Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин и общественно-политическое и литературное движение его времени


Пушкин и общественно-политическое и литературное движение его времени

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Пушкин: Итоги и проблемы изучения
Часть вторая.

Введение (Б. С. Мейлах)

Одной из основных проблем, связанных с изучением мировоззрения и многосторонней творческой деятельности Пушкина, является проблема, формулируемая по-разному, но охватывающая единое содержание: «Пушкин и историческая действительность», «Пушкин и общественно-политическое движение его времени», «Пушкин и его время». Значение ее прежде всего методологическое. Марксистская наука о литературе исследует взгляды и творчество писателя как генетически обусловленные процессами исторического развития, своеобразием определенной эпохи жизни общества. Конкретная историческая действительность, отраженная в специфической художественной форме, определяет содержание литературного творчества. Но отражение — не копирование: оно является весьма сложным, преломляя социальную борьбу эпохи, столкновение противоположных классовых сил, противоречия того или иного периода истории, неповторимое индивидуальное своеобразие личности писателя. Постижение генезиса и эволюции мировоззрения Пушкина, закономерностей его творческого пути возможно только при условии научного анализа современной ему действительности во всей полноте, верного понимания исторических событий, расстановки классовых сил и их антагонизма, характера общественно-политической борьбы. Произведения Пушкина нельзя уподоблять иллюстрациям к гражданской истории, это значило бы ограничивать их ценность лишь степенью фактической достоверности, игнорируя их неувядающее идейно-эстетическое богатство: подобный вульгаризаторский, примитивный подход чужд науке о литературе (хотя рецидивы его порой еще встречаются). Но рассматривая художественное творчество как особую, образно-эстетическую форму общественного сознания нельзя тем не менее понять корни мировоззрения Пушкина и особенности его творческого пути, если не исходить из сопоставления «отраженной» им действительности с «объектом отражения» — самой исторической действительностью. Таким образом, изучение общественно-политического и литературного движения первой трети XIX века, 1810—1830-х годов, является одним из необходимых условий научного освещения закономерностей процесса идейно-художественной эволюции Пушкина, его роли в развитии русской литературы, общественной мысли, политической и литературной борьбы.

Аспекты исследования этой проблемы в пушкиноведении разнообразны. В их числе — восприятие и оценки Пушкиным исторической действительности, отдельных событий и деятелей. Материалом для разработки этой темы являются прежде всего его произведения, художественные и публицистические, письма, дневники, а также переписка и мемуары современников, разнообразный документальный материал, непрерывно вводимый в научный оборот. Очевидна важность еще далеко не завершенной работы — установления всего круга фактов политической и литературной жизни пушкинского времени, на которые Пушкин так или иначе откликался, их синхронного сопоставления с этапами и фактами его идейной биографии. С развитием пушкиноведения все большее и большее внимание исследователей привлекал вопрос о влиянии на мировоззрение и творчество поэта современного ему освободительного движения. Наиболее подробно изучались в этой связи история декабризма и, в несравненно меньшем объеме, отношение Пушкина к крестьянским восстаниям. Наконец, весьма существенным является также исследование роли Пушкина в литературной борьбе, его влияния на развитие этой борьбы, на современников.

Разработка всех этих аспектов проблемы освещается в ряде разделов нашей монографии («Пушкин в истории русской критики и литературоведения», разделы, посвященные биографии и творчеству). Данный раздел посвящается основным результатам и перспективам разработки проблемы «Пушкин и его время» только в плане изучения самой исторической обстановки, в которой формировалось мировоззрение и творчество Пушкина и которая определила его отношение к важнейшим историческим событиям и фактам, а также непосредственное участие в общественно-политической и литературной борьбе.

Степень разработки проблемы, естественно, зависела от состояния и достижений исторической науки и ее взаимодействия с литературоведением. В самом подходе к проблеме «Пушкин и его время» сказывалась связь тех или иных исследователей с определенными концепциями истории России первой трети XIX века.

Далеко не все исследователи, которые так или иначе касались вопроса о влиянии исторической действительности на взгляды и творчество Пушкина, обладали определенной концепцией. В XIX и даже в начале XX века литературоведы, пушкинисты, критики чаще всего ограничивались лишь отдельными наблюдениями и общей постановкой вопроса, которая часто не свидетельствовала о приближении к пониманию основных факторов, обусловивших развитие мировоззрения Пушкина. Характерно начало статьи П. В. Анненкова «Общественные идеалы А. С. Пушкина»: «Чрезвычайно важно для понимания различных эпох русской жизни определение нравственной сущности тех или других политических и общественных взглядов и убеждений, которыми были проникнуты главные деятели эпохи, приковывавшие к себе внимание своих современников. При этом вся трудность для исследования заключается преимущественно в том, что русские образованные люди, судя по общему характеру их жизни, как будто мало отличались друг от друга, исповедовали как будто одни и те же политические идеи... Со всем тем ... многие из таких деятелей, кроме своего участия в общем хоре, ... еще имели свои затаенные воззрения на положение дел... Подлинная мысль человека обретается преимущественно в его беседах с самим собою».1 Нетрудно заметить, что Анненков переносит вопрос о взглядах современников Пушкина и его самого в психологическую плоскость и не ставит вопроса об их позициях на основе характеристики объективного соотношения сил общественного движения и роли, которую играли те или иные деятели в этом движении (хотя его указание на необходимость учитывать также «затаенные» взгляды современников, конечно, правильно). Отсюда и фрагментарность его работы об общественных идеалах Пушкина, и ее умеренно-либеральное, расплывчатое заключение о том, что поэт «всею душою постоянно желал для своей родины умножения прав и свободы, в пределах законности и политического быта, утвержденного всем прошлым и настоящим России».2

Отсутствие научно обоснованных представлений о процессах, исторического развития России пушкинского времени сказывается на многих дореволюционных работах исследователей, которые занимались анализом мировоззрения Пушкина: это относится к литературоведам и критикам разных оттенков — и либерального, и консервативного. Изучение взглядов Пушкина, даже при кардинально различных выводах, основывалось большей частью на том или ином подборе «высказываний» поэта, их одностороннем освещении, а не на сопоставлениях отношения Пушкина к определенным событиям с исторически объективной оценкой событий. Таких сопоставлений и оценок мы не найдем, к примеру, ни у В. Водовозова, утверждавшего, что политическое направление Пушкина с его отрицательным отношением к самовластию можно охарактеризовать как «умеренный либерализм»,3 ни тем более у явного фальсификатора взглядов поэта — В. Никольского, который стремился представить его верующим в «идеал царя», человеком, убежденным в значении православия как «основы нашего национального характера, нашей народности».4 К наиболее правильным выводам о позициях Пушкина в некоторых наиболее важных вопросах (в вопросе о его мнимом «поправении» после восстания декабристов и других) приходили ученые, которые хотя бы частично пытались оценивать эволюцию поэта в соотношении с реальной исторической обстановкой, как например В. Стоюнин — автор одной из наиболее удачных для своего времени биографий Пушкина.5 В то же время реакционный субъективизм в истолковании взглядов Пушкина (который сказался с особенной силой в писаниях о Пушкине Владимира Соловьева и его последователей — символистов) всегда базировался на принципиальном антиисторизме. Антинаучная методология представителей другого направления в литературоведении — формалистов, полностью игнорировавших общественно-историческую действительность при изучении творческой деятельности.

Наиболее прогрессивные традиции в исследовании Пушкина на основе проникновения в существенные особенности исторического развития России ведут свою родословную от Герцена («О развитии революционных идей в России», 1851) и Огарева («14 декабря 1825 и император Николай», 1858). В этих вышедших нелегально (за рубежом) работах впервые была дана характеристика борьбы против самодержавия и крепостничества как главной и определяющей задачи первой трети XIX века и в связи с этим исторически правдивая характеристика декабристов как первых русских революционеров (Белинский в подцензурной печати не мог даже касаться этих вопросов). Этой концепции противостояла реакционная историография, представленная книгой М. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I»6 (третье издание этой книги, вышедшее в 1857 году, было разоблачено как сплошная фальсификация истории в упомянутой выше статье Огарева) и работами М. И. Богдановича и Н. Шильдера.7 В этих работах, восхвалявших российских самодержцев, движение декабристов, как и все, связанное с ними в общественной жизни, оценивалось с охранительной позиции. В связи со взглядами этих историков оказались трактовки пушкинской эпохи и, следовательно, деятельности самого Пушкина в работах реакционных по своим точкам зрения пушкинистов, например А. И. Незеленова и И. А. Шляпкина.

Научно несостоятельными были также концепции буржуазно-либеральных историков, хотя часто в их трудах были ценные наблюдения. Наиболее популярными и часто упоминавшимися в дореволюционном пушкиноведении были исследования А. Н. Пыпина и прежде всего его книга «Общественное движение в России при Александре I».8 Пыпин обобщил многие факты, ввел в научный оборот новые важнейшие материалы (в частности, опубликовал «Зеленую книгу» Союза Благоденствия), но его концепция носит на себе характерные пороки либерализма: подлинная революционность для него неприемлема. Декабристов он изображал не как революционеров, а как продолжателей преобразовательных стремлений начальных лет царствования Александра I, а подготовку восстания декабристов считал никак не связанной с глубинными процессами русской жизни, с широким движением общественного протеста. В русском литературоведении А. Н. Пыпин был основоположником «историко-культурной школы». Одной из ее особенностей было стремление изучать деятельность писателей на широком историческом фоне, стремление для своего времени положительное. Однако в понятие исторической «среды», влиявшей на писателей, эклектически включались самые разнообразные (в том числе несущественные) явления общественной и культурной жизни, без какого-либо стремления уловить исторические закономерности и найти определяющие для формирования мировоззрения писателя факторы. Этот подход сказался и на оценке Пыпиным Пушкина, полностью согласовавшейся с либеральной концепцией исторического процесса.

Методология А. Н. Пыпина, которая в свое время признавалась прогрессивной в силу ее социологической направленности, может служить примером коренного отличия домарксистской социологии от исторического материализма как метода общественных наук и в том числе литературоведения. «Духовное развитие русского общества», «общественное самосознание» Пыпин стремился объяснить факторами, которые сами по себе не являются исходными и в свою очередь должны быть объяснены. Само понятие «народа» (историей культурно-политического развития которого он считал литературу) носит у него аморфный характер «национального целого» и лишено конкретного социально-исторического классового содержания. Методика анализа литературно-общественного развития в ряде существенных моментов повторяет «историко-генетический» — на деле позитивистский — метод Ипполита Тэна, который также рассматривал литературу как «снимок с окружающих нравов и признак известного состояния умов»,9 но не мог найти действительных факторов, определяющих это состояние. К тому же полное равнодушие к специфике литературы, к художественному творчеству как искусству слова привело Пыпина к стиранию граней между собственно историей, историей литературы и даже этнографией: так, в своей «Истории русской этнографии» (1890—1892) художественную литературу он включает в «народоведение», и она служит лишь материалом, иллюстрирующим развитие все того же «общественного самосознания». В отличие от подобного рода методологии социология марксистская, основанная на принципе материалистического историзма, относит литературу к сфере идеологических отношений, определяемых общими закономерностями общественного развития, но сохраняющих свою специфику. При всем этом работы Пыпина о времени Пушкина сохраняют и теперь известное значение благодаря систематизации фактов.

Из другой дореволюционной литературы, существенной для пушкиноведения, нужно выделить книгу М. И. Семевского «Политические и общественные идеи декабристов».10 Эта книга была важна прежде всего обильными выдержками из следственных дел декабристов и многих других первоисточников. Ценной для своего времени чертой этого труда была попытка охарактеризовать исторические предпосылки движения. Однако взгляды Семевского, либерально-народнические, сказались и на общей его концепции декабризма. Его методология характерна для домарксистской социологии, рассматривавшей лишь идейные мотивы исторической деятельности людей и не исследовавшей их корни в системе общественных отношений. Не скрывая своей симпатии к декабристам, он все-таки не мог вскрыть объективной социально-исторической сущности их дела. Для пушкиноведения, однако, книга сыграла значительную роль благодаря не только фактическому материалу, характеризующему эпоху, но и тому, что Пушкин воспринимался на ее страницах как живой участник формировавшейся идеологии декабристов.

Марксистско-ленинский этап в развитии исторической науки открыл новую страницу и в понимании пушкинского времени. По-новому осветилась картина исторической действительности России, в которой жил и творил Пушкин, в свете ленинской концепции русской истории, периодизации освободительного движения в России, ленинских оценок политики Александра I и Николая I, национально-освободительного характера войны 1812 года, оценок декабристов как дворянских революционеров и великого значения их подвига, ленинских взглядов на сущность феодально-крепостнической формации, ее кризиса.11 Обнаружилась вся необоснованность идеализированных представлений буржуазно-дворянской историографии об александровской эпохе, о тактике российских самодержцев, которые, как отметил Ленин, «то заигрывали с либерализмом, то являлись палачами Радищевых и „спускали“ на верноподданных Аракчеевых».12 Стала ясна ошибочность взглядов либеральных историков, их метода. Получили оценку и в своей положительной основе, и в слабых сторонах (например, непонимании классовой сущности движения декабристов) взгляды Герцена на декабристов. С позиций ленинского понимания этой эпохи были подвергнуты критике вульгарно-социологические ошибки тех историков, которые рассматривали движение декабристов лишь как движение, вызванное субъективно-классовыми интересами дворян. Эти ошибки сказались и в работах М. Н. Покровского, историка, имевшего также и немало крупных заслуг перед наукой (в частности, в борьбе с реакционной историографией и в организации многих ценных исторических работ в Советском Союзе).

