерал-майор Несветаев, с отрядом из 5-ти бат. и хоты и 2-х казачьих полков, прядя к Карсу, повел атаку с карадагских высот и хотя скоро овладел деревянной башней, но бил отбит от предместья Байрам-Паши и принужден был отступить. Неудачу эту надо, впрочем, отнести скорее к нерешительности действий с нашей стороны, бывших следствием, по всей вероятности, малочисленности отряда и недостатка в артиллерии, чем к силе крепости. См. ст. г. Маламы — «Исторический очерк Карса», стр. 5. — Ред.), то на вершине ее турки устроили теперь каменный редут для 4-х орудий, с деревянным бруствером, и соединили его рвом с крепостью, проведя также ров со стороны равнины к концу форштата.

Смотря на эти работы, нельзя не жалеть о тех, которых изнуряли столь бесполезными трудами, — надобно сказать, что верст на несколько вокруг Карса земля чрезвычайно камениста; взглянувши в ров, вы видите глыбы камня и аспида, взломанные и взорванные порохом, а во многих местах ничто не помогало и по неволе оставлены проходы. До 10-ти тысяч человек [137] ежедневно сгоняли на работу в течении нескольких месяцев и не сделали никакой пользы, а вероятно многие здоровьем и жизнью заплатили за столь мудрое распоряжение своих повелителей.

Южный форштат, лежащий со стороны обширной равнины на небольшом возвышении, обрывающемся высоким утесом к речке, сверх множества огней с трехярусных батарей и из цитадели, защищается отдельными башнями, соединенными стенкой для ружейной обороны, и осаждающему трудно устраивать тут свои батареи — их могут задушить, а они, кроме ю.-в. угла, не будут вредить укреплениям, прикрытым строениями.

Остаются только высоты над армянским форштатом и одно возвышение на противоположном (нравом) берегу реки, представляющие некоторую возможность приступить к осаде; отсюда начались наши атаки.

25-го сентября.

Невыгодное для нас местоположение, каменистый грунт, препятствующий осадным работам, совершенное неимение леса на туры и фашины, долженствовали очень затруднять инженеров наших и, вероятно, были причиной, замедлявшей начало решительной осады. За три дня ничего не сделано важного, кроме того, что заняты некоторые высоты, не слишком упорно удерживаемые осажденными, которые между тем рылись, как кроты, устраивая свои внешние укрепления; ничто не было забыто: бревна, каменья, шанцы, батареи, долженствовали на каждом шагу затруднять наше приближение. Множество разноцветных знамен развевались в этих укреплениях, густые толпы, раскиданные на большом [138] пространстве, показывали силу гарнизона, частые выстрелы по всем направлениям, многочисленность их артиллерии.

Наконец, с 22-го на 23-е июня и нам приказано взяться за дело; к рассвету на возвышениях левого берега сделаны две батареи, против западной стороны укреплений, а на правом — главная, образующая первую параллель. Дабы скрыть от осаждаемых настоящие намерения наши, с вечера еще, часть кавалерии, с 4-мя конными орудиями, пошла к укреплению Карадаг, а батальон пехоты, при двух легких орудиях, растянувшись как можно длиннее, заходил в тыл цитадели. Гарнизон, считая движения эти за приготовления к действительному приступу, почти все силы свои обратил к угрожаемым местам, производя сильный пушечный и ружейный огонь на стук барабанов, звук труб и громогласное ура, мало препятствуя в тишине производимым траншейным работам .

С восхождением солнца, действие 20-ти батарейных орудий, 6-ти легких и 4-х мортир изумили турок; цитадель, крепость и башни форштата начали отстреливаться, дым, не успевая разноситься, покрыл окрестности; беспрерывные взрывы гранат и бомб, свист ядер, показывали, что с обеих сторон не шутя намерены драться и что не легко будет овладеть Карсом. Брустверы наших батарей загорались от вспышек пороха при своих выстрелах и разваливались от неприятельских, очень метко пускаемых .

С нашей стороны понесли уже несколько человек раненых; положение турок было еще хуже. Скоро замечено волнение между защищающими скрепленную высоту над армянским форштатом, и командир роты 39-го егерского полка, прикрывавшей всю ночь работы центра, решился без приказании двинуться вперед и занять кладбище. Пули и [139] картечь посыпались на приближающихся, но Лабинцов, видя возможность овладеть высотою и батареей, на оной устроенной, дождавшись на своем месте егерей 42-го полка, бросился на шанцы неприятельские. Пустивши батальный огонь, турки не успели более зарядить ружья и таким же образом, разрядивши пистолеты свои, принялись за сабли, кинжалы, а некоторые вздумали отбиваться каменьями, — без выстрела подошли наши в шанцам и закипела рукопашная схватка. Ужасны были минуты эти; две роты 42 егерского полка, поспешавшие с кладбища на подкрепление Лабинцову, видят, что новые толпы бешенных несутся на них и продолжают путь. С яростным криком напали турки, — и резня распространилась: храбрость должна была уступить множеству. Сомкнувши роту свою, Лабинцов, всегда впереди, бросается в сечу и принятый с двух сторон штыками, неприятель смешался и побежал. Егеря заняли батарею, где взяли 4 знамя, 2 орудия, палатки и множество разного оружия; кучи камней, другой ряд шанцев, другое кладбище, начинавшиеся строения, на каждом шагу представляли бегущим возможность останавливаться и оказывать необыкновенно упорную защиту; но нельзя уже было удержаться им, — не успевали они устраиваться, штыки уничтожали все покушения и на плечах спасающихся внеслись мы в форштаты. Тут некоторые из них засели в домах, другие рассыпались по улицам, третьи стремглав бежали к крепости. Много наших побито в переранено из окон, каждое строение надо было брать штурмом, но никакие препятствия не могли остановить предприимчивых, и скоро весь армянский форштат очищен с помощью остальных рот 42-го егерского полка и 2-го батальона 39-го.

Когда здесь свирепело столь жестокое поражение, две [140] роты грузинского гренадерского полка, в брод, неся сумы с патронами на головах, перешли через реку, потом через крайний мост и с батальоном эриванских карабинеров заняли южный форштат; части этих же полков овладели Карадагом, а три роты ширванского с 2-мя орудиями, спустившись с горы, стали против западных ворот, сверх того, до 20-ти орудий расставлены в разных местах и все пушки, найденные в занятых нами укреплениях, тоже обращены были против крепости и без пощады громили ее. Все это сделалось так быстро и с таким неизъяснимым единодушием, что отчаянно защищающиеся турки, совершенно потерялись и не понимали, что вокруг их происходить, а беспрерывная пушечная пальба со всех сторон еще сильнее распространяла между ними ужас. Несколько раз опускались знамена на башнях, в знак того, что крепость покоряется, — отбой превращал ружейный огонь, умолкали и орудия. Вдруг раздавался выстрел с крыши, или из окна, мало-помалу, снова загоралась стрельба и снова свистели пули, лопались гранаты и сыпалась картечь. Более десяти раз повторялось это; но вот, в нескольких местах, показались наши на стенах, на бастионах — и стих звук оружия и прекратилось кровопролитие — турки, видя невозможность устоять, решились сдаться. Испуганный паша с важнейшими чиновниками скрылся в цитадель, пославши к графу с предложением условий. Вся крепость в наших руках и часть войск стояла у запертых ворот цитадели, и стены оной усеяны были гарнизоном, который с обращенными на нас ружьями, ожидал окончания переговоров. На улицах страшное смятение, вооруженных неприятелей повсюду гораздо более, нежели наших, но они испытали, что ни многолюдство, ни завалы, ни самые стены, [141] не спасают их и жестокий урок, им данный, отнимал у самых решительных последнюю отважность; всякий уверился в невозможности противостоять, и ожидая грабежа, убийств, удивлялись, видя, что за несколько минут, столь ужасные воины, все истребляющие, смирно стояли, отдыхая на ружьях своих, на которых не запеклась еще кровь мусульманская. Иные, улыбаясь, смотрели на проходящих противников, разговаривая с товарищами, иные отирали пот, пыль с разгоревшегося лица своего, — а тут, обрызганный мозгом убитого, очищал с себя бедственные признаки сражения.

Корпусный командир прибыл из лагеря на главную батарею, к нему и от него скакали офицеры с донесениями и приказаниями, важные турецкие чиновники тихо ездили на гордых жеребцах своих, сохранивших свойственную им бодрость и в те минуты, когда сердца всадников наполнялись унынием и робостью. Пешие продирались между нами, конница, остановившаяся в разных местах, кидала свирепые взгляды, по взгляды эти никого не пугали. Быстро приготовлены средства — заставить трепетать засевших в цитадели, если бы они осмелились держаться; но они все видели, отворили ворота, и с покорностью предстал бледный паша перед графом Эриванским.

Более 1350 человек достались в плен во время приступа, в цитадели взято 5-ть тысяч, в том числе двухбунчужный — Магмет-Эмин-паша, начальник кавалерии — Вали-ага, и много разных чиновников. Тысячи три конных успели пробиться между кавалерийскими разъездами нашими и скрылись в горах. Убитыми и ранеными турки потеряли до 2-х тысяч, — всего же гарнизона было до 11-ти тысяч. В крепости и на батареях взято пушек и мортир 151. отбито 30 знамен, приобретены огромные артиллерийские запасы, [142] множество разного рода оружия, пионерных инструментов и большой хлебный магазин .

С нашей стороны убито: обер-офицеров 1, нижних чинов 33, ранено штаб-офицер 1, обер-офицеров 13, нижних чинов 216.

Так покорен Карс, от твердынь коего со стыдом удалились несметные полчища грозного Надир-шаха. Азиаты новейших времен почитали крепость эту неприступной, — турки, зная все способы свои и полагаясь на дерзкую храбрость, многочисленность отборных войск, призванных на защиту ее, не понимали, как могло случиться столь неожиданное происшествие; мы сами не можем без удивления вспомнить всех подробностей, коим подобных, кажется, не представляет военная история. Бывали штурмы, но самый удачный всегда сопровождался значительной потерей; здесь же убито 34 человека, а раненые, почти все, давно вступили в свои места. Кавказский корпус, привыкший к блистательным подвигам оружия своего, не помнить подобного. В военной науке говорится о взятии крепости сюрпризом, а здесь и действительного сюрприза не было, а прямо неожиданный штурм и не опьянение ли турок от опиума помогло штурмующим не встретить почти никакого сопротивления? Не в минуты ли сильнейшего расслабления мы застали их?

Рассматривая местность, вооружение, число и дух гарнизона, зная также, что 15 тысяч вспомогательных войск спешили на подкрепление и находились только в 30-ти верстах, наконец, соображая все обстоятельства покорения столь важной крепости, должно причесть его к счастливейшим событиям и не уменьшая доблести других войск, можно решительно сказать, что только с здешними, забывшими о мирной жизни войсками, приготовленными к победам, удаются подобные [143] предприятия, — надобно видеть соревнование, единодушие, одушевляющие все полки, чтобы согласиться с этим мнением, — по кому, кроме Бога, приписать должно чудесное спасение храбрых в этот губительный день? Окруженные тысячами смертей, не многие из них кровью своей запечатлели славу имени русского. Невидимая десница твоя, предвечный, провела их невредимо среди гибели, тебе единому хвала и благодарение!

0

2

20-го сентября.

По занятии Карса, корпусный командир оставался в окрестностях его, пока укрепления были приведены в надлежащее положение и сделаны все приготовления, необходимые для того, чтобы гарнизон наш мог держаться, если бы турецкие силы, недалеко находящиеся, вздумали снова овладеть крепостью. Сначала предполагалось оставить в ней только три батальона пехоты, но близость 30-ти тысяч, корпуса неприятельского, могущего ежедневно увеличиваться новыми подкреплениями из Эрзерума, принудила усилить и наш отряд. Составив его из 3-х полков 20-й пехотной дивизии с легкою ротою артиллерии и двух казачьих полков с 4-мя конными орудиями, под главным начальством генерал-майора Берхмана, а управление областью поручив полковнику князю Бековичу-Черкасскому, граф Эриванский выступил с прочими 17-го июля к кр. Ахалкалакам, куда и прибыл 23-го числа.

На другое утро крепость уже была покорена. В ней найдено 14 орудий, значительное количество разного оружия, артиллерийских запасов и взято 21 знамя. Гарнизон, состоявший из одной тысячи вооруженных, не хотел сдаваться, но не имея возможности устоять против искусного действия батарей наших, устроениях ночью, вздумал спастись [144] бегством и потерял до 600 человек, убитыми и ранеными, — в плен взято до 300. С нашей стороны убит 1, ранено 1 офицер инженерный и 12 рядовых .

В 30-ти верстах от Ахалкалак находится кр. Хертвис, лежащая в неприступных скалах, образуемых берегами реки Куры; покорение сей крепостцы было необходимо для усмирения вновь покоренной страны. 26-го числа часть войск наших отправлена туда и устрашенные истреблением ахалкалакского гарнизона, защитники Хертвиса сдались. Здесь найдено 13 пушек, 1 мортира, до одной тысячи четвертей хлеба и значительные артиллерийские запасы. Гарнизон, исключая 15 турецких солдат, состоял из природных жителей, кои распущены по домам.

4-го августа действующий корпус, к коему присоединились резервы, пришедшие из Грузии, остановился на переправе через Куру, в 6-ти верстах от Ахалциха.

Вообще путь от Карса, чрез Ахалкалаки, к Ахалциху представляет величайшие затруднения для следования войск, особенно с тяжестями. Между первыми двумя крепостями верст 100 расстояния и дорога пересекает верхний хребет чалдырских гор, местами сохраняющих снеговые полосы во все лето; далее же, пролегает чрез высокие горные хребты, покрытые лесами и идущие вдоль реки Куры, чрез кои существовали только тропинки. Гренадерская бригада, отправленная за три дня до выступления корпуса, употребив все усилия для разработки дороги, довела ее до такого только состояния, что повозки и артиллерия могли быть спускаемы и подымаемы людьми на веревках (Оставшись в Карсе, я не был свидетелем всех этих происшествий и говорю о них единственно для общей связи в записках моих о турецкой войне, — а потому описания эти весьма кратки и сведения почерпал я из официальных известий. — прим. автора.). [145]

5-го числа получены достоверные известия, что Мустафа-паша с 7-ю тыс. и Киоса-Мамет-паша с 20-ю тыс., при 15-ти полевых орудиях, прибыли на подкрепление Ахалциха; не взирая на то, корпусный командир решился, не ожидая отряда генерал-майора Попова, следующего из Карталинии, замедлено подступить к крепости. Обозрев ее, войска паши пошли во вновь назначенный лагерь, — в 6 часов вечера, неприятельские толпы понеслись слева и справа, показывая намерение напасть на следовавший вагенбург; но все их покушения на обоих флангах были отбиты и кавалерия наша имела случай в этом деле увеличить к себе уважение самых запальчивых из прославляемых турецких всадников. После того начались приготовительные работы для осады, но присутствие сильного вспомогательного корпуса неприятельского, беспрестанно умножавшегося и к коему чрез несколько дней ожидалось еще 10-т тысяч человек, не позволяло предпринять решительных действий против крепости. Дабы отвратить столь важное затруднение, надобно было разбить Мамет-пашу. Ночью, на 9-е число, 8 батальонов пехоты, кавалерия и 25-ть орудий пустились по местам едва проходимым, дабы обойти крепость, за которою расположены были турки лагерем. Неприятель на рассвете открыл движение это и успевши присоединить гарнизон к полевым войскам, в числе 30-ти тысяч, атаковал наших. Завязалось жестокое дело, продолжавшееся 12-ть часов и, наконец, всевышний увенчал полным успехом оружие русских: четыре лагеря неприятельских. вся полевая артиллерия его, состоящая на 10-ти орудий, все [146] инженерные, артиллерийские парки и подвижной транспорт хлеба, взяты нашими. Бегущих проследовали 30-ть верст по арзерумской дороге и потеря их в этом деле полагается до 2500 человек убитыми и ранеными, с нашей стороны убит генерал-майор Корольков, 7 обер-офицеров, 73 нижних чинов, ранено штаб-офицеров 2, обер-офицеров 22, нижних чинов 377, подбито одно орудие и взорван зарядный ящик неприятельской гранатою. Киоса-Мамед-паша с 5 тысяч, пехоты вошел в крепость, остальные войска рассеялись в лесах, по ардаганской дороге.

После этого поражения началась действительная осада и 14-го числа северный бастион был уже разрушен, а высокий, толстый палисад, составляющий наружную ограду, местами разломан. Такой успех, в соединении со многими другими причинами, заставил корпусного командира взять приступом город, и 15-го числа, в 4 часа по полудни, он начался.

С неизъяснимой отчаянностью защищались осажденные; ахалцихцы известны по своей храбрости и ни в чем не уступят самым дерзким народам кавказских гор — даже вооруженные женщины участвовали в бою. В 7 часов наши были в форштате, но победа эта, дорого стоивши, оставалась еще нерешенной; в каждом доме на смерть заседали упорные и многие из наших пали их жертвами. К счастью, строения были деревянные, и в это время граната, зажгла один дом, — воспользовавшись случаем, приказано зажигать город, пожар распространился и мало-помалу принудить защитников к отступление! К свету весь форштат очищен, остаток гарнизона, запершись в цитадели, [147] прислал просить о начатии переговоров и, после некоторого упорства, сдался на капитуляцию.

В Ахалцихе взято 67 пушек, в том числе 5 русских, из коих два единорога, отбитые турками во время осады оного в 1810 году, 52 знамя и 5 бунчуков от двух пашей. С нашей стороны в сей день убито 2 штаб-офицера, 8 обер-офицеров и 118 нижних чинов, — ранено 1 штаб-офицер, 31 обер-офицер и 439 нижних чинов. Со стороны неприятеля погибло до 5-ти тысяч человек.

17-го числа генерал-лейтенант князь Вадбольский овладел кр. Ацхур.

Нынешняя кампания для кавказского корпуса еще блистательнее персидской; взятие Карса, сражение под стенами Ахалциха и штурм его должны, по всей справедливости, занять место между славнейшими подвигами оружия русского. Вообще, турки дерутся так отчаянно, что трудно стоять против них, — сравнивать с персиянами, значило бы обижать их. Теперь представьте, каковы должны быть делибаши, лазы, аджары и другие отборные войска, почитаемые отважнейшими из самых храбрых. Идя в бой, они не думают о возвращены; большая часть из них приготовляется на верную гибель — надевают белые рубашки, часто белое платье и принявши опиум, забывают о жизни, помнят только, что пред ними неприятель, злятся на каждого, как на личного врага своего и как бешеные несутся в ряды противников. Ненависть к христианам увеличивает остервенение мусульманина, фанатизм поддерживает распаленные чувства его; если он убит неверным — говорит алкоран, то гурии отверзают объяты свои страдальцу за веру; если неверный истреблен им, то отпущение грехов ожидает его в небесах. Смертельные муки сливаются с зверской радостью [148] в искаженных чертах усопшего, — умирая, он мечтает о наградах, ему обещанных. Что, казалось бы, может устоять против столь многими, сильными причинами возбужденной запальчивости? Какое сердце не дрогнет при виде воплощенного демона, а не человека? Только высокое мужество, непоколебимая твердость могут победить неестественную дерзость, подстрекаемую самыми пылкими страстями. И русские побеждают эту дерзость, и пред геройской решительностью их уничтожается сила ее. Слава вам, истинно храбрые!

30-го сентября.

Между тем, как происходили столь блистательные подвиги, когда оружие счастливых товарищей наших гремело в горах буйных ахалцихцев и эхо дебрей их, разнося перекаты громов губительных, рассеивало ужас между османами — что делали мы, стражи Карса? По выступлении действующего корпуса, слыша о близости неприятеля, о намерениях его отнять у нас вверенное нам сокровище и соображая, что с 25-ти тысяч. корпусом, подкрепляемым всеми магометанами, живущими в городе и крепости, весьма легко решиться напасть на отряд наш, состоящий с небольшим из 2500 человек пехоты и до 700 казаков, — мы, несколько дней питали надежду доказать туркам, что не многочисленность составляет силу войска и что, хотя нас горсточка, но не с деревянными пушками и ружьями и не с заячьими сердцами. Разумеется, запершись в стенах, мы могли насмехаться над соединенными усилиями всех азиатских турок, но нам хотелось переведаться с ними в поле — и с нетерпением ожидали мы приближения их. Вдруг слышим, что Мамет-паша с корпусом своим полетел на помощь Ахалциху и лишил нас славы разбить себя; вы [149] видели уже, что его, бедняжку, там расколотили так, что едва успел он вскочить в крепость, оттуда в цитадель, из коей, после сдачи на капитуляцию, и его в числе прочим, защитников ее, пустили восвояси. Теперь он в ранге странствующего рыцаря, шатается из одного места в другое, собирая новые войска, но едва ли делает это с большим жаром: пуганая ворона всего боится.

Таким образом, в соседстве нашем остались только небольшие партии, которых главнейшие предприятия могли состоять в том, чтобы угонять скот у жителей или в тому подобных подвигах.

7-го августа дали знать в лагерь, что человек до тысячи таковых удальцов, показавшись верстах в 10-ти от Карса, отрядили от себя часть, которая, еще приблизившись, отбила большое стадо, угнавши и пастухов. 200 казаков , с 4-ми конными орудиями, понеслись остановить их, а батальон егерей беглым шагом пустился в подкрепление. Конница наша верстах в 15-ти догнала неприятеля и видя, что неутомимо следующая за ними пехота была не далеко, решилась зализать дело, не смотря на несоразмерность числа. Первая ошибка не кончила дела, но потом действие артиллерии произвело замешательство, а вторичный удар кавалерии, ободренной приближением бегущего батальона, довершил расстройство. В разные стороны рассыпались хищники; рассеянные партии их старались скрыться в глубоких лощинах, угоняя по несколько штук скота: но не легко было сделать это — армянская дружина и казаки, на беду их, слишком зорки были и, добираясь от одних в другим, принуждали всех, оставляя добычу, думать о собственном спасении. Напрасно хотели они остановиться и ударить на нас: огонь орудий и пики всегда разрушали [150] смелые покушения их; вся добыча, похищенная ими, отбита, плененные пастухи освобождены. Преследование кончились верстах в 30-ти от Карса, потому что лошади, от сильного жара и скорой езды, почти у всех пристали. Начальник этой толпы Хамид-бек взят в плен; три брата его — двух-бунчужными пашами, и потому, имея знатные связи, он в большом уважении в здешнем крае. Несчастно оконченная им экспедиция, произвела сильное влияние на скопища разбойников, так что после они разбрелись и до сего времени не смеют уже появляться вблизи тех мест, где стоят русские, и спокойствие окрестностей ничем не нарушается. Нас уверили — говорил Хамид-бек, — что здесь оставлены люди больные и слабые, а лошади хромые и искалеченные; но ваша пехота недалеко бежала за конницей, а пушки нисколько не отставали от нее; пожалуйста, покажите мне этих людей и эти пушки, которые догоняют бегущую кавалерию нашу, — и ему не запрещалось любоваться ими.

20-го октября.

Разнесся повсюду слух о взятии Ахалкалак, занятии Хертвиса, разбитии турок под стенами Ахалциха, о близком падении сего последнего, — и жители карского пашалыка увидели, что счастие в сей войне не изменят искусству и мужеству, они увидели, что русские становились твердой ногою в покоренных местах и убедились в прочности их завоеваний. Армяне давно желали бы свергнуть с себя иго тиранов своих — гонителей христианства, по привыкши трепетать при одном имени мусульманства, не смели явно восстать против стражей, над ними поставленных, и десятки деревень, согнанных вместе для удаления от русских, удерживались от предприятий своих десятками куртинцев. [151]

Я говорил уже, что ни в одном селении мы не находили ни одного семейства, — все угоняемы были далее и далее от пути следования нашего; но когда рассеянным остаткам собранных сил турецких осталось единственным спасением — бегство в незанятые нашими владения и, они начали очищать потерянные для них области, тогда странствующие поселяне вознамерились, по приглашению начальства нашего, возвратиться в оставленные жилища свои, — но все еще не решались приступить к тому без помощи русских.

Несколько деревень карских, находившихся в ущелье близь кр. Ардагана, просили князя Бековича-Черкасского содействовать их переселению, и в ночь на 16-е августа выступил он с двумя батальонами егерей, 4-мя орудиями и 200-ми казаков для освобождения их.

Радовались идущие в поход, завидовали им оставляемые в лагере. Всю ночь и день шли мы с небольшими отдыхами и солдаты не чувствовали усталости; весело было замечать желание их столкнуться с неприятелем и смело можно было ручаться, что это желание грозило гибелью противникам.

Пройдя место, на котором поселяне хотели присоединиться к нам, мы остановились ночевать; посланные возвратились с ответом, что мушский паша, собравши тысяч до 4-х из бегущих от Ахалциха, намерен гнать жителей к Эрзеруму и, что отряд его расположен близь кочевья их, а потому им никак нельзя пуститься на соединение с нами. 17-го числа утром пошли мы далее. Взгляните на сходство положения нашего в эти самые дни минувшего года; тогда, 16 — го августа, выступили мы из Джангили для освобождения Эчмиадзина, теперь шли для [152] освобождения угнетенных чад его. Тогда 17-е число ознаменовалось битвой жестокой, смертью многих и спасением монастыря, чем ознаменовалось оно нынешний год? Посмотрим.

Сегодня 17-е августа было первым словом каждого при встрече с другим, 17-е августа не сходило с языка, везде говорили о 17-м августа и воспоминания о достопамятном дне заставляли всякого рассказывать происшествия, тогда замеченные. Что-то Бог даст нынче — был общий припев к песне о 17-м августа, средина и заключение всех разговоров. Однако, подобной битвы нельзя ожидать, хотя все показывает, что и нынешнее 17-о августа не пройдет без драки. Конечно, нас очень немного — всего 800 человек под ружьем; турки могут выставить в 10 раз более, ибо, кроме конницы, стоящей пред нами, Мустафа-паша собирает в Ардагане всех опомнившихся после поражения ахалцихского, и одна дорога туда — на фланге нашем, а другая — осталась в тылу, — мы крепость эту миновали уже и верно там знают о нашем движении. Вез это так, но им негде взять регулярной пехоты и столько же полевой артиллерии, сколько было у персиян; а мы не обременены обозами, день нежаркий и местоположение позволяет проделывать все, что угодно. И так, гг. лихие наездники, милости просим пожаловать, милости просим — и никто не заботился о том, сколько гостей может быть.

Пройдя верст 10 от ночлега, сделали привал; князь Бехович хотел дождаться решительного уведомления от жителей, чтобы сообразить по тому свои действия. Солдаты расположились варить кашу, князь, отъехавши с версту вперед на дальние возвышения, осматривал окрестности. Вдали несется во весь дух верховой — это посланный от [153] армян. Запыхавшись, соскакивает он с утомленной лошади, бросается к Бековичу и едва может говорить от страха и усталости. С нетерпением ожидаем мы окончания — это решительная минута.

