Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император


Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император

Сообщений 21 страница 30 из 41

21

- 259 -

    Вот еще одно из доказательств: когда, после присяги Константину Павловичу, Государственный Совет представился Императрице-матери, Государыня сказала (стр. 59): «Ей известно, что отречение было учинено по добровольному желанию самого Цесаревича; но что она должна по всей справедливости согласиться на подвиг Великого Князя Николая Павловича». Императрица-мать признает, что отречение Цесаревича облечено в государственный акт, по которому должен царствовать не он, а Николай Павлович. «Но что она должна по справедливости согласиться на подвиг Николая Павловича».

    Что же из сего должно заключить, как не то, что Николай Павлович сообщил своей родственнице причины своего опасения к прямому принятию себе присяги, и она разделила его мнение, назвав по справедливости это подвигом. Это подтверждается еще сильнее, когда Михаил Павлович отправлялся 5-го декабря в Варшаву с известием, что в Санкт-Петербурге присяга уже совершена; Императрица-мать, прощаясь, сказала ему (стр. 80): «Когда увидишь Константина, скажи и растолкуй ему хорошенько, что здесь действовали так, потому что иначе произошло бы кровопролитие».

    Рано утром, 14 декабря 1825 года, Николай Павлович пишет к Великой Княгине Марии Павловне, и в письме этом, между прочим, читаем (стр. 119): «Я удалял от себя эту горькую чашу, пока мог, и молил о том Провидение». Из этих нескольких слов обнаруживается очень ясно, что Николай Павлович знал заблаговременно о своем назначении, ибо иначе ему бы не для чего было удалять от себя того, что не могло ему принадлежать. Приведу еще одно, ничем несокрушимое доказательство, самим автором приводимое (стр. 202), которое торжественно подтверждает мною сказанное: «В 1829 г. (Государь и Цесаревич) ехали вместе из Замосцья в Луцк. «Надеюсь, — сказал Государь, в минуту откровенной беседы, — что теперь, по крайней мере, ты отдаешь справедливость моим тогдашним поступкам и их побуждению, что в тех обстоятельствах, в которых я был поставлен, мне невозможно было поступить иначе».

    Чего же яснее? Император положительно сознает, что он знал, что присяга следовала ему и как бы ищет оправдать себя перед Цесаревичем! Стоит вникнуть в эти строчки, чтобы вполне убедиться в верном взгляде Николая на последствия, которые бы могли возникнуть при присяге прямо ему, потому что Манифест своевременным обнародованием при жизни Александра I не предупредил народ.

    Чего же нужно более? Зачем бы автору приводить столько мест, тождественно уничтожающих им предположенную цель? В тот же день весь Петербург присягнул без всяких возражений, ибо присягал по закону. То же произошло и в целой России, чего без возражений, сомнений и, конечно, может быть, в некоторых местах не обошлось бы без важных беспорядков.

    Относительно же брожения умов в самом Петербурге, не было никакого повода подозревать чего-либо серьезного до получения известия о кончине Императора Александра.

    Составлявшийся заговор был известен покойному Императору с 1821 года; он получил подтверждение об оном во время маневров 2-ой армии, собранной в 1823 году в окрестностях Тульчина; имея даже списки заговорщикам от трех значительных в управлении армиею лиц*.

0

22

- 260 -

    Если Император не дал официального хода тем положительным сведениям, которые были ему доставлены и повелел только наблюдать за сим, то на это был собственный его взгляд, его правила кротости, соединенной с благоразумием, повторение мер, предпринимавшихся им в подобных обстоятельствах и прежде, чему примером может служить его взгляд на подобные события в 1812 году в Вильно перед самым вступлением Наполеона в пределы России и мудрые безгласные меры в этом случае им предпринятые, спасли Россию от бедствий, долженствовавших усилить действия врага.

    Конечно, Монарх этот был руководим теми же непроницаемыми для обыкновенных умов побуждениями и относительно сведений, полученных им в 1823 году о состоявшемся заговоре и можно ли не положительно сказать, что если бы драгоценные дни его продлились, то бессмысленный заговор этот разрушился бы сам собою, не имея предлога возмутить этот класс, который в подобных случаях составляет физическую силу и без которой одни заговорщики бороться с правительством никогда не бывают в состоянии.