В последующие годы работы, посвященные пушкинской эпохе, характеризуются направленностью как против вульгарного социологизма, так и против антинаучной теории «единого потока», игнорирующей классовую борьбу — основу политических движений.

Этому способствовал и ввод в науку огромного, ранее неопубликованного ценнейшего материала (прежде всего одиннадцать томов следственного дела «Восстание декабристов», три тома «Литературного наследства», посвященного декабристам, научные комментированные издания мемуаров Бестужевых, И. Д. Якушкина, И. И. Пущина и др., антологии и отдельные издания поэтов-декабристов). Обстоятельно разработана и библиография декабристов. В 1929 году вышла книга Н. М. Ченцова «Восстание декабристов» — библиография дореволюционной и советской литературы (по весну 1928 года), в 1960 году — «Движение декабристов» — указатель литературы 1928—1959 годов под редакцией М. В. Нечкиной (в обеих библиографиях тема «Пушкин и декабристы» выделена в особый раздел). Все это создает прочную основу для широкого изучения проблемы, для освещения связей Пушкина с движением его времени.

Из большого числа исторических трудов, посвященных общественно-политическому движению первой трети XIX века выделяется двухтомная монография М. В. Нечкиной «Движение декабристов». В этой капитальной работе история декабризма рассматривается на широком фоне политического и общественно-исторического движения эпохи, где занял свое место и Пушкин. Широтой охвата исторического материала пушкинской эпохи отличается монография Н. М. Дружинина «Декабрист Никита Муравьев»,13 которую вернее было назвать «Декабрист Никита Муравьев и его время». Общая, но существенная своей концепционностью характеристика эпохи в целом дана в «Очерках истории СССР» и «Всемирной истории» — трудах, издаваемых Академией наук».14

Все эти работы посвящены в основном периоду от начала века до разгрома восстания декабристов. Значительно слабее разработан в исторической науке период 30-х годов, между тем этот период наименее изучен также и в работах о Пушкине.

Обострение кризиса крепостнического строя в 30-е годы, крестьянское движение в новых условиях, рост промышленности и связанные с этим процессы внутренней жизни, разложение классов феодального общества, формирование новых социальных сил и внутренняя реакционная политика царизма — все это пока еще не освещено с такой полнотой, как например движение декабристов.15 А насколько эти вопросы существенны для понимания эволюции взглядов Пушкина 30-х годов, свидетельствует уже тот факт, что сам он (например, в «Путешествии из Москвы в Петербург», в письмах) горячо на них откликался.

Углубленное изучение русской действительности 30-х годов — задача, которая стоит перед историками и литературоведами. Эта задача должна быть распространена на исследование и публикацию архивных фондов. Характерно, что даже такое ценнейшее для пушкинской эпохи собрание документов, как архив кн. П. А. Вяземского (так называемый Остафьевский архив), менее всего изучен и еще менее опубликован в части, охватывающей 30-е годы. Необходимо завершить издание архива братьев Тургеневых, публикация которого была прервана в 1930 году: в этом фонде имеются замечательные записи, воссоздающие русскую и западноевропейскую жизнь, имеются многочисленные упоминания о Пушкине. Нужно систематически обследовать также все существующие архивные фонды современников Пушкина, среди которых есть такие, о содержании которых пока почти ничего неизвестно (например, фонд Всеволожских, хранящийся в Центральном историческом архиве в Ленинграде).

В качестве самостоятельного предмета изучения заслуживает внимания вопрос об отношениях Пушкина с русскими самодержцами — Александром I и Николаем I. С той или иной степенью подробности он затрагивается во всех работах, включающих характеристики мировоззрения Пушкина и его позиций. Можно считать окончательно развеянными и опровергнутыми советским пушкиноведением легенды о «покровительстве» поэту со стороны российских самодержцев, так же как и о его «преданности» им или о мнимом признании самодержавия в качестве единственно необходимого статута российского государства.16 Однако до сих пор не существует исследований, которые осветили бы на основе всех материалов и фактов, располагаемых наукой, отношения между Пушкиным, с одной стороны, Александром и Николаем — с другой. Специально освещались лишь отдельные эпизоды этих отношений — в связи с высылкой Пушкина из Петербурга в 1820 году, историей стихотворений «Стансы» и «Друзьям», делом о распространении стихотворения «Андрей Шенье», историей дуэли и смерти и др.17 В целом же вопрос о взаимных отношениях Пушкина с царями и их помощниками, на значение которого указывал еще П. Е. Щеголев,18 ждет всестороннего освещения.

Особую проблему составляет изучение собственно литературного движения эпохи — критики, журналистики. Общую картину движения дают двухтомная «История русской критики» (1958) и первый том «Очерков по истории русской журналистики и критики» (1950). Однако в обоих трудах (особенно во втором) критика и журналистика последекабрьского периода освещены менее глубоко и подробно, чем первой четверти XIX века.

Мы коснулись пока лишь общих вопросов изучения истории России первых десятилетий XIX века в плане, особенно существенном для пушкиноведения. Теперь перейдем к отдельным темам, связанным с проблемой «Пушкин и его время».
Сноски

1 П. В. Анненков. Воспоминания и критические очерки. СПб., 1881, стр. 225, 226.

2 Там же, стр. 267.

3 В. Водовозов. Политические и общественные взгляды Пушкина в последний период его жизни. В кн.: Пушкин. Под ред. Венгерова. Т. VI, стр. 389.

4 В. Никольский. Идеалы Пушкина. Изд. 4. СПб., 1899, стр. 95.

5 См. ниже, стр. 271—272.

6 <М. А. Корф>. Восшествие на престол императора Николая I-го. Сост. по высочайшему повелению статс-секретарем бар. Корфом. 3-е изд. (1-е для публики). СПб., 1857.

7 <М. И. Богданович>. История царствования императора Александра I и России в его время, т. VI. СПб., 1871. (Печатано по высочайшему велению). Н. Шильдер. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование, т. I. СПб., 1903.

8 Впервые — в «Вестнике Европы» (1870—1871), затем неоднократно переиздавалась. Последнее (5-е) издание — изд. «Огни», Пг., 1918.

9 И. Тэн. О методе критики и об истории литератур. СПб., 1896, стр. 3.

10 Пб., 1909.

11 О взглядах Ленина на декабристский период освободительного движения см. в кн.: М. В. Нечкина. Движение декабристов, т. I. Изд. АН СССР, М., 1955, стр. 19—29; см. также в нашей монографии главу «Пушкин в дооктябрьской марксистской критике».

12 В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 5, стр. 30.

13 М., 1933.

14 Из работ, посвященных отдельным вопросам истории этого времени, назовем книгу А. В. Предтеченского «Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века» (Изд. АН СССР, М. — Л., 1957), где для пушкиниста особенно важно освещение различных форм движения против самодержавия и крепостничества, и работу академика Е. В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию» (Е. В. Тарле, Сочинения в 12 томах, т. 7, Изд. АН СССР, М., 1959).

15 Из работ, посвященных этому периоду, можно назвать книги: С. Б. Окунь. Очерки истории СССР. Вторая четверть XIX в. Учпедгиз, Л., 1957; И. А. Федосов. Революционное движение в России во второй четверти XIX века. М., 1958; Я. И. Линков. Очерки истории крестьянского движения в России в 1825—1861 гг. Учпедгиз, М., 1952. Из сводов исторических источников укажем издания: Крестьянское движение 1827—1869, вып. 1. Подгот. к печати Е. А. Мороховец. М., 1931; Крестьянское движение в России в 1826—1849 гг. Сборник документов. Под ред. А. В. Предтеченского. Соцэкгиз, М., 1961; Рабочее движение в России в XIX веке. Сборник документов и материалов. Под ред. А. М. Панкратовой. Изд. 2. Т. I. 1800—1860. Госполитиздат, М., 1955.

16 См. ниже, в разделе «Биография».

17 См. там же.

18 См.: П. Е. Щеголев. Из жизни и творчества Пушкина. Изд. 3. ГИХЛ, М. — Л., 1931, стр. 69.

Источник: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/ … edenie.htm

0

2

Часть вторая.
Глава 1. Пушкин-лицеист и оппозиционное движение преддекабристского периода. Пушкин и Отечественная война 1812 года (Б. С. Мейлах)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Пушкин-лицеист и оппозиционное движение преддекабристского периода.
Пушкин и Отечественная война 1812 года

Общепризнано, что формирование мировоззрения Пушкина началось рано. Необычайно раннее развитие Пушкина — идейное и собственно литературное — объяснялось его гениальной одаренностью, необычайной чуткостью откликов на окружающую действительность и одновременно богатейшей насыщенностью начала XIX века историческими событиями. В отроческие годы он был рано окружен атмосферой борьбы «старого» и «нового» в русской жизни, которая воспринималась из бесед и разговоров старших современников, из печатной и рукописной литературы, из всей проникавшей не только в общественную жизнь, но и в быт начинавшейся ломки привычного общественного уклада. К лицейским годам относятся его первые связи с деятелями преддекабрьского оппозиционного движения, попытки определить свое отношение к общественной мысли. Все это делает необходимым тщательный анализ раннего этапа формирования мировоззрения Пушкина, истоков его идейной эволюции. Вот почему в пушкиноведении пристальное внимание привлекали такие вопросы, как значение лицейской жизни и лицейского образования (в частности, курсов политических наук) для формирования мировоззрения Пушкина, его связи с оппозиционными деятелями этого периода, роль для него войны 1812 года.

В дореволюционном пушкиноведении ни один период не освещался так внимательно и подробно, как лицейский. Лицею были посвящены многие десятки книг, а также брошюры, статьи, затрагивающие в той или иной степени ту же тему.1 Во всех этих работах был использован большой фактический материал; обилие литературы о Лицее создавало впечатление, что и сам Лицей, и этот период в жизни поэта изучен «с поразительной полнотой».2 Однако в советском пушкиноведении была заново пересмотрена не только сама проблема, но и обнаружены многие неизвестные ранее ценнейшие материалы, которые позволили по-новому осветить и историю возникновения Лицея, и систему воспитания и образования, принятую в нем, и внутрилицейскую жизнь, и, следовательно, значение лицейского периода для Пушкина.3

В дореволюционной литературе о Лицее преобладали две основные концепции его освещения — реакционная и либеральная. В числе основоположников и пропагандистов реакционной легенды следует назвать прежде всего И. Селезнева и Н. Гастфрейнда, авторов упомянутых выше работ. В очерке Селезнева совершенно игнорируется коренное политическое отличие Лицея, в котором учился Пушкин (1811—1817), от того вполне казенного, полувоенного заведения, которое затем было связано с пушкинским Лицеем только лишь по названию. Полицейский разгром Лицея, учиненный Александром I и Аракчеевым в 1822 году, рассматривается как «преобразование», вызванное «неустройствами». Эта реакционная концепция истории Лицея (как и тенденциозный метод отбора и освещения материалов) была продолжена и развита затем Н. А. Гастфрейндом, именовавшим восстание декабристов «комедией», «шутовским восстанием». Степень «истинного достоинства» каждого из лицейских товарищей Пушкина Гастфрейнд измеряет количеством полученных ими впоследствии денежных премий, чинов и орденов.

Книга Д. Кобеко, использовавшего ряд неизвестных ранее материалов (особенно из Лицейского архива), по своей политической тенденции в итоге приближается к труду Селезнева.

Более осторожно, но с теми или иными отступлениями от нее, примыкали к реакционной концепции Лицея Я. К. Грот и К. Я. Грот (сын первого). Я. К. Грот, бывший лицеистом шестого выпуска, впоследствии профессор Лицея (1853—1862 годы) особенно заботился о том, чтобы «лицейский культ» (слова Грота) лишить политической окраски. «Легкомысленное кощунство» (т. е. свободолюбие и атеизм) Пушкина Грот снисходительно извинял как «дань молодости». Эта точка зрения развивалась и К. Я. Гротом.

В литературе о Лицее существовала рядом с реакционной и либеральная концепция, стремившаяся представить Лицей пушкинского времени как единый, целостный, монолитный коллектив, проникнутый вольнолюбием. Зачатки этой легенды можно видеть еще в работах П. В. Анненкова (при всем его скептическом отношении к педагогической системе Лицея), а законченное выражение — у В. Е. Якушкина. В исходных методологических позициях творцы этой легенды были близки к творцам легенды реакционной: и те и другие, хотя и с разных позиций, стремились подменить историческую действительность действительностью мнимой, зачеркивали сложность отношений внутри пушкинского Лицея. Это было отмечено еще В. Гаевским, бывшим лицеистом. В 1863 году он писал в «Современнике»: «В официальной истории, биографиях и журнальных статьях, описывающих первые годы существования лицея, он изображен каким-то идеальным учреждением, в котором действовали идеальные лица».4

В советском пушкиноведении и самая история пушкинского Лицея, и роль его для Пушкина были освещены на новых основах. Пересмотр проблемы в свете новых методологических задач, выдвинутых советским литературоведением, позволил не только установить ложность исходных позиций ряда прежних работ о пушкинском Лицее, но и обнаружить ценнейшие неизданные материалы. Значительность темы «Пушкинский Лицей» (связанной с более общей и широкой проблемой истоков мировоззрения великого поэта, его воспитания и образования, формирования его мировоззрения в юности) привела к необходимости фронтального ее пересмотра и к ревизии всего документального материала.5 Среди вновь обнаруженных материалов лекции лицейских профессоров Пушкина из архива его сокурсника А. М. Горчакова, письма лицеистов, почти неопубликованный архив первого директора — В. Ф. Малиновского, бумаги второго директора — Е. А. Энгельгардта и многие другие. Однако публикацию материалов о Лицее нельзя еще считать завершенной. Необходимы и дальнейшие поиски источников, особенно связанных с политической историей Лицея, рассеянных и в фондах государственных учреждений, и частных лиц — современников Пушкина.