Отряд вперед. Не успел адъютант объявить приказание, как одни бросились одеваться, другие опрокидывали котлы с обедом, потом одевшиеся кинулись укладывать их — и за несколько минут батальоны под ружьем, артиллерия и ящики запряжены, все бежит рысью по дороге — версты как не было. Не сразу заставили идти тише усердных — они забыли, что прежде времени могут устать. Полным шагом ехали впереди конные, пехота давила их и в полтора часа ушли более 8-ми верст; пусть кто-нибудь пройдет скорее, сделавши перед тем около 50 верст за 36 часов!

Но в чем дело — спросите вы? В безделице. Г. паша торопится угонят в Эрзерум жителей, за которыми мы пришли; воины его понуждают армян собираться и запрягать арбы, те медлят, — женщины, пользуясь обыкновением закрывать лица от мужчин, потихоньку плачут — и, конечно, первый раз в жизни хвалят такое обыкновение. Разумеется, я говорю о хорошеньких, — дурным оно часто нравится. Однако, это мимоходом, а главное состоит в том, что если мы опоздаем несколько, то с нами сыграют славную штуку, вырвавши из-под носа столько семейств, в положении коих мы принимаем участие. Да разве вы не можете догнать их — скажете вы, тяжелые обозы разве могут идти так скоро, чтобы вы не настигли их? Совершенная правда — мы легко бы сделали это, если бы не впутались посторонние обстоятельства. Признаться ли? Отрядец наш залетел немного далеко и подходил уже к последней [154] грани возможного, на которой было написано Sta viator; nec plus ultra. За ней начинались перед нами трудные ущелья для прохода, занятые турками, за нами — крепость и отряды неприятеля, по сторонам — летучие партии его. Не правда ли, что мы опоздаем, если не поспешим? Вы уже начинаете бояться за несчастных — в самом деле, состояние их ужасно. Надежда увлекла их, близка звезда избавления — и опять должно страдать. Это возвращение к бедствию всего ужаснее, — но успокойтесь, — когда русские опаздывают, если не сбиваются с настоящей дороги, надобно прибавить, — и это собственно ко мне относится, потому что, если б я не сбивался с дороги, то давно пересказал бы вам все, что следовало, и не опоздал бы спать, — а теперь придется всю ночь сидеть, пока кончу это письмо.

Мушский паша, догадываясь, что мы не намерены позволить ему шутить над нами и опасаясь быть запертым в теснинах, счел за лучшее отодвинуться назад по дороге к Ардагану, — а поселяне, приготовленные им к походу, воспользовавшись сим, пустились к нам.

Князь Бекович видел необходимость одним разом обеспечить обратное свое следование; турки, вероятно, стали бы тревожить нас, а малочисленность отряда не представляла никакой возможности защищать величайший обоз, растягивающийся на несколько верст, особенно в местах тесных. Надобно было, пропустивши жителей, завлечь неприятеля в дело и отбить у него охоту, идти за нами. Для исполнения этого, пехота с артиллерией оставлена за возвышением, скрывающим их от турок, а коннице приказано выйти вперед и прикрывать обывателей.

Потянулись мимо нас освобождаемые; на арбах, нагроможденных имуществом и домашней утварью, между [155] досками, бревнами, пряслицами, помещались и семейства; дети, женщины, кошки, собаки и частью маленькие телята, буйволята и проч., словом все, что не хотело, или не могло идти. Здесь мать идет пешком, окруженная крошками своими: за спиной ее, уцепившись рученьками за платье, висит ребенок, которого она поддерживает рукою; тут, на коровах, лошадях, ослах, ухватившись друг за друга, едут по два и по три малютки. Ежеминутно боялся я. что какой-нибудь из них, сорвавшись, расшибется до смерти; по, бедняжки, слишком привыкли к такого рода путешествиям. Напрасно хотел бы я изъяснить мысли, родившиеся во мне при столь новой для меня картине; чтоб иметь понятие о бедственном положении человечества, надобно вникнуть в жизнь обывателей, особенно армии, пограничные Турции с Персией деревень. Кроме притеснений от властителей своих, они беспрерывно подвержены нападениям хищников, никогда не пользуются истинным спокойствием, не могут быть уверены в постоянной безопасности — и ко всему этому так привыкли, что всего разительнее доказывают справедливость пословицы: привычка есть вторая природа в человеке. Напрасно также хотел бы я изобразить трогательные знаки их радости и признательности к избавителям, неговоря о мужчинах, которые подходили к нашим, кланялись, крестились и всячески выказывали благодарность свою, — и женщины в эти минуты, забывая завертываться в покрывали свои, словами и знаками старались о том же — приличия, установленные людьми, теряют власть свою, когда говорит сердце. Некоторые, подняв руки к небесам, молились. Дети, понимавшие несколько, что вокруг их происходит, выражались каждый по своему. Признаюсь, я был тронут и, конечно, все разделяли мои чувства. Природа не изменяется в общих законах [156] своих — сделавши доброе дело, мы всегда находим вознаграждение в собственной душе своей, и одолженный нами, скоро становится нам близок.

Вдруг раздался выстрел, другой — загорелась перестрелка. Общее умиление уступило место новым ощущениям. Страх, смятение между жителями, радостная готовность между нашими. Мужчины спешат прогонять далее от неприятеля скот свой, другие торопятся с арбами, те не знают, что делать, весьма не многие берутся за оружие. Армяне не могут славиться воинственным духом, но представьте положение женщин. Одна, подхвативши ребенка, бежит, сама не помня куда, иные остолбенели от ужаса, там, упавши на колени, к Богу взывают о помощи, здесь, в отчаянии, ломает руки жалкая, — другая — смотрит на малюток, к ней прижимающихся, и слезы ручьями текут из глаз ее: она не решается, которого спасать, многие теснятся вокруг наших; выстрелы приближаются.

Конное армянское ополчение, состоящее из 70 человек, находилось впереди всего отряда и пропустивши за себя жителей, начало отступать, по мере их удалении: так было приказано; но турки, не видя всех сил наших, решились оставить свою позицию и сами напасть, и озлобясь, в глазах их совершающимся присоединением к нам обывателей, с ужасным ожесточением бросились на передовые разъезды наши, которые не могли удержать столь сильного натиска. Казаки остановили несколько стремление разъяренных, но теснимые множеством, принуждены были осаживать, и хвост обоза не успел еще подойти к тому месту, где стояли батальоны, как вдруг, с разных сторон, хлынули наездники и рассыпались по задним повозкам; бегом бросились к ним егеря, стрелять не было возможности, [157] неприятель перемешался с поселянами, дым, крик, стук, рыдание, суматоха, увеличились, Толпы свирепых делибашей, хищных куртинцев, кинулись на грабеж, прикрываемые товарищами своими, сражающимися с казаками. Нет, злодеи, нет — непродолжительно будет торжество ваше, близка пехота, близка ваша гибель!

Не бейтесь, не бойтесь, кричали бегущие на встречу неприятелю солдаты перепуганным поселянам, и ускоряли бег гной. Заметно было, что не одно желание отличиться, по какое-то родное душе каждого чувство сострадания к беспомощным вело всех; сверх того, каждый принимал уже участие в судьбе несчастных. Они поручили себя защите нашей, мы видели полную доверенность их к характеру русскому; признательность их тронула нас, возбудила чувство народного честолюбия, чувство высокое, благородное; наконец, опасность женщин — создания слабого, беззащитного, но всегда и везде имеющего сильное влияние на подвиги храбрости, на дух рыцарства, — вот причины, по которым всякий видел в нападающих личных врагов своих и стремился защищать не чуждых людей а как бы кровных своих — и горе вам, изверги; ближайшие испытали уже острие штыков, и в смертельных содроганиях взрывают пыль от земли: и ты, грабитель, не успеешь сдернуть последний покров с стыдлишости, — смерть носится над тобою, — обрызганная кровью твоей, добыча твоя, с ужасом отскакивает от падающего трупа твоего и, как лань боязливая, несется прочь. Далее, робко смотрит вокруг юная красавица, видит повсюду неистовство мучителей, ей негде скрыться, — с трепетом ожидает она определения небес и небеса сохранили ее. Радостно вскрикивает она: русский, русский, и бросается к избавителю своему: исчез страх, миновала опасность, [158] она под защитой брата. Вот освобождено и последнее семейство, разбросаны по дороге тела дерзких и б тут спасающиеся соумышленники их .

Ободренные первоначальным отступлением кавалерии нашей, турки пришли в запальчивость и дались в обман — набежали на пехоту, которую полагали гораздо далее назади.

Изумленные внезапным появлением ее в быстрым ударом, напрасно хотели они сопротивляться — тщетны были усилия их, штыки все опрокидывали, а удачное действие орудий довершило расстройство. Бегство сделалось общим и скоро не стало ни одного неприятеля на всем обзоре. Малочисленность казаков не позволила далеко продолжать преследование и особенной надобности в том не предвиделось. По всему можно было заключать, что заданной острастки, на этот раз, довольно, и что намерение князя Бековича исполнилось — возвращение наше обеспечено, ибо посланные для наблюдения движений неприятеля видели, что они, не останавливаясь, продолжали путь по дороге к Эрзеруму и, наконец, скрылись в ущельях.

Неудачен был день этот для турок, значительна потеря их; из числа оставшихся на поле, один только израненый куртинец найден живым и, по словам его, отряд этот заключал тысячу отборнейших всадников, между коими не было ни одного из тех горемык, которые волей, а часто и неволей, оставляя пашни свои, являются на поприще славы. Эти рыцари с карапапахцами и другим сбродом, в числе 3 т., стояли в резерве и благополучно отделались; одних старшин куртинских убито 16, той же участи подвергся сын мушского паши, вместе с прекрасной гнедою лошадью своей, которая у них ценилась в 500 руб. серебром и едва ли в знаменитости уступала [159] знамелитому хозяину своему. Вообще, все доказывает, что действительно кавалерия эта была отборная; между отбитыми лошадьми не было ни одной, которая бы стоила менее 500 руб. ас. по нашим ценам, что весьма редко здесь случается, — уборы соответствовали лошадям.

Не маловажен и наш урон — казаков убито 16, ранено 12, без вести пропало 12, в армянской дружине убито 4, ранено 11 человек, из поселян ранены 2 мужчины и 1 женщина, убитых и в плен взятых не было между ими.

Отдавши последний долг погибшим товарищам, пустились мы в обратный путь. Поселяне наши были уже далеко, — страх подгонял их; несмотря на тяжесть возов, на лень буйволов, на медленность быков, на множество разного рода скота и на все препятствия к скорой ходьбе, они шли весьма скоро, конечно, все, кто мог владеть палкой, действовал ей и не жалея руки, погонял от всего сердца, кого ни попало.

Дойдя до речки, где прежде располагали обедать, отряд остановился — людям надлежало дать отдых, хотя они единогласно говорили, что не устали; при том же следовало дождаться прибытия из другого ущелья еще нескольких деревень, которые ожидали только, чем кончится первое предприятие наше и, видя успех его, выслали с просьбой о принятии их под покровительство России. Здесь явились старшины татарских уже селений, принадлежащих карской области, с покорностью и тем же прошением. Все эти селения были готовы и, получив позволение, пускались в путь, — с разных сторон тянулись обозы, которые, подходя к нам, сливались в один и до самого вечера составляли почти непрерывную нить. Повторяю, что я не в силах [160] пересказать вам мысли и чувства мои при столь новом для меня зрелище.

Солнце село; одному батальону велено идти вперед и прикрывать средину, казаки были в авангарде; другой же батальон должен был, дождавшись прохода последних арб, защищать тыл. Князь Бекович садился на лошадь, вдруг скачут еще несколько человек — это старшины татарских же деревень, с теми же предложениями. Поселяне их не могут присоединиться к нам, ранее двух часов, им велят догнать нас на ночлеге, но они не решаются тронуться с места, если русские не дождутся их здесь. Нас разграбят, истребят — говорят они, когда вы уйдете. Нечего делать — надобно было приказать арьергарду исполнить их желание.

Как приятно видеть такую доверенность, такое уважение к великодушию характера русского. Самые дикие, свирепые племена Кавказа узнали, что русские страшны только в час битвы и что неприятеля, оставляющего оружие, не считают уже неприятелем, узнали это, и с полной доверенностью к неизменяемости великодушия смело поручают себя ему.

Согласен, что многие употребляют во зло благодетельные правила кротости нашего правительства; но что значит частный, мелочный вред, в сравнении с общей, великой пользой, от них проистекающей? И какой вред может причинить России ничтожный обманщик, воспользовавшийся, в каком бы ни было случае, на всех разливаемой милостью? Черв ли подточит основание скалы, насмехающейся над яростью моря? Теперь скажите, от чего закоренелые враги наши так скоро забывают вражду свою и там, где на каждом шагу встречали бы мы неприятелей, вместо народной войны, встречаем, большей частью, готовых к покорности? [161]

Вот плоды кротости и справедливости; не ясно ли доказывается этим, что победы их несравненно быстрее и прочнее побед оружия.

Когда мы под езжали к ночлегу, то почти все спутники наши расположили уже бивуаки свои — тысячи огней, разведенных на большом пространстве, издали представляли картину яркого городского освещения. Слава богу, один переход беспрепятственно совершен; на месте мы имели более средств ладить с неприятелем, во время же следования не было никакой возможности защитить всех, и если б не завлекли турок в сражение и не пощипали их, то, без сомнения, не были бы оставлены в покое, и бедные армяне много бы пострадали. Представьте наше положение — когда бы поставить по человеку на арбу, то верно бы большая половина осталась без прикрытия; ядра, пущенные из переднего и заднего орудий, не долетели бы один до другого — так длинен был обоз наш, хотя все меры принимались стеснить его и, где только позволяла местность, составлялось несколько рядов. Роты наши едва заметны были между множеством народа и, судя по числу людей, нас было почти достаточно для завоевания всей Азиатской Турции; но видя уже на опыте, что жители не в состоянии сами оборонять себя, нельзя было не опасаться за них .

Ночью присоединились к нам и последние деревни, с рассветом все двинулось далее: шум, крик, скрип не мазанных колес, смесь людских голосов с голосами разнородного скота, плотные удары палок по бокам равнодушных буйволов — составляли, если не весьма приятную, то, по крайней мере, весьма редкую, по множеству инструментов, музыку, — пестрота одежд, кипящее волнение, увеличиваемое неизбежным беспорядком, происходящим от неудобств [162] здешней повозочной упряжи, забавная положения погонщиков, находящихся в беспрерывных хлопотах, руками и ногами помогая горлу уговаривать упрямых животных, везти его колесницу, куда следует, — вообще глаза наши были счастливее ушей...

Я всегда охотно занимаюсь изучением разнообразия физиономий и эта давнишняя страсть моя имела обильную для себя пищу. Различные чувства выражались на лицах, но мужчины были мало занимательны, — главнейшие мысли их, клонясь к одинаковым предметам, представляли и ощущения почти одинаковые. Все внимание их было обращено на совершение пути и потому черты их, большей частью, высказывали или досаду на то, что передние быки бросались совсем в сторону, тогда как он хотел очень немного повернуть их, или желание удачнее переехать грязный ровик, или объехать большие каменья, и если желание его исполнялось, то он был доволен, если же с арбой случалась какая неприятность, то он прежде всего летел местью ко лбу виноватого, уменьшить свое горе, а потом спешил исправлять беду. Все это нисколько не заманчиво; взглянем лучше на прекрасный пол. — Делать нечего, надобно сознаться в моем предубеждении, — люблю находить достойные похвалы в женщинах, начиная от прелестного локона на очаровательной головке, до прелестного ноготка на крошечном мизинце ноги, — в этот разбор всегда входят и внутренние достоинства: ум, душа, сердце и все, совершенно все, не исключая пылинки, которая случайно забьется в восхитительную ямочку розовой щечки. Жаль, однако, что, соблюдая всегда строгую правду в моих повествованиях, я не могу сказать, чтобы дорожное платье наших путешественниц было прелестно — едва ли женщина может одеваться безобразнее [163] здешних армянок — они, кажется, стараются уродовать себя нарочно. Я ни как не хочу верить, чтобы природа столь жестоко обидела их стан — всему виною обыкновение. Я бы охотно шепнул хорошеньким из них, что, с некоторой переменой, они могут много выиграть и уверен, что они не отказались бы следовать моим советам; да, они послушались бы меня, или не были бы женщинами; а я весьма хорошо заметил, что они также женщины, как и все дщери Евы, на всем белом свете. Старухи также сварливы, дурные также смиренномудренны, отцветающие также прихотливы, хорошенькие также тщеславны, молоденькие также стыдливы, — однако мне всегда забавно слушать, когда женщин упрекают в том, что они с удовольствием замечают, если на них частенько посматривают, — да кто этого не любит? И герой, и ученый, и художник, и писатель, и безграмотный писарь — все грешные дети Адама; иному лучше бы прятаться, а он, напротив, напоказ лезет, уже так и быть — большому кораблю большое и плавание, а ты, душегубка, знала бы свою лужу. Только мне несравненно более нравится домашнее тщеславие женщины, нежели всемирная надутость мужчины. Она ищет любви, он — удивления. Она предовольна, если ее хвалят в кругу знакомых, для него и в истории мало места. Она в исканиях своих следует назначению природы, он — влечется определением людей. От мысли, об исполнении ее тайных желаний на лице ее рождается улыбка, которая, увеличивая красоту, еще более пленяет зрителей; при воспоминании об удачах его гордых замыслов, терты его выражают самодовольствие, оскорбляющее наблюдателя. Строгие судьи свойств женских, прежде разберите беспристрастно собственные свои свойства — и тогда превозноситесь над женщинами, если достанет духа! [164]

Но обратимся в нашим странницам. Страх их мало-помалу рассеивался; видя, что неприятель не повторяет нападений своих и беспрепятственно пройдя те места, где можно было опасаться новых покушений — они приметно успокаивались и хотя случалось еще замечать робкие взоры некоторых, обращенные в даль; однако, робость эта уже редко оказывалась — и чем далее, тем яснее выражались надежда и уверенность. Умолкла боязнь, заговорили другие чувства.

Ты никогда не видала русских, твердило любопытство; русские на тебя смотрят пристальнее, нежели на подруг твоих, шептало тщеславие; но тебе не прилично смотреть на посторонних мужчин, бормотала застенчивость; однако, ты должна это делать, чтоб избавители, читая в твоих взглядах признательность, не сочли тебя неблагодарною, пело лукавство. Это совершенная правда, думала красавица, и покрывало — нечаянно — распускалось при появлении избавителей. Не забывай улыбаться, ты так мило улыбаешься, кричало кокетство, — и совет этот исполнялся прежде, нежели оно успевало договорить, что это необходимо для того, чтоб сильнее выразить благодарность. Что сделалось с бесстыдницами, ворчали старухи? Они совсем готовы раскрыться, — уже пусть бы чадры раскидывали, а то сдергивают платок со рта не на нос, как долг велит, а на шею. Экой грех, экой грех — и с угрозами протягивали сухие руки свои, стараясь поправить беспорядок, их терзающий; но медленность дряхлости может ли состязаться с проворством юности? Пока тощие пальцы бабушек, матушек и свекровей придвигались на вершок, румяные личики успевали отклоняться на четверть; потом направо, налево — и суровые наблюдательницы благочиния уставали, не достигая своих [165] намерений, и плутовки смеялись над их неповоротливостью, и на значительные взгляды проезжающих отвечали умильной усмешкой, — и уже не по урокам кокетства, а по невольному движению открывались прелестные уста их и блистали перлы зубов. Всегда так бывает — первый шаг к не позволенному труден для души невинной, переступи его — и за ним следует другой, десятый, сотый и конца нет. Дай себе волю на волос, скоро и верстами не смеряешь. Явное возмущение бунтовщиц, наконец, разгорелось до того, что я, право, не знаю, чем они после разделаются с сердитыми наставницами своими и пройдет ли им это даром.

Молодежь наша вертелась между рядами повозок, то обгоняя, то опять пропуская вперед тех, на кого еще хотелось взглянуть. Признаюсь, и мне напоминало это столичные гулянья. Беда мне с воспоминаниями — почти на все предметы смотрю я не в настоящем их виде, а в сравнении с подобными в прошедшем. Бывалое во всем мне мерещится. Здесь, например, смотрел на арбы и думал о каретах, видел чадру и досадовал на вуаль, замеченный воз, со всем не мчался на двух парах буйволов в дышле и быков на уносе, а я спешил догонять четверню резвых коней; суровая татарка, строго исполняя веление закона, готова была мне плюнуть в лицо, а я ожидал от нее приветливого взгляда, потому что лошадка под ней напомнила мне ту, на которой я, ровно 10 лет назад, видел, как ездили, — как я был молод — тогда... а теперь?.. Смешно, когда думаешь в крестьянском переселении видеть городские забавы, в крестьянках — находить сходство с украшением столиц.

Однако, чтоб не показаться совсем сумасбродом, я [166] вам сообщу одно философическое замечание, мною сделанное; может быть, оно всем известно, да мне дела до этого нет, мне никто не открывал его, я сам дошел. Замечание это не относится к мужчинам, поступки и качества их так глубоко рассудительны, так важны, так не проницаемы, что и помыслить страшно — судить о них, того и смотри, что голова закружится. Все-таки о женщинах толк будет; я, ей-богу, душевно их уважаю, пошли им Господи здоровье, радость, счастие, жизнь безмятежную — я премного им обязан; они многому меня научили, а потому-то я всегда любил и даже теперь люблю ими в особенности заниматься; довольно имел средств наблюдать их в различных состояниях и положениях, коротко узнал их милые достоинства и милые слабости.

Рассматривая соотечественниц своих в бедных хижинах, больших избах, скромных домиках, просторных хоромах, в красивых палатах, в пыльных чертогах — везде находил, что отличительные черты пола сильнее в них врезаны, нежели в мужчинах; юная поселянка имеет нечто общее, в нравственном смысле, с придворной красавицей; огромное расстояние, без малейшего сравнения, разделяет их относительно утонченности и образования, но — обе женщины, с первого взгляда вы видите, что сердцами обеих управляет одно желание — нравиться. Едва ли докажете, что и мужчин можно подвести под одно, всем общее правило. Нет, разнообразие, постепенно идущее, представит в них много разрядов. Я видел женщин почти всех европейских и весьма многих азиатских стран; видел также женщин, принадлежащих к народам рассеянным по лицу земли — и находил между ими большое различие в чертах лиц, в обыкновениях, правилах, [167] привычках, уборах, градусах нежности, пылкости и большое сходство и чертах пола — они везде одинаковы, везде женщины. Не знаю, на чьей стороне перевес — на стороне ли мужчин всеобъемлющих, или женщин, постоянно стремящихся к одной цели; слышал только, что собака, которая за двумя зайцами гонится, ни одного не ловит.

Я хотел сказать, что хотя экипажи на нашем гулянье были весьма не пышны, не щеголеваты, не красивы, хотя наряды прекрасных весьма не отличались вкусом, но все это не мешало им кокетничать, хотя не с такой ловкостью, заманчивостью, тонкостью, как мастерят женщины большого европейского света; однако, томные глазки, лукавая улыбка, плутовские уловки, обольстительные телодвижения — все показывало, что их тоже научила кой-чему природа. Да, умеренное кокетство есть врожденное женщинам свойство, и без него они были бы менее обворожительны. Милостивые государыни, скромные, добродетельные красавицы, прошу не обижаться, я говорю — умиренное кокетство, а не то, какое иногда случается замечать в некоторых из прелестниц... тому я нашел бы название — и собственно русское, чего для вас же, право, не желаю сделать. Я бы мог доказать даже, что самки животных кокетничают (я точно замечал это), следовательно, так велит природа: но пора привести вас в Карс-чай, вам надоело мое путешествие, вы устали читать — правду сказать, досталось и мне...

И так, 18-го числа, вместо ружейной перестрелки, производилась глазная, — которая из них бывает опаснее — это зависит от обстоятельств. Перед захождением солнца остановились мы на переправе через речку Каpc-чай, верстах, в 11-ти от города. Здесь не предвиделось уже ни [168] малейшей опасности и потому предположено было оставить тут жителей, с тем, чтобы они на другой день пустились по своим местам. Созвали старшин, они согласились, поблагодарили за все, для них сделанное, и разошлись. Вот опять народ повалил со всех сторон: если русские уйдут, — никто не соглашается оставаться, кричали множество голосов. Мне это подозрительно стало. Завтра, думал я, не боятся они уезжать за несколько десятков верст от русских и в самом деле подвергаться опасностям, а сегодня вдруг сделалось им страшно там, куда мальчики из Карса, по одиночке, ходят без палок. Чтобы это значило? Мне показалось, что я угадываю, кто это, никто которые не хотят нынче расстаться с русскими: постарался поверить свою догадку и достоверно узнал, что это — женщины. Видите ли, и здесь, также, как у просвещенных, они управляют мужчинами, а посмотрите на наружную строгость к ним азиатцев, — нельзя не пожалеть женщин. Кажется, это самые несчастные невольницы: их и запирают, и увязывают, и Бог знает, чего с ними не делают, — когда же справиться, кто кого за нос водить, так носы болят у мужчин. Чтобы они не делали одинаково с мужчинами, все твердят — женщины не могут сравняться с нами умственными способностями, а я слыхал, что кто умнее, тот обыкновенно вертит теми, кто поглупее его — видно и женщины по мудрее нас мудрецов.

Арбы потянулись, и у нас песенники вперед. Весело шли солдаты, как будто мерную версту; вот, в сумерках, засверкали огни в лагерь, — и мы опять дома.

Таким образом освобождены 23 деревни, которые потом водворились в своих жилищах, убрали жатву, отдали податной хлеб в казну, продают ей излишний, и мы в круглый год не поедим того, что в один месяц стащили. [169]

Насилу конец ......впрочем , воля ваша:

Угоден — так меня читайте,

Не правлюсь — так в огонь бросайте, —

Трубы похвальной не ищу.

0

3

21-го октября.

Между тем, генерал-майор Берхман получил повеление, оставив гарнизон для охранения Карса, идти к Ардагану и взять его, рассеявши войска турецкие, собравшиеся в окрестностях. Последнее было уже исполнено князем Бековичем — оставалось овладеть крепостью. Новый случай к отличию, новый праздник для нас.

Не удивляйтесь радости военных в подобных обстоятельствах, радости, которую вы считаете, может быть, неестественной, притворной. Нет, множество встречается доказательств ее искренности. Какая девушка не знает, что выходя замуж, она почти неминуемо подвергнется страданиям, а нередко и смерти, производя на свет младенца? Несмотря на то, много ли охотниц оставаться в безбрачном состоянии? Я буду счастливее других, думает красавица, и желание — быть матерью, заставляет ее бросаться в объятия мужа. Еще более. Женщина, неоднократно испытавшая все муки этого положения, видит, что каждый ребенок, ей рождаемый, приближает ее к гробу, — видит то и исцелившись от безнадежной болезни — снова берется за прежнее. Полагаю, что в тяжкие минуты всякая дает себе обещание вперед, отказаться от причин столь злых мучений, столь явной опасности; прошла беда — где исполнение обетов? Не всегда же я буду одинаково несчастлива, думает нежная супруга, и решается еще на один опыт. Почему же в душе мужчины не может гнездиться равносильная забывчивость о [170] предстоящих страданиях, презрение опасностей, готовность на смерть? Разве мало пружин, подстрекающих его пускаться на неизбежную гибель, а по только с радостью идти в сражение, где не всех убивают, не всех ранят: многие насчитывают десятки битв — и не одной язвы. Власть надежды так же велика над мужчинами, как над женщинами, — а необходимость, а честолюбие, а жажда славы — разве не творить чудес? Но не в том дело.