    Но кто может отвергнуть, чтоб Александр не сообщил, если и не вполне, то хоть часть предприятий, вгнездившихся в головы, наполненные западными утопиями, еще в то время тесно связанными с вольтерианизмом, энциклопедистами и взрывами первой Французской революции? Кто может, повторяю, отвергать, чтобы Император не поделился об этом предмете, хотя несколькими словами с тем, в котором он видел своего приемника?

    Внезапная кончина Императора представила возможность заговорщикам воспользоваться первым удобным случаем, чтобы начать приводить в исполнение свои предначертания, и Николай Павлович, мудро оценив обстоятельства времени, лишил их предлога и средства произвести беспорядок в государстве, настояв на присяге старшему брату, на точном основании закона.

    Из приведенных выше цитат, из повествования самого автора видно, что одни из этих данных соответствует его цели; другие, ясно дают не только что понимать, но и положительно утверждать противное.

    Почему бы автору, не усвоить себе истинный смысл и вывод из многих данных, имевшихся у него, и в полном свете показать прозорливость Монарха, его твердую волю, его заботливость спасти Россию от пролития крови; искать же выказать в главе семидесятимиллионного государства одну братскую любовь, я полагаю, недостаточно; в Турции это был бы феномен, может быть, тоже и в некоторых других государствах; но в Доме Романовых это врожденное свойство и в особенности оно слишком ярко обозначилось между четырьмя сыновьями Императора Павла и их Августейшими сестрами, чтобы брать эти чувства за конька в этом важном государственном деле. Не скажут ли те, которые не рассуждают много, что Николай Павлович, чтобы высказать личное свое почтение старшему брату, подверг государство опасности; но это совершенно противоположно, ибо он спас оное от больших беспорядков.

    Что же касается собственно до моего утверждения, то я вполне верю, что Великий Князь Николай Павлович присягнул Цесаревичу именно с целью избавить Россию от бедствий, могущих произойти по стечению современных обстоятельств, если бы он потребовал присяги прямо себе, и очень естественно, что он не мог пояснить действия своего настоящей причиной, т. е. опасением, основанным на положительных данных, а отнес все братскому уважению к старшему. Так

0

23

- 261 -

    будет говорить и история вопреки выводам автора по вышесказанным двум обстоятельствам.

    Я указываю на материалы, которые имеют за собою более правдоподобия, и, конечно, если бы автор взял их за тему своего рассказа, он не встретил бы никакого затруднения сделать вывод и утвердить истину с большею славою для Николая I, которой он, по справедливости, достоин.

    IV. В рассматриваемой книге попадаются места, которые ярко бросаются в глаза читателя просвещенного, а другим могущие служить к перетолкованию и даже порождать мысли, которых распространение нежелательно было бы видеть; так, например:

    1) На стр. 74: По получении окончательных сведений из Варшавы об отказе Цесаревича вступить на престол, автор, рассуждая, между прочим, говорит: «Николай Павлович, никогда не готовившись к сану, чуждому для него по закону рождения, никогда не знав положительно решения, постановленного о его судьбе, теперь вдруг, в эпоху самую трудную, когда будущее нисколько не улыбается, должен жертвовать собою и всем для него драгоценным: семейным счастьем и покоем, чтобы покориться воле другого».

    О том, что знал или нет, было говорено выше, а ровно и о том, что Император Александр, еще в 1819 году повелел ему готовиться к сану Императора. Но я здесь восстаю против другой половины периода.

    Во-первых, тяжелая обязанность Монарха известна, и она так важна, что в великих душах и характерах, каковым был Император Николай, мысль эта не могла его одушевлять, ибо в трудных и опасных обстоятельствах он всегда становился выше, а наконец, во-вторых, предположив даже, что он ничего не знал об отречении, нет возможности думать, чтобы он не знал, что Император Александр и Цесаревич бездетны, и каждый из них вдвое старше его, и что после них законным наследником будет он; следовательно, звание это, по закону рождения, не могло быть для него чуждым. Словом, очень неловкий период, в особенности для столь высокого значения книги.

    2) На стр. 78: Когда Князь Михаил Павлович возвратился из Варшавы, где кончина Александра была уже известна, автор вводит многие недоумения санкт-петербургской публики, на том основании, что он, Михаил Павлович, уже виделся здесь с Императрицей-матерью и с братом; отслужил панихиду по покойному Государю, а все еще не присягал новому, «отчего только он один и приехавшие с ним, остаются изъятыми от долга, который велено исполнить целой России».

