Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император


Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император

Сообщений 1 страница 10 из 41

1

    И. П. ЛИПРАНДИ

    НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ
    «ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ ИМПЕРАТОРА     НИКОЛАЯ I».

    Автор представляемых записок — Иван Петрович Липранди (1790—1880) за свою долгую жизнь был знаком со многими известными людьми XIX в. Интересен, прежде всего, своими дружескими связями в 1820-е годы с А. С. Пушкиным и декабристами-южанами, известен как военный историк, публицист, автор многочисленных мемуаров и статей.

    Необычная фамилия Ивану Петровичу досталась от его отца надворного советника Педро де Липранди, приехавшего в Россию из Северной Италии в 1785 г. Иван Петрович прошел большой боевой путь: участник русско-шведской войны 1808—1809 гг., начал Отечественную войну 1812 г. поручиком, а через два года вступил в Париж уже подполковником. Участвовал в сражениях под Смоленском, при Бородине, Малоярославце, Лейпциге и многих других.

    Во время пребывания русского оккупационного корпуса во Франции, Липранди был назначен начальником русской военной полиции в Париже. Среди интересных контактов этой необычной службы было его знакомство с мрачно знаменитым Эженом Франсуа Видоком (1775—1857), человеком, прошедшим через галеры за дезертирство, измену и воровство, а в 1810-е годы — шефом одной из сыскных бригад парижской полиции, состоящей из сыщиков и помилованных преступников. Так случилось, что Липранди сотрудничал с Видоком, не брезговавшим в деле сыска никакими средствами, и помогал ему в борьбе с нашумевшими в то время заговорщиками «Общества булавок».

    По возвращении в Россию, из-за участия в дуэли блестяще начатая военная карьера оборвалась. Липранди был переведен из гвардии в армию и в 1820-х годах служил в чине полковника в егерском полку, расквартированном в Бессарабии, где близко сошелся с А. С. Пушкиным, который в это время там находился в ссылке.

    Кишиневское общество в 1820-е годы было чрезвычайно разнообразно. Основу его составляли военные. В Кишиневе тогда квартировал штаб 16-й пехотной дивизии, начальником которой был генерал-майор М. Ф. Орлов.

    В среде кишиневских друзей и знакомых Липранди слыл за либерала, постоянными посетителями его квартиры были А. С. Пушкин, А. Ф. Вельтман, В. Ф. Раевский, М. Ф. Орлов. «Здесь не было карт и танцев, а шла иногда очень шумная беседа, спор и

0

2

- 240 -

    всегда о чем-либо дельном», — вспоминал об этом времени Липранди. («Из дневника и воспоминаний И. П. Липранди. Заметки на статью П. И. Бартенева «Пушкин в южной России» // Русский архив. М. 1866. кн. 2—3. Стлб. 1255).

    Липранди был интересующийся всем человек, прекрасный собеседник, знаток и любитель литературы. Находясь в Кишиневе, он изучал местные обычаи, нравы, кухню, языки. У него в доме была обширная библиотека, книгами из которой пользовался Пушкин. Вельтман, известный в свое время писатель и археолог, посещавший Ивана Петровича, писал: «Чаще всего я видел Пушкина у Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни». (Эйдельман Н. Я. «Что и где Липранди?» // Пути в незнаемое. Вып. 9. М. 1972. С. 137)

    Особенно близко сошелся Липранди с декабристами М. Ф. Орловым и В. Ф. Раевским, возможно, и сам был членом Союза Благоденствия. Впоследствии, после событий 14 декабря, в январе 1826 г. Липранди был арестован по подозрению в причастности к тайному обществу, но вскоре освобожден с оправдательным аттестатом.