21-го августа выступили мы с тремя батальонами егерей и 400 казаков, при 8-ми легких орудиях. Первый переход был весьма знаком: мы два раза прошли его — за жителями и обратно.

По-прежнему, каменистый Карадаг, не нравясь лошадям, которые должны были выбирать место где ступить, привел к довольно затруднительному спуску своему на Карс-чай; по-прежнему полезли мы оттуда все выше и выше, к озеру Айгер-гёль (озеро жеребца). Предание гласит, что в нем живать водяной конь, который прячется при появлении человека; но некоторым удавалось издали видеть его, пасущегося на берегу, и озеро от него получило свое наименование. Вода свежая, очень хорошая, и так прозрачна, что на большое расстояние видны миллионы рыб, стадами гуляющие в светлых струях. Никто, говорят, не мог достать дна на середине, и судя по значительно увеличивающейся глубине от берегов и по расположению окружающих покатостей, я готов тому верить, хотя никогда не полагал, что на таких высотах может существовать столь обширное и во всех отношениях столь редкое озеро. Слыша о нем, я думал, что это есть небольшое собрание дождевой воды, прибавляемой несколько тающим снегом; но увидавши, изумился. Мне кажется, что высокие горы, как в [171] ванне, охватывающие это озеро, наполняют его из родников своих, не позволяя никуда изливаться; каменистый же грунт удерживает его от прохода в землю. Впрочем, азиатские гори нередко представляют подобным, по нашему, чудеса. Окрестности хороши, но жаль, что для полного их украшения нет ни деревни, ни садов, ни рощицы. Если бы место это принадлежало европейскому вельможе, роскошному любителю природы, то, без сомнения, оживилось бы искусством, и озеро на волнах своих колыхало бы плавучий домик, и беспрерывное присутствие человека уменьшило бы дикость обитателя этих вод, или заставило бы его навсегда скрыться.

Верстах в 8-ми от Айгерь-гёль мы ночевали. Отсюда прежняя дорога наша отделилась влево, а мы пошли прямо к Ардагану, все поднимаясь выше.

Близь карабахского поля, верстах в 14-ти от крепости, передовые разъезды наши заметили палатки, обозы и видимо-невидимо парода, между которым произошла страшная тревога, когда показались сторожевые казаки, пробираясь по вершинам высот. Если неприятель намерен тут встретит нас — весьма готовы; идя в порядке, не долго устроиться для приема всегда жданных.

Вот и от них выехала толпа, не решаясь однако приблизиться; мы шли вперед. Число их беспрестанно увеличивалось, казаки уже недалеко от них были. Вот понеслись они к нам, передовые стрелки начали заряжать ружья — и совершенно напрасно. Это старшины и поселяне — они объявили, что их также гнали к Эрзеруму, но после дела 17-го числа, бывшие при них турки, полагая, что отряд наш скрывается где-нибудь по близости, и боясь нападения, бросали их и все разбежались, а они, в числе 33-х деревень, узнавши о вторичном движении нашем, решились [172] выйти из ущельях и возвращаются на места жительства своих, в карскую область. Счастливый путь. Где же палатки, которые видели наши разъезды? Это женщины, сидящие на арбах, со своими остроконечными головными уборами и распущенными чадрами, сыграли роль турецких шатров. Бедные женщины — каких ролей не играют они на свете!

Подходя к Ардагану, проходили теснинами, которые при обороне представили бы большие затруднения, если б не могли быть обойдены. Наконец, открылась крепость на утесе левого берега реки Куры.

Ардаганский бек, узнавши о приближении нашем, бежал в горы; за ним последовали все магометане, армяне же встретили нас с покорностью и ключами.

Случилось, что в день коронации Государя Императора, еще одна крепость турецкая пала к стопам его — и это новое покорение, необходимое для соединения завоеваний наших, не стоило ни капли крови его воинам. Чем лучше могли мы подарить его в этот день, его, превосходящего все надежды и даже желания подданных.

От Карса до Ардагана верст 75. Места эти частью каменисты и хотя много уступают пространству между Карсом и Гумрами — однако могут назваться хорошими, изобилуют весьма тучными пастбищами и обыкновенно служат летним кочевьем куртинцам и другим. К недостаткам же этого пути надобно причислить следующее: на всем протяжении только в четырех местах есть вода — в двух речках, озере и маленьком болотистом ручейке. По сторонам виднелись следы довольно большого населения; па дороге же только две деревни и нет ни одного дереза, ни кустарников, но близь оной начинается большой лес и вообще его много не в дальнем расстоянии от Ардагана, [173] окрестности коего всем богаты; обильная равнина, орошаемая Курою, вмещает в себе и хлебородные поля, и большие сенокосы, и приятные воды. Благосклонно взглянула природа на места эти т с излишней против других щедростью наградила их.

Крепость ардаганская гораздо хуже и меньше карской; местность благоприятствует правильной осаде и осажденные не выдержали бы трех дней, но теперь туркам лучше не пробовать вырвать ее у нас, тем более, что, кроме каменных стен с башнями, весь форштат, не очень большой, обнесен деревянным срубом. Я в первый раз вижу такое укрепление и нахожу оное, по здешнему, хорошим. Ящики, составляющие фигуру бастионов, срублены из огромных бревен и плотно набиты землею и каменьями — высота их более трех аршин, а толстота не много менее. Бастионы соединяются между собою такого же построения ящиками, с бойницами для ружейной обороны, только куртины эти имеют не более 2,5 аршин высоты, при такой же толстоте. С внешней стороны есть парапет для стреляния через бруствер. Думаю, что эти срубы более представили бы сопротивления действию осадных орудий, нежели каменные стены крепости, не толстые и не прочно сложенные.

Строений хороших нет; дом бека довольно велик, но в нем конюшня лучше всех комнат; базар не большой и вообще наружная бедность дает право заключать, что Ардаган не слишком процветал.

Здесь найдено 31 орудие, порядочный запас артиллерийских принадлежностей и незначительное количество провианта. В пороховых и хлебных хранилищах заметны были признаки, что в последние дни из них тащил кто хотел и как хотел, — видно пробегающее войско турецкое не забыло снабдить себя здесь всем необходимым для дальнейшей боевой жизни. [174]

Корпусный командир, иная, что в окрестностях Ардагана собирались разбежавшиеся из Ахалциха, полагал, что отряд наш может найти там большие силы неприятеля и потому прислал в подкрепление генерал-майора Муравьева, но он пришел уже после занятия крепости и остался на нашем месте, а мы 2-го числа отправились обратно и на третий день прибыли в Карс.

Неприятеля нет более в наших областях, но слышно, что не важные партии их расположены в пограничных деревнях и новый сераскир эрзерумский (главнокомандующий здешнего края) старается собрать войска и попробовать отнять обратно наши завоевания, чтобы, исправивши тем дела свои, выказать военные достоинства; но смело ручаться можно, что успех не увенчает его намерении, и он также будет сменен за неудачу, как предшественник его за потерн и как другие наши за то, что были разбиты. Одна участь ожидает турецких начальников — и весьма не мудрено, что между ими нет отличных полководцев; напротив, удивительнее было бы, если б, с их образованием и устройством во всех частях, выискивались великие люди. Довольно с них и того, если каждый, накурившись трубки и напившись кофе, будет успевать, разглаживал усы, переласкать всех жен своих.

25-го ноября.

Турки дрожали уже за Эрзерум, но корпусный командир, оставив в покоренных крепостях гарнизоны и в Карсе наш отряд (состоящий из 39-го, 40-го и 42-го егерских полков, 2-й легкой роты 20-й артиллерийской бригады и донского казачьего Извалова полка), с прочими войсками пошел в исходе сентября в Грузию; вероятно, [175] потому, что увеличивающиеся холода предвещали наступление зимы, лишающей возможности продолжать в нынешнем году завоевания.

Описанными действиями не ограничились победы кавказского корпуса. Генерал Эммануэль усмиряет горцев на линии, генерал-майор Гессе взял 15-го июля кр. Поти, находящуюся на берегу Черного моря, близь впадения в него р. Риона, а князь Чавчавадзе, начальствующий в армянской области, овладел 27-го августа кр. Баязедом; потом, очистивши весь пашалык этот от неприятеля, занял кр. Топрах-кала, отстоящую с небольшим на 100 верст от Эрзерума и в экспедициях своих для освобождения армян неоднократно встречался с турками, которые, не смотря на значительное превосходство свое в силах, не могли остановить его предприятий и, конечно, дивились смелости покушений горсточки русских.

В конце октября получено было известие, что почти все войска неприятельские стягиваются к Топрах-кале, дабы отнять ее у наших, и действовать против кн. Чавчавадзе, сидящего, так сказать, у них на носу. Движением нашего отряда к Эрзеруму следовало отвлечь их оттуда, и не допустить, усилившись против эриванского отряда, сделаться для него опасными.

30-го числа вечером выступил генерал-майор Берхман с тремя батальными егерей, частью казаков и 10-ти орудиями, в направлении к Араксу. Неудобство дороги воспрепятствовало пройти в одну ночь верст до 60, дабы сделать нечаянное нападение на ближайший отряд неприятельский, и на другое утро движение наше открыто и сильно встревожило турок. Большая часть собравшихся к баязетскому пашалыку обратилась навстречу к нам, чтобы [176] прикрывать Эрзерум; жители пограничных магометанских селений засуетились перебираться далее во внутренность, армян стали угонять туда же, суматоха распространялась в Пассине (Пассин — называется санджак (округ) эрзерумского пашалыка, примыкающий к карской области, — их два — верхний и нижний Пассин. — прим. автора.

Г. Малама в своем описании эрхерумского виляета (генерал-губернаторство) верхний Пассин относит к казам (уездам), а нижний Пассин к нахиям (участкам); как тот, так и другой по нынешнему административному делению входят в санджак (губерния) Эрзерум. — прим. Ред.).

С величайшими усилиями дойдя и спустившись к Араксу, генерал Берхман расположился на берегу ее, отправив князя Бековича для рекогносцирования противоположной стороны. Верст 8 поднимались мы на крутую гору, местами столь каменистую и столь трудную, что дальнейшее следование отряда было бы неуместно, — тем более, что главная цель достигнута — неприятель отвлечен от князя Чавчавадзе. С рассветом 1-го ноября потянулись мы обратно. Скоро замечены рассыпавшиеся по горам партии неприятельской конницы, которые, собираясь вместе, более и более приближались к нам. Все нужные высоты были уже заняты и им оставалось только нападать на арьергард и то единственно для шутки, потому что все выгоды местоположения были на нашей стороне; однако, они решились попробовать и завязали сильную перестрелку. С обыкновенной запальчивостью бросались наездники на стрелков наших, самые удалые подскакивали к ним ближе, нежели на пистолетный выстрел, и часа два погорцевавши, они напрасно измучили лихих жеребцов своих и отправились восвояси; а мы, [177] выбравшись на гору, ожидали, что увидимся в другой раз, но ошиблись и беспрепятственно возвратились в лагерь, откуда зима выгнала всех на квартиры, — и 15-го числа отряд вступил в крепость.

Так распростились мы с нашими противниками, — снега и морозы разделяют нас и до весны нет ни малейшей надежды на свидание.

Письмо из Карса.

2-го декабря.

Где ты далекий друг? Когда прервем разлуку?
Когда прострешь ко мне ласкающую руку?
Когда мне встретить твоей душе понятный взгляд,
И сердцем отвечать на дружбы глас священный?
Где вы — дни радостей?
Придешь ли ты назад,
О время прежнее, о время незабвенно!
Или веселие на веки отцвело,
И счастие мое с протекшим протекло?..

Не пугайся, любезный друг, грустного начала письма моего, не думай, что я изнываю от тоски — это минутный набег задумчивости, она пройдет также, как и все проходит на свете. Ты знаешь меня, — я все тот же, время разлуки нашей не изменило меня. И так, можешь радоваться даже, видя, что вместо черной печали, душа моя наполнена знакомым тебе чувством.

Последнее письмо твое не выходит у меня из головы: что делается с тобою? Друг, мое положение завиднее [178] твоего; ты, окруженный блаженством, скучаешь, я, пасынок счастия, весело несу бремя мое. Если б ты по моему быль бобылем, то я посоветовал бы тебе приехать к нам — перемена мест и образа жизни, разнообразие новых предметов, участие дружбы, излечили бы болезнь души твоей; но семейные обязанности удерживают тебя, зачем я не могу лететь к тебе па помощь? Однако, полно плакать — это не мое дело.

Давно уже намереваюсь я сообщить тебе что-нибудь о Карсе, но недосуг и разные обстоятельства препятствовали; главнейшая же причина состояла в том, что хотел прежде сам узнать вернее то. о чем говорить буду — еще и теперь следовало бы молчать, если б не настоятельное требование принуждало меня поделиться с тобою малыми сведениями, которые успел я собрать.

Взглянувши на карту, увидишь, что карский пашалык лежит между 40° и 41°, 10' северной широты, 60° и 61°, 25' восточной долготы от первого меридиана, и граничит: к северу — с ахалцихским пашалыком, к востоку — с Грузией и армянской областью, к югу — с баязедским, к западу — с эрзерумским пашалыками.

Разделяется на 4 санджака (округа): гечеванский (Гечеван как округ, по нынешнему административному делению, не существует; местность эту зажимают 3-ри аширета кочующих курдов;: деревня же Гечеван есть и теперь — на ю.-з. от Карса, в 50 верстах . См. описание эрзерум. вил. г. Маламы. — Ред.), кагызманский, шурагельский (заключающий развалины древней Ани, лежащей на Арпачае) и зарушадский; сверх того, есть пятый округ, называемый тахтинскими деревнями. Слово тахт — значит престол, деревни сии принадлежали некогда казне и от того получили наименование свое. [179]

Пашалык занимает около 9500 кв. верст и содержит до 200 селений армянских и татарских.

Местное положение области представляет в естественном отношении всевозможные выгоды. Хлебородная земля, изобилующая озерами, реками, ручьями, источниками, составляет главнейшее богатство жителей; большие сосновые леса не дают им чувствовать недостатка в дереве, тучные пастбища позволяют заводит обширные скотоводства, близь Аракса соляные горы, фруктовые сады, виноградники, снабжают их произведениями своими, озера и реки доставляют множество форели и других рыб, — что можно образовать со временем новую отрасль промышленности. Словом, карская область в первых потребностях не только не нуждается в помощи соседей, но всех, напротив, наделяет избытками своими, — все окрестные места к ней прибегают. Это запасный магазин края, который может избавить правительство наше от величайших издержек, употребляемых на содержание войск Кавказского корпуса и вообще доставить множество выгод.

Климат прекрасный, здоровый во всех отношениях — это не Персия; смело скажу, что карская область не уступить лучшим губерниям России. Природа щедро наградила ее дарами своими, люди ничего не усовершенствовали. Смотря на жителей, думаешь, что они мимоходом остановились здесь и только заботились о транзитных дорогах, которые очень хорошо устроены. Кроме вековых мостов на речках и мостиков: на ручейках, канавках, мне часто случалось видеть через болота длинные плотины, из огромных каменных плит составлении я, — но и оные, кажется, принадлежат, если не к древности, то к глубокой старине. [180]

Друг, здесь более прежнего я имел причин благодарить Бога, что родился русским. Я русский — и сердце мое трепещет от радости, я русский — и с гордостью замечаю уважение народов к величию русскому. О, да цветет оно, дорогое отечество, и да льются благие дары Промысла на виновников славы его и благоденствия!

Если бы подвиги храбрости и всех воинских достоинств здешнего корпуса давно не гремели в горах, ущельях Кавказа, не разносились на равнинах Армении, то двух последних кампаний было бы слишком достаточно, чтобы увековечить деяния их. Нужны целые книги, чтоб описать долю частных подвигов, беспримерных в летописях войн. Повиновение, решительность, высшее военное устройство, изумляют самых злейших неприятелей, и справедливая, общая хвала есть — достойное воздаяние достойным.

Так сделано начало водворения обывателей карской области на местах жительств и надобно прибавить, что экспедиция эта хорошо обдуманная, искусно совершенная и удачно окончившаяся, сделалась главнейшей причиной нынешнего, можно сказать, цветущего положения области, где следы войны почти совершенно изгладились. Без этого же движения мы едва ли собрали бы жителей в деревнях и, оставшись при одном городе, не получили бы тех выгод, которые теперь извлечены даже для будущей кампании.

Между тем, занятая нами страна очищена от неприятеля и все увидели, что счастие в этой войне не изменяет искусству и мужеству; все убедились, что русские стали твердой ногою в покоренных областях и уверились в прочности их завоеваний. Быстро распространялся слух о благосостоянии перешедших к нам отовсюду, [181] стекались семейства и ежедневно увеличивалось население деревень, до того, что осталось весьма немного пустых, жителей коих турки успели прежде угнать к Эрзеруму. Деятельно принялись поселяне за уборку полей своих — им позволено также снять посевы отсутствующих, и они сделали столь огромные запасы, что для продовольствия войск куплено у и их более 20 т. четвертей хлеба. Самар (В карском санджаке самар заключает 16 пуд. 10 фунт. пшеницы и 13 пуд. 26 фунт. ячменя. — прим. Ред.) пшеницы платился на месте по 2 р. 40 к. серебром, а ячменя по 1 р. 00 к. Мало-помалу поднялась цена, по мере больших требований войсками и приезда покупщиков за хлебом из Грузии и других наших владений; теперь пшеница доходит до 7 руб. сер., ячмень до 3-х, но казенная покупка кончилась, и успех ее много уменьшал издержек, возвысились также все мелочи; прежде же деньги были так дороги здесь, что продукты почти не имели цены, и сначала на рубль серебра покупалось до 20 и более кур и в таком же содержании все прочее. Не правда ли, что общий знакомый наш, назвавший Подолию благословенным краем за то, что дешево купил утку, не отказал бы и карской области в этом наименовании?

Генерал-майор Берхман, командующий здешним отрядом, до половины ноября стоял в лагере, к стороне Эрзерума, не в дальнем расстоянии от хребта соганлугских гор, отделяющих нас от владений, дабы препятствовать вторжениям неприятеля в пределы наган для разорения обывателей, на что собравшиеся в Пассине турки неоднократно покушались, — но близость и движения наших не позволяли им успевать в намерениях, а несколько неудач и совсем отбили охоту пробовать. Теперь выпавший [182] снег и славные морозы разлучают нас, и в последней стычке на Араксе, 1-го ноября, мы, кажется, простились с ними до приятного свидания весною, под стенами Эрзерума, если заключение мира не лишит нас этого удовольствия.

Когда и кем основаны город и крепость Карс — я не знаю. Не имея решительно ни одной книженочки, нигде не могу справиться о том. Пожалуйста, войди в мое горе и поройся в Саллюстие, Малькольм, Киниенре, или посоветуйся с какой-нибудь всеведой и сообщи мне твои открытия. Мне помнится только, что Тацит говорит о встрече Германика с Пизоном в Цирре (нынешнем Карсе). Тиверий царствовал тогда в Риме, Германик управлял Малой Азией во второе консульство своз и короновал на престол Армении Артаксиаса. Вскоре потом явно возгорелась ссора с Пизоном и это случилось в Цирре, или Карсе; следовательно, он существовал уже в 18-м году по Р. X. — доведи меня до начала его (Первоначально город назывался Цирром, потом Гару и, наконец, с X века по Р. X. — Карсом. Последнее название дано ему Константином Порфирородным, греческим императором. См. ст. г. Маламы — «Исторический очерк Kapca». — Ред.). Если б я был теперь в Эчмиадзине, то монахи показали бы мне дорогу — я имел случай увериться, что армянские летописи весьма много любопытного и нового могут открыть любителям истории, — но где взять, чего нет?

Нынешняя цитадель расположена на утесе правого берега Карс-чай, огибающего ее с северной и западной стороны, которым совершенно неприступны. Верхний ярус составляет квадрат, два нижние, лежащие по скату горы, над городом, образуют род параллелограмма и все усеяны орудиями; но предваряю тебя, что описания мои не будут ни [183] подробны, ни строго точны. Неправильности повторения лишают возможности рассказать верно — для этого нужно много времени и описание выйдет длиннее укреплений; даже в чертеже большого размера с трудом можно соблюсти все изгибы крепостных стен, которые вьются столь разнообразно, что должны привести в отчаяние того, кто захочет все означить на своем плане.

Продолжение наружных стен цитадели примыкает к крепостным с восточной и южной сторон и образуют крепость, имеющую вообще 4 главных угла, соединяющихся волнистыми линиями. Длина боков от 260 до 350 саж. Северный и северо-западный фасы, висящие над утесом, обнесены одной стеною, юго-западный, южный и восточный — двумя, из коих, разумеется, внутренние выше наружных.

Цитадель, также и крепость, сложены из дикого камня, но в отделке первой заметно более чистоты, тщательности и способ построения ее заставляет думать, что крепость приделана к ней гораздо позднее; 151 орудие обстреливают окрестности, представляющие по каменистому грунту, невыгодному местоположению и другим неудобствам при осадных работах, столько затруднений для взятия крепости без штурма, что хотелось бы мне посмотреть, как 50 тыс. турецкая армия, со всеми принадлежностями своими, выживет нас отсюда, хотя здешний отряд, с нестроевыми, едва ли выставит более 4 т. человек .

Крепость населена магометанами и разделяется на 17 магалов (кварталов); в каждом есть по мечети и во всех: 1 армянская церковь, 850 домов, 1 казенный караван-сарай, 126 лавок и 2 бани.

К восточному и южному фасам прилегают два татарских форштата, а против западного лежит армянский, [184] отделяющийся от всего рекою, на коей в близком один от другого расстоянии есть 3 моста — средний весь из камня на 3-х арках, боковые же на каменных столбах, соединенных толстыми деревянными брусьями, замощенными камнем. Мосты сии выстроены весьма хорошо и прочно, но не следовало бы залавливать переклады столь тяжелым помостом, сверх коего сделаны еще перила из огромных же камней, хорошо пригнанных и обточенных .

В двух магометанских предместьях считается 1174, а в армянском 600 домов. Все предместья разделены на 11 магалов, в каждом по 1-й мечети и одна церковь, а во всех 4 караван-сарая, с комнатами для приезжих и 430 лавок. В армянском форштате: 2 бани, 2 кожевни, 6 мыльных и 1 кирпичный заводов, — фабрик никаких нет, но в домах делаются войлоки, простые ковры и т. п. Для крашения изделий есть 6 красилень для красного цвета и 15 для синего; к городу принадлежат 7 водяных мельниц. Карс ведет торг с Грузией, Персией и Турцией. Из Грузии получает: кофе, сукно, шелк, русский холст, ситец, ром, вино, балык, нефть, ковры, войлоки, кожи, жернова и из казахской дистанции лошадей. Из Эривани: сахар, шелковые, шерстяные бумажные материи, хлопчатую бумагу, сарочинское пшено, простой курительный табак. сухие и свежие плоды, мыльный песок и кратки. Из Ахалциха: воск, мед, холст, фрукты, строевой лес. Из Эрверума: сукно, парчи, оружие, порох, табак, шелковые и шерстяные материи.

Из Персии и Грузии доставленные товары препровождаются в Эрзерум и другие места; пошлин брал паша по 4 коп. с рубля, сверх того, разных накладок на товары с армян взималось до 1 т. руб. серебром, что [185] составляло всего таможенного дохода около 2500 руб. серебром.

Из карской же области вывозится хлеб, соль и частью дерево.

Город расположен амфитеатром и был бы красив, если бы дома белились и раскрашивались; улицы узкие, кривые, особенно в крепости, где две встретившиеся повозки никак не могут разъехаться и проезжающие должны делать, как умеют. Мостовая и тротуары, для прохода одного человека, сделаны из больших твердого свойства камней, в которых нет недостатка. Дома каменные и множество двухэтажных, с деревянными балконами. Архитектура самая жалкая — видишь большой дом из хорошего материала, думаешь в средине найди отличное помещение — и ошибаешься: двух комнат нет всегда выгодных для житья. Летние покои, без которых весьма можно обойтись по здешнему климату и разные каморки, не у места расположенные, все портят. Нижний этаж отводится под кухни, конюшни, всего удобнее обделанные, и дамские будуары, врытые в скат горы, в коих под потолком только оставлено окошечко, вершков в 6 длины, — свет не ослепляет там взоров и царствует нежный друг сладострастия — вечный сумрак. В сие окошечко прекрасные — видят лоскуток неба, которое могло бы, конечно, скоро приглядеться, если б не разнообразилось пробегающими облаками или волнами туч осенних. Правда, не один этот вид им представляется — иногда в их окошечко смотрится часть луны, и юные жены, в уединенных мечтаниях своих, любуются серебряными ее рогами и мечтания их невольно усиливаются.

Почти во всех комнатах деревянные потолки и во многих полы, нижняя часть стен обшита досками — везде много деревьев в разных отделках и много сходства во [186]

вкусе с избами богатых мужиков русских — везде лари, поставы и резьба, — только мастеровые наши немного более наблюдают правильности, тут же мне не случалось еще видеть ничего прямого, — все криво и косо. Однако, здешние квартиры наши вообще несравненно выгоднее, нежели в Персии были, хотя дома там пышнее, красивее и щеголеватее.

В числе жителей, кроме армян, турок и татар, есть цыгане — их менее ста душ обоего пола и все они живут в городе на южном форштате.

Армяне — народ промышленный, оборотливый, за честность их не ручаюсь, но в искренней преданности к правительству нашему нельзя сомневаться. Выгоды, замеченные ими в новой перемене, слишком велики: вместо угнетения — кротость, вместо грабежей — покровительство, вместо пренебрежения — справедливость. Кто не захочет сделать столь удачный обмен. И армяне от души желают принадлежать России, и здесь, как в Эривани, малютка, едва начинающий лепетать, видя наших, кричит по-русски: — “здраствуй". Еще в него нельзя вселить притворства, надобно, чтобы он беспрерывно слышал похвалы русским и с молоком матери всасывал любовь к ним. И должно отдать полную справедливость обращение войск наших с обывателями. Не стану уверять тебя, что в здешних полках все ангелы, но скажу, что у дьяволов рога и зубы подпилены — начальство слишком хорошо берет свои меры, — ничто дурное не скрывается, ничему не потакают, и мошенники так убедились в том, что только самые отважные решаются на опыты и, при всегдашней неудаче, теряют охоту к повторению. Это вошло в общее правило, в привычку, и как будто иначе быть не могло. В России солдат позволяет [187] себе более дерзости над мужиком и от того чаще бывают ссоры, здесь и не слыхать о них. Такое примерное поведение вселило неограниченную доверенность в жителей, — они очень хорошо поняли, что есть и между нашими дурные, но уверились, что за таковыми строго наблюдают и потому не опасаются их.

Однажды поселяне приходят в лагерь, являются к генералу Берхману и говорят: мы должны везти в Карс хлеб, проданный в казну; жены наши одни остаются в деревне, их некому защищать от обид. Сделайте милость, дайте им несколько солдат, пока мы возвратимся. Не правда ли, что доверенность не может выше простираться, особенно в Азии, где очень придерживаются правила, что жену, да любимую лошадь никому поручать не должно?