Пересмотр проблемы прежде всего потребовал освещения роли Лицея с точки зрения идейного его значения для Пушкина. В свете новейших исследований по истории России первой четверти XIX века стало ясно, что и сам проект возникновения Лицея, и его превращение, вопреки желанию самодержца, в один из центров оппозиционного воспитания молодежи не были «счастливой случайностью», как полагал В. Гаевский. Проект создания Лицея может быть понят только на фоне планов преобразования России, возникших в 1800-е годы.6Все это включает тему «Пушкин и Лицей» в более широкую проблему начального периода формирования оппозиционных настроений поэта.

Если раньше значение Лицея для формирования мировоззрения Пушкина было неясно или отрицалось, то с изучением свидетельств современников и многочисленных документов лицейского архива вопрос этот в принципе можно считать решенным положительно. Отзывы о Лицее как учебном заведении, насаждавшем свободомыслие, многочисленны: их высказывали и декабристы, и люди враждебного лагеря — вплоть до Николая I. Большая роль Лицея для Пушкина единодушно отмечается всеми советскими исследователями: данной теме посвящены специальные главы в общих работах о Пушкине (Л. П. Гроссмана, Н. Л. Бродского, Б. С. Мейлаха, И. В. Сергиевского, Б. В. Томашевского и др.), ряд статей и публикаций. Следует, однако, заметить, что в некоторых, преимущественно популярных работах при характеристике Лицея значение его преувеличивается прежде всего из-за переоценки значения известной записки «Нечто о царскосельском Лицее и духе оного» (1826), хранившейся в секретном отделе Военно-учебного архива и опубликованной в 1877 году. Но характеристика «лицейского духа» может быть отнесена только к определенному кругу воспитанников, объединенных именем, которое и названо в записке — именем Пушкина.

При изучении истории формирования убеждений Пушкина в лицейский период на первое место следует поставить вопрос об источниках проникновения в Лицей вольнолюбивых и революционизирующих мнений и настроений. Важность этой задачи была обоснована Ю. Н. Тыняновым в статье «Пушкин и Кюхельбекер».7Вопрос о возможности непосредственных связей тех или иных воспитанников и преподавателей с ранними преддекабристскими и декабристскими организациями и кружками изучен еще очень мало. Доказана связь с Лицеем «Священной артели», так называемой «артели Бурцева», в которую входили несколько будущих декабристов.8 Ю. Н. Тынянов дополнил в упомянутой работе (на основании дневника Кюхельбекера) наши сведения об этом кружке именами трех лицеистов — Кюхельбекера, Вольховского, Дельвига, но оставил открытым вопрос о Пушкине. Автор обстоятельного исследования «Священная артель» М. В. Нечкина предполагает, что Пушкин бывал в этой «артели».9

Кружок Бурцева был далеко не единственным каналом, по которому в Лицей проникали свободолюбивые идеи. Еще не все пути и каналы обнаружены, но в литературе обращено внимание на то, что это учебное заведение посещали люди, которые впоследствии стали известными как выдающиеся деятели революционного движения. Даже весьма скудные данные лицейского архива представляют в этом отношении исключительный интерес.10Изучение круга такого рода посетителей Лицея нужно продолжить.

В самой общей форме мы знаем о связи Пушкина с оппозиционно-настроенными офицерами лейб-гусарского полка, расположенного в Царском селе, хотя влияние их на поэта и его друзей общепризнано. Известно, что Пушкин часто посещал офицеров этого полка, их сборища и вечеринки, где царствовал дух вольнодумства. Об этом остались признания самого Пушкина в лицейских стихах. Не изучено в этом плане и общение Пушкина-лицеиста с самым близким из его друзей — П. Я. Чаадаевым. Необходимо полнее обобщить, уточнить, суммировать и по возможности дополнить такого рода факты общения Пушкина и других лицеистов с внешним миром, факты, раскрывающие действительную основу полицейского доноса, поданного на Лицей («Нечто о лицейском духе»).

Если значение Лицея как питомника вольнолюбивых настроений в литературе не оспаривается, то различные точки зрения имеются на степень ценности и характер системы лицейского преподавания и ее значение для Пушкина.

П. В. Анненков писал в 1874 году о «педагогической несостоятельности Лицея», о том, что все лицейское было забыто воспитанниками и сброшено с себя вместе с мундиром. Из Лицея, как утверждает Анненков, Пушкин выходил, «как и большая часть его товарищей, с горячей головой и неустановившейся мыслию: никакого убеждения; никакого твердого и ясного представления не было добыто ими ни по одному предмету человеческого существования вообще, ни по одному явлению русской жизни в особенности».11 Эта оценка, не подкрепленная фактическими доказательствами, перешла в смягченном виде и в некоторые позднейшие работы. Г. Чулков в книге «Жизнь Пушкина» пишет: «Вся эта ... программа заранее была обречена на неудачу».12 Л. Гроссман в книге «Пушкин» выносит Лицею не менее резкий приговор: «Лицейское шестилетие мало дало Пушкину в плане учебных программ».13

Подобные утверждения имели раньше свое оправдание, так как об идейной сущности лекций было очень мало данных, а взгляды преподавателей специально не изучались. После того как были найдены записи лицейских лекций в архиве А. М. Горчакова14 и новые материалы, характеризующие общее направление лицейского преподавания и взгляды отдельных руководителей Лицея, появилась возможность пересмотра вопроса. Изучение биографии первого директора Лицея В. Ф. Малиновского, его литературной деятельности, писем, дневников по-новому раскрыло облик этого деятеля как прогрессивного человека, противника крепостничества и абсолютизма, автора проектов конституционных реформ в России и проекта ликвидации войн. Все это, вместе взятое, а также стремление Малиновского пронизать лицейское воспитание передовыми для своего времени идеями опровергает совершенно необоснованные характеристики его как одного «из тех администраторов-педагогов, которые думают, что самое лучшее: как можно меньше управлять и руководить и что все устраивается само собою».15 Текст записей лицейских лекций свидетельствует о том, что определяющей для лучших сторон преподавания была прежде всего пропаганда А. П. Куницыным патриотизма, соединенная с критикой рабства и произвола, идей равенства и гражданского служения родине.16 Влиянием прогрессивных тенденций лицейской педагогики можно объяснить то, что в курсах не только «политических наук», но также эстетики и риторики весьма умеренные профессора (например, Кайданов, Кошанский) пропагандировали республиканские традиции древней Греции и Рима, критиковали в той или иной степени деспотизм. Особое внимание привлекала в пушкиноведении фигура профессора французской словесности, младшего брата Марата, Будри, строившего преподавание с привлечением произведений на гражданские темы.17 Не следует, разумеется, преувеличивать степень оппозиционных убеждений даже наиболее передовых преподавателей. Совокупность идей, пропагандировавшихся в Лицее, — это не результат только личной мысли преподавателей: они выражали определенную традицию, умноженную всенародным подъемом великого национального освободительного движения в эпоху войны с Наполеоном и в преддверии декабризма. Вместе с тем в пушкиноведении рассматривалась и идейная борьба среди лицейских преподавателей и воспитателей, среди которых были также и фигуры реакционные (например, Гауэншильд), и даже агент полиции (Пилецкий).

Если лицейскому преподаванию в пушкиноведении последних лет уделялось значительное внимание, то гораздо меньше освещено участие Пушкина в идейной борьбе, происходившей внутри этого заведения. Для этого необходимо окончательно преодолеть представление о монолитности лицейского коллектива, которое пытались создать в упомянутых выше книгах историки Лицея от Селезнева до Кобеко. Атмосфера идейного расслоения внутри Лицея отмечена еще современниками (например, И. И. Пущиным), но в самой общей форме. Для восстановления картины этого расслоения следует изучить подробнее ту среду, в которой Пушкин находился в течение шести лет и где он встретил подлинных друзей и единомышленников, таких как Пущин, Дельвиг, Кюхельбекер и другие, и людей чуждых и даже явно враждебных по своим устремлениям. Характеристики лицеистов пушкинского выпуска, неоднократно составлявшиеся преподавателями и сохранившиеся в лицейских архивах, малопригодны для исследования. Все эти характеристики бесцветны, однотонны, они говорят преимущественно об успехах и прилежании воспитанников почти в одних и тех же выражениях. На фоне этих характеристик резко выделяются во многом тонкие и откровенные записи о воспитанниках, которые составил лично для себя, а не для «служебного употребления» второй директор Лицея Энгельгардт.18 Эти характеристики, написанные по-немецки и озаглавленные «Нечто о воспитанниках старшего отделения лицея», датированы 22 марта 1816 года.19 Много ценного для восстановления идейного окружения Пушкина в Лицее дает не до конца еще выявленная переписка его сверстников. Борьба Пушкина и близких ему лицеистов с реакционными преподавателями и воспитателями (Гауэншильдом, Пилецким и др.)20 выясняется из выпускавшихся лицейских рукописных журналов, воспоминаний современников, записей в лицейском дневнике Пушкина («Мы прогоняем Пилецкого»), данных лицейского архива, хранящегося в настоящее время в Историческом архиве Ленинградской области и Пушкинском доме.

Наконец, к вопросу о значении Лицея для Пушкина относятся характеристики его отношения к лицейскому периоду, выраженные в его стихах последующих лет, в письмах. Лицейская тема в лирике Пушкина 20—30-х годов стала одной из тем, провозглашавших верность идеям свободы и протеста против политических сил, враждебных «святому братству». «Лицейские годовщины», ежегодно отмечавшиеся бывшими воспитанниками пушкинского выпуска, служили поводом для политических деклараций, которые в обстановке александровской, а затем николаевской реакции не только напоминали о былом, но и свидетельствовали о живучести «лицейского духа».

Таковы основные результаты изучения истории Лицея и его роли для Пушкина. При многих достижениях советского пушкиноведения в этой области ряд вопросов, как мы видели, до сих пор освещен недостаточно.

Особенного внимания среди них заслуживают дальнейшие поиски материалов, характеризующих внутреннюю идейную жизнь Лицея, борьбу убеждений и интересов среди воспитанников и преподавателей, их связи с оппозиционными кругами вне Лицея. Нужно специально изучать также круг чтения Пушкина (известный пока по упоминаниям авторов в его лицейских стихах), и в частности внимательно обследовать почти неизученную лицейскую библиотеку, которая недавно поступила во Всесоюзный музей А. С. Пушкина в Ленинграде.

К важнейшим факторам формирования мировоззрения Пушкина в ранний период его идейно-творческой эволюции относится Отечественная война 1812 года.

Постановка темы «Пушкин и 1812 год» была сделана еще в дореволюционной критике. Заслуга ее выдвижения принадлежит Белинскому, но ближе всего подошел к ее значению для мировоззрения Пушкина Герцен. Говоря о позднейших произведениях Пушкина — «Борисе Годунове» и «Истории Пугачева», он заметил: «...клики торжествующие и победные, поразившие его еще с детства, в 1813 и 1814 году, отзывались в его душе».21 Это замечание долго оставалось нераскрытым. Значение проблемы было полностью осознано лишь в советской исторической науке и литературоведении на основе данных Марксом и Лениным характеристик народной борьбы против захватнических войн Наполеона, переплетения этих войн с национально-освободительным движением. Е. В. Тарле в своей книге «Нашествие Наполеона на Россию» замечает: «... без двенадцатого года Пушкин не был бы таким, каким он был, и говорил бы о России не так, как говорил о ней, когда уже подобно Петру „он знал ее предназначенье“».22 Эта тема развита в исследовании М. В. Нечкиной «Грибоедов и декабристы», она в той или иной степени затрагивается во всех монографиях о Пушкине, очерках его творческого пути. Ей был посвящен и ряд специальных работ — «Гроза двенадцатого года» Б. С. Мейлаха,23 «Пушкин и военная галерея Зимнего дворца» В. М. Глинки,24 в которой освещено отношение Пушкина к деятелям Отечественной войны, запечатленной в портретах военной галереи Зимнего дворца. Появились также популярные работы на эту тему, из которых в числе наиболее удачных следует назвать брошюру В. А. Мануйлова «Отечественная война 1812 года в жизни и творчестве Пушкина» (1949). Эта тема привлекала внимание литературоведов и в дальнейшем как в общих монографиях (например, Б. В. Томашевского25), так и в статьях.26

Вопрос о значении 1812 года для Пушкина был выдвинут, таким образом, советской наукой как один из наиболее актуальных. В борьбе против буржуазно-дворянской историографии, против концепций А. Михайловского-Данилевского, М. Богдановича и других, видевших в Отечественной войне «преданность народа престолу» и «промысел божий», наше пушкиноведение исходило из понимания ее народности. Разработка этой темы проясняет широкую проблему становления национального самосознания поэта, его борьбы за самобытность русской культуры, связи его патриотизма с прогрессивными тенденциями исторического развития.

Необходимо было выяснить, как отразились в мировоззрении и творчестве Пушкина непосредственные впечатления бурных военных лет, усилившееся после войны расслоение различных общественных сил. Важно проследить его позиции в политической борьбе вокруг оценки событий 1812 года, горячо интересовавших поэта на всем протяжении его творческого пути.

Одной из задач такого изучения является суммирование впечатлений юного Пушкина от войны. Оно основывалось главным образом на мемуарах Ивана Пущина, лицейского друга Пушкина, утверждавшего, что «жизнь лицейская» сливалась с эпохой двенадцатого года. В упомянутых работах Б. С. Мейлаха и Б. В. Томашевского охарактеризованы на основании исторических данных восприятие событий войны лицеистами и Пушкиным и круг сведений, которыми они располагали, их реакция и отклики на военные события. Стихотворение Пушкина «Воспоминания в Царском селе», отразившее патриотические чувства народа, обстоятельно проанализировано Б. В. Томашевским в его книге «Пушкин».