    Липранди — человек сложный и противоречивый. Многие из его окружения ему не доверяли и даже подозревали в связях с тайной полицией. Всей своей последующей жизнью Липранди подтвердил, что такие опасения были не беспочвенны. После 1825 г. он стал активно служить правительству Николая I именно по части полицейского сыска. У современников к Липранди было двойственное отношение. Хорошо знавший его на правах родственника Ф. Ф. Вигель не доверял Липранди и, подозревая его в грязных делишках, писал, что Иван Петрович «одною ногою стоял на ультрамонархическом, а другой на ультрасвободном грунте, всегда готовый к услугам победителей той или другой стороны». (Вигель Ф. Ф. «Записки». М. 2000. С. 398)

    Трудно сказать, был ли Липранди агентом тайной полиции в то время, когда тесно общался с Пушкиным и декабристами в Кишиневе, во всяком случае, документальных подтверждений этому не сохранилось. В Алфавите А. Д. Боровкова все те, кто «помог» раскрыть противоправительственный заговор, называются, но Липранди среди них нет, хотя, вероятно, его опыт общения с Видоком и работа с секретными агентами не прошли даром.

    В 1840-е годы, перейдя на службу в Министерство внутренних дел, Липранди продолжал заниматься сыском, а с 1848 г., по поручению министра внутренних дел Л. А. Перовского, вел наблюдение за кружком М. В. Петрашевского, внедрив осведомителя в это общество. Это самое громкое дело, в котором принимал участие Липранди. Оно темным пятном легло на его биографию и в конечном итоге окончательно погубило его карьеру.

    Кружок Петрашевского, на квартире которого собирались молодые люди для чтения и разговоров, ничего опасного для правительства не представлял. Однако «Липранди сумел проведать о существовании этого кружка, при самом начале его деятельности и раздуть его намерения до таких размеров, о которых, быть может, не мечтали и самые смелые из его участников». (Шумахер А. Д. «Поздние воспоминания о давно минувших временах» // Вестник Европы. М. 1899. № 4. С. 124).

    В 1861 г. Липранди вышел в отставку и на склоне лет занялся литературным трудом. Наследие его огромно и хранится в различных научных архивах. Некоторые работы были опубликованы еще при жизни автора. Это многочисленные работы, содержащие военные и статистические описания губерний, статьи по истории Отечественной войны 1812 года («Материалы для Отечественной войны 1812 года». (СПб. 1867), «Бородинское сражение» (СПб. 1861), «Пятидесятилетие Бородинской битвы, или Кому и

0

3

- 241 -

    в какой степени принадлежит честь Бородинского дня» (М. 1867), «Краткое обозрение существующих в России расколов, ересей и сект, как в религиозном, так и в политическом их значении» (Лейпциг. 1853) и многие другие.

    Среди них разнообразные отклики и разборы на вышедшие в свет мемуары, которые его волновали и задевали, и он подробно разбирал подобные сочинения, дополняя их своими мыслями и вступая в полемику с авторами, часто ведя ее в довольно категорическом тоне. («Замечания на «Воспоминания» Ф. Ф. Вигеля.» (ЧОИДР. М., 1873. Кн. 2).

    Поводом к написанию публикуемой записки явился выход в свет в июле 1857 г. в Санкт-Петербурге книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I». Это было уже третье издание книги, и первое, предназначенное для широкой публики. По заявлению автора, книга должна была «восстановить факты в их чистоте и вместе восполнить, для будущего историка России, такой пробел, которого не простило бы нам потомство». (Корф М. А. «Восшествие на престол императора Николая I» // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М. 1994. С. 210—211).

    Книга была написана в 1848 г. по инициативе наследника престола, великого князя Александра Николаевича и стала изложением официальной точки зрения на события 14 декабря. Первые издания предназначались для личного пользования царской семьи и «для служебного пользования».

    Выход третьего издания книги совпал с амнистией декабристов в 1856 г. и возбудил такой невероятный читательский интерес, что в том же году было выпущено еще два издания для публики, которые также разошлись с ошеломляющей быстротой.