Это происшествие напомнило князю Бековичу следующее: в 1823 году был он в Дагестане с отрядом для усмирения возмутившихся. Исполнивши поручение, войска расположились на зимних квартирах в деревнях. Скоро солдаты сдружились с обывателями до того, что помогали им во всех домашних работах и жили как родные. Забавно было видеть усача нашего, в огромном хозяйском тулупе, с ребенком на руках, забавляющего малютку, в то время, как мать занималась рукодельем или хозяйством. Пришла пора выходить отряду — все мужчины и женщины провожали их более 5-ти верст, везли хлеб, мед, молоко и с истинным сожалением дагестанцы раздавались с русскими. Но повторяю, что я никогда не кончу, если вздумаю пересказывать тебе тысячи тысяч анекдотов здешних, во всех родах.

Магометане оказывают во всем совершенную покорность, но замечая суровость характера их и сильный [188] фанатизм к вере, возбуждающей ненависть к христианам, нельзя полагать, чтобы истинная к нам привязанность столь скоро могла изгнать из сердец их врожденную злобу. Они видят преимущество законов наших, удивляются благоразумно и кротости правления, желали бы остаться с нами, но приверженность к религии должна замедлять развитие их расположения к нам.

Князь Бекович имеет особенный дар и средства привлекать их с себе. С малолетства научась не только турецкому, по и арабскому языку, он знает их в тонкости, знает также нравы, обычаи, дух народов азиатских, и приобрел необычайное искусство владеть ими. Все чиновники турецкие, можно сказать, обожают его. Люблю я присутствовать при беседах его с ними — не понимая языка, по неволи обращаю все внимание на лица, слова разговоров не развлекают моих наблюдений и по физиономиям я почти всегда отгадываю, о чем идет речь. Вижу, когда он объясняет им мудрость государственных постановлений наших, имеющих постоянной целью благоденствие подданных, — убеждение сильнее и сильнее выражается в суровых чертах кадия, светлый взгляд муфтия давно уже выражает высокое уважение, им ощущаемое. Знаю, когда он описывает обширность России, славу ее, могущество, величие, знаменитые дела государей, славные подвиги полководцев, министров — изумление открывает мне чувства их, и я следую за ними по догадке и как будто в первый раз слышу повествования о том — так действует на меня сила влияния, в них производимого. Он рассуждает о религиях, на текстах Корана основывает доказательства свои, открывая им неправильность их толкований, — и они удивляются его сведениям и часто сознание сверкает в [189] непритворных глазах муфтия и увеличивается скрытность на щеках кадия.

Любовь, почтение, приверженность, ясно отпечатываются в чертах многих к нему приходящих, и какое множество выразительных, прекрасных лиц встречается. Если б ты видел одного янычарского чиновника, здесь живущего, что за голова! Армяне далеко не могут равняться с турками в значительности лиц, — они довольно часто напоминают мне о жидках.

Не имея надобности в переводчике, князь Бекович не только вполне изъясняет им свои мысли, но вводя их в откровенные разговоры, может извлекать то, чего самый лучший переводчик передать не в состоянии. Постигнувши все неприметные для других оттенки нравов здешних народов, он изыскал средства вести их к цели своей — и этими способами, кроме обыкновенного устройства в области, открыл разные доходы казны, которые по доставшимся сведениям не были известны и пропадали, — успел склонить даже татар, перейти к нам, и таким образом, населивши область, получил возможность заготовить большие запасы продовольствия для начала будущей кампании, — наконец, убедил магометанское духовенство в часто гибельном для турок заблуждении фатализма и умел заставить священников — действовать примером и наставлениями на простой народ, и оказавшаяся во многих местах чума прекращена, не распространившись, ибо жители, получая чрез имамов докторские предписания, скоро увидели пользу и перестали противиться страшному, во всяком случае, для невежества нововведению, и потом сами начали прибегать к медикам с просьбами о лекарствах и советах.

Я имею еще множество вещей сказать тебе, но отлагая [190] дальнейшие подробности до другого послания, сообщу теперь, как мы убиваем время, чтоб ты обо всем знал понемногу.

Всякого рода жизнь имеет свои неудобства и свои приятности удовольствия — наши зависят всегда от посторонних обстоятельств, от расположения душевного; сердце, растерзанное, мучиться шумным весельем, к которому стремится неопытность, — первое — жаждет тишины глубокой, чтоб на свободе врачевать раны свои, последней — нужна пламенная рассеянность, чтоб заглушить бурный глас кипящего желания — жить. Насладившийся, ищет отдыха, пресыщенный — возбуждения, умеренный управляет желаниями своими и всем довольствуется, слабый увлекается страстями и ни в чем не находить отрады. Тысячи оттенков в характерах, тысячи точек зрения на предметы. Где же общая черта наслаждений? Проведи ее — и люди будут истинно несчастливы, иной лучше согласится страдать, нежели искать облегчения в том, что другой почитает блаженством, — состав душ их различен. Сова не дерзает взглянуть на свет, орел прямо устремляет взоры на солнце. Постепенный ход обзора других соединяет эти крайности — это не совы и не орлы, различно их зрение, различен и полет.

Брат и друг, ты чувствуешь свое благополучие, любовь жены, утехи отца приводят тебя в восторг, от чего же тяжесть давит грудь, столь твердую прежде? Если б я не знал тебя, то мог бы почитать слишком слабым для того, чтобы переносить верховное счастие, недостойным им наслаждаться; но нет; ты не принадлежишь к числу тех полулюдей, которых убивает и горе, убивает и радость. Воспрянь же от изнеможения, поселенного в тебе первыми минутами райского существования; раздери мрачный [191] покров, надернутый враждебным духом на все тебя окружающее, и мужественно исторгни змию сокрушения, тебя грызущую. Первое известие о тебе должно убедить меня, что я не ошибся в выборе друга.

Ты требуешь советов — не советы других должны спасать тебя, а собственно твоя твердость и деятельность. Спрашиваешь о моем нравственном положении — и вот несколько слов о том .

Тебе известна любимая прежде мечта моя, она и теперь не изменяет моему сердцу, которое жаждет, после всех бурь, бросить якорь в пристани любви и дружбы. Дружбой некоторых я имею право гордиться...

Любовь... но я в любви нашел одну мечту,
Безумца тяжкий сон, тоску без разделения,
И невозвратное надежд уничтоженье.
Какое счастье мне в будущем известно?

Вот, любезнейший друг, причина, нарушающая иногда мое затверделое равнодушие. Обдумавши слова мои, не скажешь ли — будущность его не утешительна?

Свершилось! Целью упованья
Не зрит он в мире ничего;
И вы, последние мечтанья,
И вы, сокрылись от него.

Но все пустяки, уверяю тебя, что я совершенно излечился от хандры, которая в старину и забавляла, и пугала тебя, достиг высшей степени спокойствия и терпения. Правда, с месяц назад угрюмый Карс наш три дня смотрел на меня гробом, а Эривань, с садами своими, все это время представлялась в самом улыбающемся виде; однако, клянусь колпаком великого Канта, что вооружись [192] всею тяжестью его философии, я поссорюсь с этим гостем, если он опять вздумает посетить меня, — не позволяй и ты тоске владеть тобою, возьми с меня пример решительности. Право, нам стыдно поддаваться слабости, мы ли не старались напитать себя духом бодрым, мы ли не усердно бивали поклоны при молитве — «дух же смиренномудрия, терпения и любви, даруй мне, рабу твоему?»... Однако, далее.

Пока продолжалась боевая жизнь наша, то и занятия, и увеселения с ней согласовались, и нельзя сказать, чтобы жизнь эта вовсе лишена была приятностей, — она представляет иногда такие минуты, которым позавидовали бы самые прихотливые искатели забав. Конечно, минуты эти не часто повторяются и тем более умеют их ценит те, которые, беспрерывно подвергаясь лишениям, научились всем пользоваться. Привычка жить от дня до дня уменьшает скуку, товарищество разгоняет ее, а кто в самом себе находить развлечете, тому везде не худо.

Теперь весь отряд в крепости, приятели и знакомые, собираясь вместе, проводят праздные часы, кто как может. Я ничего не умею сказать тебе о главнейших занятиях их, потому что, имея достаточно собственных, решительно нигде никогда не бываю. Боюсь терять время свободное от службы, ибо столько собралось дела, что, не смотря на продолжительность здешней зимы, едва ли успею все кончить.

Бывают иногда званые обеды и сборы более обыкновенных — гремят полковые музыки, льется шампанское в тостах и оживляется удовольствие в сердцах присутствующих. Ты знаешь, что я не охотно посещал подобные пиры, и теперь не лежит к ним сердце. С удовольствием, однако, смотрю я на угощения, делаемые [193] начальником области здешним старшинам и чиновникам. Эти праздники видимо сближают и русских с магометанами и магометан с армянами; закоренелая ненависть мусульман к христианам, мало-помалу, смягчается и нет никакого сомнения, что при подобных поступках она скоро исчезнет .

Наконец, в Карсе есть один дом семейный. 39-го егерского полка подполковник Пулло с женою своей раздавались только на время военных действий. Трудный, ускоренный поход из Крыма в Грузию совершили они вместе. Полки двинулись для усмирения джарских лезгин, — она остановилась в пограничном городке; расположились на квартирах в с. Али-абате, за Алазанью, где русские дотоле бывали только мимоходом, — муж боится вызвать ее, не доверяет безопасности дорог, ожидает верного случая — она, не дожидаясь, утешает его своим прибытием; пошли в Персию, — она осталась в Тифлисе; по взятии Эривани, 39-му полку пришлось там зимовать — она приезжает; войска стали на границе Турции — она вслед за нами, тронулись вперед — она ожидает в Гумрах. (Через речку Арпачай неприятельская земля; в Гумрах только один батальон пехоты и от внезапного нападения на скорую руку сделанное каменное укрепление). Берут Карс и подполковник Пулло назначается комендантом. “Ты можешь приехать — пишет он к ней, но лучше сделаешь, если подождешь несколько — здесь открывается чума". Она получает письмо его, садится в коляску — и в Карсе.

Не разбирая опасностей, которым подвергалась она, не рассчитывая трудов, которые переносила и к которым, по воспитанию своему, не могла привыкнуть, не рассматривая убийственной скуки, которую должна терпеть — взгляни только [194] на расстояние, которое сделала, на походную жизнь, третий год продолжающуюся, и скажи — думаешь ли ты, что если б женщины служили и подобно мужчинам бросались из угла и угол по белому свету, согласились ли бы мужья таскаться за ними, лишаясь всех удобств? Н. К., позвольте узнать и ваше об этом мнение?

Не знаю, чтобы делали мужья, будучи поставлены в положение жен, но тысячи примеров видел величия характера женского и уважаю их. Мы велики на словах, они на деле, и давно уже убежден я, что они несравненно лучше нас.

Встречал в первый раз любопытный предмет, мы с жадностью его рассматриваем; чем необыкновеннее предмет этот, тем сильнейшее делает на нас впечатление и никогда не изглаживается из памяти; рассматривая, впоследствии, подобные же предметы, мы всегда вспоминаем тот, который первоначально поразил наше внимание.

В нравственном отношении влияние первого примера еще сильнее и Александра Павловна Пулло может почитаться основательницей будущего преобразования эриванских и карских жительниц. Они никогда ее не забудут — надобно видеть, с каким вниманием смотрят на нее азиатки. Однажды, имевши случай участвовать в ее прогулке по городу, я был свидетелем множества весьма занимательных явлений. Работавшие близь домов турчанки, оставляли занятия свои и в живописных положениях с изумлением смотрели на нее, говорившие оставались с полуоткрытыми ртами, большие глаза их становились еще более, пряслицы переставали вертеться, руки замирали на том размахе, при котором застало их это необычайное для них зрелище. Иные бросались с криком в комнаты и вызывали подруг [195] своих, встречающаяся, забывая о присутствии мужчины, раскидывали покрывала свои, те прикасались к ней, другие говорили ей приветствия. Скромность молодой женщины робеет, видя себя предметом чьего бы то ни было нескромного удивления, и живой румянец изменял чувствам Александры Павловны.

Иные говорят, что в чертах лиц мужских, вообще, яснее отпечатываются ощущения душевные, — мне кажется, что это тогда только бывает, когда действуют сильные страсти, при слабых же потрясениях сердца я гораздо лучше читаю в женских, нежели мужских физиономиях. Ты как думаешь?

Комендант наш живет очень хорошо, комендантша приветлива, мила, и всякий вечер у них собираются, играют на нескольких столах в вист, бостон и другие игры, которых названия я не припомню теперь, — они у вас в столице, говорят, в большой моде. Я все тот же невежда, любезный друг, даже в дурачки забыл играть — вот что значит давно с бабушкой не видаться. Мнение мое на счет удовольствия, доставляемого карточкой игрою, не переменилось, и я все полагаю, что если уже наскучило думать, говорить, то и в таком случае гораздо забавнее пускать мельницу пальцами, нежели играть в карты. Впрочем, я не утверждаю этого, а говорю только о себе — о вкусах нельзя спорить...

Присутствие умной, любезной женщины всегда распространяет вокруг себя тон приличия, вежливости и всего хорошего, — казарменные остроты прилипают к гортани, ловкая хозяйка умеет все так уладить, так одушевить, что любо смотреть. Скромная непринужденность царствует в обществе образованной женщины — и я охотно бы отрывался [196] иногда от занятий, чтобы в доме коменданта вспомнить давно-минувшее; но думая о своем удовольствии, не надобно забывать, что с тем вместе налагаешь и на себя обязанность, доставлять другим удовольствие. И так, мне нечего там делать — любезничить не люблю, быть истинно любезным не надеюсь, наскучить собою — не хочется. Боюсь, чтобы терпение ласковой хозяйки не прервалось и, чтоб она не стала

Зевать, и думать про себя:
Когда-же черт возьмет тебя...

А потому лучше забиться в свою каморку, курить трубку и ожидать, пока судьба снова приведет туда, где буду уверен, что не принесу с собою скуки.

Скажешь ли теперь, что я ленив? Каково-то будет тебе читать? Мне хорошо — я кончил.

P.S. Напомни обо мне жене твоей и поцелуй малютку.

0

4

II. ЗАПИСКИ ДЕКАБРИСТА Е. ЛАЧИНОВА ОБ АРМЕНИИ

(Печатаются с некоторыми сокращениями. Примечания к тексту принадлежат Е. Лачинову)

20 июня. Гор. Эривань [1827 г.]

3 июня мы выступили из Амамлов; на другой день транспорт переправили через гору Памбу, при спуске с которой обогнал нас главный отряд, состоящий под личным предводительством главнокомандующего, генерала Паскевича. Простояв потом несколько дней в Судагенте, пустились далее и 15-го числа подошли к Эривани.

Нашему полку приказано сменить храбрых ширванцев, и в продолжение ночи все посты, стрелки и секреты разведены по местам.

Крепость расположена между горами, почти со всех сторон господствующими над нею; от равнины же находятся два кургана, тоже ею командующий; из них ближайший к крепости называется Ираклиевым, другой — Измеиничьим и Змеиным. Кажется, в окрестности нельзя было для построения крепости выбрать место невыгоднее того, на котором стоит Эривань. Фигура ее изображает род квадрата, неправильно начерченного; западный бок висит над утесом Занги и составлен из ломаных линий, образуемых изгибами реки, которая со скалистыми берегами своими представляет естественный непроходимый [313] ров, а за нею стелются сады (Между ими первые места занимает сад сардара: одна половина оного наполнена различными плодовыми деревьями, а другая разбита на правильные широкие аллеи, обсаженные тополями, куртины же заняты виноградом. В саду находится беседка, большая комната украшена картинами и портретами, сделанными в стенах и куполе. Картины дурной работы, но бордюр раскрашен прелестно, синею и пунцовою красками с золотом; бассейн и фонтан сделаны из мрамора. Беседка и украшений оной много повреждены; я не видел ее сам и по слухам рассказываю об ней). Из траншеи, там устроенной, цепь 40-ш егерского полка мешает жителям сходить к реке, к коей они спускаются под защитою прикрытого пути, выходящего из рва от юго-западной башни; в воде же они нуждаются с тех пор, как испорчены каналы, проведенные в крепость. Северный фас прилегает на ружейный выстрел к форштату; выточный — к садам, занимаемым Крымским пех. полком; но с южной стороныосажденные имеют несколько более свободы и выходят за стену погребать умерших и выгоняют окот на паству, не слишком опасаясь стрелков наших; картечными же выстрелами их только изредка пугают. Без сомнения, при настоящей осаде ид совершенно сожмут и тогда-то посмотрим, долго ли выдержат они. Сии последние три бока составлены из дугообразных линий; середины северного и южного прикрыты люнетами, а восточного выдается несколько вперед, образуя род прямоугольной башни, коей фронт несравненно длиннее фланков. Длина каждаго фланка крепости менее 250 саж., ров и гласис окружают оную. О ширине и глубине рва ничего не знаю, но говорят, что некоторые части оного напускаются [314] водою. Стена построена из глинистой земли с камнем и потому не легко будет разрушить и от выстрелов; высота оной более 5 1/2 саж. За сею стеною- видна другая, выше первой, и обе имеют ка каждой стороне по несколько башен, большею частою круглых.

Не могу ручаться за верность моего описания и особенно за точность измерений, потому что я издал л осматривал крепость и по глазомеру сужу обо всем. Впрочем надеюсь, что большой разницы не будет. Внутри укреплений видны две мечети и много других строений: дом сардара, гарем его, а также и частных людей дома, составляют западный фас, который не имеет другой стены.

Форштат, или, лучше, город Эривань лежит по скату гор, примыкая западною стороною к Занге. Улицы или, правильнее, переулки ужи, кривые; местами есть тротуары, но огромные камни лежат на середине и незаметно следов устройства; высокие стены останавливают взоры и напрасно любопытные искали бы в окнах прелестных глазок — почти все дома выстроены на дворах, внутренность коих лучше улиц, оттого, что каждый, по возможности, заботится о себе, а никто не печется обо всех. Разумеется, архитектура персиян далеко отстала от нашей, но лучшие строения и украшения оных имеют в своем роде свое хорошее. Небольшая дверь с улицы ведет через нижний этаж, в котором размещены конюшни и т. п., на четырехугольной дворик, обнесенный строением; тут находится бассейн или устроен фонтан и разведены цветники. Чем богаче и пышнее хозяин, тем более таковых отделений. [315]

Взойдя на несколько ступенек, вы в коридоре и по обеим сторонам комнаты, из которых немногие имеют между собою прямое сообщение и почти каждая свой особенный выход в сени. Парадные покои хорошо выштукатурены, попадаются раскрашенные бордюры и лепная работа на карнизах, а резьба на дереве украшает внешнюю сторону окон. В трех стенах комнаты делаются двери, камин, впадины для помещения разных вещей; сторона от дворика оставляется для света и воздуха. Иногда одна подъемная рама (разделанная на небольшие четвероугольники, в которых вставляются стекла разных цветов) занимает всю стену; иногда делают род итальянских окон; иногда же вся сторона сия оставляется совсем открытою и холстинные навесы на блоках растягиваются к бассейну и, не заслоняя ветра, защищают от солнца. Рядом с сею приемною видите другую, как будто недоделанную: стены вымазаны неровно серой глиной с соломою и ни малейшаго украшения, даже свет входит в отверстие, сделанное в потолке; все дурно и бедно, тут же дверь в кухни и другие рабочие комнаты — и это, конечно, не то приятное разнообразие, которым умеют нравиться искусные строители. Женщинам отводятся самые отдаленные покои, и на оные кажется не обращают большого внимания при отделке домов; надобно думать, что они сами убирают разными материями и собственным рукодельем жилища свои, которые без того нисколько не похожи на будуары Граций. Крыша насыпается землею, и на ровную поверхность ее изнеженный хозяин выходит в приятную погоду любоваться зрелищем окрестностей, из которых многие [316] сим только образом и знакомы ему... Пол вообще везде земляной и ковры заменяют паркет: большой ковер (расстилается посередине, а около стен кладутся узкие, длинные войлоки из верблюжьей шерсти; о достоинстве персидских ковров говорить нечего — оно воем известно. Без сомнения, не все дома расположением походят на это описание, но и различие их не слишком велико. Встречаются также строения, не обнесенные стенами, но, по-видимому, оные принадлежат людям недостаточным, которые, не имея средств содержать гарем, менее терзаются ревностию и не столько нуждаются в мерах осторожности, ею изобретаемых. Природа извлекает из собственных чувств человека наказание тому, кто, думая увеличить свои наслаждения, преступает ее законы. Огромный караван-сарай (гостиный двор), со множеством лавок, показывает обширность торговли эриванской — но не шум торгующих раздается теперь в опустевших оводах его. В магометанском монастыре заслуживают внимание пространная мечеть и высокий минарет, на который взобравшись по узкой, крутой лестнице, можно видеть все укрепление и даже внутренность оных. Мечеть составляет один бок монастырского четвероугольника, коего три прочие стороны занимаются жильями; посреди двора большой водоем обсажен прекрасными ветвистыми деревьями. Впоследствии я надеюсь распространить мое описание и подробнее рассмотреть; теперь же прибавлю только, что есть много домов по-здешнему хороших, и амфитеатральное их положение, довольно красиво.

Между строениями разведены сады, которые, [317] разнообразя общий взгляд на город, очищают несколько воздух, заражаемый при тесноте зданий неоприятностию обывателей. Смородина, крыжовник, вишни, сливы, яблоки, шелковица, виноград, персики, абрикосы и другие плодовитые деревья наполняют оные; различные цветы служат им украшением и силою запаха побеждают сгущение атмосферы: мы застали уже последние остатки и ничем не наслаждались, ничем не пользовались. Мне случилось найти одну розу — сиротку, но и сия красавица садов, сия прелестная любовница соловья (если верить словам Хафиса и других персидских стихотворцах) не имела ни блеска, ни запаха, которым отличается роза Востока. Может быть, она увядала, тоскуя о любезном своем изгнанном беспрестанною стрельбою, быть может причиною томления было забытие водопроводов, идущих в крепость, из которых проведенные ручейки спешили прежде орошать растения, им порученные, и тем спасти их от жажды, во время продолжительных засух. Та или другая причина преждевременной смерти розы, но все война погубила ее. Но одни ли розы страдают от войны? И величественный дуб, сраженный, лежит в отверстую бездну, и сила его1 не спасает. Не только нежность и красота, но и крепость с могуществом платят неизбежную дань Беллоне жестокой. Во время борьбы народной лишь тот может надеяться выиграть, кто сам не боится потерь.

18 июля. Лагерь при ур. Джангили

Первый батальон нашего полка, занимая г. Эривань, размещался в магометанском монастыре, [318] караван-сарае и нескольких домах; второй же, большею частию в балаганах, не за недостатком квартир, но по военным соображениям. Расположение наше было выгодно во всех отношениях. Строения прикрывали взаимное сообщение наше, защищали секреты и стрелков, которые наблюдали движение неприятеля и, заметивши слишком отважных, выстрелами напоминали им об опасности и тем стесняли выход их в поле; некоторые даже кровию заплатили за свою смелость, тогда как пули осажденных свистали чрез ограды над головами нашими, без малейшего вреда. Надобно, однако, отдать справедливость .ловкости персиян в ружейной стрельбе: они часто удивляли нас меткостью своею и хотя дробили только одну шапку на солдате и одного ранили из всего отряда, но многие случаи показывали, что тем не кончилось бы, если бы мы не были так хорошо закрыты. Случались нередко перестрелки и с секретами их в тех местах, где оные могли выходить за укрепления, но и перестрелки эти оканчивались без урона. Ночью заметна была большая осторожность со стороны осажденных: несколько раз с факелами обходил дозор по стенам; сверх того, бросались в ров и на гласис зажженные пламенники и отблеск разливался далеко по форштату.

Команды наши ходили в окрестности косить праву и пшеницу, которую мололи ручными жерновами; за неимением же лесу вынуждены были на дрова выламывать дерево из строений и оттого в продолжение двухмесячной блокады почти все ближайшие дома к занимаемым постоем потерпели разорение, а также пострадали и многие деревья в [319] садах; но когда война не влечет за собою разрушений? Видя, что стеснение, в котором содержатся осажденные, причиняет между ими значительную смертность (они по десяти и более умерших выносили на кладбище), нельзя было не думать, что крепость немедленно сдастся, как скоро действия осадных орудий убедят сардара, что решительно предположено взять Эривань, что прежнею неприступностию своею она единственно обязана благоприятным для нее обстоятельствам, но что ныне настал час ее и ему не удастся долее торжествовать отступление русских от твердынь ее. Бог судил иначе.

Видали ли вы как умирающий борется со смертию? Смотрите на отчаяние семейства его: оно потеряло последнюю надежду. Вдруг «окра жизни затлелась в больном, и оживились радостию сердца друзей его; но обманчивы их ожидания. Это была последняя вспышка догорающей лампады, после которой наступает совершенная темнота. Страдающий не существует более — и луч мелькнувшей отрады усилил только горесть сетующих. Человек всегда охотнее верит мечтам, для него лестным, нежели истине неприятной. Так и наше отступление от Эривани поманило жителей ее мгновенным веселиям и тем чувствительнее будет для них невозможность противустоять оружию русских. Но что заставило кас снять блокаду? Мы не нуждались в продовольствии; неприятель не сделал ни одной вылазки, и видимая слабость гарнизона вселила такую отважность в наших, что самый робкий из рекрут был твердо уверен, что сражение есть уже победа для нас, и каждый с нетерпением ожидал осадной [320] артиллерии, необходимой для покорения крепости, неприбытие которой останавливало дальнейшие предприятия наши.

Квартиры наши были удобны, и только мухи и злая мошка ужасно беспокоили нас, но еще не было заметно вредного на здоровье влияния жара; так продолжалось четыре дня; между тем главнокомандующий со своим отрядом пошел к г. Нахичевани. Вдруг солнце персидское, воздух, вода вооружились против нас — и открылись болезни. В день более 10 чел. из роты поступало в лазарет; желчная горячка начинала свирепствовать, и 21 -го числа получено повеление ночью оставить форштат и все занимаемые места, и на другой день весь отряд отошел к Эчмиадзину. Отступление произведено беспрепятственно, а только издали заметно было, как осажденные кучами стремились на высоты, чтоб видеть радостное для них событие. Они кажется не верили глазам своим и, подозревая военную хитрость со стороны нашей, боялись слишком дорого заплатить за минутную свободу свою. 23-го отошли мы верст 5 далее и перейдя через р. Абарань, расположились лагерем на правом берегу оной. Место сие было выгоднее того, на котором останавливались мы близ стен монастырских. Наконец, 30 июня пустились к горам по той же дороге, по которой шли из Грузии, и 1 июля, не доходя верст 10 до Судагента, стали при ур. Джангили, на левом берегу упомянутой же речки Абарани.