    В красноречивом периоде этом, где автор задает себе столько вопросов и сам разрешает оные, упустить, хотя бы мимоходом, заметить, что Михаил Павлович был в Варшаве, когда получено было известие о кончине, почему он мог там уже присягнуть, а затем ему не нужно было присягать второй раз в Санкт-Петербурге. Подобные оговорки, повторяю, не могут иметь место в такой книге, и я нахожу, что этот период — есть поэзия, а потому и рассуждение на ее тему не твердо.

    3) Стр. 97: Здесь автор распространяется о письме подпоручика Ростовцева29, лично поданном 12 декабря Великому Князю Николаю Павловичу, и приводит все письмо и длинный разговор между ними.

0

24

- 262 -

    Порыв молодого человека был самый благородный, пропитанный честью и верноподданичеством; однако же он сделал неприятное впечатление на многих и по многим отношениям, ибо несмотря на растянутость его с 97 по 104 стр. включительно (8 страниц — это черезчур), не назвав никого из злоумышленников, дал повод к разным комментариям, а это потрясает доверие ко всему зданию книги, и не ясно отдает чистый порыв молодого человека.

    Но замечательно окончание (конец 103 стр.): «Он (Николай Павлович) обнял Ростовцева и удалился. Следующий день, 13 декабря, последний (т. е. Ростовцев) все утро провел на службе; потом списал письмо свое и разговор с Государем, и после обеда отдал их в присутствии Рылеева30, своему товарищу (князю Оболенскому31, имя его также скрыто), на котором сосредоточивались все его опасения».

    Что же это значит? Что хотел автор сказать этим? Ростовцев, объяснив Государю готовящееся против него восстание, на следующее утро, с вечера извещает заговорщиков о всех подробностях разговора с Государем, как бы давая им знать, как им действовать! Это непонятно и требовалось разъяснение. Словом, следовало бы оградить благородную личность молодого офицера, рисковавшего жизнью для отвращения опасности государству, и в то же время стремившегося образумить заблудшихся, оградить от возможных нареканий (благодаря изложению автора) в прислужничестве разом двум сторонам, ибо по книге, Ростовцев представляется как бы Якубовичем*32

    4) Стр. 121 и 122. Что еще утром 14 декабря: «Граф Милорадович говорил: город совершенно спокоен, что впрочем на всякий случай приняты все нужные меры предосторожности. Последствия обнаружили, как мало эти уверения имели основания, и как слабо распоряжалось местное начальство. Город кипел заговорщиками, и ни один из них не был схвачен, ни даже замечен; они имели свои сходбища и полиция утверждала, что все спокойно».

    Здесь упрек, сделанный графу Милорадовичу, не вполне справедлив. Во-первых, он был прав, что город был спокоен, ибо никаких демонстраций делаемо не было. Во-вторых, так как заговор до приведения оного в движение составлен был преимущественно из лиц, служащих в штабах и полках, которые до самого момента присяги гласного ничего не предпринимали, и полковые командиры (не говорю уж о корпусном, дивизионном и бригадных) ничего не могли проникнуть, а потому не было никакой возможности военному Генерал-губернатору знать о тайных их совещаниях. Рылеев, по занятиям своим, был в необходимости принимать у себя, следовательно, вина вся должна относиться скорей к полковым командирам, чем к графу Милорадовичу.

    Должно еще припомнить и то, что не граф Милорадович, а министр внутренних дел33 заведовал Тайною полициею, а военный Генерал-губернатор отвечал только тогда, когда бы что начинало проявляться на улицах города, как начальник наружной полиции; а как этого не было, так и схватывать было некого.

    Организация нашей тайной полиции не только что тогда, но даже и ныне находится в решительной невозможности противостоять какому-либо заговору и почти узнать об оном до того времени, покуда он не вспыхнет.

0

25

- 263 -

    Но об этом довольно; замечу еще раз, что упрек несправедлив. Неверность выражения «город кипел заговорщиками» лучше всего доказывается ничтожною массою народа, собравшегося 14 числа на площади, и то состоявшей не из заговорщиков, а из любопытных, праздных и недоумевавших о событиях во дворе.

    Сам же автор несколько далее говорит (стр. 123), что «в то время, когда большая часть войск присягала в совершенном порядке, и огромное большинство народонаселения столицы с умилением произносило или готовилось произнести обет вечной верности монарху... скопища людей злонамеренных и т. п. искали волновать свои части и т. д.»