    Небывалый успех сочинения Корфа объяснялся всеобщим интересом к теме, к декабристам, о которых вдруг после 30-летнего молчания широко и гласно заговорили. Надо отдать должное Корфу, который, издавая эту книгу, считал, что не надо бросать тень на людей, которые уже отбыли свой срок наказания за дела их молодости, и с этих позиций в своем сочинении упоминал только умерших.

    В литературе известен целый ряд разновременных откликов на книгу Корфа, в том числе Николая I, А. И. Герцена и Н. П. Огарева, декабристов В. И. Штейнгеля, С. П. Трубецкого, А. Н. Сутгофа, К. П. Торсона и др.* При этом декабристы были единодушны в отрицательной оценке труда Корфа, как необъективного, раболепного, в котором искажены истинные цели движения.

    Липранди находился в числе откликнувшихся на работу Корфа. В отличие от декабристов Липранди иначе оценил книгу Корфа, считая ее слишком откровенной, а поэтому счел издание книги в таком виде преждевременным для широкой публики. Этот отклик Липранди на книгу не был до сих пор известен в исторической литературе и, таким образом, представляет еще один взгляд на события 14 декабря.

    Записка была подарена автором в Чертковскую библиотеку, что можно заключить из его собственноручной записи на титульном листе: «Сочинение И. П. Липранди. 1857 г. Подарено им в Чертковскую библиотеку. СПб. 22 мая 1866 г.»

    В настоящее время рукопись находится в ОПИ ГИМ (Ф. 212. Ед. хр. 4).

    Орфография и пунктуация сочинения в публикации приближены к современным, все основные стилистические особенности автора сохранены.

0

4

- 242 -

    НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ
    «ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ I»

    Завлекательное объявление в «Северной Пчеле», перепечатанное потом всеми газетами о выходе в свет книги: «Восшествие на престол Императора Николая I, составленной по Высочайшему повелению Статс-Секретарем Бароном Корфом1. СПб. 1857 г.» — пробежало с быстротой молнии по всей Империи во всех классах народонаселения; ибо какой русский не желал ближе познакомиться и уяснить себе события, беспримерного в истории, по своим частностям.

    В то самое время, когда зарево московского пожара, освещая путь русским знаменам, предводимым Императором Александром I, ввело их на Монмартрские высоты2; в то самое время, когда этот Агамемнон3 своего времени снимал постыдные оковы с Европы и возвращал прародительские престолы отчужденным от них королям, в продолжение двадцати лет; — в то самое время, говорю я, у нескольких извергов, не имеющих ни значения, ни заслуг, ни имени, родилась мысль — убить царя и создать новое устройство семидесятимиллионному государству!

    В продолжение десятилетней пропаганды эти люди не успели распространить ее до той степени, чтобы могли угрожать общему спокойствию государства.

    Они испытывали все средства: в начале, под видом благотворительного общества4, они успели, было вовлечь в оное людей с известными способностями и именем; но когда границы таких обществ начинали переходить в пределы измены, почти все, вступившие в эти общества, прекратили свои сношения и уклонились от дальнейшего в оных участия.

    Коноводы, видя неудачу привлечь к своему преступному делу лиц, более или менее положительных и имеющих отдельное свое положение в свете, обратились вербовать для веса и численности своей шайки людей с именем, но ничтожных по способностям и характеру, а засим молодежи, начавшей напитываться вольнодумством, и так набрали, или, лучше сказать, более или менее посвятили в свои сокровенные помыслы, а преимущественно дали только услышать вскользь о чем-то тайном — около двухсот человек, разбросанных и изолированных на пространстве от Черного моря до Балтийского. Но и тут весь этот сброд был разделен на несколько отдельных обществ, которых южная ассоциация, как почитавшая сама себя главою, тщетно искала соединить в единомыслии5.