10 августа

Что за климат такой?
То солнце спрячется, то светит очень ярко;
То слишком холодно, то не по силам жарко. [321]

Хотите ли знать о тысяче одной перемене Е воздухе, которым подвергался я нынешнее лето. Театром наших наблюдений будет пространство от Джелал-оглу до Эривани, заключающее 149 верст. Вспомните, что из похода к авангарду полк наш возвратился 8 мая в Гергеры, и тут погода установилась теплая; даже на Безовдале стояло хорошее время, и весенние дожди оживляли растения; когда же пришлось нам вторично подниматься на сию гору с транспортом, то прекрасное утро превратилось в дождливый день. Сильнее и сильнее лился дождь; крупный град простучал головы, и, завернувши носы, карабкались мы на возвышенность; но на беду не от нас зависело ускорение марша: глинистый грунт первых подъемов растворился, и в целый день только часть обоза взобралась версты три, остальные же не прошли и того. Резкий ветер пронизывал насквозь мокрых ночей жались от холода несчастные, которым был постелью мох лесной, а свод небесный — кровлей. На третий день только все повозки перебрались через гору, а на четвертый прибыли в с. Амамлы, до которых от Гергер считается менее 30 верст. Тут опять было хорошо, точно так же, как и у вас бывает в исходе мая, только ночи здесь свежее несколько. Поднимаясь на Памбу и будучи окружены высокими горами, мы в продолжение дня чувствовали несколько раз перемену в температуре, смотря по тому, ярко ли сияло солнце или пряталось за облака, а об вечерах и говорить нечего: нельзя было забыть, что мы не на равнине. В Баш-Абаранской долине опять хорошо, и потом прибыли в Судагент. Это был уже июнь месяц, но [322]

жары не начинались еще; а по вечерам и теплее одежда было не лишнею. Первый несносно жаркий день встретил нас, когда, обойдя гору Карни-ярех, взошли на каменистую дорогу, о которой я говорил, к открылась вдали Эчмиадзинская равнина. Перехода был не велик, но я жестоко изнурился, голова и внутренний жар сильно мучили меня, а к ночи ужасная боль, разлившаяся по всему телу, показала, что желчная горячка и меня посетить намерена. Всю ночь страдал я, но, к счастию, тут же сделался перелом, и на другой день я чувствовал только небольшую слабость. Знойный день, на дневке под Эчмиадзином, не имел дурного влияния на мое здоровье, а выгодная квартира в Эривани подавала надежду на скорое поправление; но слабость моя опять увеличилась, когда мы вышли в лагерь близ монастыря. Жестокая жажда томила меня и должно было противиться ей, чтоб утолением не привлечь болезни. В это время мне часто представлялось и я понял мучительное положение крестоносцев, которые среди палящего лета терзались жаждою и, находя только следы иссякших ручейков, не имели капли воды для освежения запекшихся уст своих — хотя настоящее положение мое не совершенно пиитическое, но здесь поневоле иногда ударишься в поэзию; пожалуйста, не браните меня за эти выходки.

Сильные ветры, иногда периодически, иногда изменяющиеся, почти ежедневно нам сопутствуют; они обыкновенно начинаются после полудня и, дуя с различным усилием, бывают более или менее продолжительны; но нигде не были они так несносны, [323] как на спуске к монастырю и вообще в Эриванской равнине, где по качеству грунта поднимается ужасная пыль — свету Божия не видно; но ветры сии не прохлаждают атмосферы, даже ночи, вопреки свойству жарких стран, были длинны. Зной продолжался почти полсуток, разливал трепещущую мглу в воздухе и тускло виделись отдаленные предметы; самый Арарат при безоблачном небе скрывался, как бы в тумане. Какая-то тяжесть давила человека; никто не наслаждался полным здоровьем, и во всем отряде едва ли найдется десять таких, которые бы могли похвалиться, что от прибытия к Эривани до сего времени не чувствовали никакой болезни. Не лето представить, как тяжел для нас здешний климат и с какими трудностями и невыгодами сопряжены здешние походы и в особенности теперешняя война.

Какое удовольствие ощущал я по прибытии сюда! Все меня окружающее имело надлежащий цвет свой: и блестящая лазурь неба, и ясность окрестностей, и чистота воздуха, и прохлада — все обещало мне совершенное выздоровление; так и случилось — я скоро оправился. Весь июль мы не чувствовали больших жаров, но с началом августа оные приметно усилились; впрочем, дожди во все время освежают атмосферу; сильные ветры редки; вечера хороши; ночи иногда теплые, но не душные, чаще свежие, а несколько ночей было довольно холодных и даже замечены утренние морозы. Число больных значительно уменьшилось; однако надобно думать, что вода здешняя тяжела для употребления и вообще место сие кажется прекрасным [324] только в сравнении с Эриванским, но далеко отстает от мест истинно здоровых: видно, таких и не много в здешнем крае. Трудно поверить, как всякая малость в этом климате действует на здоровье и какую осторожность соблюдать должно для сохранения оного. Безделица, которая бы нисколько не расстроила в России, причиняет здесь вред: заболеть очень легко, но выздоровление идет чрезвычайно медленно.

На запад от лагеря нашего возвышается гора Алагез (Алагез на турецком языке значит Божий глаз), у вершины коего, в нескольких лощинах, и до сего времени держится снег; от подошвы его простирается довольно пространная равнина до р. Абарани, имеющей высокие, каменисто-обрывистые берега. На лавой стороне речки лежит дорога наша к Эчмиадзину (до которого отсюда слишком 35 верст) и поднимается гора Карни-ярех, на скате которой растет мелкий лес. С севера тора Сачлы, из которой вытекает небольшая речка сего же имени, тут же впадающая в Абарань; берега оной при впадении также высоки и круты, как сей последней, и соединение сих двух речек делает фронт наш неприступным. В близком расстоянии от лагеря видны развалины стараго селения Сачлы, мимо коего идет прямая вьючная дорога на Эривань (не более 35 верст), неудобная для прохода артиллерии и тяжестей. Вдали на СЗ виден вход на Судагентскую долину, образуемый сближением гор в этом месте, разделяемых только протоком речки.

Вот коротенький взгляд (самому мне наскучивший) на воздух, воду и землю, которыми я дышал, [325] пользовался и проходил. Я не хотел надоедать вам метеорологическими наблюдениями я топографическими описаниями, а желал сказать, где я был и что было со мною. Кажется, скоро начнутся решительные военные действия. Что тогда будет — не знаю, но я желал бы, чтоб закат солнца догонял восхождение я восхождение мигом следовало за закатом, до тех шор, пока не возвратится ко мне прежнее счастье. Тогда, дорожа каждою минутою, скажу я: стой солнце! Если же мне определено не видать людей, для меня драгоценных и которым я тоже дорог, то чем скорее достигну я вечной квартиры, тем лучше.

Больше счастливый боится,
Чем несчастный — умереть.

В августе прошлого года дело мое уже приняло дурной оборот, и после того, какое множество случаев имел я хорошо узнать себя, во многих отношениях, не удалось, однако, настоящим образом испытать, сохраню ли присутствие духа, когда со всех сторон засвистят мимо меня пули, начнут валиться раненые я когда придется лицом к лицу столкнуться с смертью. До сих пор я не имел причины быть недоволен собою, но это может быть оттого, что не видал еще настоящей опасности. Если б я совершенно был лишен надежды, то не трудно было бы не дорожить жизнию и может быть я бы радовался даже, если б нашел свое; но теперь желал бы очень уцелеть, если не для себя, то для других. Впрочем, для всякого человека не смерть ужасна, но мучения, ей предшествующие, а я тем более боюсь их, что [326] физические силы мои едва ли позволят терпеливо переносить операции медиков, и я охотнее соглашусь подвернуться под ядро, так, чтоб не успеть и ахнуть, нежели заводить короткое знакомство с их ножами. Не в гнев Ивану Яковлевичу Руссо, который утверждает, что душевные болезни труднее переносятся, я скажу, что в отношении к исцелению немощей я надеюсь со своею душою скорее сладить, нежели с телом. Не оттого ли, что это лечение зависит более от меня, нежели от других и что при оном нужна не помощь, а иногда только содействие посторонних?

14 августа

Орудий заряженных строй
Стоял с готовыми громами;
Стрелки, припав к ним головами.
Дремали — и под их рукой
Фитиль курился роковой.

Жуковский

Опустившись с Безобдала, дорога уже небезопасна: шайки разбойников, убегая встречи с войсками, наскакивают на проезжающих в малом количестве, и несколько Маркитантов пострадали за то, что решались ездить одни. На Баш-Абаране бродят толпы куртинцев, но и эти не осмеливались там нападать на транспорты, следующие с прикрытием, а один раз тоже разграбили и перебили грузин, возвращающихся из Эчмиадзина, и с тех пор никто напускается на авось, а ожидают отправления военных команд.

От теперешнего лагеря нашего до равнины Эчмиадзинской нет ни малейшего ручейка, и хотя [327] дорога идет близ р. Абарани, но каменистые берега оной так высоки и обрывисты, что с большим затруднением, и то не везде, можно спуститься вниз, а ;в камнях скрываются иногда засады, с которыми случались незначительные перестрелки. Дома, говорят, станы помогают, а потому и наши противники, находясь ближе к домам своим, оказывают более смелости и осмелились даже на этом переходе сделать нападение на роту, следующую с провиантом, но проба была неудачна.

Для защиты монастыря и больных, в оном находящихся, оставлены там 5 легких орудий и батальон пехоты, который через несколько дней сменяют, дабы те изнурять людей, долго держа их в таком месте, оде жар несравненно сильнее здешнего, а пользуясь такими переходами батальонов, перевозят в Эчмиадзин сено для продовольствия лошадей при будущей осаде, а оттуда доставляют выздоравливающих. Транспорты сии составляются повозок из 150 и, растягиваясь по неудобной дороге, разделяют силы защищающих. 31 июля батальон выступил из монастыря и переночевал верстах в 15-тн, на другой день с рассветом пустился далее. При подъеме на первое возвышение замечены в тылу, на другой стороне реки, по дороге от Сардарабада, густые колонны пехоты, а в то же время казаки дали знать, что с правой стороны от Эривани показывается значительное количество конницы. Приготовясь к надлежащему отпору, батальон продолжал следование. В скором времени куртинцы усеяли окрестные высоты и, обозрев положение, с криком понеслись на арьергард и цепь [328] стрелков, рассыпанную по всему протяжению правого фаса, но, встреченные сильным ружейным огнем, удержали стремление свое и отдалились к возвышенностям. Беспрестанно возобновляли они нападения свои и беспрестанно были отражаемы. Быстро и решительно пользовались местностию стрелки наши; смело и хладнокровно поджидали они наездников на самый верный выстрел и долго ниспровергали намерение их явиться впереди и замедлить ход наших — отдалившиеся горы представили, наконец, куртинцам возможность, обскакавши вне выстрелов, стать на пути наших; но и сие движение не увенчалось ожидаемым успехом: авангард отбрасывал их далее и далее, по мере приближения своего, а равно и покушения кидавшихся на левый фас обоза были также неудачны. Между тем пехота неприятельская настигала наших, а подоспевшие уже 4 орудия, устрашаемые удачным действием артиллерии нашей, не приближаясь на картечный выстрел, действовали ядрами, из которых многие падали среди обоза; но, соблюдая в оном порядок, батальон продолжал идти под пушечными выстрелами и, ведя беспрерывную перестрелку с кавалерией, до того места, где гора Карни-ярех мысом примыкает к дороге. Тут куртинцы прекратили атаки, продолжавшиеся от 5 часов утра до 11 и потянулись к пехоте своей, которая, зажегши степь, свернула к селению, на берегу Абарани лежащему.

Полагаю самым меньшим числом персиян было до 4 тысяч; наших же действовало оружием менее 550 чел. У нас ранено два рядовых и один получил [329] легкую контузию от ядра; со стороны же неприятельской урон можно полагать до 50 чел.

Офицеры и солдаты действовали прекрасно. Севастопольского полка священник Тимофей Мокрицкий, находившийся в сем деле, разъезжал в цепи стрелков и увещаниями, а более примером своим, поддерживал мужество воинов; но, рассматривая обстоятельства сего дела, нельзя не заметить, что батальон сохранением своим более обязан мужеству и похвальным распоряжениям командующего оным майора Дрешерна.

После того мы узнали, что в окрестности Эчмиадзина прибыл наследник персидского престола Аббас-Мирза с многочисленною армиею, и с тех пор ежедневно видим зарево и пламя от сжигаемой травы: дым стелется по горам и даже ощутителен в нашем лагере. Колонны персиян бродят под Алагезом, и 10-го сего месяца толпы кавалерии явились верстах в 3-х от нас, на противоположном берегу раки. Казаки понеслись к ним и хотя в непродолжительной схватке убили у них несколько человек и в том числе одного куртинца, владетеля трех деревень, но они все еще держались. Когда же показалась пехота наша, то храбрость наездников остыла, и они начали отступать. Проводя их несколько верст, возвратились обратно, потому что каменистая дорога воспрепятствовала дальнейшему ходу артиллерии, без которой нельзя было сделать нападения на огромный лагерь их, расположенный близ с. Ушагана, на правой стороне р. Абарани, имеющей в сем месте берега отлогие, представляющие удобную переправу на нашу эчмиадзинскую дорогу; воспользовавшись сим [330] случаем, генерал Красовский подошел с пехотою ближе и осматривал неприятельский лагерь.

Вчера с восходом солнца замечено, что неприятель окружил и намеревался сделать нападение со всех сторон на лагерь; но готовность наша разрушила замысловатые его предположения, а несколько пушечных выстрелов рассеяли лихих всадников азиатских. В это же время персияне думали остановить две роты с орудием, провожавшие тифлисского военного губернатора, генерал-адъютанта Сипягина, едущего в наш отряд; но и там их не хуже приняли и принудили проворнее убираться в горы. После обеда генерал Красовский с двумя батальонами и частию артиллерии разогнал толпы, оставшиеся в виду лагеря. Впрочем, этот день стоил нам нескольких казаков. Сегодня они тоже гуляют по возвышенностям, но смелость их и проворство коней уже известны — за ними не угонишься. Дня через четыре должна прийти осадная артиллерия, и скоро они должны будут на что-нибудь решиться. Посмотрим, что тогда предпримут.

[...] августа. Мон. Эчмиадзин

В последние дни пребывания в Джангили, почти ежедневно, видели на противном берегу реки толпы неприятелей: отважнейшие из них в малом числе подъезжали довольно близко к передовым постам нашим, заманивая казаков на засады, скрываемые в лощинах. Вообще заметно было сильно желание их вступить в сражение, но не доставало мужества решительно напасть, и подвиги сих удальцов окончились тем, что они, наконец, и тут зажгли траву. Однако задымить нас не удалось им — ветер был [331] противный; ночью же огонь, перебегая по сухой траве, представлял прекрасное освещение, напоминавшее... опять за воспоминания! Отделаюсь ли я когда-нибудь от этих воспоминаний? Может быть, легче было бы жить на свете, если б вместе с несчастием приходило и совершенное забвение минувшего. Как жаль, что история Астельфа не повторяется в существенном мире!

16-го числа 1-й батальон нашего полка (Второй батальон с последних чисел июля находится в монастыре для караула и выдерживал атаку персиян, пробовавших взять Эчмиадзин), один бат. Крымского, 40-й егерский полк, сот 5 казаков, 4 орудия батарейной роты, 6 легкой и 2 казачьей артиллерии, так, что весь отряд составлял тысячи три, вышли из лагеря к Эчмиадзину и остановились ночевать, не доходя до с. Аштарак. На другой день с рассветом пошли далее и, поровнившись с упомянутым селением, увидели значительное количество куртинцев, но цель наша была доставить помощь и продовольствие в монастырь, а обозы, связывая движение, не позволяли гоняться за неприятелем, и он оставлен в покое. Взойдя на высоты, откуда открываются отлогие берега Абарани, о которых я говорил прежде, можно было обозреть положение персиян: высокий курган, стоящий за рекою близ с. Ушагана и командующий дорогою на довольное расстояние, был покрыт палатками их; на оном и по берегу устроены каменные завалы; а несколько далее к садам Кизиль-тамура виднелся главный лагерь. Противники были уже на нашей стороне и, пользуясь волнистым местоположением, прикрывались высотами, по [332] которым рассыпались. Прежде всего показалась кавалерия на правом фланге нашем, фальконеты на верблюдах взвезены на возвышенность и, после небольшой ружейной перестрелки, открыли огонь по транспорту нашему и колоннам, оный прикрывающим. Действие казачьих орудий не могло обить их с выгодной позиции. Стрелкам 40-го егерского полка приказано исполнить сие. Ура, крикнули они, бегом пустились на довольно значительную крутизну — и снялась батарея, и рассыпалось прикрытие, и наши овладели местом.

Далеко впереди перебиралась конница через дорогу с правого на левый бок наш и кажется почитала себя безопасною; но батарейные достали их: быстрота заменила медленность; каждый в резвости коня искал опасение; однако некоторые вернулись, желая подобрать тела друзей и товарищей, перенесенных уже на крылях смерти в жилище Гурий. До сих пор все похоже было на шутку, но движения войск неприятельских показывали, что скоро наступят минуты серьезные для обеих сторон. Спешенные всадники занимали боковые высоты; конница располагалась за скатами оных и по лощинам, к реке идущим; часть артиллерии свезена к переправе, а на возвышенностях, чрез которые лежал путь нам, стояли три линии пехоты. Несоразмерность сил была так велика, что нам, совершенно окруженным, оставалось последнее отчаянное средство — пробивать себе дорогу. Обоз наш протягивался версты на 1 1/2, а разделяя силы наши, чрезвычайно ослаблял оные; сильный пушечный огонь начался, когда мы пошли мимо кургана: ядры, гранаты (и даже несколько бомб) [333] полетели на нас. Часть выстрелов была направлена на стрелков, другая на колонны, а возвышенность батареи спасала оную от нашей артиллерии. Церемониальный марш этот был довольно тяжел, но, обозревая окрестности и соображая оные с положением неприятеля, надобно было ожидать, что впереди будет еще невыгоднее. Об маневрах нельзя было думать; огромные камни, ужасные спуски не позволяли свернуть с дороги, которая сама по себе и в свободное время с трудом проходима. Всякий видел это, видел также какое оружие нужно употребить, чтоб сбить многочисленный строй пехоты, нас ожидающей,— и на походе прикреплял оное к ружью своему. Не помог персиянам отлично поддерживаемый ими батальн. огонь; пуля дура, штык молодец — и дорога наша. Собрались расстроенные ряды противников, надвинули уже на арьергард наш и заднюю часть стрелков правой цепи, а всадники кинулись на стрелков левой стороны; артиллерия же располагалась так, что несколько орудий действовали по протяжению стрелковых цепей, а несколько по обозу и колоннам, рикошеты продольных выстрелов сих, повторяемых с чрезвычайною скоростию, падали даже впереди всего отряда, а картечь и град нуль осыпали охраняющих хвост оного. Сначала довольно долго пыли видны войска неприятельские, ожидавшие нас на вершинках, в стороне от дороги; далее, конные толпы стали обгонять нас и, спешиваясь, производили ружейную пальбу; сарвазы же (Сарвазами называются солдаты регулярной пехоту) и конница продолжали нападения свои. Запальчивы были натиски [334] их, батальный огонь не удерживал стремления; даже рассыпаемые картечными выстрелами, они вновь устраивались, и егеря более 10 раз принуждены были опрокидывать их холодным оружием. Жестокая борьба сия длилась уже часов восемь; солдаты наши, изнуренные зноем и еще более жаждою, приметно ослабевали; не было ни капли воды, чтоб оживить несколько силы. Растягивающий[ся] обоз, ломающиеся и подбиваемые повозки до чрезвычайности замедляли шествие. В арьергарде начинал оказываться недостаток в патронах, и 40-й полк сменен батальоном Крымского и двумя ротами 39-го егерского; подходя к речке в равнину, стрелкам приказано соединиться с колоннами, но утомленные не могли оторваться от воды. Тут надобно было ожидать, что неприятель, которого усилия верстах на 12 были безуспешны, попробует ударить в последний раз с новым остервенением — так и случилось. Из садов монастыря Рипсимы показалась конница; люди свежие бросились на едва движущихся — и началась сеча. Здесь, на трех верстах, мы потеряли гораздо более, нежели в продолжение веет дела, где горсть русских в течение 10 часов удерживала более 10 тысяч регулярной пехоты и тысяч 16 куртинцев при 25 орудиях.

Думаю, что ужасное сражение это (Кончилось бы с меньшим несравненно уроном, если б в последнем напоре не прекратились действия нашей артиллерии, у которой не осталось ни одного картечного выстрела, и из монастыря ранее выслали небольшое подкрепление, которое опоздало несколько.

Надобно сказать, что 17 августа есть день славы [335] 40-го полка. Нельзя довольно похвалить мужество начальников и храбрость нижних чинов. Персияне в сем деле потеряли убитыми и ранеными более 3 тыс. (Известия о потере персиян собраны армянами, которых Архиерей здешний Нерсес посылал в разные места, и подтверждены впоследствии русскими, выбежавшими из Эривани) и несколько знатных чиновников, с нашей же стороны ранен более 300 рядовых].

Генерал Красовский получил сильную контузию в руку с повреждением кости. До сих пар я душою уважал его, как благодетеля своего; здесь удивлялся ему, как воину. Сраженные! Мир праху вашему.

1 сентября

Тому, кто пил на свете горе,
Кончина — не велико зло.

...Я никогда не заметал в себе той несчастной боязливости, которая, преждевременно увеличивая безделицы, заставляет трепетать при одном помышлении

о возможности погибнуть, но не знал до какой степени удержится мое хладнокровие и тем более желал видеть себя в минуты настоящей опасности. Рассмотрим, какие чувства наполняли душу мою в сражении 17 августа.

Не имея верных сведений ни о числе неприятеля, ни о положении его, я не ожидал, чтобы могло произойти что-нибудь важное между нами, но, осмотревши приготовления его и боевой порядок, увидел, что нам нелегко будет отделяться и даже питать надежду на избавление; можно было потому только, что персияне предстояли нам, а не европейские войска, которые, без сомнения, не пропускали [336] бы возможности живьем забрать всех. Нас встретили пулями: близко летели они, но не слишком часто и еще нечего было пугаться; страшный гром артиллерии с кургана показал, что игра сия невыгодно кончится для многих и вместе с тем пробудил во мне не боязнь, но желание уцелеть. Опасаясь тяжелых ран более смерти, я думал прежде, что гул ядра не должен быть так неприятен, как жалобный напев пули, потому именно, что первое чаще вырывает жизнь без мучений; однако оказалось противное: о пулях и забыл я, когда заметали бомбы, захлопали гранаты и зашумели ядры. Впрочем, смело скажу, что я был очень покоен, сердце нисколько не билось сильнее; я не кланялся сим посланникам разрушения, зная, что поклоны не умилостивят их, и голова шевелилась немного только от тех, которые слишком близко пролетали. Будучи уверен, что нельзя избегнуть предназначения и увернуться от гибели, я поручил себя воле небес и не томился ожиданием суженого. И небеса сохранили меня.

Сильно действовала артиллерия неприятельская, но битва сия и по всем отношениям может быть причислена к битвам жестоким; особенно взявши во внимание несоразмерность сражающихся сил и положение паше. В один этот день мне удалось видеть все ужасы браней: огнестрельные орудия всякого рода, даже неупотребляемые в Европе, были обращены на нас, но истребление, ими производимое, не могло сравняться с тем, когда на изнуренных воинов наших бросились свежие толпы наездников, когда в ручной вступили бой и засверкали в глазах наших кинжалы их и засвистали над головами сабли. [337] Много ужасного было в схватке сей; обстоятельства заставляли меня несколько раз вблизи смотреть на суровые лица свирепых куртинцев, покрытых пылью, потом и кровью; но в это время какая-то уверенность, что буду сохранен, не оставляла меня ни на минуту. Еще до вступления в дело я чувствовал большую слабость; в продолжение сражения зной и жажда довели усталость мою до истощения и задолго до начатия сечи я опасался уже, чтоб не пришлось идти в обоз; но десница всевышнего подкрепила силы мои. Он отдалил от меня страх и невредимо извел из величайших опасностей. Ему единому слава и благодарение вовеки.

0

5

19 октября. Кр. Эривань

Положение нашего отряда во время пребывания в Джангили было очень затруднительно: множество больных, конвоирование провианта, содержание гарнизона в Эчмиадзине и другие командировки доводили до того, что налицо оставалось не более 3 тысяч человек. Конечно, при выгодной позиции и значительной артиллерии мы могли удерживать персиян от решительных покушений на лагерь, который беспрерывно увеличивался прибывающимся транспортом и разными принадлежностями осады, но сами ничего важнаго предпринять не могли, да и намерения начальства надобно полагать не к тому клонились.

Отступление от Эривани могло иметь одну цель, чтоб, зноем не изнуряя без пользы людей, дождаться всего необходимого для взятия крепостей, в местах более удобных, и потому, чем спокойнее могли [338] исполниться ожидания сии, тем было для нас выгоднее. Весь июль прошел в совершенной тишине; неприятель, видя невозможность удержаться по сю сторону Аракса, сосредоточил все силы свои за сею рекою, куда выгнал жителей здешних селений, оставя в крепостях, на твердость коих возлагал большую надежду, гарнизоны, которые не осмеливались от них отдаляться, и наши обозы, парки, артиллерия беспрепятственно стягивалась в сборное место. В скором времени долженствовали прибыть осадные орудия и все материалы под прикрытием трех пионерных рот и Кабардинского пехотного полка, имеющего более 2 тысяч человек. Вновь прибывающие подкрепления сии ощутительно усиливали наш отряд, который, собравши все части свои, мог тогда выставить до 4 тысяч под ружье. Этого было достаточно для покорения крепостей, нам назначенных, и вообще для действия против войск, могущих собраться в Эриванской области, без особенной помощи персидского правительства. Итак, дела наши могли хорошо кончиться; вдруг разнеслись слухи о прибытии Аббас-Мирзы к Эчмиадзину. Обстоятельство это ставило нас в самое критическое положение и могло произвести гибельные последствия для всей войны. Великое преимущество, которое имел над нами неприятель числом своим и свободою в действиях, давало ему возможность по частям уничтожать разобщенные необходимостию силы наши и даже овладеть осадною артиллериею со всеми приготовлениями и легко вырваться в пределы Грузии. Движения противников не могли скрыться от главнокомандующего; состояние же нашего отряда было [339] ему известно и потому вести о непрительской армии казались сначала невероятными; когда же оные подтвердились, то ожидали, что по следам ее нагрянут и наши, но дни проходили, а наших не было. Между тем персияне пробовали блокировать Эчмиадзин и после неудачных переговоров решались приступить к осаде. Если б можно было надеяться, что, несмотря на слабость стен и малочисленность гарнизона, неприятелю не удасться скоро овладеть монастырем, то, конечно, лучше было бы несколько дней подождать прибытия осадной артиллерии с ее прикрытием; но, вероятно, сильные причины, как-то: недостаток продовольствия или видимая опасность потерять столь важный пункт принудили генерала Красовского поспешить туда с помощью, и мы 16 августа выступили. О сражении 17-го числа я говорил уже; теперь остается бросить взгляд на события, за оным последовавшие.