Что же знал Пушкин о войне 1812 года как современник великих событий? Ответ на этот вопрос дает изучение общественной реакции на войну и тех материалов, с которыми он несомненно был знаком, а также мемуаров современников. Ценный материал дают лицейские рукописные журналы, где содержатся стихи и рассуждения воспитанников на военные темы.27 К «реляциям», которые читались лицеистами, следует добавить и материалы газет и журналов («Северная почта», «Сын отечества», «Русский вестник»). О широкой осведомленности лицеистов в событиях 1812 года говорит и их сохранившаяся переписка.28 Героический патриотизм русского народа в дни войны, воспетый Пушкиным еще в лицейских стихах, опирался, таким образом, на реальные впечатления поэта, исторически документированные.

Не следует идеализировать взгляды юного Пушкина: в лицейских стихах наряду с верной оценкой народного героизма («ты в каждом ратнике узришь богатыря») чувствуется, в оценке Александра, некоторое влияние официозной патетики манифестов. Немалое значение имело и то обстоятельство, что стихи Пушкина, упоминавшие Александра («Воспоминания в Царском селе», «Александру», «Принцу Оранскому»), были заказными и предназначались для «особых случаев». В стихотворении «Александру», написанном после вхождения русских войск в Париж, Александр характеризуется как царь, освободивший народы от «бремени оков» Наполеона, а сама война изображается как «свободы ярый бой». Причины такого рода иллюзий в отношении царя, так же как и временный характер их определил декабрист Каховский: «Некоторое время император Александр казался народам Европы их миротворцем и благодетелем; но действия открыли намерения, и очарование исчезло! Сняты золотые цепи, увитые лаврами, и тяжкие, ржавые, железные давят человечество».29

Не следует, таким образом, «выпрямлять» эволюцию мировоззрения Пушкина и замалчивать свойственные ему в это время либеральные иллюзии, нужно дать им историческое объяснение. Необходимо также отметить противоречивость позиции Пушкина, отражавшей уже тогда сомнения в возможности исполнения либеральных надежд. Ведь и в Лицее Пушкин писал иронические и даже издевательские стихи об Александре. Эпиграмма «Двум Александрам Павловичам», вошедшая в рукописное «Собрание лицейских стихотворений», не без оснований приписывается Пушкину.30 Двусмысленной и, конечно, неуважительной была пушкинская надпись «На Баболовский дворец». Но все это были более или менее удачные проявления живого, острого ума. Настоящий же перелом в отношении Пушкина к Александру и политическое обличение царя связано с важнейшей фазой общественной борьбы, когда обнаружилась лживость его обещаний и его реакционная тактика, — в 1818 году (стихотворение «Сказки» — «Noël»).

Проблема «Пушкин и Отечественная война» непосредственно смыкается с другой проблемой — связи патриотических и освободительных идей в системе взглядов поэта. Эта связь находит свое историческое объяснение. Как показано в работе М. В. Нечкиной «Грибоедов и декабристы», «Отечественная война окончательно разбудила еще не вполне проснувшееся политическое сознание будущих декабристов».31 Участники Отечественной войны — офицеры составили ядро тайных декабристских организаций. Эти же корни героического патриотизма питали все творчество Пушкина и его политическую поэзию. В советском литературоведении эволюция мировоззрения Пушкина поставлена в прямую связь с его патриотизмом, взращенным Отечественной войной и его нелегальной политической лирикой конца 10-х — начала 20-х годов. Это заметно, как отмечает Д. Д. Благой, уже в лицейском творчестве».32 Поэзия Пушкина сливалась с преддекабристскими, а затем и декабристским движением не только по общей устремленности, но и по своим идейным истокам. Она отразила и патриотическую гордость одержанными победами, и либеральные иллюзии, и крушение этих иллюзий, и становление революционного сознания, и противоречия этого сознания. Она отразила также типически декабристское понимание Отечественной войны в борьбе за политическую свободу. С опубликованием полного текста стихотворения «Недвижный страж дремал...» (где Александр изображен как деспот, несущий миру «тихую неволю», как тиран, достойный уничтожения) можно было заключить, что уже тогда окончательно исчезли у Пушкина иллюзии касательно роли этого самодержца.

Изучение проблемы «Пушкин и Отечественная война 1812 года» не должно ограничиваться хронологическими рамками лицейского периода и даже первой половины 20-х годов. Она является составной частью исследования мировоззрения поэта на всем протяжении его жизненного пути. После разгрома движения декабристов, в период николаевской реакции, защита «священной памяти двенадцатого года» остается одной из главнейших тем у Пушкина и в поэзии, и в прозе, и в публицистике, всюду сохраняя свою острую направленность против лагеря мракобесов, которые стремились принизить значение Отечественной войны, вытравить из общественного сознания ее всенародный национально-освободительный характер, ее славные традиции. Воспоминания о славном времени с новой силой возникли у Пушкина и в дни, когда он бывал в знаменитой галерее двенадцатого года Зимнего дворца, где собраны портреты героев и участников Отечественной войны работы Доу. Эта тема обстоятельно освещена в упомянутой выше книге В. М. Глинки «Пушкин и военная галерея Зимнего дворца».

Не случайно тема 1812 года привлекает особенное внимание Пушкина в 30-е годы, в годы глухой реакции, когда, казалось, все живое было задушено и когда чуть ли не всякое напоминание о прошлом вне связи с прославлением самодержавия казалось крамольным. Борьба с усилившейся тогда пропагандой реакционно-монархической трактовки двенадцатого года становится важной политической задачей. И эту борьбу возглавил Пушкин. Его размышления на темы войны — «это всегда — отклики на запросы современности».33 Стихотворения Пушкина 30-х годов, посвященные Отечественной войне («Полководец», «Перед гробницею святой»), рассматриваются в пушкиноведении как важнейшие эпизоды этой борьбы. Наиболее подробно исследовано, в качестве звена борьбы Пушкина против официозной трактовки войны, стихотворение «Полководец».34

Против реакционной трактовки 1812 года была направлена и тактика, принятая по этому вопросу «Литературной газетой» и «Современником».

С темой «Пушкин и Отечественная война 1812 года» связан и ряд работ, посвященных пушкинскому «Рославлеву». В работах А. И. Грушкина,35 С. М. Петрова36 и других выяснена полемическая направленность произведения Пушкина против реакционно-националистического романа Загоскина «Рославлев», раскрыт образ Полины — русской женщины-патриотки. Ставя вопрос о причинах прекращения работы над романом, исследователи склоняются к мнению о том, что Пушкин оставил его незаконченным по причинам цензурного порядка. Однако была высказана и другая точка зрения: Пушкин не думал продолжать роман, так как основное полемическое задание было выполнено им в написанных частях, озаглавленных к тому же «Из неизданных записок дамы» (текст, напечатанный в «Современнике»).37

Итак, проблема «Пушкин и Отечественная война 1812 года» поставлена и освещена в ее основных аспектах: восприятие Пушкиным событий войны и отклики на эти события; их значение для формирования его мировоззрения; эволюция его взглядов на Отечественную войну; его борьба против реакционной фальсификации войны; отражение войны и ее деятелей в творчестве. В ходе дальнейшей разработки этой проблемы особенного внимания требует изучение связи в пушкинском творчестве идей патриотизма и народности с традициями 1812 года, а также рассмотрение взглядов Пушкина на Отечественную войну в общей системе его исторических воззрений.
Сноски

1 Среди наиболее обширных старых трудов о Лицее см.: И. Селезнев. Исторический очерк императорского, бывшего Царскосельского, ныне Александровского лицея за первое его пятидесятилетие, с 1811 по 1861 год. СПб., 1861; Д. Кобеко. Императорский Царскосельский лицей. Наставники и питомцы. 1811—1843. СПб., 1911; Я. Грот. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. Изд. 2. СПб., 1899 (первое издание — 1887); Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому лицею. Материалы для словаря лицеистов первого курса 1811—1817 годов. Тт. I—III. СПб., 1912—1913; К. Грот. Пушкинский лицей (1811—1817). Бумаги первого курса, собранные академиком Я. К. Гротом. СПб., 1911. См. также кн.: Н. Голицын. Благородный пансион имп. Царскосельского лицея 1814—1829 гг. СПб., 1869; А. Рубец. Наставникам, хранившим юность нашу. Памятная книжка чинов имп. Александровского, бывшего Царскосельского лицея с 1811 по 1911 год. Спб., 1911.

2 Н. К. Пиксанов. Пушкинская студия. Изд. «Атеней», Пг., 1922, стр. 29.

3 Основные фонды документов Лицея находятся в рукописном собрании ИРЛИ, фонд Пушкина — см.: В. В. Данилов. Документальные материалы об А. С. Пушкине. В кн.: Бюллетени рукописного отдела Пушкинского дома, вып. 6, Изд. АН СССР, М. — Л., 1956, стр. 29—68, а также в Гос. архиве Ленингр. области — см.: Н. А. Малеванов. Архивные документы Лицея в ГИАЛО (1811—1817 гг.). В кн.: Пушкин и его время, вып. 1. Изд. Гос. Эрмитажа, Л., 1962, стр. 265, 269.

4 В. Гаевский. Пушкин в Лицее и лицейские его стихотворения. «Современник», 1863, № 7, отд. 1, стр. 130.

5 Подробнее об этом см. в работе Б. С. Мейлаха о Лицее, частично напечатанной в 1949 году в журнале «Звезда» (№№ 1, 2) и затем вошедшей в расширенном виде в книгу «Пушкин и его эпоха» (Гослитиздат, М., 1958, стр. 9—170).

6 См. документы в кн.: Б. Мейлах. Пушкин и его эпоха, стр. 20—28.

7 «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 321—378.

8 См.: И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. Гослитиздат, [М.], 1956, стр. 68—69.

9 М. В. Нечкина. Священная артель. В сб.: Декабристы и их время. Изд. АН СССР, М. — Л., 1951, стр. 155—188.

10 Записи в книге посетителей Лицея, хранящейся в Гос. историческом архиве Ленинградской области, и данные архива ИРЛИ.

11 П. В. Анненков. Пушкин, стр. 46, 55.

12 Г. Чулков. Жизнь Пушкина. ГИХЛ, М., 1938, стр. 25.

13 Л. Гроссман. Пушкин. Изд. «Молодая гвардия», М., 1958, стр. 119.

14 Тетради А. М. Горчакова с записями лицейских лекций были обнаружены в личном архиве Горчакова, находившемся в Центральном государственном историческом архиве СССР в Москве (ф. 828). Затем они перешли в Рукописное отделение Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР (ф. 244, объединяющий архив Пушкина и рукописную пушкиниану). Извлечения из некоторых курсов («Энциклопедия прав», «Изображение системы политических наук», «Государственное хозяйство»), а также лекции по теории красноречия и эстетике были опубликованы Б. С. Мейлахом в журнале «Красный архив» (1937, № 1, стр. 75—90). Необходимо, однако, напечатать лекции не в извлечениях, а полностью: они важны не только для пушкиноведения, но и для истории общественной мысли в России начала XIX века.

15 Г. Чулков. Жизнь Пушкина, стр. 38.

16 Пушкин обнаружил особенный интерес к лекциям Куницына и впоследствии писал о нем: «Он создал нас, он воспитал наш пламень».

17 О нем см.: Л. П. Гроссман. Пушкин, стр. 105—106; Б. В. Томашевский. Пушкин, I, стр. 684 и далее.

18 Энгельгардт стал директором Лицея в самом начале 1816 года. Его облик вызывал разные оценки в литературе. Суммирование фактов убеждает, что он не стоял на том политическом уровне, который был представлен в Лицее наиболее передовыми педагогами (и прежде всего А. П. Куницыным), был лишь их попутчиком, человеком ограниченных взглядов, но в то же время стремившимся по мере сил и возможностей сохранить лучшие традиции Лицея, заложенные В. Ф. Малиновским. Именно поэтому вскоре после назначения он впал в немилость у начальства. Попытки отстоять независимость Лицея от бюрократической опеки привели к аракчеевскому разгрому Лицея, а в 1823 году к смещению Энгельгардта. В 1829 году в письме к великому князю Константину Николай I высказывал уверенность в том, что «ученики, подобные выпущенным во вкусе Энгельгардта, не будут более выходить из Лицея» («Сборник Русского исторического общества», т. 131, 1910, стр. 313).

19 В 1863 году три характеристики (из 29) были частично и неточно процитированы В. П. Гаевским в статье «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения» («Современник», 1863, №№ 7 и 8). Впервые полностью опубликованы в кн.: Пушкин. Исследования и материалы, III, стр. 347—361).

20 Летописи Государственного Литературного музея. М., 1936, стр. 466—470; И. А. Шляпкин. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб., 1903, стр. 328—331.

21 А. И. Герцен, Собрание сочинений, т. VII, стр. 203.

22 Е. В. Тарле, Сочинения в 12 томах, т. 7, стр. 737.

23 «Звезда», 1949, № 3; см. также его книгу «Пушкин и его эпоха» (стр. 173—193), где рассматриваются впечатления юного Пушкина от войны, эволюция его воззрений на эти события, его борьба в 30-е годы против их реакционной трактовки.

24 Изд. Гос. Эрмитажа, Л., 1949.

25 См. главу «Лицей и Отечественная война» в кн.: Томашевский. Пушкин, 1, стр. 15—22.