    Все эти общества хотя и стремились к одной цели — преобразованию государственного управления, или правильнее: водворению беспорядка, анархии; однако же шли разными путями и цель достижения была не единообразна. Слияние их было невозможно. Бессмысленное предначертание коноводов доказывается тем уже, что для подобных предприятий необходима физическая сила, одна могущая бороться с правительством, а об этом никто и не думал, никто не дерзал перелить своих замыслов в другие сословия и, даже замешанные в этом наиглупейшем заговоре некоторые полковые командиры, позволяли брать себя среди своих полков, как мокрых кур. Только немногие из заговорщиков искали достигнуть цели путем, хотя медленным, но верным. Так, на одном из больших съездов злоумышленников, только пять человек6 были против мер скорых и жестоких, и не иначе соглашались приступить к обществу, как с тем, чтобы общество ограничивалось

0

5

- 243 -

    медленным действием на мнения*. Они требовали еще: «чтобы для общества был принят устав, напечатанный в Freywillige Blater, коим управлялся Tugend-Bund»7.

    Не ограничиваясь этим предложением, на следующий съезд они представили и своеобразный своим злоумышленным предположениям Устав**. Но, по-видимому, этот, сколько-нибудь основательный проект мятежников и лучший способ к потрясению государства не соответствовал направлению главной массы заговорщиков, искавших только крови Царя, уподобляясь партиям дворцовых камарилл8, никогда не способствовавших верным государственным переворотам, был отвергнут***.

    Внезапная кончина Императора Александра I поразила заговорщиков, как не имевших никакой положительной системы в своих действиях; ибо они, как видели выше, не приняли мер медленного действия на мнения, а ограничивались до этой эпохи одними только спорами, ораторством, сочинениями уложений, конституций и тому подобных вздоров, которыми никогда и никем не начинались государственные перевороты. Эта литература появляется только тогда, когда произведенное под рукою, на том или другом основании, волнение принимает уже серьезный размер.

    Присяга Цесаревичу9 была принята всеми безмолвно и без всякого нарушения порядка; но вслед за оной, никем неожидаемая присяга Императору Николаю I, вынудила петербургских коноводов воспользоваться сим случаем, конечно, уже не столько с целью какого-либо преобразования, о котором любили толковать на мягких диванах и за хорошим вином; но, более оттого, что многое из прежних их действий начало достигать до правительства, а потому им ничего не оставалось делать другого, как гнусным обманом искать завлечь солдат и действовать, как укажут обстоятельства, а главное — отдалить момент заслуженной кары.

    Но из этих преступников, еще вечером 13-го декабря с жаром давших друг другу слово явиться на сборное место, а когда настал к тому час, то немногие решились это сделать. Но взамен сего, собравшиеся на площадь готовы были на

0

6

- 244 -

    все злодеяния против Царственного Дома, ибо причины бешенства их усилились еще более; с одной стороны потому, что они увидели на сборном месте и отсутствие многих сообщников и даже самого избранного предводителя10, и малочисленность увлеченных одним лишь обманом, а не на основании недовольства на правительство, а с другой стороны, ожидающая их участь, подвигала на крайнюю решимость.

    Среди-то всех этих беспорядков, от которых многие из возвышенных лиц потеряли свои головы, мы привыкли почитать Государя Николая I единственным героем этого дня, спасшего столицу от дальнейших беспорядков, последствия которых могли долго отзываться у мирных граждан.

    Мы видим утонченность его отношений к Цесаревичу; твердость его характера, поборающего чувства сына, мужа и отца, утешающим, успокаивающим тех, которые ему, как человеку, должны были быть дороже всего; но вместе с тем священная обязанность быть отцом народа превозмогает над Ним, и в одно и то же время мы видим Его перед мятежниками и в кругу их, при встрече с ними со спокойным самоотвержением, великодушно прощающим раскаяние; Он является величественным перед войсками, устоявшими на пути чести и долга; кротким с народом, с достоинством перед иностранными послами, с видимым отвращением прибегнуть к решительной мере, долженствующей пролить кровь Его подданных, и в сию же минуту утешающим нашего баярда11, пораженного на смерть рукою негодяя. Словом, очевидцы, писатели отечественные и все иностранные, единогласно представляют Императора Николая I в этот тяжкий для него день, как бы существом неземным.