22 октября

Говорить ли о состоянии нашего отряда после 17-го числа? В Эчмиадзине расстроенные батальоны нуждались в отдохновении, в Джангили едва ли набиралась тысяча человек для защиты больных, множества припасов всякого рода, там заготовленных: позиция персиян прерывала между нами сообщение: от Безобдала тянулась осадная артиллерия с принадлежностями своими; обоз ее состоял почти из 2 тысяч арб (Арба — повозка на двух колесах в которую запрягают быков или буйволов; буйвол несравненно сильнее быка и если б не был ленив и чрезмерно упрям, то мог бы возить величайшие тяжести), отряды [340] неприятельские стояли на пути их. Персияне имели средства наделать нам много бед, имели, кажется, хорошо обдуманные намерения, но не имели достаточно решительности для приведения оных в исполнение и медленностию и полудействиями своими лишились значительных побед: все транспорты собрались в лагерь 23-го вечером, Кабардинский полк прибыл в монастырь, заставши на прежней позиции Аббас-Мирзы только сильный арьергард из кавалерии, который немедленно отодвинулся от реки, а ночью и совсем ушел. Давши несколько часов отдохнуть прибывшим людям и о стаи я в монастыре усиленный гарнизон, генерал-лейтенант Красовский пустился обратно в Джангили. Таким образом, восстановилось взаимное сношение паше, и соединение раздробленных частей вывело нас из прежней опасности. Армяне говорили, что дух в войске персидском совершенно упал после сражения Ош. и известия сии оправдывались тем, что, оставя выгодную во всех отношениях позицию свою, неприятель отошел к Эривани, расположился не в дальнем от оной расстоянии, против Джангильского лагеря, на противной стороне горы Карни-ярыха; но время, в которое можно было вредить нам, уже миновалось, и мы спокойно ожидали прибытия главного отряда, без помощи которого нельзя было и думать о взятии крепостей в присутствии столь сильного обсервационного корпуса противников. В первых числах сентября замечено движение оного к Араксу и услыхали, что к нам идет подкрепление. Это и заставило Аббас-Мирзу проворнее убираться, а чтоб не встретиться с нашими, он, бросивши большую часть артиллерии своей в [341]

Эривани, кинулся через горы, по дороге каменистой, неудобной, и успел переправиться за раку прежде прибытия главнокомандующего, который скоро пошел и сам за Аракс, а 14-го числа выступила часть осадной артиллерии с остальными войсками к Сардарабаду, куда и прибыли на другой день (Егерская бригада, в которой состою я, осталась в Эчмиадзине, но я был прикомандирован к батальону Крымского полка и потому имел случай быть при осаде и взятии Сардарабада). Крепость сия находится не в дальнем расстоянии от соединения прежней границы нашей с Турциею и Персиею, построена за пять лет пред сим сардаром эриванским, от чего и получила свое наименование. От оной до Эчмиадзина 25 верст лежит в той же равнине; дорога переходит через р. Абарань и множество ручейков, а на половине пути прилегает к р. Кара-су, берега коей, будучи покрыты камышом и хорошею травою, представляют место довольно удобное для ночлега проходящих войск; здесь сначала стоял лагерь Аббас-Мирзы, когда он пришел к нам.

Надобно сказать, что вообще почва земли в Эриванской равнине носит оттенки великого наводнения, а приближаясь к Сардарабаду, еще сильнее возрождаются мысли об истории всемирного потопа: облаженная земля усыпана камнем и походит на ложе иссякшего потопа; высокие холмы кажется образовались наносом воды, повсюду встречаются следы и действие сей стихии; переворочанные камни, обгорелого цвета, уродливостию своею и положением показывают, что они не всегда находились там, где [342] ныне. Во всех окрестностях Сардарабада мало жизни, и русские довольно удачно назвали крепость сию голою крепостью. Аракс течет от нее верстах в 20; сюда тянется отлогость Арарата « поверхность оной отсюда виднее, нежели из монастыря и Эривани.

Главнокомандующий был уже там; редут и кессель-батарея против западного фаса окончены до прибытия нашего; дождь, захвативший нас при конце перехода и продолжавшийся во всю ночь, воспрепятствовал перевезенню на место орудий и продолжению работ. Генерал Красовский осмотрел только место для брешь-батареи против южного фаса, а с 16-го на 17 приступили к заложению оной и когда взошли в сад, в котором предположено устроить оную, то секрет неприятельной, там залегавший, отступая, сделал несколько выстрелов, но выстрелы сии не привлекли за собою огня с крепости: там царствовало молчание, прерываемое только частыми сигналами часовых и лаем собак. Молчание сие продолжалось до тех пор, пока стук кирок и лопат не дал знать, что мы слишком близко подвинулись и работы начались; тут ядры, гранаты и картечь полетели к нам, пули осыпали рабочих, и беспрерывная пальба продолжалась более часа. В продолжение ночи оная возобновилась несколько раз, но слабее первой, и было менее опасно потому, что люди успели уже прикрыться несколько. К рассвету поспели кессель-батарея и батарея для осадных орудий, а траншея выведена из сада, и осажденных, без сомнения, изумила быстрота работ русских и смелость с какою оные производились на столь близком [343] расстоянии. Осада продолжалась деятельно: бомбы приводили жителей в отчаяние; тяжелая артиллерия громила стену; легкая заставляла молчать орудия неприятельские и сбивала защищающих крепость; гарнизон приметно ослабевал духом и, теряя надежду воспрепятствовать действиям нашим, менее оказывал бесполезного упорства; смешанный шум был слышен в крепости во время канонады. Все показывало скорую сдачу, и 19-го вечером сбежавшие через пролом армяне объявили, что Гасан-хан с гарнизоном ушел, а обыватели готовы отворить ворота. В ту же минуту крепость занята, а конница пустилась за бегущими персиянами: много погибло их, много взято в плен, но Гасан-хан с большею частию успел ускользнуть от преследования.

Крепость сия менее Эриванской; строения, в ней заключающиеся, бедны, дурны и весьма мало домов, которые только по необходимости можно назвать порядочными; дворец Гасан-хана более других, но не отделан и видно, что он готовил его единственно для кратковременных переездов своих.

Фигура Сардарабада изображает параллелограмм, имеющий несколько башен на каждом фасе; стены высоки и толсты, а твердо-глинистый грунт земли увеличивает их прочность. В стене, на которую велась атака, находится дом Гасан-хана, и за нею нет другой стены, но с прочих трех сторон, саженах в 15 от наружной, есть другая, старая стена, гораздо ниже и тоньше первой, служившая защитою прежде бывшему селению и оставленная не против артиллерии, но для сильнейшего истребления ружейным огнем неприятеля, приступом [344] овладевшего главными укреплениями. Ров местами довольно глубок и широк, местами же мелок, узок, редко где имеет отлогости и мало обделан после того, как вынималась из него земля, употребленная на построения. По свойству песчано-хрящеваго грунта западного и части южного фасов довольно работы будет, чтоб он не осыпался. В каждом фасе есть ворота, но проезды через ров оставлены только в восточном и западном, с север наго же можно устроить, а с южной стороны въезд идет под домом Гасан-хана и может служить только для верховых, потому что под окнами тотчас бассейн, который будет препятствовать, а из него жители довольствуются водою; сии ворота с внешней стороны прикрыты траверзом.

Здесь найдено 13 орудий, множество артиллерийских снарядов и большой запас продовольствия. Окрестности, частью, болотисты, и около крепости нет селения, но в близком от оной расстоянии видно несколько деревень.

Оставя гарнизон, войска двинулись 21-го числа обратно к монастырю, куда прибыли на другой день; переночевавши, пошли далее, проведя ночь у переправы через р. Зангу, 24-го подступили к Эривани.

25 октября

Блеск стали, молнии сверканье, громов рокот
В ответ им скал, садов и гор протяжный грохот.

Воейков

Главнокомандующий с генералитетом и свитою поехал осматривать местоположение; с башен провожали его пушечными выстрелами. Немедленно поставлены мортиры на Изменничьем бугре и [345] открылось бомбардирование, а ночью наш отряд занял форштат и расположился в садах оного, нигде не встречая ни души. Во время отсутствия нашего персияне сделали некоторые приготовления к защите: тополевые аллеи в сардарском саду истреблены, вырублены также большие деревья, по опушке города разрушены строения, ближайшие к крепости, за которыми прежде скрывались стрелки и секреты наши; но истребления сии не приносили осажденным существенной пользы. В другую ночь поставлена верхняя демонтир-батарея, против восточного фаса, и к ней переведены четыре мортиры, которым не так выгодно было действовать с Изменничьего бугра, по причине отдаленности оного от укреплений. В третью ночь устроены: главная брешь-батарея, батарея левого фланга и начаты коммуникационные траншеи.

Близко подобрались для заложения сих батарей; рано взошла луна, но темные облака скрывали свет ее и долго разливалось о крест только слабое мерцание; неприятель не препятствовал работам на брешь-батарее и, заметив только работы левого фланга, неоднократно пускал туда сильный ружейный огонь, которой всякий раз охлаждался удачным действием верхней батареи нашей. Стук артиллерии, перевозимой по каменному мосту через речку Кирх-булах, обратил перед рассветом и на нас внимание осажденных, но уже поздно: все было готово для легких орудий, и они начали ломать амбразуры и подбивать пушки, в ожидании, пока поспеют места для осадных, которые поставлены в следующую ночь. К этому времени окончились все первоначальные работы, сделана средняя батарея, и отовсюду открылась канонада. Шесть 2-пудовых, 10 [346] кечорновых мортир и более 30 орудий гремели с разных сторон — и видимо рушились стены и с ними надежда защищающихся. Ужас овладел сердцами жителей; жалобные вопли женщин, крик детей были слышны в тиши ночной, когда случалось подходить близко. Несчастные ежеминутно ожидали смерти мучительной и взорами следовали за грозно величественным полетом бомбы: один миг и она на высоте, медленно перекачивается, потом и опять усиливает скорость, опускаясь к земле; искры, из нее излетающие, освещают путь ее во мраке и дают иногда возможность спастись; но какое ожидание, часто одна бомба опешила догнать другую; иногда казалось, что две, летающие с противных сторон, могут столкнуться, но различное направление разводило их по всем местам крепости и разносило повсюду гибель и разрушение. Горесть, уныние, страх волновали души затворников; между тем сапа подвинулась ближе. Со своей стороны осажденные щедро сыпали к нам пули во все время осады; разбиваемые амбразуры деятельно исправлялись, но лишь только дым нескольких выстрелов показывал, откуда действовали орудия их, и они вновь принуждаемы были замолкнуть. Положение персиян час от часу становилось хуже и хуже.

С 30-го на 1 октября положено венчать гласис, Смерклось; рабочие с турами, фашинами и инструментами пришли ко рву; сильная пальба показала, что нас заметили; в одно мгновение огонь разлился по всем фасам и осветил окрестности. Персияне думали, что русские идут на приступ и отчаянною защитою намеревались спасти себя от всех ужасов оного, отдалить минуту, в которую разъяренные тщетным [347] упорством их противники насильственно вторгнутся в твердыни, ими обороняемые, и не будет никому пощады. На стенах зажглись пламенники; треск ружей, взрывы пушек смешивались с шумом и воплями обывателей; но как изобразить то время, когда загорелся воздух и застонала земля от действия нашей артиллерии. Взревели орудия и тысячи ружейных залпов заглушались перекатами громов их. Это были адские минуты, и слишком час продолжались они. Мало-помалу крепость начала умолкать, выстрелы были реже и реже, слышнее и слышнее становился шум осажденных. Скоро все стихло, и частые оклики часовых раздались в воздухе. Смолкли и наши батареи и восстановился обычный порядок стрельбы: опять можно было разбирать, как быстрое ядро или граната, едва успевши вырваться из жерла, уже врывались в стену и как далеко оставляли они за собою медленную бомбу, прежде их пущенную. Вдали послышался выстрел, другой, третий; в разных местах казачьей цепи загорелась перестрелка. Гасан-хан со своими пробовал и отсюда уйти, но, встречая везде преграды, принужден был возвратиться (После всей сумятицы вместо летучей сапы приказано идти к гласису медленною сапою, и работы возобновились. В эту ночь пущено в крепость более 400 бомб и тысячи полторы пушечных снарядов; [об] оружейных выстрелах и говорить нечего. С позволения главнокомандующего, вся наша братья-горемыки был» прикомандированы к начальнику траншей для беспрерывного нахождения при осадных работах, и потому мне удалось видеть весь ход осады и узнать некоторые подробности). Взошло солнце; работы продолжались. В 8 часов показались [348] на стенах сарвазы и обыватели, махали платками, бросались через пролом в ров и, прибежавши к нам, объявили, что жители и один батальон сарвазов сдаются, но остальные два батальона намерены еще держаться. Наши кинулись в брешь, перелезли через стену, взошли на другую и расставили но оный часовых; несколько рот подведены к воротам на гласисе и разбросали камни, которыми оные были изнутри завалены. Генерал Красовский подходит к воротам 1-й стены, приказывает отворить оные; дивизионный обер-аудитор, говоря по-татарски, уговаривает защищающихся, чтоб они, ничего не опасаясь, исполнили повеления; видит щель в воротах, смотрит туда, вдруг раздается выстрел под оводами — мозг несчастного Белова обрызгал его окружающих. Генерал спрашивает у стоящих на стене персиян, кто стрелял и узнает, что Гасан-хан, сделавши это, пошел к мечети. Нет сомнения, что он слышал, что генерал здесь и требует сдачи; для него готовил удар сей, чтоб удовольствовать хотя сим злобу свою, но характер русского начальника оказался и в этом случае. Когда отварили ворота, он отыскивает Гасан-хана, входит в комнату, где сидел он со многими ханами и чиновниками, с ног до головы вооруженными, подает ему руку и через переводчика уверяет его, что ему нечего опасаться и проч., требует, чтоб он и окружающие его отдали оружия, сам принимает от него саблю, пистолеты и отправляет к главнокомандующему. Говорят, что он всегда слишком мало бережет себя,— и это справедливо,— но зато чего не сделают с ним подчиненные его. Во время сражения в нем видна такая непоколебимая [349] уверенность в провидение, что нельзя не удивляться хладнокровию и спокойствию, с которыми он смотрит на опасности. Не осмеливаясь более сопротивляться,, они сдаются, и вое пошло своим порядком.

Так пала грозная Эривань! Персияне привыкли почитать ее неприступною и молва шла в народе, что годы нужны для ее покорения; пришли русские пополнить решительную волю царя своего и на седьмой день — где гордые персы?

П. Д. Белов, человек твердых правил, с прекрасным сердцем, душою возвышен ною, умом основательным, имел родного по матери брата, юношу многообещавшаго; он назывался Тищенко. Старая мать их при весьма малом состоянии видела в первом опору и усладу жизни своей; последний по молодости казался ей дороже других детей. Возгорелась война с Персиею, и затрепетали нежные сердца женщин и облились кровию сердца матерей. 20-й дивизии оказан поход. Белов, как я говорил, был обераудитором сей дивизии, Тищенко служил юнкером в одном из полков оной, и оба, оставя Крым, прибыли в Грузию.

На зимовых квартирах находился при дивизионном начальнике Севастопольского пехотного полка майор Белозор; он был одарен беглым умом, хорошими способностями, веселым нравом, но пылкость чувств выводила его из пределов и в радости и и печали. Скорость сия была причиною неосторожностей, часто накликавших на него много неприятностей. Будучи с Б. сближены службою, они сокращали свободное время взаимною беседою и пением, к которому присоединяли и Т. Голоса их в тишине вечерней [350] раздавались по садам Адиабата,— и суждено было, чтоб сие трио попало в малое число тех, коим предназначено здесь погибнуть (я не говорю о солдатах). Каждому из них судьба определила особенный род смерти: климат, железо и свинец унесли их с земли сей.

С наступлением весны войска двинулись к границам Персии, миновали Тифлис, эшелонами шли далее. Т. прибыл в Шулаверы, заболел горячкою и в несколько дней его не стало, тогда как он

Едва с младенчеством расстался
Едва для жизни он расцвел.

Жуковский

Огорченный внезапною смертию сею, брат его, видимо, потерял прежнюю веселость. Казалось, что, кроме потери, угнетало его какое-то особенное, горестное чувство. Можно думать, что сильное предчувствие колебало его, но твердость духа боролась с печальными мыслями и он не открывал их никому.

Белозор занемог в Гергерах, был в отчаянном положении и явился в Джангили только за несколько дней до 17 августа. Ему поручен батальон 40-го егерского полка, который составлял арьергард наш в сей ужасной битве. Подчиненные его, как офицеры, так и солдаты, не могут нахвалиться отличными его действиями в тот день. Попевая, разъезжал он перед рядами, осыпаемый градом картечь и пуль; мужеством своим заставил егерей делать чудеса храбрости, с редким хладнокровием неоднократно водил их в штыки и всегда опрокидывал врагов, несмотря на яростное стремление их. Спускаясь в [351] равнину, он отдал лошадь свою раненому, а сам остался пешком. Изнуренный зноем и усталостию, он едва мог идти, нахлынули волны куртинцев, отрезали его от колонн. Окружаемый неприятелями, он не имеет сил присоединиться к своим, видит гибель; последними словами оказывает трогательную решительность свою, веля двум солдатам, при нем находившимся, оставить его и спасаться. Садится на камень и ожидает. Засверкали над ним булатные сабли наездников, и голова окатилась с плеч. Несчастный Белозор! Ты не был баловень счастия в здешнем мире, может быть лучший жребий ожидает тебя там, где нет ни болезней, нет ни печали, нет сокрушений, но жизнь бесконечна.

Пылкая храбрость Белова выказывалась во всех случаях: он мог по должности своей избегать опасностей и везде из первых подвергался им. 17-е число доказало, что душа его была исполнена огнем истиннаго мужества. С невольным уважением смотрим на человека, который без страха встречает смерть, гибель, опасности всякого рода. Чтоб излишне не мучить себя, каждому следовало бы увериться, что без воли божией и влас с главы его не спадет; но уверенность в предопределение еще необходимее воину: руководимый ею, он всегда исполнит по мере сил и способностей обязанность, на него возлагаемую; неуместная осторожность не осрамит его и чистота совести избавит его от смущения, мучительная для тех, которые знают за собою дурное дело.

Смелость Белова не была ему гибельна, пока суженая не отыскала его. Опасности при взятии [352] Сардарабада миновались; там он находился при генерале Красовском, когда он осматривал под стенами крепости место для брешь-батареи; потом всю следующую самую страшную ночь был опять при нем, во время работ и вышел оттуда невредим. Наконец, Эривань сдавалась; наши были уже на стенах; выстрелы прекратились; прежде его смотрели в отверстие ворот, и там ничего не заметно; смотрит он и — последний звук неприязненного оружия вырвал последний вздох из груди его. Говорят, что он сунулся не в свое место и упрекают его в том; без сомнения, начальник, лучше знавший его достоинства, видевший его храбрость, всегда желал иметь его при себе, вместе со своими адъютантами; по есть люди, которые судят о случавшемся только по удаче или неудаче предприятия: если оно счастливо кончилось, то они готовы превозносить до небес; если же несчастливо, то они еще охотнее обвиняют; по что б ни говорили люди сии, прекрасное всегда останется прекрасным — Белов, душа благородная! Не стану разбирать — мог ли ты прожить долее определенного тебе срока? Не стану обвинять тебя за то, что невидимая сила привела тебя к назначению твоему. Ты рано кончил век, но успел заслужить любовь и уважение при жизни и сожаления искренние сопутствуют тебя в могилу. Завидна была жизнь твоя, как жизнь человека с правилами; завидна и смерть твоя; ты не томился и не переходил медленно из жизни в смерть, но жил до последней минуты жизни своей.

Не годы жизнь, а наслажденья
Пусть быстрым, но лишь светлым током [353]
Промчатся дни, чрез жизни луг,
И смерть зайдет к нам ненароком,
Как добрый, но нежданный друг.

Жуковский

Горестные матери! А вас кто утешит?

1 ноября

Для общаго обзора войны следует упомянуть о действиях главного корпуса нашого; мне неизвестны подробности оных и потому удовольствуюсь одним беглым взглядом. Я говорил, что в июне месяце главнокомандующий, оставя наш отряд блокировать Эриванскую крепость, пошел в г. Нахичевань, занял оный и подступил под крепость Абасабад, находящуюся в нескольких верстах от сего города, на берегу р. Аракса и выстроенную Аббас-Мирзою с помощию европейцев, по правилам фортификации, а не древним способам укреплений, обыкновенно употребляемым персиянами. Узнавши, что персидская армия стоит не в дальнем расстоянии от Аракса, генерал Паскевич, не снимая осады, перешел 5-го числа через сию реку, с частию кавалерии и 8 батальонами пехоты, напал на авангард неприятельский, состоящий из 16 тысяч конницы, разбил оный и обратил в бегство, а 7-го сдалась и крепость, в которой найдено 18 орудий, много запасов всякого рода и артиллерийских снарядов. После того жары принудили наших отойти в горы, чтоб дождаться времени, более удобнаго для решительнаго начатия военных действий, и, между тем, производились только незначительные экспедиции [354] для обеспечения жителей, отдающихся под покровительство России.

После сражения 17 августа главнокомандующий прибыл к нам на подкрепление, и известно уже, что происходило до взятия Эривани. Потом 20-я дивизия (За исключением 2-й бригады, которая во все время состояла в другом отряде) с ее артиллерию оставлена в Сардарабаде, Эчмиадзине и Эривани, главнокомандующий со сводным гвардейским полком и полками Кавказского корпуса выступил 7 октября к Тавризу; но прежде нежели он подошел туда, генерал-лейтенант князь Эристов, остававшийся за Араксом, приблизился к сему городу и, встреченный депутациею жителей, без выстрела занял оный 13-го числа, а 19-го последовало торжественное вступление войск наших. Вслед за тем начались переговоры о мире и разные празднества. Англичане, находящиеся з Персии, живут в Тавризе, стараются ладить с нашими, и многие офицеры проводят время довольно весело. ...Дом англичан построен в европейском вкусе и жена начальника миссии угощает русских-победителей в Тавризе!

...Тавриз, столица Адербиджана, большой торговый город. Никогда еще русские не входили в оный победителями. Здесь резиденция Аббас-Мирзы и все заведения его, относящиеся к устройству вводимого им образования регулярного войска; в числе оных находится литейный завод, на котором персидские мастеровые выливают теперь пушки с русскою надписью в память взятия Тавриза. Покорность жителей спасла их от разорения: торговля не [355] прерывалась и пребывание наших полков не только не расстроит оной, но, напротив, доставит значительные выгоды.

9 ноября

В дополнение к прежде сказанному мною об Эривани присовокупляю еще несколько замечаний.

В крепость два въезда — северный и южный. Водопровод, идущий от форштата из р. Кирх-булах, входит в ров близ северных ворот и, деля часть воды в крепость, наполняет водоемы, устроенные во рву, один ниже другого, так, что вода через трубы, протекая из верхнего в нижний, наводняет половину северного фаса, весь восточный и часть южного, до того места, где каменистое дно не позволило углубляться долее. Стенки, отделяющие бассейны, вооружены часто набитыми в брусья и заостренными деревянными кольями. Бассейны сии примыкают к контр-эскарту и занимают большую половину широты раза; глубина их (Здесь и ниже данные измерений не указаны—М. Н.)... вода, а них втекающая, хороша, но от слабого течения портится, цветет, и во многих водоемах растет камыш, а некоторых совершенно им покрыты. Ширина рва ... глубина ... высота 1-й стены ... 2-й ... сажен, расстояние между ними ... толщина ... въезд в 1-ю стену идет под оводом, ще находятся караульни; поворот оного и узкость затрудняют проезд повозок; на обоих концах оного толстые деревянные затворы, обитые железом, а также при въезде во 2-ю стену [356] по сторонам которого сделаны комнаты; при спуске в ров есть тоже ворота.

Улицы в крепости узки, дурны; в некоторых домах есть хорошие комнаты, но по азиатскому обыкновению с улицы ничего не видно, кроме гадких стен; большая же часть строений дурны. Дом сардара заслуживает внимание: пройдя несколько сажен от северных ворот к югу, поворачиваешь на запад, и улица, несколько шире других, ведет прямо в ворота дворца, чрез которые под сводом вступает на небольшой дворик, занимаемый службами; посреди оного водоем, а на правой стороне крытый ход, оканчивающийся в прямом направлении стеною, близ которой налево дверь, закрытая отдельною каменною стенкою; обойдя сей траверз, вы на довольно большом дворе и направо несколько ступенек взводят через узкие сени в переднюю, потом в большую комнату, разрисованную цветами, картинами и портретами, между которыми главнейшее место занимают портреты императрицы Екатерины II и Павла I, изображенного в детском возрасте. Малые зеркала вмазаны в разных местах стен; окно составлено из четвероугольничкав, верхняя же часть оного круглая, со стеклами разных цветов; комната сия блестит позолотою и в азиатском вкусе очень хорошо убрана: здесь жил сардар в теплое время. Переднюю сторону двора занимает летняя приемная зала, еще с большим великолепием украшенная, в которой находятся во весь рост портреты: на одной стене — шаха, сидящего на троне, и Аббас-Мирзы, а на другой — сардара, брата его Гасан-хана и двух куртинцев; в углублении между [357] последними 4 портретами маленькой водомет из мрамора и окно на Зангу, из которого виден сад сардарский с беседкою, о которой я говорил прежде. Зеркала составляют часть стен, и зеркальное стекло различных фигур, расположенное в различных преломлениях, занимает место карниза. Разрисовка стен отличается яркостию красок и позолоты и нравится взору, особенно издали и при общем взгляде. Сторона от двора закрывается только холстинным навесом, который во время зноя растягивается к бассейну с тремя фонтанчиками. В третьей стене двора, противолежащей сей зале, помещались служители, а в четвертой небольшая дверь на другой дворик, где находится очень хорошая комната с балконом на Зангу, служившая зимним пребыванием сардару; прочие же покои очень просты; посреди двора водоем. Отсюда ход в баню с мраморным полом и в гадкие лачужки, выводящие в гарем. Огромный двор с водоемом во всю длину оного окружен строением в три яруса: множество комнат различной величины, простых, но чистых, заключали более 150 жен сардара,— несчастных жертв закона магаметова,— их прислужниц, надзирательниц и стражу — теперь в этом домр помещается весь 39-й егерский полк.

Медленно текут унылые дни юных затворниц! Больно и думать о горестном положении их. К чему служат им пышные уборы, вся роскошь, которою стараются обмануть сердца их. Конечно, образ воспитания, приготавливает их к такой жизни и не допускает в полной мере чувствовать всю тяжесть оной; но быть не может, чтоб темные неразгаданные чувства не волновали душ их и не разливали томной [358] грусти на все существование. Иные смотрели из окон своих на шумную Зангу, со скалистыми берегами; на зеленые сады с резвыми пташками; на прекрасный свет божий, в котором и самые дикие места не лишены некоторой прелести — и слезы неприметно текли на золото, на шали, на богатые украшения. Чего недостает мне, думала красавица, и невольно усиливались рыдания ее — и все было ей ответом. Она не знает чем наслаждаются женщины в других землях, но постигает, что может составить собственное ее благополучие и беспрестанно возобновляющаяся мысль о том, что счастие не для нее существует в мире, ожесточает нрав ее.