26 Например: З. С. Шепелева. 1812 год в творчестве Пушкина. «Ученые записки Костромского педагогического института им. Н. А. Некрасова», вып. 1, 1952, стр. 97—132.

27 Хранятся в рукописном отделении ИРЛИ. Опубликованы в основном в упомянутых выше книгах Я. Грота и К. Грота.

28 См., например, письмо к В. Кюхельбекеру от матери от 24 августа 1812 года. «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 324.

29 Из писем и показаний декабристов. Под ред. А. К. Бороздина. СПб., 1906, стр. 15.

30 См.: Н. В. Измайлов. Новый сборник лицейских стихотворений. «Сборник Пушкинского Дома на 1923 год», ГИЗ, Пг., 1922, стр. 75—76.

31 М. В. Нечкина. Грибоедов и декабристы. Изд. 2. Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 109.

32 См.: Д. Д. Благой. Творческий путь Пушкина. Изд. АН СССР, М. — Л., 1950, стр. 98—116.

33 Томашевский. Пушкин, 1, стр. 22.

34 См.: В. А. Мануйлов, Л. Б. Модзалевский. «Полководец» Пушкина. В кн.: Пушкин. Временник, 4—5, стр. 125—164; Ираклий Андроников. Лермонтов. М., 1951, стр. 98.

35 А. И. Грушкин. «Рославлев». В кн.: Пушкин. Временник, 6, стр. 323—337.

36 С. М. Петров. Исторический роман А. С. Пушкина. Изд. АН СССР, М., 1953, стр. 78—106.

37 См. комментарий Ю. Г. Оксмана в кн.: А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений в девяти томах, т. 7, ГИХЛ, М., 1938, стр. 841—842. Из работ последнего времени см.: Н. Филиппова. Закончен ли пушкинский «Рославлев»? «Русская литература», 1962, № 1, стр. 55—59.
Предыдущая страница Оглавление Следующая страница

Источник: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/ … iceist.htm

0

3

Глава 2. Пушкин и деятельность тайных обществ (В. Э. Вацуро, Б. С. Мейлах)
ГЛАВА ВТОРАЯ
Пушкин и деятельность тайных обществ
1

Проблема связей Пушкина с деятельностью тайных декабристских обществ принадлежит к центральным в пушкиноведении. Исследование ее с самого начала затрагивало границы двух научных областей — литературоведения и истории. Она в равной мере важна и для понимания взглядов и творческой эволюции поэта, и для изучения декабристского движения, в котором он сыграл значительную роль. Поэтому в разработке этой проблемы участвовали и историки, и литературоведы. К ней относятся разнообразные темы: личные связи Пушкина с членами тайных обществ; идейное влияние на него декабристского движения; значение его деятельности для формирования движения и пропаганды освободительных идей. Особая группа вопросов — изучение реакции Пушкина на разгром восстания, традиции декабризма в его творческой деятельности, его связи с декабристами, находившимися на каторге и в ссылке.

Все эти темы соприкасаются с проблемами биографии Пушкина и всеми сторонами его разнообразной деятельности как поэта, прозаика, критика, публициста, и в этих планах они нашли свое отражение во всех соответствующих частях нашей монографии. В этой же главе мы будем говорить об итогах изучения проблемы непосредственных связей Пушкина с деятельностью тайных обществ в том аспекте, в котором она рассматривается в ряде работ, объединенных заглавием «Пушкин и декабристы».

Начнем с истории изучения вопроса.

На первом этапе историографии декабризма прямая постановка проблемы «Пушкин и декабристы» возникла, естественно, в нелегальной прессе. Герцен, которому (как уже упоминалось выше) принадлежит заслуга постановки вопроса о громадном значении подвига декабристов в истории России, увидел прямую связь между декабризмом и политической лирикой Пушкина. Оценку поэзии Пушкина как выражения декабристского этапа в развитии русской общественной мысли Герцен дал в статье «О развитии революционных идей в России». В 1861 году в предисловии к сборнику «Русская потаенная литература XIX столетия» Огарев говорит о декабризме Пушкина уже более детально: влияние тайного общества «проникает во всю деятельность поэта с поступления в лицей до 1827 года. Оно отзывается во всех его произведениях, являвшихся в печати».1

Представления Герцена и Огарева об эволюции мировоззрения Пушкина в дальнейшем были уточнены. Не обладая сколько-нибудь полным сводом материалов о Пушкине, они смогли дать лишь чрезвычайно общее и не свободное от ошибок осмысление этой эволюции (ср. замечания Герцена о примирительных настроениях позднего Пушкина, об отходе от политической жизни в период южной ссылки и т. д.). Однако в основных своих чертах это осмысление не утеряло своей ценности и в настоящее время. По методологическому уровню статьи Герцена и Огарева значительно превосходят более поздние работы дореволюционных биографов Пушкина.

В «Материалах для биографии А. С. Пушкина» П. В. Анненкова интересующий нас вопрос даже не затронут. Это совершенно понятно в условиях цензурного террора, чрезвычайно затруднявшего работу Анненкова. В «Материалах» Анненков широко привлекал данные переписки Пушкина с Бестужевым и Рылеевым, материалы критических статей декабристов, но имена их вынужден был зашифровывать (Бестужев — «Б», «один из друзей» Пушкина, «критик Полярной звезды» — последнее определение, впрочем, достаточно прозрачно). Но следует заметить, что на общей концепции Анненкова сказался не только цензурный террор. Она определялась и либеральной позицией первого биографа Пушкина.2 В более поздних своих работах он настаивал на случайности, неорганичности связей Пушкина с декабристами. «Во всей его (Пушкина, — Ред.) памфлетной деятельности не было ничего органически связанного с его собственной природой... Пора настоящего политического экстаза ... явилась только с высылкой его из Петербурга (1820 г.) и с появлением в Кишиневе; да и тогда ... продолжалась не более двух лет».3

Начиная с 1860-х годов тема «Пушкин и декабристы» мало-помалу перестает быть запретной.

В 1861 году П. И. Бартенев4 вступает в полемику с Анненковым о причинах высылки Пушкина. Бартенев оспаривает утверждение Анненкова, что «поводом к удалению Пушкина из Петербурга была его собственная „неосмотрительность“». Для Бартенева в этих словах звучит «довольно общее мнение о Пушкине и о тогдашнем времени»,5 которое подлежит переоценке. Он обращает внимание на роль «политических кружков» в общественной жизни и в формировании мировоззрения Пушкина — и в этом его заслуга. В дальнейшем, однако, эта заявка Бартенева не реализуется. Говоря о встречах Пушкина с М. Ф. Орловым, П. И. Пестелем, Бартенев совершенно оставляет в стороне проблему идейных связей Пушкина с вождями декабризма, перенося центр тяжести на собирание фактического материала. Как свод фактических данных работа Бартенева имела серьезное значение для исследователей пушкинского декабризма.

Как Анненков, так и Бартенев ввели в оборот значительный мемуарный материал. Анненков широко пользовался рассказами П. А. Катенина. Бартенев опубликовал ценные воспоминания И. П. Липранди.6 Несколькими годами ранее в «Атенее» были опубликованы замечательные записки И. И. Пущина,7 написанные по настоянию Е. И. Якушкина и представляющие собою авторитетный источник первостепенной важности для изучения проблемы «Пушкин и декабристы». В те же годы печатаются и «Записки» Ф. Ф. Вигеля, написанные с реакционных позиций, но интересные по некоторым фактическим данным.8 Одновременно в «Библиографических Записках» печатаются ранее запрещенные пушкинские стихотворения.

В 1869 году М. И. Семевский уже имеет возможность коснуться вопроса о взаимоотношениях Пушкина и декабристов, используя выпущенные цензурой отрывки из записок И. И. Пущина.9 В 1875 году эти купюры вместе с воспоминаниями И. Д. Якушкина напечатаны в Лейпциге,10 годом раньше в «Вестнике Европы» появился отрывок из мемуаров В. Ф. Раевского о разговоре с Пушкиным.11 Таким образом, к середине 70-х годов в руках исследователей имелись уже основные мемуарные свидетельства о взаимоотношениях Пушкина и декабристов.

Однако биографический метод изучения продолжал безраздельно господствовать в пушкиноведении. Отсутствие серьезной методологической базы не позволяло ставить проблему во всей широте. Исследование ее сводилось к комментированию отдельных стихотворений или хронологическому изложению событий. В 1880 году П. А. Ефремов в примечаниях к «Ариону» упрекает Анненкова за умолчание о декабристах,12 но методологически сам он ничуть не поднимается над работой Анненкова.

В 1880—1882 годах, после открытия пушкинского памятника, реакционное пушкиноведение устами А. И. Незеленова провозглашает концепцию, согласно которой юношеское вольнолюбие Пушкина было ошибочным увлечением: именно эта концепция в значительной степени предопределила пушкинские торжества 1899 года.13 Противовесом этой официозной точке зрения явилась речь В. Е. Якушкина «Общественные взгляды Пушкина», где развивались мысли, высказанные Якушкиным еще в 1886 году в статье «Радищев и Пушкин»: декабризм Пушкина был органичен; Пушкин остался как бы наследником и единственным носителем общественных идей 20-х годов. Речь Якушкина явилась событием общественного значения, вызвала бурю в реакционной прессе и, как уже упоминалось выше, повлекла за собой высылку автора. Якушкина обвинили в клевете, попытке дезавуировать «верноподданничество» Пушкина. Пушкин, вернувшийся из Михайловского, возмущенно писали «Московские ведомости», открывшие травлю Якушкина, изображается «каким-то Валленродом», «с тайным намерением продолжать дело декабристов под лживой личиной человека, лишь для вида применившегося к обстоятельствам, а на самом деле оставшегося каким-то заядлым врагом правительственной власти».14

В 1900 году В. И. Ленин, выбрав в качестве эпиграфа для «Искры» слова А. Одоевского «Из искры возгорится пламя» с подписью под ними «Ответ декабристов Пушкину», подчеркнул связь дела пролетарской революции с традицией декабристов. После столетнего юбилея со дня рождения Пушкина, прошедшего в основном под знаком реакционной фальсификации его взглядов, имя Пушкина в эпиграфе газеты пролетарских революционеров приобретало особое звучание.

В преддверии революции 1905 года тема «Пушкин и декабристы» вновь была выдвинута прогрессивным литературоведением. В 1904 году, в «Историческом вестнике» появляется статья А. Слонимского «Политические взгляды Пушкина»,15 где автор ставит целью подтвердить точку зрения Якушкина в противоположность версии о непрочности, неорганичности связей Пушкина с декабристским движением (Анненков, Пыпин). Развитием статьи 1904 года была работа А. Слонимского «Пушкин и декабрьское движение», напечатанная в Собрании сочинений Пушкина в 1908 году.16 Здесь подведены, по существу, итоги изучения темы в то время и систематизирован накопленный фактический материал. А. Л. Слонимский говорит о лицейских истоках пушкинского декабризма, о роли лекций Куницына, общения с Чаадаевым, Кавериным, Н. Раевским и особенно Н. И. Тургеневым: «Свобода личности, культ закона и освобождение крестьян — вот основные общественные идеи Пушкина. Мы видим у него очень ясную политическую систему — составившуюся под влиянием рационалистических теорий Куницына и Н. Тургенева, но продуманную и прочувствованную совершенно самостоятельно».17 В Кишиневе радикализм Пушкина крепнет под влиянием членов Южного общества: «Мысль Пушкина постоянно вертится вокруг революционных тем».18 К 1823 году, как считал исследователь, наступает разочарование в тайных обществах. Между декабристами и Пушкиным растет некая духовная грань. «Альтруизму» декабристов противостоит «солнечный эгоизм» Пушкина. В этом утверждении ясно дает себя чувствовать методология отвлеченного «психологического» изучения, над которым так и не смогло подняться окончательно дореволюционное пушкиноведение, однако если исключить налет «психологизма», выводы А. Л. Слонимского в ряде моментов сохраняют свое значение: «14 декабря не было переломом в политических взглядах Пушкина. Перелома вообще не было — была эволюция».19

После статьи А. Л. Слонимского в течение ряда лет дореволюционное пушкиноведение не дало работ, посвященных теме «Пушкин и декабристы» в целом. Однако появляется ряд содержательных статей и публикаций, ставящих или освещающих важные стороны этой проблемы. В их числе — расшифровка П. О. Морозовым Х главы «Евгения Онегина», ценные исследования о политическом процессе 1826—1828 годов в связи с распространением элегии «Андрей Шенье» с надписью «на 14 декабря».20 Почти одновременно выходит и капитальный труд М. Лемке «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.», вводящий в оборот ценнейший архивный материал. Труды Щеголева и Лемке нанесли окончательный удар легенде о «всемилостивейшем прощении» Пушкина монархом. Ставя проблему «Пушкин и Николай I», П. Е. Щеголев писал: «Нужно будет выяснить все фактические воздействия власти на поэта в период 1826—1837 гг., показать ту бесконечную серую пелену, которая окутала Пушкина в 1826 г., развертывалась во все течение его жизни и не рассеялась даже с его смертью».21 Эта задача определила дальнейшее направление изысканий П. Е. Щеголева (и, в известной мере, Б. Л. Модзалевского, труд которого «Пушкин под тайным надзором» вышел уже после Октябрьской революции). П. Е. Щеголев сформулировал и другую задачу, которая имеет непосредственное отношение к изучению темы «Пушкин и декабристы»: «Процесс развития его [Пушкина] взглядов и его отношений к царю тесно связан с жизнью созданного им поэтического образа государя в его творчестве, с теоретическими представлениями о монархе и власти. Необходимо рассмотреть возникновение и эволюцию этих представлений».22 Такая постановка вопроса, который нельзя считать решенным и сейчас, порывала с абстрактным подходом и требовала перехода на почву строгого историзма.