    Вот причины, побудившие каждого русского поспешить приобрести эту книгу, которая, как сказано в объявлениях, составлена из самых достоверных материалов. И хотя барон Корф не был еще известен в русской исторической литературе, но служебное значение его и представленные ему материалы, ручались за достоинство книги, коей содержание, повторяю, столь близко русскому сердцу.

    Каково же было разочарование для понимающих дело, когда они увидели, что книга эта вместо того, чтобы возвысить дух каждого прочитавшего ее, влила какую-то грусть, какое-то безотчетное чувство досады, неудовлетворенного ожидания, как бы внутреннего оскорбления, и вынуждает каждого на вопрос: какая была цель издать книгу, в которой нет никакой отчетливости ни в мысли, ни в изложении, ни в слоге?

    Зачем много сказано лишнего, а еще более недосказано нужного; хотя по всему видно, что автор ничем не был стесняем цензурою?

    А притом, зачем русская речь беспрерывно перебивается французскою, перевод которой помещен в конце книги? Приличнее было бы сделать наоборот, или, как принято во всех исторических повествованиях (если это уже неотменно нужно) помещать в выноску; но зачем и это? Книга написана по-русски; она предназначена для русских; описывает эпизод чисто русский, следовательно, ни в каком случае французские фразы иметь места не могут; не понимающих оных — перебивается чтение. В переводах на немецкий, английский и польский языки — пусть будет так, а в русском тексте не хорошо, и очень не хорошо еще тем, зачем русскому человеку, особенно при настоящем направлении умов, показывать, что русские Цари и Семейства их разговаривают между собой не на природном своем русском языке, а на иноземном, что делают и со своими окружающими.

0

7

- 245 -

    Автору, по положению своему, кажется, должно быть очень хорошо известно, что не только в некоторых иностранных книгах, проникнувших в наши даже провинциальные общества, и что русские рукописи ходят украдкою по рукам в разных сословиях, но что у нас проскакивали и печатные в периодических журналах статьи, показывающие, что Царственный Дом наш, со смерти Елизаветы Петровны, уже не крови Романовых, а чисто немецкий. Зачем? Зачем? Но посмотрим самую книгу.

    I. Излагаемое в ней событие требует особенной ясности и убедительной логики. Зачем давать повод иностранцам обрушить на нее справедливую критику; указать на непростительные недостатки, а главное, вместе с нами разочаровывать и глубокое уважение ко всему, что было совершено Монархом в исторический его День? Грустно, повторяю, видеть, что иностранцы, вообще скупые на признание в наших Государях истинно великого и, когда им случается это делать, мы же сами, русские, говорим им, что они не правы. И теперь барон Корф опровергает сказания иностранцев, в особенности, Шницлера12, выставив характер Николая I совсем не в том блеске, в каком он проявляется в сочинениях иностранцев и мнении народном.

    Издатель исчисляет материалы, послужившие к составлению этой книги. Материалы, взятые вообще, действительно драгоценны и они, несомненно, могли бы послужить основою к достойному изложению этого замечательного во многих отношениях эпизода. Заметим, однако, что самое количество и достоинство материалов в этом случае может уподобляться приготовленной провизии на кухне. Хороший повар изготовит на кухне обед, между тем как из этой же самой провизии худой, или даже посредственный повар, не только что сделает обед безвкусным, но расстроит желудок, произведет изжогу и т. п. Исторические материалы одинаково, как и провизия, должны быть тщательно разобраны. Хороший повар обратит внимание даже на лицо, от которого они доставлены, и можно ли полагаться на их достоинство и на слово поставившего их; наконец, они очищаются — одни водою и потом, другие критикою и потом, кстати, и вовремя соединяются для гармонии и вкуса. Из них некоторые имеют достоинство по своей свежести, по своей простоте не требуют никаких приправ. Другие, без надлежащей приправы жестки, безвкусны, неудобоваримы; встречаются еще и такие, которые оставляются у себя дома для домашнего обихода, потому что никакая приправа не сделает их сносными для вкуса знатоков.