Оставим скорее сию ужасную темницу и через темный коридор, в котором устроена конюшня и жилище тюремщиков-получеловеков, выйдем на первый дворик, потом на улицу и взглянем на магометанский монастырь. Ворота с медными цепями ведут под сводом на пространный двор, среди которого водоем и-на трех боках много комнат; между ими есть большие и очень хорошие. Следуя установлениям, мечеть не слишком обширная, обращена на юг и не имеет никаких изображений. Мулла с высокой кафедры поучает правоверных. Стены по штукатурке подделаны под кирпич, а низ облит поливою вроде изразцев, которою также украшен купол, а местами и наружные стены, что придает хороший вид, особенно когда освещает солнце и блестит полива; местами тексты из алкорана, служащие вместе и убранством стен. Вообще вид отделки очень хорош издали. Северная сторона средней части мечети открыта и на противолежащем боку монастыря [359] сделана открытая к ней комната для помещения молельщиков. Мечеть сия без минарета. Близ южных ворот другая мечеть турецкаго построения и потому оставленная персиянами, которые почитают турок за отступников от местного учения Магомета, и служившая для складки хлебных запасов. Построение опой более походит на русскую церковь, нежели на персидскую мечеть, и в ней устраивается храм Покрова пресвятая Богородицы в память дня взятия Эривани. Храм сей может быть трехпрестольный и с неважными поправками сделается величественным — высокий минарет может быть обращен и колокольню.

В крепости есть небольшой базар, состоящий из маленьких дурно построенных лавочек. В цитадели найдено множество военных снарядов разного рода; пороховые погреба наполнены порохом, а огромные магазины хлебом. 35 пушек, 2 гаубицы, 10 мортир достались победителям. Здесь был литейный завод.

Кр. Эривань построена весьма давно, что доказывают стены оной, которые от древности так выгорели, что, несмотря на крепкий грунт земли, очень легко начинают осыпаться.

0

6

11 ноября

Почти все жители г. Эривани были заперты в крепости и происшедшее оттого стеснение много помогло нам. Трогательные картины радости, с которою встречали нас армянские семейства, когда мы занимали оную, неописанны. Не говоря о том, что они предвидели счастливую будущность, освободившись от тягостного ига персиян, блаженствовать [360] под правлением России, достаточно представить бедственное положение их во время осады, чтоб верить искренности восторгав, ими изъявляемых. Косо, напротив, посматривали магометане: недоверчивость, боязнь, досада, сожаление ясно выражались в свирепых взглядах, бросаемых ими на торжествующих противников. Они не верили глазам своим: так изумило их неожиданно скорое, невероятное взятие крепости; они ожидали грабежа, опасались неистовств и, видя повсюду порядок, устройство, не знали, что думать. Они и вообразить не могли, чтоб неприятельская армия, вместо того, чтоб бросаться за добычами, старалась о восстановлении тишины и была употреблена на защиту жителей от сограждан-хищников. Прошло несколько дней; взяты все меры для обеспечения собственности каждого и тогда позволено обывателям развозить имущество по домам. Более недели, от утренней зари до вечерней, с трудом можно было пробраться по улицам и особенно в воротах: верблюды, лошади, лошаки, ослы, рогатый скот, тяжело навьюченные, обгоняли одни других и, стеснившись, останавливались и останавливали задних; мужчины, женщины, дети, неся то, что находили по силам, пробирались между вьюками и, конечно, не один из них был бы смят, если б начальство не позаботилось об отвращении несчастий, могущих случиться. Говорят, что в крепость вбирались они более двух недель и со в-сем тем многие долго помнили беспорядок, при том бывший.

Как муравьи, разбрелись жители, чтоб успеть воспользоваться остатком хорошей погоды для окончания дел своих: одни поправляли дома, другие [361] обрабатывали поля, те рылись в садах. Принято было видеть жизнь и деятельность там, где недавно царствовало опустошение, какое-то веселое чувство наполняло душу при сем зрелище. Быстро подвигались работы: в караваи-сарае ежедневно прибавлялось число оправленных лавок; ближайший к крепости ряд, который был до основания разрушен персиянами, заметно восставал из развалин своих. Не бывши несколько дней в городе, я всегда находил много вновь сделанного и чувство удовольствия, при сем ошущаемое, часто заставляло меня возвращаться туда и бродить между озабоченными хозяевами. Прежде всего показались на базаре различные плоды и съестные припасы; потом появились мелочные товары; торговля час от часу увеличивается и хотя не достигла еще прежнего состояния своего, но надобно ожидать, что скоро превзойдет оное. Мир еще не заключен, но большие караваны с товарами давно уже идут из персидских владений в Грузию; это доказывает, что даже полудикие неприятели имеют уважение к правоте и полную доверенность к характеру русских и должно льстить народной гордости. Миролюбивое обращение, кроткие, благоразумные меры начинают укрощать мало-помалу ненависть магометан и менее заметна неприязнь в глазах их, при встрече с нами; что же касается до армян, то решительно можно сказать, что они искренно преданы русским. Знаю, что не должно полагаться на уверения,... но я и не основываю суждений моих на словах, а представлю такие доказательства, против которых едва ли найдется [362] опровержение. Малолетние дети самых хитрых людей не умеют притворяться. Положим, что взрослые мальчики, встречаясь, радостно приветствуют нас, по научению отцов, но мне случалось видеть, что ребенок, едва начавший говорить и ходить, издали еще улыбался и кричал по-русски: здравствуй; прибавлю, что с ними не было больших, которые бы могли научить их тому. Не ясно ли, что разговоры родственников о счастливом для них событии напитывают и малюток любовью к русским. Научить же их так поступать невозможно, а если возможно, что бесполезно — и это была бы уже слишком утонченная тонкость и значило бы слишком перехитрить.

Кроме магометанского монастыря, о котором я говорил в июне месяце, построение котораго и украшения имеют большое сходство с монастырем в крепости, пред сим описанным, в городе есть еще несколько мечетей не столь огромных и без минаретов. Армянских церквей четыре, более кажется нет. Они выстроены довольно хорошо, но внешние и внутренние украшения бедны; живопись не искусная. Издали две из них архитектурою наружности своей походят несколько на большие купеческие дома, с высокими крышами, какие случается видеть в иных уездных городах России. Алтари в армянских храмах устраиваются почти так же, как в католических. Высокие каменные ограды окружают здание церкви, и не легко найти вход, в них ведущий; может быть, это делалось для того, чтоб некоторым образом скрыть их от пренебрежительных взоров мусульман правоверных. [363]

20 ноября

Откуда начнем мы осматривать окрестности Эривани? Пустимся в северные ворота и обойдем кругом крепости. Город, лежащий по окату, не очень высокой цепи гор, украшается садами, составляющими приятное разнообразие, с голою по местам возвышенностию, чрез которую виднеется вершина Карни-яреха. К востоку высоты с примыкающими к ним садами отдаляются и образуют большой луг, наводняемый ручейками и водопроводами, выходящими из речки Кирх-Булах, чрез которую есть два .моста на арках, прочно и хорошо сделанные из камня. Луг сей, увеличиваясь, входит в пространную долину, простирающуюся на юге до Арарата; разбросанные по оной селения окружены садами и представляют приятный ландшафт. Величественный Алла-даг идет к западу; сия сторона города и крепости примыкает к левому берегу Занги; высокие отвесные скалы составляют оные; над обрывами висят строения и с разных уступов амфитеатрального положения их являются новые, прекрасные картины на противоположную сторону. Вправо останавливает взор ваш дикая, мертвая природа; несколько ближе она начинает оживать; постепенно становится цветущею: сады расширяются более и более и, наконец, узкое ущелье вливается в обширную Эчмиадзинскую равнину. Под ногами быстрая Занга клубит волны свои, извиваясь между утесами, с которых низвергаются водопады; далеко слышан шум реки, несущейся по камням, великолепное падение воды, дробимой скалами, особенно, когда луч [364] солнца играет в брызгах, отражается в белой струе и гаснет в пене, кипящей внизу.

Против крепости сады и виноградники венчают ближние покатости, за которыми возносится снежный Алагез, а на горизонте гряда гор, синеясь, тянется к Турции. Сад бывшего сардара расположен на правом берегу реки, против дворца. Аллеи, я уже говорил, вырублены Гасан-ханом; и остался только виноградник. Беседка, вроде китайской, представляет осьмиугольник; в нее 4 входа и внутренность имеет крестообразную фигуру, в углублениях находятся окны, под которыми водоемы. Высота средины занимает всю высоту строения, а над углублениями сделаны комнаты в три яруса, с выдавшимися навесами, для обхода кругом. Верхние покои просты, но беседка была прекрасно отделана в азиатском вкусе. Портреты и фигуры, в числе коих есть изображения европейских дам, довольно дурны, но разрисовка стен и яркость цветов нравятся. Большие картины, которые были вделаны в стену, вынуты; мраморный водомет, находившийся посредине, разломан; украшения перепорчены; купол крыши был обит английскою жестию — и вообще жаль, что война не пощадила сего здания, заслуживающего внимания и одобрения. Взгляд из беседки на западный фас крепости довольно хорош; из оной дорога, туда ведущая, переходит через Зангу, по каменному мосту с арками, защищаемому башнею с воротами, от которой идет стена к северо-западной башне укреплений; отсюда лучше смотреть на дома, составляющие, так сказать, продолжение скалы и занимающие почти весь бок [365] крепости, потому что к ним присоединяется разнообразный береговый вид и оживляет рисунок...

24 декабря

Эриванская область подчинена управлению г. генерал-лейтенанта Красовского, который, занимая оную войсками ввереннаго ему отряда, учредил временное правительство и, приводя в устройство все части оного, предпринял осмотреть границу порученного ему края.

13 декабря выехал он из Эривани, в сопровождении артиллерии полковника Гилленшмита, генерального штаба подполковника Жихарева и еще некоторых чиновников, и в тот же день прибыли через Эчмиадзин в Сардарабад.

Ближнейшая дорога в монастырь переходит через Зангу по мосту, близ крепости, но дорога сия была затруднительна, даже для вьюков и верховых; ныне же отлично исправлена и повозки весьма удобно идут по ней. Она лежит между садами и, пройдя ближние возвышенности с ручейками, между ими извивающимися, входит в обширную равнину Эчмиадзинскую. Одно селение Паракар, на новом пути сем, но близ оного видно еще несколько деревень. Вообще равнина однообразна и украшается только отдаленными видами тор, но Арарат скрывался во мгле, над Алла-дагом носились темные облака и Алагез был задернут туманом, а ближе лежащия горы едва синелись сквозь мрак. Я говорил прежде о сем пространстве, а теперь прибавлю несколько слов о Сардарабаде. В окрестностях оного нет ни малейшего ручейка, и жители довольствуются [366] водою из большой канавы, проведенной от Аракса; она говорят здорова, но редко бывает светла; в крепости есть 80 глубоких колодцев, имеющих воду солоноватою и потому не хорошую для употребления. Стены чище эриванских и лучше потому, что новые; брешь уже починена; ров, местами осыпающийся, по свойству песчано-хрящеватого грунта, исправляется планировкою и, конечно, будет держаться, если не пойдут сильные дожди, которых в здешнем климате и ожидать нельзя. От монастыря до Сардарабада нет ни одного селения на дороге, но близ оной есть несколько деревень.

14-го дневка. На другой день пустились далее. Подполковник Жихарев отправился в Карс, а гвардии полковник Хомутов и подполковник Красовский, командир Крымского пехотного полка, расположенного по турецкой границе, присоединились к его превосходительству. Направление взято к Араксу и до переправы, дорога лежала в той же равнине, пересекаясь водопроводами. Подъезжая к реке, почва становится каменистее; брод довольно широк и самая большая глубина не более аршина; берега очень высоки и совершенно обрывисты. Дикие места сии имеют, однако, свои прелести: угрюмые скалы стесняют порывы быстро несущихся волн, и напрасны усилия их вырваться из оков угнетающих; мрачные утесы, над ними взгроможденные, презирают их в самом пылу ярости, как человек насмехается над бессильною злобою ребенка сердитого. И в расселинах утесов сих гнездятся семейства куртинцев кочующих.

Переправясь на правый берег и поднявшись на [367] отвесную гору по узкой винтообразной тропинке, остановились ночевать в селении Каракале, проехавши более 25 верст. На сем переходе в стороне видны деревни, но на дороге есть только укрепленная мельница, верстах в 12 от Сардарабада. На полуострове, образуемом неприступными стремнинами берегов Аракса и оврага, в него впадающего, видны развалины обширной крепости, построенной гурками более 100 лет назад, и построение башен, уцелевших от разрушения, заслуживает полное внимание. Каменные стены одеты большими толстыми плитами, цветом, похожими на сженый кирпич, весьма гладко обточенными и красиво расположенными: за рядом красного следует ряд диковатого камня, и шахматный порядок рядов сих нравится взору. Время и люди пощадили надгробный памятник какого- то паши; оный сложен из таких же камней, врезывающихся один в другой, нет извести для скрепления плит, но нет и чистоты в отделке; гул отдается во внутренности небольшого строения сего, и восклицания, отражаясь от оводов в тесном пространстве, сливаются вместе и производят только шум неприятный. От двух вместе стоящих круглых башен, переживших истребление, протягивается на несколько аршин стена, их современница, и к ней пристроен новый замене из необделанных камней, негладко и дурно сложенных: отвратительно видеть рядом с искусством следы неуменья. Селение, вкруг оного лежащее, не занимает третьей части развалин. Внизу под утесом, на небольшой отлогости, есть также деревня с садами, и вид сего места довольно красив; отсюда начинается водопровод, идущий в [368] Сардарабад, в извилинах своих заключающий верст 40. Дно оврага также занято садами, составляющими приятную разнообразность с бесплодием скал: в них видны пещеры, жилища куртинцев. Место сие приступно только между вершиной оврага и отдаляющимся берегом Аракса и может служить убежищем части войск, расположенных на границе турецкой, если б во время войны нужно было отступить оттуда.

Владетель замка Джафар-хан произведен в нынешнюю кампанию из беков, но, несмотря на то, перешел к нам прежде взятия Эривани и оказывает привязанность и усердие к русским. Он имеет в своем владении несколько селений и теперь поставлен надзирателем за Аракского округа и приставом над куртинцами. В его доме представлялись генералу две старшины их: Россул-ага, прежде отдавшийся под покровительство России с подвластными ему, и Ахмат-ага, вновь вышедший из Турции с 250 семействами. Сей последний пользуется особенным уважением соотчичей, и власть его над ними едва ли уступит власти Гусейн-аги, главного их начальника, которым старшины недовольны за то, что он до сего времени колеблется, переходить ли ему к нам или остаться в Турции. Известна всегдашняя, неизменная верность куртинцев здешних к властителям отчизны их — Эриванской области — и они решительно говорят: кому принадлежит Зривань, тему преданы и мы, — а соображая поступки и характер их со словами, можно ожидать от них много хорошего зо время военное, когда будут уметь вести их. Прибывшие старшины берутся перевести сюда всех подчиненных своих, но им позволено остаться там где они [369] находятся и сделали заготовления на зиму, дабы не расстроить их перемещением в столь позднее время года и не лишить приготовленных ими запасов. Генерал объявил им, что он не сомневается, что где бы они ни были, но всегда будут готовы по первому приглашению стать в назначенные места; а зная храбрость куртинцев, он уверен, что с ними одними завоюет турецкие области, не употребляя в дело войск русских. Лестная похвала сия расшевелила сердца воинственных вождей, народа воинственного, и взоры их более слов показывали желание [оправдать] мнение, начальника, который так хорошо умеет ценить достоинства и отдавать справедливость даже бывшим врагам своим. Они убедительно просили позволить им разделаться с турками, если сии осмелятся нарушить мир и, оставя русских, в покое предоставить им завоевание соседственных пашалыков. Сказавши, что войны ожидать нельзя, что турки и без оной, вероятно, согласятся на требования России, генерал уверил их в милости и покровительстве государя к тем, которые будут служить верно; позволил относиться к нему во всех нуждах и, привзявши их к себе ласковым приемом, отпустил довольными. Нет сомнения, что с перваго раза всякий из них чувствует выгоду новой перемены, и в непродолжительном времени столь искусное обращение вселит БО всех чувства душевной привязанности к России.

Ахмат-ага имеет вид важный, говорит хорошо; быстрота ума и лихость наездника видны в его ответах. Одежда куртинцев более похожа на турецкую и более прилична воину, нежели долгополые кафтаны персиян. Темные глаза персиян показывают их [370] изнеженность, быстрые взгляды куртинцев выражают их бодрость. Нежные лица персиян красивее суровых лиц куртинских, но сии последние имеют более выразительности, и солнце явственнее положило на них печать боевой их жизни. Персияне мягконравнее; куртинцы имеют более жестокости в нравах — и это есть неминуемое следствие храбрости, необуздываемой просвещением.

16-го обедали в армянском селении Кульпе верстах 14 от Каракалы. Дорога сначала покрыта некрупным камнем, потом опускается с крутой горы и входит в пространное ущелье, в коем большая часть земли коричневого цвета: хлеб на оной родится очень хорошо. Некоторые из окрестных гор тоже коричневые. Спустившись в сие ущелье, переезжают на глубокую и неширокую речку Аджи-чай, которая вытекает верстах в 70 отсюда, из гор Синох, составляющей нынешнюю границу нашу с Турцией. Горы, окружающие сел. Кульп, имеют необыкновенную фигуру: остроконечные курганы, обрезанные вершины скал, обрывы, волнистое местоположение, сады составляют разнообразную прекрасную картину. Селение дурно и по наружности бедно, хотя жители должны быть достаточны, потому что над ними неисчерпаемый источник богатства целого края — это соляные горы и ломка соли производится почти на поверхности оных. Огромные залы, образовавшиеся вынятием соли и отделенные одна от другой соляными столбами, оставленными для поддержания верхних слоев, служит местом работы. Плиты выламываются почти всегда в 2 пуда, развозятся по Грузии и во все соседственные области. Пошлина в [371] казну берется с каждого вьюка, но сколько именно, я не знаю. Можно смело оказать, что солеложни Волички должны уступить сим в удобности добывания, а может быть и в богатстве источника. Соль прекрасная, белая и едва ли отстанет от пермянки.

Горный чиновник прибыл сюда и начал работать по своей части.

Армяне встретили генерала далеко за селением и бросали перед ногами лошади глыбы соли, означая тем радость и приветствия свои; духовенство с образами, крестом и хоругвию ожидало перед въездом в селение, и все пошли в церковь; она мала и очень бедна.

...В верхней части крутой горы видна стенка, сложенная из камня, защищающая вход в обширную пещеру, где во время войны скрывалась тысяча семейств из окружных деревень.

Отъехавши верст 14, ночевали в татарском селении Аджи-байраме. На сем переходе некоторые из окрестных гор становятся краснее; зеленые и желтые полосы сливаются с красными, и это не зелень муравы, не желтоватость поблекшей травы, а густой цвет хряща: едва ли где-нибудь можно видеть подобное слияние света и теней.

Волнистое местоположение, остроконечные холмы столь украшенные, неизъяснимо прекрасны. Гений-поэт, истоща искусство свое, прелестно опишет очаровательные места сии; гений-живописец восхитит изображением оных. Но подражатели природы! Оставьте перья, бросьте кисти ваши — изумительно искусство ваше, но искусство природы-волшебницы неподражаемо. Где поместите вы псе [372] подробности, украшающие ее произведения? Как придадите жизнь своим произведениям? Живописный хребет Кюроглы ограничивает взор, но красоты оного уступают красотам окрестностей, и самая превосходная картина открывается с последней высоты в равнину, орошаемую Араксом, в струи которой смотрится высокая острая скала Кизил-даг (красная гора) с признаками Кизил-калы (Красной крепости). Слои утесов сих и вообще вся соединяющаяся с ними цепь бесподобны. Близ подошвы Кизил-дага брод через. Аракс, менее 2 фут; далее, каменистая тропинка ведет в селение Аджи-байрам, в котором есть небольшое и нехорошее укрепление. Здесь Арпачай вливает воды свои в Аракс, а горы, над ним возвышающиеся, отделяют нас от Турции. В сем селении живут татары, кажется привыкшие к разбоям. Сюда приехали куртинцы Магик (Мегек)-ага и Сюлю-ага, владетели деревень Терту и Местаф, требованные генералом для свидания, как ближайшие соседи наши з турецких владениях. Им собственно подвластны только 200 семейств, но они имеют большое влияние еще на тысячу семейств — и тоже уверяли в своей преданности и готовности исполнять все повеления; а несколько минут разговора сделали то, что закипело ретиво в добром старике Мегек-аге, засверкали глаза его, и рука упала на оружие: головами османов желал бы он доказать привязанность свою к новому начальнику, которого полюбил уже и с жаром клялся при первом случае убедить турок, что не остыла еще кровь в жилах Мегек-аги, что крепко держится еще булат в руке его и послушен верный конь, неутомимый его соратник. [373]

17-го числа. От Аджи-байрама дорога идет вверх по Арпачаю и чрезвычайно неудобна, даже для вьюков. Утесы висят над нею; огромные камни преграждают путь, лошадь не знает куда поставить ногу: один неверный шаг и близка смерть путешественника, а страдания неизбежны. Верстах в 8 Арпачай круто поворачивает налево; грозные скалы, со всех сторон возносящиеся, пугают непривычного; поднявшись на гору по ступеням, с камня на камень, вы на равнине Сардарабадской.

И человек бывает доволен дурным, после гадкого, так и лошади, кажется, радуются, ступивши, наконец, на дорогу, хотя каменистую, но не столь ужасную. Огромные плиты, похожие на сженый кирпич, несколько балок и дороги повозочные, и верховые из Культ и Сардарабада в Гумри и Турцию, пересекают ваш путь или соединяются с ним; хребет Сакал-Тутан замедляет следование; вправо остается гора Кизил-тапа; подходя ос цепи Кара-бурун, по протяжению которой паслись зимою стада сардарские, дорога становится каменистее, и на высоте видна старая церковь, а на дороге развалины армянского селения и места виноградных садов; проехавши чрез оные на вершину горы, открывается Новая Талынь, до которой верст 35 от ночлега.

Крепость сия изображает неправильный осмиугольник, в коем 7 башен наподобие бастионов, а 8-я северной стороны, вмещающая въезд, круглая; стены довольно высоки и сделаны из камня; они не совсем еще окончены, и только один фас снаружи успели обмазать глиною; длина фасов сажен по 30; рва [374] и гласиса нет; башни тесны, и более одного орудия не поместится в каждой из них.

Внутри замечательны: почти развалившееся строение, вроде цитадели, заключающее в себе разрушающуюся огромную церковь с пристройками; к внутренней стороне примыкает вновь выстроенный магазин тысяч на 5 четвертей хлеба. Дом ханский разорен, сакли также; жители еще не возвращались, и укрепление занято нашими. В нем есть сады; вода проведена верст на 40 из источников, вытекающих из Алагеза, и наполняет большой крытый резервуар, имеющий более 3 сажен глубины.

Местоположение Новой Талыни довольно выгодно, и по важности пункта сего берутся меры для исправления домов и приведения всего в надлежащее устройство.

От крепости дорога идет по хребту, мимо развалин караван-сарая, заслуживающего внимание прочностию и искусством построения, что можно сказать и обо всех древних зданиях, здесь попадающихся. Века пролетели мимо их, и, наконец, губительная коса времени торжествует над ними. Свидетели времен минувших! поведайте, где люди, вас созидавшие? Где дети детей их? Уже давно сожрал их червь могильный, и самое воспоминание об них изгладилось из памяти потомков. События важные происходили пред вами: вы видели борьбу народов, видели гибель племен, плач, порабощение и последние минуты жизни вашей, видят славу русских — видят невиданное прежде, радость покоренных.

Далее, дорога, подходя к новому хребту, начинает подниматься и вообще, в продолжение всего [375] перехода, заметно возвышается; все подъемы каменисты; по сторонам горы и (местами воздвигаются утесы. От Талыни до армянского селения Мастары, где остановились ночевать, верст 14. В нем есть древняя огромная церковь, прекрасно построенная, 830 лет назад, во времена существования Великой Армении, но приходящая в упадок, так же, как большая часть христианских церквей в землях мусульманских; бедность храмов, робость, замечаемая в служителях алтарей, что-то мрачное, таинственное в служении их напоминают бедственную эпоху гонения христиан.

Часу в 10-м ночи был небольшой удар землетрясения. Я забыл прежде сказать, что по взятии Эривани, 8 октября, были там несколько довольно сильных ударов, и землетрясение повторялось дней пять, распространялось даже до Тифлиса,— и во многих местах обваливались стены, но несчастий не было, и не слышно также о больших разрушениях.

Рассматривая местность последнего переезда, не знаешь, что думать: откуда взялись сии насыпные горы камней? Кто сложил сии груды огромнаго кирпича или поставил утесы? Не отряд ли Титанов, восставших на Зевса, наносил сии нестройные горы? Не они ли скалы на скалы, утес на утес взгромоздили? И каменный дождь громовержца Юпитера поразил непокорных, истребил горделивых,— и над телами Гигантов воздвиглись курганы,— и проклято место, скрывшее кости строптивых, и носит с тех пор печать отверженья.

18-го числа поднимались все выше и выше. От Талыни начинаются богатые пастбища, земля [376] хлебородная и вообще места прекрасные, лучшие н Эриванской области и даже не последние во всей Грузии: климат здоровый, вода близко и не достает только лесов.

Горы Палан-Токень составляют границу Эриванской области с Шурагельскою дистанцией; оставленное Богаз Кашн лежит у подошвы их. Отсюда идет равнина, пересекаемая каменистыми балками, и влево прямая дорога в Малый Караклис, и направо в сел. Хурум, до которого от Мастаров 25 верст, потом верст 8 до вышеупомянутого селения Малого Караклиса, которое в прошедшем году разорено персиянами, и оттуда верст 7 до сел. Гумри, тоже разрушенного персиянами; прекрасная равнина пересекается ручейками и балками. Камня нет, дорога очень хороша и встречает дороги, идущие в Карс.

В Хуруме нашли возвращаемых из плена: Измаил-хана и куртинского старшину Келеш-агу, отца Россуль-аги, который приезжал в Кара-калу; они не могли нахвалиться великодушием русских, а обвороженные привлекательным обращением генерала, были тронуты до умиления, которое, вероятно, в первый раз в жизни ощущали. Как приятно видеть привязанность других к человеку, которого сам душевно уважаешь, а привязанность сих огрубелых сердец еще приятнее. Но сердце доброе находит в самом себе награду за то усладительное утешение, которое доставляет несчастливцам его приветливость.

В Гумри приехали два сарваза, взятые военнопленными в Аббасабаде, которых из Тифлиса [377] возили в Петербург; они с восторгом говорят о представлении своем государю, императрицам, о наследнике, о великих князьях; с удивлением рассказывают о всем, что видели. Они едут в Персию, куда призывают их связи родства, но решительно хотят, взявши семейства свои, бежать в Эривань. Слушая их, чувства живейшей радости наполняют душу, а искренняя любовь к русским тех из персиян, которые имели случай узнать наших, веселит сердце русское. И в сей пустынной стране, в сем гробе радостей, мы, удаленные от родины, от всего милого, драгоценного, наслаждаемся такими минутами, которым бы позавидовали и самые избалованные любимицы счастья.