    Следовательно, граф Милорадович был прав говорить до того времени, что город спокоен. Это спокойствие в столице и готовность к новой присяге точно так же как и в провинции есть доказательство предусмотрительности Императора Николая.

    5) Когда Нейдгардт34 донес поутру, 14 декабря, Государю о беспорядках в некоторых частях войск, у автора сказано (стр. 127): «с первого взгляда ясно открывалось, что это уже не простое недоразумение касательно новой присяги, а плод того, еще не разгаданного правительством заговора, о котором первые сведения были доставлены в Таганрог и т. д.»

    Как же: «до сего времени не знали», когда уже выше было говорено о сем, как о действии замеченном, а восемь страниц, посвященных письму, рассказу и суждениям Ростовцева еще за два дня до сего, а именно, 12 декабря, где прямо говорится, что новая присяга будет предлогом к мятежу и т. д.?

    Все это должно было бы быть тщательнее обработано. Сверх того, не только в Таганроге в 1825 г. первые сведения о заговоре получены, но в 1823, как замечено выше; в Таганрог же капитан Майборода35 донес уже с большею подробностью.

    6) Государь, сходя с лестницы Зимнего дворца, чтоб лично быть на месте беспорядков, встретил генерала Воинова36 (стр. 129), «совершенно растерявшегося; человека почтенного по храбрости, но ограниченного, не успевшего приобрести никакого веса в Гвардейском корпусе». Государь «строго припомнил, что место его среди вышедших из повиновения войск, вверенных его начальству». Замечание Государя неоспоримо, в строгом смысле, справедливо; но здесь еще нужно знать, что Гвардейский корпус расположен в разных местах города, часто, довольно отдаленных одно от другого, следовательно, Воинов не мог, как Пинетти37 в один час находиться в двадцати местах при присяге, в тех же частях, где он был, порядок не был нарушен, а как присяга происходила в общий данный час — по казармам (а это было не по его приказанию), то там, куда он не успел прибыть (а именно: в Московский, Лейб-Гренадерский полки и Морской Экипаж) и произошли беспорядки.

    Итак, по-моему мнению, выражение автора: что Воинова место должно быть среди вышедших из повиновения — неловко; ибо, как замечено, эти собрались уже на Сенатской площади, куда однако же, как известно, Воинов отправился, чтоб вразумлять нижних чинов, но был встречен выстрелами (стр. 148) и последствия с ним неизвестны.

    Но здесь главное то, что автор принял на себя право пятнать, оскорблять память человека, известного не одною почтенною храбростью своею, но благоразумием и военными способностями, не раз с успехом предводительствуя значительными

0

26

- 264 -

    частями войск против наполеоновских маршалов, а в то время мы могли еще выбирать генералов не из одних только ограниченных; Воинов же имел всегда почтенное место. Конечно, он не был образован для паркета, не воспитывался в Лицее, но за всем этим он был несравненно выше тех, которых бы автор захотел выставить за неограниченных; но довольно о нем.

    Подобное выражение об этом генерале делает как бы упрек Императору Александру, назначившему Воинова — человека ограниченного, не умевшего приобрести никакого веса и т. п. командиром Гвардейского Корпуса, а Александр, как известно, умел выбирать людей на места, которые он предназначал им.

    Неприятно видеть, что в сочинении, так сказать, народном, набрасываются пятна на тех, которые, в продолжении полувека, стяжали славу; зачем разочаровывать тех, которые привыкли уважать Милорадовича, Воинова, и некоторых других, клеймить неспособными, ограниченными, словом, дураками; а других, ничего в жизни не сделавших хорошего, выставлять за корифеев. Если уж необходимо нужно было описать их действия, то автор мог не называть их точно так, как он не называет князя Щепина-Ростовского, Кюхельбекера, князя Трубецкого и других злодеев, описав только их действия38.

    Но вот еще неловкость в этом рассказе: автор, как мы видели, говорит, что «Воинов, не успевший приобрести никакого веса в Гвардейском корпусе». Что же это за выражение — «не успевший»? Значит ли это, что, будучи недавно назначен командиром этого корпуса, он не имел еще времени, то есть, не успел приобрести веса, или не умел приобрести оного? Но как автор тут же называет Воинова ограниченным, то не подлежит никакому сомнению, что автор словом «не успевший» выражает «не умевший».