Вопрос о Пушкине и декабристах так или иначе затрагивался в ряде других работ предоктябрьских лет, причем в зависимости от методологии и общих позиций писавших на эту тему утверждались противоположные версии — о тождестве взглядов Пушкина и декабристов или о консерватизме поэта. Объективное исследование этой проблемы требовало научной методологии, мобилизации большого фактического материала: вне этого трактовка вопроса не могла привести к веским результатам. Поэтому неудачной оказалась и попытка М. Л. Гофмана в его книге «Пушкин. Его общественно-политические взгляды и настроения» по-новому взглянуть на эту проблему. Отвергая «представление Пушкина консерватором в николаевскую эпоху», равно как и «представление его революционером в царствование Александра I», М. Л. Гофман отрицает и радикальный перелом в мировоззрении поэта после 14 декабря 1825 года. Настаивая на тезисе о развитии политических взглядов Пушкина, М. Гофман, однако, в ходе исследования впадает в прямое противоречие с ним. Лейтмотив всей поэтической и общественной деятельности Пушкина исследователь видит в стихотворении «Свободы сеятель пустынный»; интерпретированное весьма субъективно, вне всякой связи с конкретной исторической обстановкой, оно объявляется «проповедью квиэтизма, политически общественного бездействия», которой Пушкин «оставался верен всю жизнь», не уставая «пробуждать лирой чувства добрые» и «в жестокий век славить, вслед Радищеву, свободу».23 При таких методологических посылках, эволюция взглядов только и могла быть понята как случайные и скоропроходящие увлечения. Книга М. Л. Гофмана еще раз показала, что изучение проблемы «Пушкин и декабристы» возможно лишь на базе марксистской методологии, со строгим соблюдением принципа историзма. Рубеж в исследовании этой проблемы, обозначенный Великой Октябрьской революцией, как уже упоминалось выше, выразился на первых порах в открытом доступе к засекреченным ранее материалам по истории декабризма и политической биографии Пушкина. В осмыслении же всей проблемы перемены сказались не сразу. Для появления серьезных исследований требовалось пройти определенный этап накопления материала и критической переоценки сделанного ранее.

Претворение в научных исследованиях метода исторического материализма происходило в атмосфере острой борьбы.

В ряде популярных статей (например, В. Я. Брюсова), появившихся после Октября, Пушкина называли прямым союзником и другом декабристов.

Вместе с тем давали себя знать и неизжитые реакционно-идеалистические истолкования творчества Пушкина в духе «чистого искусства», и многочисленные модификации вульгарного социологизма.24 Проблема связи Пушкина с декабристским движением то прямо отрицалась, и Пушкин объявлялся сервилистом и предателем декабристов, то возникала в гипертрофированных формах (ср. вывод Л. Войтоловского, что «Египетские ночи» — аллегорическое изображение восстания декабристов). Наиболее развернутая критика подобных взглядов была дана с позиций марксистского литературоведения в середине 30-х годов. Значительным достижением было конкретно-историческое рассмотрение декабризма как определенного общественного явления. Широкие возможности для такого изучения открывали, как уже говорилось выше, и все более расширявшаяся систематическая публикация материалов по декабризму, и ленинские характеристики дворянской революционности, явившиеся отправной точкой для теоретических исследований.

Естественно, что изучение проблемы «Пушкин и декабристы» фактически начиналось заново. Оно стало на новый путь, лишь отказываясь от старого метода абстрактного и антиисторического изучения декабристов. Надо было подойти к детальному анализу отношений поэта с отдельными деятелями тайных обществ, а также с их литературными группировками.

Значительной вехой в изучении проблемы явилась статья М. В. Нечкиной «Пушкин и декабристы»,25 где намечены пути и методические приемы исследования. Недостаток предшествующих работ, затрагивавших эту тему, М. В. Нечкина видела в ограниченности трактовки: задача исследователей сводилась к рассмотрению личных связей Пушкина и декабристов и декабристских тем в творчестве поэта. Отношение декабристов к Пушкину значительно меньше привлекало внимание ученых, отчего значительно сужался или совсем уходил на задний план вопрос об идейной близости Пушкина и деятелей тайных обществ. «Отсутствовал также момент историзма в описании взаимоотношений декабристов и Пушкина: декабристы рассматривались как явление застывшее, лишенное внутреннего роста, и отношение к ним Пушкина трактовалось стабильно, вне процессов развития и идейного роста тайного общества декабристов».26 М. В. Нечкина ставит вопрос о связи Пушкина и декабристов в ее динамике и применительно к основным этапам истории тайного общества. Освещение проблемы концентрируется вокруг нескольких узловых пунктов. Намечаются различные периоды взаимоотношения Пушкина с декабризмом.

Связь Пушкина с петербургскими членами Союза Спасения (Пущин, братья Тургеневы) и Союза Благоденствия (общество «Зеленая лампа», Журнальное общество Н. И. Тургенева) сменяется в 1820—1824 годы общением с декабристами юга. Его мировоззрение этого времени пронизано политическими идеями Южного общества. М. В. Нечкина особо выделяет периоды близости Пушкина с Южным обществом (1821—1824) и связей с Северным обществом в 1824—1825 годах (михайловская ссылка). Исследователь учитывает идейную эволюцию Пушкина, отмечая, однако, что кризис 1823 года не является отходом от декабризма, так как он охватывает значительные круги самих декабристов, среди которых возникали те же настроения, что и у автора стихотворения «Свободы сеятель пустынный». Но в существовании тайного общества Пушкин убеждается, по мнению исследователя, только в Михайловском, с приездом Пущина, когда он фактически лишен возможности принять участие в движении. В ходе следствия связь Пушкина с декабризмом становится очевидной для правительства.

Статья М. В. Нечкиной ценна своим историзмом и концепционностью, охватывающей тему в целом. Однако наметив пути дальнейшего изучения, она ясно показала, что попытка построить аргументированную общую концепцию наталкивается на недостаточную разработанность целого ряда частных проблем. Оказалось, что почти все выдвинутые М. В. Нечкиной вопросы требуют углубленного изучения (вопрос о политической доктрине «Вольности», стихотворения «Свободы сеятель пустынный», о разговоре Пушкина и Пущина в Михайловском и др.). В дальнейшем тема «Пушкин и декабристы» распалась на ряд отдельных, часто весьма важных тем, на которых и сконцентрировалось внимание исследователей. Но при всей значимости и ценности такого рода работ, обобщающего труда нет по настоящее время; работы же, озаглавленные «Пушкин и декабристы», т. е. рассматривающие проблему в целом, обычно носят популяризаторский характер.27

Как отмечалось выше, истоки и характер лицейского свободомыслия Пушкина, его связи с деятелями преддекабристской оппозиционности привлекли внимание ряда советских исследователей. Изучались также связи Пушкина в период от Лицея до ссылки с деятелями тайных организаций в Петербурге и их влияние на формирование взглядов Пушкина, отразившихся в его программных политических стихотворениях этого периода.28 Здесь первостепенное значение имеют работы о соотношении взглядов Пушкина с воззрениями Николая Тургенева и др.

В плане изучения связей Пушкина с декабристами в Петербурге представляет интерес тема «Пушкин и Лунин». Ей посвящена статья С. Я. Гессена.29

Принципиальное значение для выяснения степени близости Пушкина к декабристам имела публикация показаний И. Н. Горсткина о чтении Пушкиным стихов на сходках у Ильи Долгорукова (1819—1820), «блюстителя Союза Благоденствия».30Однако систематического свода связей Пушкина с декабристами в Петербурге пока нет.

Особую тему исследования составляют связи Пушкина с деятелями тайного общества на юге России, после ссылки. В 1935 году появился очерк С. Я. Гессена «Пушкин в Каменке»,31 где рассматривался рассказанный Якушкиным эпизод с разговорами о тайном обществе в присутствии Пушкина и давалась интерпретация известного к тому времени материала.32 Из документов и материалов этого периода особенно важны отрывки из дневника П. И. Долгорукова33 с записями разговоров Пушкина, давшими возможность подтвердить уже высказывавшееся мнение о росте радикализма поэта в среде южных декабристов. В записях Долгорукова Пушкин предстает как убежденный враг абсолютизма, сторонник отмены крепостного права и «перемены правительства в России».

Недостаточность, а порой и разноречивость декабристских свидетельств о кишиневском Пушкине заставила обратиться к систематическому изучению пушкинского окружения на юге. Подробнее других был обследован вопрос о взаимоотношениях Пушкина и В. Ф. Раевского.34 Известно общение Пушкина в эти годы с Пестелем, М. Ф. Орловым, Охотниковым, П. С. Пущиным и другими видными декабристами.35 Однако материал, которым в настоящее время располагают исследователи, все же фрагментарен и не создает полной картины. Так, остается открытым важный вопрос о датах поездок Пушкина в Тульчин в 1821 и 1822 годах и встречах его с Киселевым и Пестелем.36 Даже отношение Пушкина к Пестелю и их идейные связи предстают не вполне ясными.

Можно считать, что в советском литературоведении получил разрешение чрезвычайно важный вопрос — об организационных формах участия Пушкина в тайном обществе. Известно, что Пушкин формально к тайному обществу не принадлежал и, вероятно, в кишиневский период лишь догадывался о его существовании. Об этом свидетельствует упомянутый выше рассказ И. Д. Якушкина об инсценированном заседании с целью усыпить подозрения Н. Н. Раевского.37 Из записок И. И. Пущина был сделан вывод, что у их автора несколько раз возникало желание предложить Пушкину войти в общество, но его удерживала преимущественно осторожность, а также нежелание подвергать опасности жизнь великого национального поэта. Но этому выводу резко противоречит такой документ, как письмо И. И. Горбачевского к Михаилу Бестужеву от 12 июня 1861 года, где утверждалось, что «славянам» вообще было запрещено знакомиться с Пушкиным как человеком ненадежным и неустойчивым. В свете противоречивых данных особое значение приобретает сравнительно недавно опубликованное свидетельство С. Г. Волконского, что ему было поручено принять Пушкина в общество.38Поручение это относится либо к последнему периоду существования Союза Благоденствия, либо ко времени возникновения Южного Общества (после марта 1821 года) и могло идти только от руководителей Общества — Пестеля и Юшневского. Но еще задолго до этой публикации фактические доводы против того, что Верховная Дума запретила членам Общества соединенных славян знакомиться с Пушкиным, были высказаны П. Е. Щеголевым. Слова Горбачевского не отражают истинного положения дел, память здесь ему изменила.

По словам П. Е. Щеголева, постановление Верховной Думы Южного общества вообще не могло быть дано ранее сентября 1825 года, между тем как Пушкин уже в августе 1824 года был в ссылке в Михайловском. Волконский указывает на причину, по которой он не выполнил поручения о приеме Пушкина в общество: «Как мне решиться было на это, ... когда ему (Пушкину, — Ред.) могла угрожать плаха».39 Таким образом, вопрос о возможности приема Пушкина в члены тайного общества «южан» в принципе решался положительно. Б. С. Мейлах, рассматривая данные о некоторых позднейших отрицательных отзывах о Пушкине, которые шли из среды декабристов (и не определяли все же их отношения к нему) считает, что их источником были распространившиеся слухи о примирении Пушкина с Николаем I, и в особенности опубликованное письмо Жуковского о смерти Пушкина.40

Проблема самой возможности участия Пушкина в практическом осуществлении декабристских планов вооруженного выступления приобрела особую остроту в исследованиях, посвященных михайловскому периоду жизни Пушкина. В 1930 году М. В. Нечкина ввела в научный оборот неизвестное ранее сообщение Н. И. Лорера, где говорилось о письме Пущина к Пушкину из Москвы с вызовом для свидания в Петербург (декабрь 1825 года).41 Исследовательница выдвинула гипотезу о вызове Пушкина для участия в восстании. Доводы М. В. Нечкиной были приняты А. М. Эфросом, который пошел еще дальше, предположив, что Пушкин при встрече с Пущиным в Михайловском принял на себя какие-то обязательства в ожидаемом выступлении.42 Найденный П. С. Поповым билет на пропуск из Тригорского двух крепостных П. А. Осиповой, писанный рукою Пушкина, дал новый толчок легенде. «Можно предполагать, что через посылаемых в Петербург крепостных Осиповой Пушкин хотел снестись со своими друзьями-декабристами, чтобы быть в курсе дела заговора и всех политических событий».43 Это замечание, сопоставленное с рассказом самого Пушкина о несостоявшемся выезде в Петербург (в передаче Соболевского и Погодина), дало повод отождествить Пушкина с одним из крепостных — Хохловым, под видом которого ссыльный поэт якобы пробирался в Петербург.44

Несостоятельность этой последней версии стала вскоре общепризнанной.45 В 1937 году М. В. Нечкина заявила в печати, что она не принимает доводов А. М. Эфроса об обязательствах Пушкина участвовать в выступлении. Однако она не согласилась и с возражавшим ей С. Я. Гессеном, отрицавшим политический смысл письма Пущина.46

Для окончательного решения возникшего спора нет достаточных фактических данных. Исследователям приходится опираться на косвенные свидетельства, чаще всего из вторых и третьих рук. Письмо Пущина не сохранилось. Несомненным является то обстоятельство, что на вопрос Пушкина о существовании тайного общества Пущин ответил красноречивым умолчанием,47 которое, вероятнее всего, было понято как признание принадлежности Пущина к тайной декабристской организации. Вряд ли можно сомневаться и в самом намерении Пушкина выехать в Петербург. Что же касается целей этого выезда, то всякое решение этого вопроса более или менее гипотетично. Мемуары Лорера не дают достаточных оснований говорить о «вызове» Пушкина: Пущин «извещает Пушкина, что едет в Петербург и очень бы желал увидеться с Александром Сергеевичем». Это место дает возможность для различных толкований; известно, кроме того, что воспоминания Лорера не отличаются большой точностью. Если же стать на почву психологических доводов, то, как это справедливо отметил С. Гессен, совершенно невероятно, чтобы душевное напряжение, вызванное 11 декабря известием о подготовке восстания, разрешилось 13 и 14 декабря созданием «Графа Нулина».