    Следовательно, количество и достоинство материалов отнюдь не может вызывать похвалу книге, напротив, часто бывает, что излишнее количество материалов сбивает и ведет к недоумению; надо, как говорится, быть изощренным компилятором в исторических трудах, чтобы ловко выпутываться из лабиринта материалов, в особенности, когда при этом бывает еще необходимость соблюдать личные отношения к живым... Довольно. Приступаю к делу и прослежу по порядку книгу.

    II. Автор выводит два главных обстоятельства: первое, что члены нашего Царственного Дома, в противоположность другим европейским принцам, не только не ищут получить корону, но даже отказываются от нее и тогда, когда она им следует по закону; и второе, что Император Николай I не знал, что корона следует

0

8

- 246 -

    не старшему его брату — Цесаревичу Константину Павловичу, актом от оной отказавшемуся, а Ему.

    Посмотрим, как автор излагает эти два, можно сказать, главнейшие события.

    Чтобы подкрепить предначертания свои в первом обстоятельстве, автор приводит письмо Императора Александра I, писанное еще при Императрице Екатерине II к Виктору Павловичу Кочубею13. Но письмо это, в строгом смысле, не имеет никакого прямого отношения к тексту книги, и было бы драгоценным документом в другом месте. Но так как автор заблагорассудил дать оному здесь место, то посмотрим, как он гармонирует свой рассказ.

    В письме этом, писанном, как и сам автор говорит (стр. 2), «юношей, почти ребенком 18-летним Великим Князем от 10 мая 1796 года», находим, между прочим, следующие слова:

    «Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя лакеями; а между тем они занимают здесь высшие места». (Здесь именуются.) Далее: «Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что не рожден для того Высшего Сана, который ношу теперь, и еще менее, для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим образом». Далее: «Я обсудил этот предмет со всех сторон. Надобно Вам сказать, что первая мысль о нем родилась у меня еще прежде, чем я с вами познакомился, и что я не замедлил прийти к настоящему моему решению».

    Продолжая описывать беспорядок управления государством своей бабки, говорится:

    «Я постоянно держался правила, что лучше не браться за дело, чем исполнить его дурно. Следуя этому правилу, я и принял то решение, о котором сказал я выше. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения), поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и в изучении природы... Вы вольны смеяться надо мною и говорить, что это намерение несбыточное; но подождите исполнения и уже тогда произносите приговор. Знаю, что Вы осудите меня, но не могу поступить иначе...» и т. д.

    Ясно, что письмо это написано было в минуту неудовольствия, еще под влиянием впечатлений от наставника Лагарпа14, потому содержание этого письма от начала до конца не оправдалось событиями. Но, несмотря на это, автор говорит: «В России и остальной Европе давно утвердилась мысль, что Император Александр до последних дней своих имел тайное намерение отречься от Престола и перейти к жизни частной».

    Не знаю, как другие, но я не понимаю, что хочет этим сказать автор — «до последних дней своих»?! Но эти последние дни настали почти после 25-летнего царствования, вступать на которое он, как видели выше, отрекался под клятвою, и решимость Его, казалось, была непреклонна. Пропускаю эпизод вступления Императора Александра I на престол, что не оставят, конечно, заметить заграничные статьи, но сам же автор говорит (стр. 1 и 2), что в «первые годы царственного

0

9

- 247 -

    пути», писал он своему воспитателю Лагарпу: «Когда Провидение благословит меня, возвести Россию на степень желаемого мною благоденствия, первым моим делом будет сложить с себя бремя Правления и удалиться в какой-нибудь уголок Европы, где я стану безмятежно наслаждаться добром, утвержденным в Отечестве».