    Главная неловкость и заключается в этих выражениях. Ибо не один Воинов не умел или, пожалуй, и не успел приобрести веса; но ведь тут были и другие генералы и генерал-адъютанты, всю службу находившиеся в гвардии, да и оба Великие Князя были в оной бригадными командирами, но не могли иметь столько веса, чтоб образумить солдат, поддавшихся мятежу, которые оставались глухими ко всему, что оба царственных брата говорили им, а это доказывает степень временного ожесточения, когда даже два митрополита39 в полном облачении и с крестами в руках, не были выслушаны, угрожались и должны были поспешно удалиться. Следовательно, что же тут мог сделать Воинов? Зачем было так неловко пятнать его память?

    7) Выходя из ворот Зимнего Дворца на площадь, Государь встретил под ними (стр. 131) «пришедшего туда полковника Хвощинского40, раненого и обагренного кровью, и велел ему куда-нибудь укрыться, чтобы видом его не распалить еще более страстей».

    Этот период встречен публикою неблагоприятно, никто не хочет верить; да и нельзя, чтобы Император Николай Павлович полковника своей гвардии, пролившего за него кровь свою, выгонял из-под своего крова, тогда, так сказать, ковчега целой России; выражение могло быть заменено другим, более свойственным благодушию Монарха.

    Относительно же слов «чтобы видом его не распалить еще более страстей», наверное, можно приписать их лично автору, выводящему по-своему консеквенции41, ибо на вопрос: «Чьи распалять страсти?», конечно, автор затруднился бы

0

27

- 265 -

    ответить, так как кровь, пролитая за Государя, распаляет страсти его защитников, и вид крови этой подвигает к отмщению врагам.

    Да позволено мне будет усомниться, чтобы Государь, встретив обагренного кровью Хвощинского у себя под воротами, приказал бы ему куда-нибудь укрыться! Несомненно, он приказал ему войти куда-нибудь, чтоб получить пособие. В том положении, в котором тогда были дела, нужно было распалять страсти защитников Государя, а не укрощать их. И это понимал Государь, что не раз видно и в самой книге.

    8) Когда Государь вышел на Дворцовую площадь, она была покрыта народом, сказано (стр. 131): «завидя Государя, народ стал отовсюду к нему стекаться с криками ура! Чтобы дать время войскам собраться, надобно было отвлечь внимание чем-нибудь необыкновенным». Не понятно, чье внимание? Народ встретил Государя не враждебно, ибо автор говорит, что он начал отовсюду стекаться с криком ура! Государь спрашивает народ, читал ли он его Манифест42, на отрицательный ответ большей части Государь «сам стал его читать протяжно и с расстановкой, толкуя каждое слово».

    Когда народ продолжал оказывать более и более преданности Государю (стр. 133), «Ребята, — сказал он, — не могу поцеловать вас всех, но вот за всех: он обнял и поцеловал ближайших, так сказать, лежавших у него на груди и несколько секунд в тишине смолкших тысяч, слышались только поцелуи». Весь период этот требовал бы достойнейшего изложения; он велик своим значением, ибо наводит мысль о главной опоре нашей Державы. Заключение же этого периода слишком поэтическое, сбивающееся на юмор: на Дворцовой площади, полной тысячами народа, слышатся только поцелуи! Автор делает из народных губ тимпаны43.

    Нейдет, воля ваша, такая прикраса к столь величественному событию. А притом, автор, кажется, не расчел, что он скоро должен будет говорить противное относительно народа; о чем, скажу ниже.

    9) Когда противные стороны обозначились, автор продолжает (стр. 136): «В эту минуту к другой стороне Зимнего Дворца подъезжала, почти тайно, простая извозчичья карета. Она везла того, который, через воцарение родителя, призван был к сану Наследника Русского Престола — Великого Князя Александра Николаевича. Его привез Кавелин44 из Аничкого дворца». К чему было писать все эти подробности? Сказать просто, что в эту минуту прибыл в Зимний дворец Наследник. Но зачем говорить, что «почти тайно»! Далее (стр. 137): «Для большей осторожности его привезли вместе с находившимся при его воспитании флигель-адъютантом Мердером45, в наемной карете». В чем же заключалась осторожность? В том, что привезли его с Мердером? О наемной же или извозчичьей карете уже сказано выше.