Мы проследили основные вехи и линии в истории изучения связей Пушкина с деятельностью тайных обществ, не претендуя на сколько-нибудь исчерпывающий историографический разбор. Не коснулись мы истории освещения этих вопросов и в биографиях Пушкина, где они неизменно находили то или иное освещение, во многих общих работах и очерках о Пушкине, в комментариях к разного рода публикациям. Но уже из сказанного выше можно заключить, как много сделано в этой области и как много еще здесь неясного и спорного.

Теперь перейдем к другим аспектам проблемы.

0

4

2

Эти аспекты связывают воедино участие Пушкина в политическом и общественно-литературном движении декабристского периода. Такая постановка проблемы является заслугой советского пушкиноведения. Старое литературоведение не могло подняться до осознания деятельности декабристов в области литературы, в единстве с их общественно-политическими программами, а их тактики в литературном движении — как определенной системы принципов. Выступления декабристов в печати, в литературных организациях рассматривались лишь как факты их индивидуальных биографий. Исследователи раньше вообще не учитывали связь идеологической платформы декабристов, их тактики с общественно-литературным движением в широком смысле слова, и поэтому и вопрос о соотношении этого движения с позициями Пушкина не ставился. С другой стороны, даже такие стихотворения Пушкина, как «Вольность», «Деревня» или «Кинжал», не рассматривались в сопоставлении с программными установками декабристских организаций и объединялись общим понятием вольнолюбивой лирики без какой-либо конкретизации и соотношения с вехами эволюции декабристского движения. Так, в упомянутой выше книге А. Н. Пыпина «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов» связи Пушкина с декабристами ограничиваются лишь упоминанием письма Рылеева к Пушкину по поводу пагубного влияния мистицизма Жуковского на «дух нашей словесности». Отношение к вопросу о взаимоотношениях Пушкина и декабристов в общем ходе общественно-политического движения не изменилось и с выходом книги Н. Колюпанова «Биография Александра Ивановича Кошелева»,48 в которой было приведено немало фактов общественно-литературной борьбы 20-х годов и где имеются беглые замечания о «Вольном обществе любителей российской словесности» (в котором, как теперь установлено, так тесно переплетались литература и политика). Не ставится эта проблема и в дореволюционных работах по истории русской критики А. М. Скабичевского (1872) и И. И. Иванова (1898—1900). В 1907 году академик В. М. Истрин, ощущая острую необходимость рассмотрения литературного движения этой эпохи в каких-то новых аспектах, писал: «Было бы... очень благодарной задачей уловить то настроение, с которым жили десятки литераторов..., определить ту нравственную атмосферу, которая окружала их».49 Но отмечая, что эпоха начала XIX века «носит какой-тособый стиль», Истрин не смог, однако, указать на пути его изучения, сводя проблему только к «психической организации» участников движения, не видя идейно-социальной ее основы, антагонистической борьбы разных ее направлений. Показательна также статья П. Н. Сакулина «Литературные течения александровской эпохи» в «Истории русской литературы» под редакцией Д. Н. Овсянико-Куликовского, где отмечается, что декабристы не составили в литературе какого-либо особого направления и «отдали неизбежную дань сентиментально-романтическому и байроническому стилям» и «охотно разрабатывали народно-поэтические и исторические сюжеты».50 Не выделена проблематика, связанная с Пушкиным и общественно-литературным движением декабристов, и в дореволюционных работах, посвященных литературной деятельности отдельных декабристов. Это относится и к богатой ценными материалами книге В. И. Маслова «Литературная деятельность Рылеева», и к эмпирически описательной работе Н. Котляревского «Декабристы. Князь А. И. Одоевский и А. А. Бестужев-Марлинский. (Их жизнь и литературная деятельность)», где о взаимоотношениях Пушкина и Бестужева говорится, что «они обменивались письмами — правда чисто литературного содержания»;51 о принципиальном значении этой переписки, касавшейся острых вопросов литературного развития, ничего не сказано. Статья В. Сиповского «Рылеев и Пушкин» посвящена литературным заимствованиям из Рылеева у Пушкина.52

Разумеется, сама постановка проблемы связей Пушкина с декабристами, соотношения их позиций зависела не только от методологического уровня науки, но и от накопления источников. Так, первые публикации переписки между Пушкиным, с одной стороны, Рылеевым и А. Бестужевым — с другой, представляющие первостепенную ценность для данной темы, появились лишь в 70-х годах.53 Для анализа взаимоотношений Пушкина и литераторов-декабристов (а мы здесь говорим только о них, о связях Пушкина с другими декабристами см. выше) были необходимы, разумеется, также исправные издания их литературных произведений, переписки, материалов по истории декабристского литературного движения и связанных с декабристами литературных объединений. Вся эта громадная публикаторская работа, начатая еще во второй половине XIX века, получила полный размах лишь в наше время.54

Проблема связей Пушкина с деятельностью тайных обществ требует рассмотрения ее в двух взаимосвязанных аспектах: воздействие декабристского движения на Пушкина; роль Пушкина не только в агитационно-пропагандистской и просветительской деятельности декабризма, но и в формировании декабристской идеологии.

В освещении проблемы сделано немало. На большом материале установлена громадная роль Пушкина в истории освободительного движения его времени, в истории тайных обществ как выразителя идей, чувств, настроений всей передовой России. Но часто наблюдалась односторонность в трактовке влияния декабризма на Пушкина: недостаточно учитывалась инициатива деятелей тайных обществ в выдвижении злободневных вопросов перед всей передовой Россией, в ряде работ последних лет Пушкин представлялся иногда не только как величайший поэт, воплотивший в своем творчестве устремления декабристской эпохи, но и как вождь и идеолог декабризма. Тем самым иногда преуменьшается влияние декабристов на Пушкина, их очевидные заслуги в выдвижении тех или иных актуальных проблем. Встречаются утверждения, что Пушкин был не только «поэтическим вождем декабризма», но и «одним из выдающихся его идеологов».55 Бесспорно, источники мировоззрения Пушкина и декабристов были общими. Влияние поэзии Пушкина сказалось не только в агитационно-пропагандистской работе тайных обществ, но и в формировании мировоззрения декабристов; он оказался не только на уровне самых передовых идей времени, но и видел слабые места в рассуждениях некоторых декабристов. Но декабристы многому научили Пушкина, а деятельность тайных обществ, многими каналами связанная с общественной жизнью России, оказала живое и плодотворное влияние на развитие мировоззрения поэта. Утверждать, что Пушкин был одним из «выдающихся идеологов декабризма», т. е. деятелем, который разработал основные принципы декабристского движения, — значит впадать в явное преувеличение. В ряде работ доказывается также, что Пушкин в своем идейно-политическом развитии уже в первой половине 20-х годов «опередил» декабристов, что он считал необходимым участие народа в революционном преобразовании страны. Декабризм при этом рассматривался как нечто единое, хотя, как известно, в среде деятелей тайных организаций шли споры по вопросу о тактике и силах переворота: хотя основной тактикой декабризма была тактика революции без народа во имя народа, в среде декабристов (в частности, Общества соединенных славян) были элементы, считавшие необходимым привлечь и народ к борьбе с самодержавием. Попытки революционной пропаганды среди солдат предпринимались не только К. Ф. Рылеевым (о чем Пушкин, конечно, был осведомлен), но и другими декабристами. Их пропагандистская деятельность ждет дальнейшего тщательного изучения историков. Нелегальные политические стихотворения Пушкина имели для пропаганды декабристов первостепенное значение: они распространялись не только в кругах передового дворянства и офицеров, но проникали также и в среду «низших чинов» армии и даже простых солдат.

Таким образом, изучение вопроса о соотношении политических взглядов Пушкина и декабристов требует подхода к декабризму как к явлению сложному, противоречивому и тогда более отчетливым будет и сопоставление взглядов Пушкина, с одной стороны, и декабристов — с другой.

При изучении этой проблемы безусловно правильной является исходная позиция: Пушкин, как и деятели декабризма в целом, считал главной исторической задачей времени ликвидацию абсолютизма и крепостничества. Но отношение Пушкина к разным формам правления, которые могли возникнуть после переворота, изучено мало. Одной из очередных задач пушкиноведения является конкретное исследование эволюции взглядов Пушкина на данный вопрос в соотношении с теми планами и программами, которые вырабатывались и обсуждались в среде тайных обществ. При этом не следует исходить, разумеется, из априорного предположения, что Пушкин знал эти планы и программы. Важно другое — вопросы о преимуществах или слабостях того или иного государственного устройства волновали всех передовых людей России, они обсуждались и в широких кругах оппозиционной дворянской интеллигенции, находившейся вне тайных обществ. В публицистических произведениях Пушкина немало рассуждений, которые связаны именно с этими острейшими вопросами — политической тактики, государственного устройства, роли дворянства и народа для судеб России и т. д.56

Глубокое влияние на Пушкина декабристского движения и отдельных его деятелей выяснится с несравненно большей полнотой, если политические идеи, отраженные в его лирике, письмах и других документах и памятниках эпохи декабризма, изучать синхронно с историей освободительного движения, соотнося их с определенными фазами политической жизни России, разными этапами эволюции тайных обществ и личного общения Пушкина с их деятелями. На этой основе необходимо изучение заново и политической лирики Пушкина, соотношения выраженных в ней идей с программами, планами и тактикой декабристов. Конечно, значение политических стихов Пушкина не исчерпывается вопросом о связи их содержания с теми или иными политическими идеями его эпохи. Идеал политической свободы, ненависти ко всякой тирании, протест против закрепощения личности, глубокое сочувствие народу — все это выражено с такой художественной силой, которая обеспечивает их непреходящее идейно-эстетическое значение. Но тем не менее его гражданская лирика и политические эпиграммы безусловно отражали конкретные, выдвинутые непосредственно в освободительном движении идеи, и с этой точки зрения они несомненно могут быть предметом специального исследования.

Изучение политической поэзии Пушкина декабристской эпохи в таком плане велось неравномерно. Наибольшее внимание до сих пор привлекала ода «Вольность», история которой связывается с одним из виднейших деятелей Союза Благоденствия Н. И. Тургеневым. (Существуют свидетельства, в том числе и самого Тургенева, что ода была написана в его квартире). Уже для первых исследователей «Вольности» была очевидной политическая программность стихотворения. Вопрос об истоках его политической доктрины возник еще в первом десятилетии века; оду соотносили с «Вольностью» Радищева и с теориями естественного права и общественного договора.57 В советское время проблематика «Вольности» стала рассматриваться в связи с эволюцией преддекабристской и декабристской мысли. Эволюция эта шла очень быстро, и поэтому особо важное значение приобрел вопрос о датировке пушкинского стихотворения. Спор о датировке — 1817 или 1819 год, — начался в 1906 году. В 1914 году И. И. Бикерман в специальной заметке развил аргументацию в пользу датировки 1817 годом; она была принята последующими комментаторами и исследователями, дополнившими и укрепившими аргументы Бикермана. В настоящее время большинство биографов придерживается даты 1817 год, хотя есть и возражения.58 Таким образом, ода хронологически предшествует оформлению политической программы Союза Благоденствия.

Исследования советских историков и литературоведов (М. В. Нечкиной, В. Г. Базанова, Б. В. Томашевского, С. С. Ланды, В. В. Пугачева) показали связь проблематики оды с вопросами, возникавшими в ранних декабристских и близких к декабризму кружках. Было показано, что стимулом вольнолюбивых идей Пушкина явилась вся русская действительность, с брожением общественных и философских идей, среди которых постепенно определились политические программы. В 1962 году почти одновременно появляются исследования С. С. Ланды и В. В. Пугачева, где ода «Вольность» рассматривается как поэтическое отображение программы левого крыла Арзамаса — Н. И. Тургенева и М. Ф. Орлова.59 В дневниках Тургенева за август — сентябрь 1817 года сохранились наброски к этой программе, очень близкие к политическому содержанию оды.60 Установлено, что с середины 1817 года центральными для Тургенева являются вопросы конституционного переустройства страны; программа же освобождения крестьян отходит на второй план и вновь выдвигается уже в конце сентября. Этим своеобразием позиции Тургенева в 1817 году исследователь объясняет отсутствие в «Вольности» социальных моментов, столь характерных для программы Союза Благоденствия. Здесь вновь возникает проблема датировки. Если ода создана в конце 1817 — начале 1818 года, как полагает В. В. Пугачев, то в ней могли отразиться и дискуссии о цареубийстве, которые развернулись в Союзе Спасения в конце 1817 года.61 Как раз это предположение встретило возражение С. С. Ланды, который датирует оду сентябрем 1817 года.