Во все продолжение путешествия туман препятствовал видеть отдаленные предметы; поднявшись к Талыни, иней на траве и садовых деревьях напоминал Россию; от Мастаров под ногами лошадей скрипел снег, которого выпало еще более на дневке в Гумрах.

20-го отправились обратно. Мгла очистилась несколько, и за Арпачаем открылись турецкая крепостца Тикнис-кала и укрепленная деревня Башшурагель, лежащая против нашего селения Бейндурли, где сходятся главные дороги из Грузии в Карсский пашалык и где теперь учрежден пост; а на нашей стороне виднелся замок Капелу, в котором жили армяне-католики и который прошлаго года оставлен. Ехали прямо на Малый Караклис, и когда миновали сие селение, пошел большой снег, поднялась сильная мятель, резкий ветер забивал глаза, заносил дорогу и сбивал лошадей в сторону; трудно [378] было держаться на седле при порывах бури, и лошадь легко могла оборваться, перебираясь через вершины, по каменьям, но все благополучно кончилось, а к концу переезда снег перестал, и опасение потерять дорогу миновалось. Горы Курд-агили, Малый и Большой Бугуту красовались в правой стороне; к вечеру под высокой горою зачернелось сел. Мастары и обрадовало измокших. Адъютант генерала Красовского, барон Врангель, посланный в корпусную квартиру, возвратился с бумагами и привез рескрипт государя и орден Владимира 2-й степени, пожалованный генералу.

На другой день продолжали следование: холодный ветер поднимал замет, но небо было чисто, и солнце, сияя во всем блеске, освещало и Арарат, и Алагез, и же окрестности. В селении Старой Талыни, через которую теперь проезжали, есть древняя огромная церковь и другая, не столь обширная; они разрушаются. Близ караван-сарая, вышеупомянутого, вышла справа прежняя дорога наша. Под Новой Талынью оставили мы зиму, представившуюся нам со всеми русскими принадлежностями своими; но мятели, заметы, холода сноснее у вас в России, потому что сани позволяют закутаться и из теплой шубы подтрунивать над бесполезным усилием вьюги; со всем тем, степные места не весьма удобны для зимних странствований; здесь же, верхом на лошади, очень невыгодны ваши северные гости. Спустившись с длинной каменистой горы, вступили в Сардарабадскую равнину, где и признаки снега редко бывают видны и где теплый прекрасный день встретил нас; [379] мало-помалу все вылезли из башлыков (Башлык делается из толстого сукна; его надевают сверх шапки и длинными концами оного обвязывают лицо и шею вместе с буркою; башлык составляет защиту горских народов от суровостей непогоды во время дороги) своих и, пройдя у подошвы Кара-бурун, прибыли в Сардарабад, до котораго от крепости верст 28. Сначала дорога довольно камениста, но без затруднений может быть исправлена; далее же очень хороша.

22-го числа полковник Хамутов, провожая генерала, просил позволения выпить бокал вина за его здоровье и поздравить его с получением нового знака монаршей милости...

Скоро неслись павозки по гладкой дороге, на месте, где стояла ставка Аббас-Мирзы, идущего на истребление отряда нашего; генерал простился с провожавшими его из Сардар абада; здесь изъявил он уважение к блистательным качествам бывшего противника своего, и слова его выказывали душу.

Эчмиадзин остался за нами; начинало смеркаться; потухла заря вечерняя, яркие звезды зажглись на чистом небе; золотое облачко загорелось над горою; более и более увеличилось оно; тускло осветился Арарат; кони промчались через сел. Паракар; луна показала часть светлого лица своего из-за горы, и серебряное сияние разлилось... Вот и весь шар покатился по небу, и длинные тени легли от холмов, от садовых оград и деревьев. Засверкали струи шумной Занги, и белая пена кипела по камням, заблистал огонек в окнах строений надбрежных, и бричка, опустившись с горы, застучала через мост, обнимающий реку, загремела под сводом [380] ворот, по улице, остановилась и — конец путешествию...

10 генваря 1828 года

Дневник второго путешествия господина генерал- лейтенанта Красовского для осмотра Эриванской области

29 декабря. Его превосходительство выехал из Эривани в сопровождении армянского архиепископа Нерсеса, генеральнаго штаба подполковника Жихарева, адъютанта своего барона Врангеля, других чиновников и некоторых почетных обывателей области; в тот же день прибыли в сел. Аштарак, лежащее на правом берегу реки Абарани.

Близ сего селения видели мы первые толпы неприятельской конницы в день достопамятной битвы 17 августа.

Дорога весьма камениста, погода сначала была гуманная, потом пошел большой снег. Крут к Абарани спуск со скалистого берега; через реку перегибается каменный мост, отлично деланный, на одной большой и трех малых арках; прошло 600 лет после построения оного, но с маловажными починками; он стоит как новый и память о строителе его, почетном армянине Муце, сохранилась в преданиях.

Аштарак — родина Нерсеса и должно тем гардиться. Почтенный старец сей столько заботился о доставлении соотчичам своим прочного блага, под правительством России, столько сделал для них, что имя его бесспорно принадлежит истории.

30-го. Амфитеатральное положение деревни, [381] окруженной садами и виноградниками, прекрасно: оно занимает одно из первых мест в здешнем краг и заключало прежде более 900 семейств, но до сего времени возвратиться успели только 100 семейств. Дома и ограды каменные, прочно и поря дочно выстроенные; 5 церквей. Селение сие может славиться водопроводом из Абарани, начинающимся верстах в 10 отсюда и поднятым сажен на 120 от горизонта воды. Водопровод врезан в утес берега и устроен лет 800 назад, вместе с пещерами, врубленными в камень и служившими убежищем для жителей в случае нападений. Аштарак много потерпел в последнюю войну от долго бродивших в окрестностях войск персидских; наших в нем не было.

Здесь живут многие родственники Нерсеса, и знаменитый архиепископ не чуждается их: в простых поселянах он помнит родственников, и это придает новый блеск его достоинствам.

Двоюродный брат его Педрос Маркаров часто доставлял генералу, в самое опасное время, важные бумаги из Эчмиадзина и известия из крепостей и неприятельского лагеря. Дабы показать верному армянину, что дела его не забыты, генерал а шел к нему в дом; надобно было видеть его восхищение.

Кто умеет так ценить заслуги и таким образом награждать их, тот достоин иметь людей, приверженных к нему душою — и всегда будет иметь их.

Дело не в том, сказал один мудрец, чтоб «сыпать деньги» — тут можно прибавить и награды всякого рода. Я никогда не видел, продолжает он, чтоб [382] деньгами приобретали любовь, и напрасно отворите сундуки ваши, не открывши сердец: сердца других всегда будут для вас закрыты. Ваше время, попечения, вашу нежность, самих себя раздавать должно; ибо что б вы ни делали, но все чувствуют, что деньги ваши не вы. Участие и доброжелательство более действуют и полезнее всех подарков.

Трогательно восхищение освобожденных армян: от сердца идут выражения, которыми они изъявляют оное, уподобляя край свой свадебному дому, к котором теперь все исполнено восторга. Они рассказывают, что уже издавна умирающие отцы завещали детям радостным звонам колоколов дать им в могиле весть, когда взойдет для армян солнце счастия, когда русские освободят их от тягостнаго ига и соберут бедствующих рассеянных сынов Армении; и настало для них сие блаженное время, и освободители посещают гробницы умерших и повещают им о благополучии живущих.

Последняя воля родителя Нерсеса состояла и том, чтоб он не приходил к могиле его до тех пор, пока не исполнится пламенное ожидание армян и не воскреснет утесняемая магометанами святая вера христианская; собственное желание архиепископа было прийти поклониться гробу отца с русскими начальником —, и желание сие исполнилось. Над деревнею лежит уединенное кладбище семейства Шахазизиян-Камсаракане; туда старец привел русского генерала и со слезами на глазах, пав на колени, принес теплую молитву к подножию престола всевидящего.

После обеда пустились далее. Дорога лежала [383] близ того холма, до котораго преследовали мы 10 августа неприятельскую конницу, и откуда генерал в первый раз осмотрел положение обширнаго лагеря Аббас-Мирзы.

Приехавши 3 версты, прибыли в с. Могни (10 дворов), где находится монастырь св. Георгия-победоносца и мощи его (Об этом монастыре я упоминал в записке 1 июня). Еще целы кельи бывших там монахов, церковь обнесена высокою каменною стеною и так же бедна, как деревушка, но превосходной архитектуры. Купол и все здание сделаны из тесаного камня, без помощи железа и дерева.

Монастырь сей основан вскоре после Эчмиадзина, а возобновлен за 160 лет пред сим; в нем бывает два раза в год (на третьей неделе после светлого Христова воскресения и в сентябре месяце) большое стечение богомольцев; не только армяне, но и магометане, во множестве стремятся туда, признают сего святого за великого чудотворца и называют его Могне или Мугни.

Отсюда 5 верст до сел. Ханаванк (20 дворов). Здесь живут татары и находится имение Измаил-хана, возвратившегося из плену; нося в сердце память о ласках его превосходительства, он убедительно просил сделать ему честь посещением, что и было исполнено.

Здесь разрушенная армянская церковь св. Иоанна Предтечи и мощи его; выстроена в одно время с Эчмиадзином Григорием, святителем великой Армении.

Архитектура превосходная; трапезная состоит [384] из купола, поддерживаемого 12 колоннами; отсюда дверь в довольно просторный придел, где хранятся мощи, и в большую церковь. Над последнею отличная резьба в камне, довольно хорошо сохранившаяся.

Большой купол главной церкви разваливается: по обеим сторонам входа, вверху, два маленькие придела, в которые всходят по лестницам, так оказать, прилепленным к стене; но прошло 1520 лет, и лестницы сии не думают о разрушении.

Сел. Ханаванк лежит на правом берегу реки Абарани, против подошвы горы Карни-ярех. Сюда приехали сейдалинские старшины с просьбою об освобождении сейдалинцев, содержащихся под караулом за грабительство, и генерал, в уважение ходатайства архиепископа и в милость Измаил-хану, исполнил прошение их.

После ужина пустились обратно в Аштарак; ночь довольно светлая; мороз российский.

31-го. Дорога камениста, но удобоисправима. На равнине стоял персидский лагерь до 17 августа, а в версте от дороги курган, где были устроены батареи их. Не в дальнем расстоянии, тоже на берегу Абарани, селение Ушаган, которое некогда было очень велико и почти соединялось с Аштараком; ныне же составляет малое число дворов и много развалин. Довольно большая речка Шагверт выходит из Алагеза; дно ее каменисто; берега отлоги, и переправа не трудна; но при впадении ее в Абарань берега круты и скалисты; сии две реки образуют полуостров, на котором Аштарак и Ушаган. Сел. Кузил-Тамур (36 дворов) красиво, лежит в садах и [385] кажется богато; река Амперт гораздо менее Шагверты; берега совсем отлоги; дно каменисто. Не доезжая сей речки, развалины большой деревни Ахтамар, в ужаснейших камнях. Вдали на Алагезе и его ущельях видны следы большаго населения и укрепление Тегер. Далее, сел. Франганус (35 дворов), бледная деревушка, обнесенная старою стеною и башнями, из которых две уцелели от прежнего укрепления. У деревни сей протекает рукав Абарани и весьма близко впадение в оную Амперта. Франганус уже не на горах, а в равнине Эчмиадзинской, который отсюда не далее 7 верст. Потом татарское сел. Агунатум, где мало жителей и четвероугольное укрепление; далее, влево от дороги сел. Квезнауд и еще в нескольких местах развалины.

От Франгануса до Сардарабада 28 верст.

1 генваря 1828 года

Армяне, побуждаемые чувством благодарности и приверженности к избавителям своим русским, в память поступления их под покровительство нашего императора, просили позволения выстроить на свой счет греко-российскую церковь в Сардарабаде — и в новый год положено было заложить храм сей во имя Николая Чудотворца.

Все войска, здесь находящиеся, были устроены в надлежащем порядке; в 9 часов, отслушавши в военно-походной церкви Крымского пехотного полка обедню, генерал, архиепископ Нерсес, все чиновники и почетные обыватели вышли на площадь пред домом ханским, где будет строиться церковь сия. Протоиерей Севастопольскаго пехотного полка Тимофей [386] Мокрицкий, соверша службу, говорил приличное слово; множество зрителей наполняло площадь и крыши окрестных домов. По окончании церемоний было молебствие и прилета« многолетия государю императору и всему августейшему дому, в рядах войск и в толпах народа раздалось ура, и потряслись стены крепости от звука орудий.

Жители Эривани более видели торжественных празднеств наших. Для обитателей Сардарабада новее показался блистательный парад и изумились они строю русскому. По окончании парада генерал поздравил воинов с новым годом, желая доброму царю нашему многолетнего здравия и радостное ура был ответом их. Ура, подхватили жители, прославляющие великого государя — своего избавителя.

Все чиновники и почетные граждане приглашены к обеденному столу г. комендантом крепости гвардии полковником Хамутовым; а вечером было освещение в ханском саду, на том месте, где стояли батареи, разгромившие стены Сардарабада, устроен был фейерверк, восхитивший многочисленных жителей, никогда не видавших подобнаго.

2-го числа через Эчмиадзин возвратились в Эривань; близ Эчмиадзина, в 2 1/2 верстах, генерал с архиепископом Нерсесом и другими членами монастыря осматривали место, на котором будет строиться памятник избавления Эчмиадзина 17 августа 1827 года. Памятник сей по данному рисунку сооружается от монастыря, под распоряжением архиепископа Нерсеса.

Благодарные армяне, видя, что битва 17 августа совершенно убила дух персидской армии и, поселя в [387] ней робость и уныние, была главнейшею причиною блистательных успехов впоследствии, всеми мерами стараются изъявить признательность свою спасителям своим и передать память незабвеннаго дня сего позднейшему потомству, из рода в род, из века в век, и по утверждению патриарха в сей день ежегодно будет отправляться во всех армянских церквах благодарственное молебствие богу сил.

Поездка в Аштарак

Чтобы иметь несколько минут свободных от посторонних занятий, для составления проекта об управлении вновь покоренных персидских областей, г. генерал-лейтенант Красовский 21 генваря отправился в сел. Аштарак, в сопровождении архиепископа Нерсеса, адъютанта своего и обер-аудитора. Описание сей деревни и дороги, к ней ведущей, было сделано прежде.

На-другой день, в воскресенье, слушали обедню в приходской церкви; народа было довольно.

Персидские подданные не привыкли к ласковости и благоволению правителей своих и тем чувствительнее трогала их новая перемена. «Бывало, не только сардар, но какой-нибудь хан приедет,— говорили они,— и время его пребывания проходит в мучительном ожидании: никто не был уверен в безопасности жизни своей; тяжесть спадала с души только тогда, как он уезжал, и тут даже опасение, чтоб он не вздумал вернуться, долго не позволяло совершенно успокоиться; а теперь...».

К мольбам их и мы присоединяем молитвы свои, [388] и если усердные моления всегда бывают услышаны, то общие желания ваши будут исполнены.

В Аштараке есть древнее обыкновение: один раз в год вся деревня — от старого до малого — выходит на рыбную ловлю, и ловля сия составляет деревенский праздник. Они для торжества сего не могли выбрать день более приличный.

После обеда звук армянской музыки дал знать, что час забавы наступил. Дети спешили обгонять один другого, оскользались и в различных положениях скатывались с крутой горы, покрытой снегом. Кто в силах был бежать, мигом все были внизу; лишь дряхлость с старостию думали об осторожности.

По приглашению архиепископа, генерал присутствовал на празднике, для него устроенном.

Абарань, с шумом пробегая по скалистому дну, оставляет часть вод своих между каменьями, которые затопляются только в полноводие, и в сем-то убежище рыбы основывают жилища свои.

Можно смело сказать, что жители аштаракские пристращены к сему увеселению. Какое удовольствие изображено было на лицах! Утес, оторвавшийся от берега, лежит в некотором от оного расстоянии и служит главнейшим приютом рыбе; он был усыпан людьми. Голова прижата к камню, правая рука обнажена и заметно усилие протянуть ее как можно больше, чтоб отыскать и схватить убегающую рыбу; вот она в руке его и физиономия сказывает о том, прежде нежели он успеет сделать какое-нибудь движение. Наконец, он с торжеством вынимает руку из воды и показывает добычу свою. [389]

Опоздавшие занять место под большим камнем, рассыпаны повсюду и, зная уже, где искать желаемого, раскидывают небольшие камни, роются в струях и не менее восхищаются, когда успех увенчивает их старания.

Холод никого не пугает: можно подумать, что мороз и ветер на них не действуют.— Ты не озяб, спрашивал генерал у одного, близ стоящего? — Нет, за там, что сладко,— отвечал он по-русски.

Чудная вещь это сладко — чего человек не перенесет, если ему сладко. Зато горькое заставляет его сильно морщиться!

Архиепископ сам поймал несколько рыб, и народу очень нравилось, что он принял участие в любимой забаве сородичей своих.

Пробывши несколько времени на ловле, генерал осматривал мост и взял на себя исправление оного.

Наступил вечер, но рыболовы не оставили еще занятия своего, и долго пылали костры, разложенные по берегу.

На другой день ездили к пещерам, находящимся в окрестностях Аштарака. Нельзя не удивляться, куда необходимость может занести человека: чтоб укрыться от гонителей своих, жители нередко принуждены бывали прибегать к сим пещерам. Оные устроены в скалах и, входя в них, возвращаются на несколько сажен от земли; туда взбираются по веревкам, но трудно понять, каким образом достигает их тот, кто должен укрепить там веревки и сделать другие приготовления, нужные для сего невыгодного [390] путешествия; в нижних пещерах помещали лошади и скот — как привыкли сии животные бесстрашно лазить по утесам, на которые не взогнал бы наших степняков.

Оттуда посетили гроб отца архиепископа и осматривали древнюю церковь Пресвятыя Богородицы, построенную более 500 лет назад. Она не слишком огромна, но искусство построения изумляет, несмотря на то, что пора бы привыкнуть к чудесному способу древней архитектуры здешних мест.

24-го возвратились в Эривань.

7 февраля

Бели вы до сих пор не начинаете завидовать эриванским веселостям или по крайней мере не перестали жалеть о тех, которые здесь находятся, и думать, что они умирают от скуки, то это моя вина; потому что, описывая увеселения наших, я не умел выказать причину, по которой оные не могут оставаться в первоначальном положении своем, а неминуемо должны возрастать и усовершенствоваться.

Вы знаете несколько о привязанности общей к начальнику о готовности всех изъяснением чувств своих доставить ему минуту удовольствия; но полагаете, что многотрудные занятия его и обязанности каждого не ладят с забавами. Эта мысль очень естественна, и я сам так же бы думал, если б не увидел теперь своими глазами то, чего прежде не видал. Правду оказал чей-то дедушка: век живи, век учись. Есть люди, у которых на все достает времени и которые, заботясь о самоважнейших предметах, не упускают из виду увеселений необходимых. Я [391] говорю необходимых потому, что природа человеческая требует развлечений. В этом едва ли станут опровергать меня, и потому я не стану приводить доказательств; скажу только, что нужно уметь соединять дело с забавами, дабы из всего извлекать высшую степень существенной пользы; согласен, что искусство сие чрезвычайно трудно и редко кто владеет им; но у нас как-то оно очень покорно. Я бы оставил и это без ясных доводов: у меня их множество; но право не имею времени, и в первый раз прошу поверить мне на честное слово.

Думаю о здешней масленице, о танцах; у меня р. голове начинали танцевать мысли о прошедшем времени, воспоминания заставляют меня всегда начинать рассказы мои от Адама; но теперь этого не будет: мне и без того дела много, тем более, что здесь было так много хорошего, что, не умея описать, я гораздо лучше сделаю, если предоставлю вашему воображению настоящим образом разрисовать все картины, не портя их пачканьем своим: во многоглаголании нет опасения. Как я рад на этот случай, что текст сей держит мою сторону.

Члены московского английского клуба не думают, что в Эривани устроилось отделение оного и сшибаются, потому что именно устроилось оно: законы, порядок и все нужное, частию приведено, частию приводится в совершенство; а более всего мне здесь нравится, что вообще карты весьма в малом употреблении и без них находят средства приятно проводить время. Во многих ли местах могут то же сказать?

Театр наш час от часу улучшается; [392] подбавляются декорации, заводится гардероб; а что касается до актеров, то московские любители театра не раз бы прокричали ура, если б имели таких. Последние представления были очень хороши, а далее будут лучше, Хвала актерам нашим, хвала старшинам увеселений наших! хвала изящному вкусу их!

Дни масленицы были разобраны; вечера также; в субботу был маскарад у генерала; несколько особенно хороших масок отличались между обыкновенными. Словом, трудно поверить, чтоб в Эривани так скоро могли составиться подобные увеселения. В воскресенье опять маскарад и еще более масок; некоторые из .них были прекрасны. Решительно скажу, что наши маскарады ни в чем не уступят маскарадам губернских городов ваших; а этого разве не довольно— на первый раз...

12 марта. Гор. Тифлис

Слово эарк-ура значит на армянском языке насаждение первых лоз винограда. Ной, оставя ковчег и спускаясь с Арарата, посадил оные на северо-восточной покатости горы; на месте том основалось впоследствии селение, до сего времени сохранившее название Эарк-уры. Прелестно местоположение сие. Аракс стелется под ногами; как на л а доне лежит обширная равнина Эриванская, украшаемая зеленеющимися садами деревень; это острова на поверхности меря, радующие плавателя утомленного. Отдаленные горы Нахичеванские едва могут остановить шор, так высока точка наблюдения. Но всему есть предел, и напрасно глаз, подстрекаемый высотою положения своего, стремится за цепью великанов [393] видеть «сивые картины: лишь часть небосклона Адербиджанского смеется перед ним.

Здесь-то бывший сардар эр ив а некий, укрываясь от губительного зноя, проводил летние месяцы; весьма обширный замок заключает множество строений, в которых размещалось огромное семейство сатрапа и чиновники, его окружающие. Климат самый здоровый; вода горных источников превосходная, а в 6 или 7 верстах, около малого Арарата, есть много древяного лесу, который очень редок в здешней области. Селение отделяется от замка глубоким оврагом; из его выходят несколько родников, образующих в летнее время, с помощью тающего на Арарате снега, довольно большой ручей.

В 140 домах более 50 семейств армянских; татар здесь нет.

В благоустроенном государстве пребывания главного начальника в каком-нибудь месте разливает окрест обилие, поощряя к промышленности и торговле: бедная деревушка обращается в городок. В Персии напротив; присутствие вельможи чаще влечет за собою разорение и чем знатнее могущественнее он, тем гибельнее приближение его.

Более других притесняемые, грабимые персиянами, жители Эарк-уры не смели верить благополучию своему; счастие освобождения все еще казалось им оном восхитительным — приезд генерала как будто вывел их из усыпления: радостные, они выбежали навстречу, далеко за деревню, теснились к нему, каждый старался поцеловать его ноги, концы его платья. Подобную картину можно несколько представить себе; но чтоб представить ее со всеми [394], надобно видеть ее. Непритворна и сильна приверженность эаркуринцев к русским — и как не дорожить им переменою, разливающею на них блаженство. Прежде, бывало, приезд сардара заставлял всех трепетать; ежеминутно опасаясь лишиться всего имущества, они не могли быть уверены даже в жизни. Теперь, напротив, видят заботы о благосостоянии их.

Прежде они были стеснены в отправлении богослужения по закону своему: церковь во имя ов. Стефана, находящаяся в селении, видимо приходила в ветхость и малейшая починка оной воспрещалась им, даже иметь колокола не позволялось, чтоб звоном их не обеспокоить иногда изнеженнаго властелина. Теперь, напротив, стараются дать им средства к поправлению разрушающегося храма и, сверх того, генерал обещал отлить колокол для церкви их из негодной к употреблению пушки персидской, что очень порадовало и польстило возрождающемуся в них чувству народной гордости и любви к родине.

Ниже селения весьма много плодовитых садов, которых почитают лучшими в Эриванской области; огромность деревьев, в них находящихся, показывает их древность.

Вверх по ущелью, верстах в двух, виден монастырь Григория, построенный внуком святителя Армении, около 1400 лет от наших времен; далее, в полверсте, другой монастырь и вот что рассказывает об нем история: св. Иаков, желая достать дерева от ковчега Ноева, предпринял достигнуть мест, где остановился оный; трудность предприятия не устрашала его; он совершил часть пути. Видит пред собою [395] утес, но надежда победить препятствия еще не оставляет его; напрасно: скалы останавливают его; даже птицы небесные не отваживаются возносить полета своего в пределы, освященные чудесным событием благости предвечного. С сокрушенным сердцем постигает праведник всю дерзость намерения своего — и там, где мощная рука природы показала ему собственное его бессилие, основал он обитель, носящую и до день имя его.

Близ сего монастыря есть камень, наполненный водою, которая никогда не иссякает, хотя не заметно, чтоб она откуда-нибудь втекала туда; зимою, однако, вода сия вымерзает. Ее употребляют против саранчи и утверждают, что насекомое сие не приближается к садам и полям, ею окропленным. Предание говорит, что не должно ставить на землю сосуд, в котором хранится вода сия, иначе сила ее теряет свое действие. Уверяют, что это средство неоднократно было с успехом испытываемо и в Грузии.

Соединение всех выгод в окрестностях Эарк-уры представляет преимущественные удобства для летнего пребывания, и лагерь всего лучше устраивать с южной стороны замка.

Дорога от Эривани, туда ведущая, весьма удобна для обоза и артиллерии, лежит на сел. Алчадыла, где через Карасу находился мост, ныне разломанный; брод чрез Аракс очень хорош; не в дальном от оного расстоянии начинается отлогий подъем на Арарат, простирающийся от подошвы до Эарк-уры верст на 15; всего от Эривани до сего селения не более 42 верст.

Старшина деревни Стефан Ходжа, человек [396] достаточный, приверженный к России, заслуживает признательность соотечественников за пособия, оказываемые неимущим, достоин особенного внимания, как человек надежный и благоразумный.

На левом берегу Аракса, против сел. Аралык, возвышаются несколько высоких бугров, удивляющих положением своим: не знаешь, каким образом могли воздвигнуться на гладкой равнине сии отдельные каменные горы. На одной из них монастырь Хорвирап, что на армянском языке значит глубокая яма. Летописи повествуют, что армянский царь Тиридат до введения христианства в Армению был гонителем оного и, дабы лишить святителя Григория возможности распространять учение свое, заключил его в ямы сии, где он томился 14 лет. Наконец, убежденный в святости его, царь вывел праведника из заключения и, принявши сам христианскую веру, основал Эчмиадзин; (впоследствии, в память описанного происшествия, построил монастырь Хорвирап. Давно уже опустел оный; многие части его разрушились, но уцелела церковь и часовня, заключающая темницу страдальца.

В Эриванской области много памятников, освященных древностию; история страны сей весьма любопытна; но нужно время и способы, чтоб снять завесу, ее покрывающую.

Если обстоятельства не воспрепятствуют намерениям, то книга бытописаний сей колыбели народов откроется для нас и сокровища, в ней скрывающиеся, сделаются общим достоянием любителей...

Текст воспроизведен по изданию: Из истории русско-армянских отношений, Книга первая. АнАрмССР. Ереван. 1956

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Лачинов Е. Е. "Моя исповедь"