    Это как бы отъезд Людовика XVI в Варрен, или Людовика-Филиппа в 1848 г.46 и т. п. Жаль тут одного, что автор пропустил для большей сенсации сказать еще, что в этой простой извозчичьей карете (двуместной или четырехместной) были впряжены такой-то масти лошади, пожалуй, можно было бы и добавить, что жеребцы или мерины или кобылы, или и те и другие! Автор, конечно, искал показать, какую должно было брать предосторожность, но это случилось очень просто: Кавелин был послан за наследником, он сел в извозчичью карету и исполнил повеление, ибо от Аничкова дворца до Зимнего не было никакой опасности,

0

28

- 266 -

    по крайней мере, мы и из книги этого не видим; а между тем, в народе эти выражения нехорошо будут растолкованы.

    10) Когда Государь приблизился к Преображенскому батальону и сказал оному краткую речь, автор, конечно, уже от себя, а не из каких-либо записок присовокупляет (стр. 138): «поистине первого батальона в свете, который в минуту, столь примечательную, вполне обнаружил истинную преданность». Пропускаю энтузиазм автора называть батальон этот поистине первым в свете, что кажется и слишком, но пусть будет так. Но вот что: как же можно сказать так резко об обнаружении им так вполне истинной своей преданности? Что же скажут батальоны других полков? Это как бы камень, брошенный в них, а между тем ведь только три батальона, и то не в полном составе, поддались обману.

    11) (Стр. 138): «Тут подошел Граф Милорадович, которого не было видно с утра. «Cela va mal, sire, — сказал он, — ils entouret le monument». (Петра I)*. У Государя не вырвалось ни одного слова в укор ему за все предшедшие уверения в мнимом спокойствии столицы». Государь был столь справедлив, что не находил нужным укорять этого русского баярда, ибо знал лучше автора цену этому генералу; он был прав: столица до этого момента была спокойна; совещания о взволновании оной происходили в полках несколькими только офицерами, над которыми должен бы быть полковой надзор; малая же часть чинов гражданских не подавали никакого повода к арестованию их за то, что они были посещаемы как и прежде.

    Доказательством, что столица была спокойна, и спокойна даже во время взрыва замысла, служит то, что кроме Сенатской площади, занятой военными бунтовщиками, ни в одной части города не было и малейшего беспорядка. До военных же, имевших свое начальство из значительных лиц, в числе которых были и оба Великие князя, Милорадович не мог прямо касаться, а Тайная полиция, повторяю, была в руках министра внутренних дел. Император все это оценил, а потому и не оскорблял укором Милорадовича; напротив, он сказал ему (стр. 138): «Вы, Граф, долго командовали гвардией (в военное время), солдаты вас знают, любят и уважают: уговорите же их, вразумите, что их нарочно вводят в обман; вам они скорее поверят, чем другим». Не ясно ли из этих слов, приведенных автором вслед за вышеозначенным, что Государь не почитал Милорадовича подлежащим ответственности за беспорядки в гвардии, за которые, как мы видели выше, он заметил Воинову, который, в строгом смысле военной дисциплины, был более или менее виноват за беспорядки, оказавшиеся в подведомственной ему части. Здесь же, напротив, Государь сам разрешает Милорадовичу говорить с солдатами, которые когда-то бывали под его начальством, любили и уважали его: последствия известны.

    12) Полагаю также, что при значении книги, говорящей о столь важном событии, не должно бы включать, например, следующих мест (стр. 138). В момент, когда войска начали сближаться с мятежниками, «Государь скомандовал Преображенскому полку словами устава того времени (да как же бы иначе!) к атаке, в колонну стройся; 1-й и 3-й взводы прямо, скорым шагом марш-марш и, повернув колонну, почти с места левым плечом вперед», и т. д. Воля ваша, я нахожу, что такие частности, слишком общие, не могли стать в этой книге.

0

29

- 267 -

    Граф Михаил Андреевич Милорадович

    Граф Михаил Андреевич Милорадович

    13) Еще один период, по моему уразумению, полупонятен, а именно: поставив на предназначенное место Преображенский полк, Государь (стр. 139), «обратясь к оставшейся еще на месте своей роте, сказал: «Рота Его Величества остается при мне». Таким образом, этой роте под командою капитана Игнатьева47 (т. е. нынешнего Санкт-Петербургского Военного Генерал-Губернатора) выпал счастливый жребий следовать за всеми первыми движениями Государя и предание (!) о том свято живет в ней доныне и т. д. и т. д.» Так-то пишутся Истории! Но вот, что еще замечательно, что этот выпавший счастливый жребий капитану Игнатьеву, автор сам же скоро нарушает: ибо капитану Игнатьеву (стр. 150) велено отправиться к Исаакиевскому мосту.