    Здесь уже видна твердая воля царствовать, чтобы устроить благоденствие отечества, а потом удалиться. Фраза эта могла быть сказана, с целью польстить правилам старика Лагарпа, ибо время к такому действию было далеко неопределенным. После же 17-летнего царствования, а именно в 1818 году, когда слава России была в своем апогее, Государь, разговаривая с Прусским епископом15, сказал ему: «Во мне созрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его Божьему Имени и Славе». Как же все это согласовывать вместе? Неужели нельзя было сказать это, (если только нужно-то было), поглаже, а теперь это ужасно бросается в глаза.

    Но этого еще мало; автор все еще усиливается выводить свои заключения о желании Императора отречься от Престола и говорит (стр. 7): «...Александр, как бы исполнилось уже Его призвание, не чувствовал себя счастливым на Престоле. В нем таилась прежняя мысль и вскоре она выразилась еще положительнее». Но здесь очевидно, что автор хочет мистифицировать читателей, ибо в том,

0

10

- 248 -

    что он рассказывает, не более положительного об этом предмете, как и в предыдущем. Это относится к 1819 году, и вот, что мы читаем: «После лагерного учения при Красном Селе в бригаде Великого Князя Николая Павловича, Государь обедал у Его Высочества втроем с Великою Княгинею Александрой Федоровной. За столом, между прочим, Император сказал (стр. 7, 8), что, с радостию видит семейное и родительское счастье молодой четы (у них был тогда уже сын Александр и Великая Княгиня была беременна дочерью Мариею); что сам никогда его не испытывал; вина в этом — связь, которую имел с малолетства, что, впрочем, и воспитание, данное ему и брату его, Константину, не было направлено к тому, чтобы научить ценить подобное счастье, и что у обоих нет даже детей, которых можно бы им признать»*.16

    «Монархам, — продолжил он далее, — для тяжелых и постоянных трудов, сопряженных с исполнением лежащих на них обязанностей, необходимы сверх других качеств в нашем веке еще более, чем когда-либо, здоровье и физическая крепость, а он чувствует постепенное их расслабление, и предвидит эти обязанности так, как он всегда их понимал; почему считает за долг и непреложно решился отказаться от Престола, лишь только заметит, по упадку своих сил, что настало к тому время... Я не раз говорил об этом с братом Константином, — заключил Государь; — но он будучи одних со мною лет, в тех же семейных обстоятельствах и с врожденным сверх того отвращением от Престола, решительно не хочет мне последовать; тем более, что мы оба видим на вас явный знак Благодати Божией, даровавшей вам сына. Итак, вы должны наперед знать, что призываетесь в будущем к Императорскому Сану».

    Увидев, что это сильно поразило молодых супругов, Государь продолжал (стр. 9): «Минута переворота, так вас устрашившего, еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять и т. д.» И действительно, Александр после сего разговора процарствовал еще шесть лет и скончался Императором.

    Из всего вышеописанного беспристрастный человек увидит, что здесь, как и прежде, нет речи о положительном отречении от Престола. Государь приготовляет Великого Князя только к мысли, что, в случае расстроенного здоровья Государя, может быть, через десять лет, подобное может последовать; значит и тут ясно видно, что Государь только говорил об оном, ибо, в продолжение 25-летнего царствования, он, кроме письма к В. П. Кочубею, никогда положительно о сем не говорил, а если и случалось это, то всегда условно. Письмо же это, как заключено выше, не имеет никакого значения в государственном смысле, а драгоценно только как документ ангельских свойств этого великого Монарха.

    Заметим здесь мимоходом еще одно, по мнению многих, в числе которых, по-моему, чрезвычайно неловкое место, которое не должно бы было, по множеству отношений, быть выносимо из семейного и дружеского, как автор сам говорит,

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император