    14) Перовский48, посланный Государем в казармы конной гвардии, должен был проезжать в санях через цепь, выкинутую мятежниками. Цепь эта дала дорогу Перовскому; «но (стр. 141) чернь из-за заборов Исаакиевского собора бросала в него, сама не зная, что делает, каменьями, но он проехал и т. д.» Это было спустя самое короткое время после того, как поцелуи черни были так звонки, что слышались на пространстве всей Дворцовой площади! Автор черезчур увлекся первым описанием, здесь сцена изменяется, а далее еще более. Было бы благоразумнее умерить свои выражения, подобные такому как: «сама не знает, что делает»,

0

30

- 268 -

    ибо ниже автор расскажет, что она знала, что делала. Такое выражение, пожалуй, можно отнести и к черни на площади Зимнего дворца!

    15) Когда Орлов49 приехал на Сенатский мост, чтоб рассмотреть расположение мятежников, в их рядах послышались крики (стр. 142): «Вот Орлов выезжает с медными лбами, а один сенатский чиновник, находившийся в толпе, ухватился за его ногу и умолял не ехать далее, чтобы не быть убитым!» Что за рассказ! Набор слов. К чему сохранять в истории это жалкое выражение? Уж, по крайней мере, следовало бы хоть упомянуть об имени этого патриота, сенатского чиновника, ухватившего за ногу (не сказано за которую!). Впрочем, публика знает его: Орлов (ныне князь) умел быть благодарным.

    16) Это ненавистное выражение — «убить» встречается еще в более горестном рассказе. Вот, что следует за описанием патриотического поступка сенатского чиновника. Когда Милорадович, посланный Государем, чтоб образумить гвардейских солдат, поддавшихся обману мятежников, не имея возможности проехать прямо к их сборищу, «принужден был (стр. 142) объехать кругом через Синий мост, по Мойке на Поцелуев мост и оттуда в конную гвардию, где встретился с Орловым. «Пойдемте вместе убеждать мятежников», — сказал граф Милорадович. «Я только оттуда, — отвечал Орлов, — и советую Вам, граф, туда не ходить(!!) Этим людям необходимо совершить преступление; не доставляйте им к тому случая. Что же касается меня, то я не могу и не должен за вами следовать: мое место при полку, которым командую и который я должен привести по приказанию к Императору». «Что это за Генерал-Губернатор, который не сумеет пролить свою кровь, когда кровь должна быть пролита», — вскричал Милорадович».

    Сознаюсь, что я не допускаю истины этого рассказа, как могло быть, чтобы Орлов, посланному Государем Милорадовичу, советовал не исполнять Высочайшего повеления в такую минуту и как бы пугал опасностью быть убитым. И кого же — Милорадовича! Здесь еще замечательно и то, что Милорадович как бы приказывает Орлову, говоря, «пойдем же вместе убеждать мятежников», и Орлов, будто не только что не выполняет приказание, хотя бы пусть будет приглашение, главного военного начальника столицы, а советует и самому ему не делать этого! И все это под предлогом, что ему велено изготовиться с полком; между тем как несколько строчек выше видно было, что он из любопытства оставлял полк, чтобы посмотреть на мятежников и где его встретил сенатский чиновник и т. д. Все это могло быть рассказано с сохранением достоинства Орлова, который известен своей отвагою.

    17) Обозначая места, занимавшиеся войсками, говорится о месте, где останавливалась Конногвардия. (стр. 147): «Было шагов пятьдесят от памятника Петра Великого». Что-то не верится: ибо около памятника были мятежники, которые не позволили бы остановиться так близко. Весь параграф этот живописен и ярко обрисовывает со слов какого-то свидетеля пестроту народной толпы, коей костюмы не встречаются в обыкновенное время.

    18) Государь приказывает принцу Евгению Виртембергскому50 поставить Преображенскую роту Игнатьева (см. выше) у Исаакиевского моста (стр. 150): «Принц Евгений поднял свою лошадь на дыбы, и, повернув ее, сказал с досадою: Cela ne servira a rien*.» Что это такое? Во-первых, как мог принц возражать с

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Император