Спорными оказываются и более частные моменты интерпретации оды. В последнее время вновь возник вопрос о «возвышенном галле», шире — о традиции революционной поэзии, на которую ориентировался Пушкин. По традиции, идущей от Гербеля, под «возвышенным галлом» понимали А. Шенье, пока в 1917 году Б. В. Томашевский не отказался от этой точки зрения, обосновав гипотезу о другом адресате оды — Экушаре Лебрене. Выводы Б. В. Томашевского, подробно аргументированные им в специальной работе 1940 года,62 в последнее время, однако, встретили возражения: Ю. Г. Оксман связывает «возвышенного галла» с Руже де Лилем, автором «Марсельезы»;63 в последнее время была сделана попытка вновь обосновать гипотезу об Андре Шенье.64 Вопрос, таким образом, остается открытым; в последнее время был обнаружен неизвестный ранее авторитетный список оды из архива М. А. Корфа, где вновь «возвышенным галлом» назван Экушар Лебрен.65

Если, как справедливо указывал Б. В. Томашевский, имя «возвышенного галла» не является ключом к пониманию идейного содержания «Вольности», то несравненно большее значение имеет вопрос об имени «самовластительного злодея», к которому обращена инвектива в центральной части оды. Б. В. Томашевский полагал, что речь идет о Наполеоне.66 Более осторожно толкует это место В. В. Пугачев, рассматривая его как обращение к обобщенному образу тирана.67

В непосредственном общении с тургеневским кружком вызревала и социальная проблематика «Деревни», написанной в Михайловском а 1819 году. Реальные источники стихотворения — впечатления от быта и нравов крепостников («псковского хамства», по выражению Тургеневых) — в последнее время подверглись анализу с привлечением новых архивных материалов в работах Г. М. Дейча и Г. М. Фридлендера и Н. А. Малеванова.68 Социальная позиция «Деревни» прямо соотносится с антикрепостническими проектами Союза Благоденствия (ср. попытки М. С. Лунина, И. Д. Якушкина освободить своих крестьян, относящиеся как раз к 1818—1819 годам), в первую очередь с запиской Н. И. Тургенева «Нечто о крепостном состоянии в России» (декабрь 1819 года), и намечаемой им программой деятельности Журнального общества».69 Концовка стихотворения — «рабство, падшее по манию царя» вполне соответствует легальному характеру борьбы за отмену крепостного права в 1818 — 1820 годах, выразившемуся, в частности, в подаче записок Александру I. В 1930 году был в Остафьевском архиве обнаружен список «Деревни», где эта строка читалась «И рабство падшее, и падшего царя»; строка была выправлена Вяземским в соответствии с общеизвестным текстом. Н. Ф. Бельчиков, посвятивший этому варианту специальный экскурс в своей работе «Неизданный автограф стихотворения „Деревня“»,70 полагал, что данный вариант соответствует идейному характеру оды и политическому свободомыслию Пушкина в момент написания «Деревни» и предлагал учитывать его и при наличии автографа. Аргументы Н. Ф. Бельчикова приняты не были. Список Остафьевского архива, несомненно, отражал читательское восприятие пушкинского стихотворения и программе самого Пушкина не соответствовал.71 Общий характер этой программы и связь ее с идеями Союза Благоденствия, и в частности Н. И. Тургенева, можно считать установленным, хотя несомненно здесь имеются и дальнейшие возможности исследования. Так, Г. М. Дейч и Г. М. Фридлендер поставили вопрос об отражении в «Деревне» проблемы освобождения крестьян с земельными наделами, проблемы, дискуссионной для членов Союза Благоденствия. Ими же выдвинут вопрос о восприятии пушкинского стихотворения продекабристски настроенными деятелями разных ориентаций; известно, что А. И. Тургенев упрекал Пушкина в преувеличениях; Вяземский, написавший в это время антикрепостническое стихотворение «Сибирякову», по мнению авторов статьи, противопоставляет «Деревне» более умеренную социальную концепцию. Все эти вопросы требуют дальнейшего исследования.

Мы остановились на интерпретации «Вольности» и «Деревни» как примерах, которые показывают, как углубляется, при тех или иных спорных моментах, исследование их содержания в контексте живого движения декабристской мысли и практики освободительной борьбы. При таком методологическом подходе устанавливается и следующее закономерное явление: наиболее революционные стихи и высказывания Пушкина относятся ко времени подъема декабристского движения и тесного общения с декабристами на юге России. Ведь именно тогда он с особенной остротой обличал самодержавие, помещиков (об этом свидетельствуют разговоры Пушкина, приведенные в дневнике его кишиневского знакомца Долгорукова72). По-видимому, в этот период ему уже была окончательно ясна вся беспочвенность ожиданий какого-либо существенного изменения порядков «по манию царя». Именно тогда он выразил положительное отношение к революционным методам борьбы (ср. в стихотворении «В. Л. Давыдову»: «...мы счастьем насладимся, Кровавой чаши причастимся...»; Не случайно в этом же стихотворении упоминается Каменка — один из центров, где встречались декабристы). Время, когда Пушкин утверждал, что «свободы тайный страж, карающий кинжал, Последний судия позора и обиды», — это время оживления в среде деятелей тайных обществ планов цареубийства. Стихотворение ожидает самого внимательного исследования. Ведь в стихотворении «Кинжал» (1821), воспевающем убийство Кесаря Брутом и подвиг Карла Занда, вместе с тем содержатся строки, оправдывающие Шарлотту Корде и, следовательно, внушающие сомнения в том, что Пушкин изменил свое отношение к французской революции XVIII века (ведь в оде «Вольность» о казни Людовика говорилось как о нарушении законности и действии «преступной секиры»). Но вместе с тем в письме Н. И. Тургеневу 1 декабря 1823 года Пушкин приводит в качестве «самых сносных строф» стихотворения «Наполеон» именно те строфы, в которых дана яркая положительная оценка французской революции, где день, когда «царский труп лежал во прахе» оценивается здесь как «день великий, неизбежный», «свободы яркий день», а ликвидация Наполеоном завоеваний французской революции — как порабощение народа, усмирение буйной юности. Как известно, стихотворение было написано в Кишиневе, в период интенсивной работы кишиневского гнезда декабристов и деятельности масонской ложи «Овидий», читалось в доме М. Ф. Орлова. Бесспорно, усиление революционных настроений Пушкина имело своим источником влияние политических событий и вместе с тем питалось той атмосферой окружающей поэта среды членов тайного общества. Но это общее заключение должно быть конкретизировано.

Совсем мало исследовано соотношение взглядов Пушкина и декабристов на крестьянское движение 10-х — начала 20-х годов.73

Продолжая освещение вопроса о влиянии декабристов на Пушкина, нужно суммировать все разрозненные факты, говорящие об этом влиянии, включая период ссылки в Михайловское, когда непосредственное общение с декабристами было прервано, приезд в Михайловское Пущина и данные переписки Пушкина с декабристами. Ю. Г. Оксман, комментируя первое из дошедших до нас писем Рылеева к Пушкину, отмечает: «Рылеев обращается к Пушкину не просто как собрат по перу, единомышленник и почитатель великого поэта, к тому же еще и едва знакомый с ним лично, а как вождь тайной организации, имеющий тем самым право рекомендовать Пушкину определенное политическое и литературное поведение».74

Среди вопросов, примыкающих к общей проблеме влияния декабристов на Пушкина, выделяется также вопрос о роли декабристов в формировании взглядов Пушкина на историю России.75 Творческий интерес Пушкина к русской истории несомненно стимулировался прямым воздействием на него декабристов, рассматривавших прошлое родины с точки зрения национальных традиций развития борьбы с крепостничеством и абсолютизмом.

В советском литературоведении, на основе марксистской методологии, впервые вопрос о национальных традициях, воспринятых и развитых Пушкиным и декабристами, поставлен на социально-историческую почву.

Установлено, что исторические взгляды декабристов характеризовались стремлением отделить понятие национального (того, что является прогрессивным, что отражает коренные интересы нации и обращено к будущему) от всего, что так или иначе способствовало закреплению отсталости России, ее феодального уклада. Отсюда особое внимание литераторов-декабристов к таким темам русской истории, которые помогли бы постичь подлинно русский национальный характер. Неоднократно отмечалось значение в этом плане общения Пушкина с В. Ф. Раевским, который, по воспоминаниям Липранди, «очень много способствовал к подстреканию Пушкина заняться положительнее историей...».76 Как уже неоднократно отмечалось, Пушкин под прямым воздействием Раевского начал работать над поэмой и трагедией «Вадим», задуманной в декабристском духе, чтобы воспеть «старинную вольность».77 На развитие исторических интересов Пушкина оказал влияние и М. Ф. Орлов. Во взглядах Орлова ценно внимание к экономическим вопросам исторического процесса, хотя он просветительски объяснял крепостное право — только лишь как нарушение «природных прав человеческих». Взгляды Орлова заслуживают исследования также в комплексе проблемы о соотношении экономических взглядов декабристов и Пушкина.78

Интерес Пушкина к историческим темам рассматривается в пушкиноведении на широком фоне общественно-литературного движения.

В поэзии 20-х годов одним из первых обратился к русской истории Рылеев, печатавший свои «Думы» с 1821 года. С 1822 года началась активная деятельность декабристского историка Корниловича. В это же время Пушкин и набрасывает заметки по русской истории XVIII века, которые справедливо оценены в советском литературоведении и исторической науке как яркое выражение декабристских взглядов на историю России. К разработке тем русской истории призывали Пушкина декабристы и в период Михайловской ссылки. С. Г. Волконский писал ему в 1824 году: «Соседство и воспоминания о Великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будут для вас предметом пиитических занятий, а соотечественникам вашим труд ваш памятником славы предков и современника». Об этом же напоминал ему Рылеев в 1825 году (XIII, 112, 133). Важно, следовательно, отметить не только постоянные воздействия декабристов на Пушкина, их призывы разрабатывать темы русской истории, но и их творческую инициативу.

При характеристике соотношения взглядов Пушкина с взглядами деятелей декабризма необходимо учитывать, что Пушкин разделял с дворянскими революционерами не только сильные стороны их идеологии. Во взглядах Пушкина начала 20-х годов на исторические традиции оказались и слабые стороны, характерные для декабристских взглядов на прошлое России, выражавшие противоречия просветительской философии вообще, преувеличение силы «общего мнения», идеализацию уклада древней Руси, игнорирование классовой подоплеки общественных переворотов. В понимании исторического процесса Пушкин вскоре оказался прозорливее некоторых из своих единомышленников. Уже в Михайловском он, размышляя над объективными закономерностями исторического процесса, вступает на путь преодоления просветительского понимания хода событий только как воплощения сил «добра» и «зла», на путь глубокого историзма. Почти все исследователи отмечают правоту Пушкина, который в споре с Рылеевым по поводу его «Дум» протестовал против вольного обращения с историческими фактами во имя просветительско-агитационных целей — принципа, который столь часто использовался в декабристской поэзии и пропаганде. Но самый характер исторических тем, которые интересуют Пушкина, всегда остается чисто декабристским: это темы мятежей, восстаний, героических эпох и крупных потрясений, темы, выдвинутые декабристами и обоснованные в декабристской журналистике как основные, единственно заслуживающие внимания и раскрывающие «истинный характер» народа.

В большой и плодотворной работе по изучению связей и соотношений взглядов Пушкина и декабристов преимущественное внимание уделяется всему, что их сближало, и это вполне оправдано. Но для полноты картины необходимо тщательное изучение и расхождений между Пушкиным и его единомышленниками, изучение разногласий, вопросов, по которым велись споры. До нас дошло сравнительно немного материалов, которые дают возможность говорить об этих спорах. Но и то, что нам известно, свидетельствует о том, с каким вниманием он относился к выступлениям своих друзей-единомышленников, с какой строгостью проверял основательность суждений, и своих собственных, и тех людей, с которыми общался. С другой стороны, изучение этих споров поможет полнее представить и то воздействие, которое стремились оказать декабристы на Пушкина. К эпизодам общественно-политической борьбы, в которых взаимоотношение позиций Пушкина и декабристов особенно существенно, относится реакция на выход «Истории» Карамзина, когда в обществе обнаружились резкие расхождения в оценке принципов освещения Карамзиным русской истории.79 Можно считать установленным, что, ценя прежде всего фактическую оснащенность «Истории» Карамзина, Пушкин вместе с тем был принципиально чужд ее монархической концепции, сходясь с «молодыми якобинцами», негодование которых казалось ему впоследствии чрезмерным. В настоящее время твердо установлено, что автором эпиграммы на Карамзина («В его „Истории“ изящность, простота...») был Пушкин.80

Принципиальное новаторство пушкинского историзма и его полная противоположность карамзинской философии истории ярко проявились в «Борисе Годунове».

Общность позиций Пушкина и декабристов отмечена и в их отношении к революционному и национально-освободительному движению в странах Европы.

Для изучения взаимосвязей Пушкина и декабристов существенна полемика, которая велась между Рылеевым и Бестужевым, с одной стороны, Пушкиным — с другой. В этой полемике Пушкин проницательно указывает и на слабости в их позициях, на промахи и явные ошибки. Так, Пушкин указал А. Бестужеву на принципиальную ошибку — отсутствие имени Радищева в обзоре русской словесности, напечатанном в «Полярной звезде» (XIII, 64). С другой стороны, Рылеев критиковал в письме к Пушкину его представления об аристократическом происхождении писателей как источнике их независимости, представления, которые находились в самом явном противоречии со всем обликом великого поэта (XIII, 183). Обстоятельное исследование этой полемики должно установить, что именно в замеченных Рылеевым иллюзиях Пушкина шло от предрассудков, а что было связано с теми утопическими представлениями о прогрессивной роли просвещенного дворянства, которые Пушкин развивал и позже.

0

5

3

Движением декабристов обозначен целый этап борьбы за передовую национальную культуру.

Позиции Пушкина в литературной борьбе первой четверти XIX века затрагивались в ряде дореволюционных трудов по истории русской литературы, общественной мысли и критики. Среди них известные работы А. Н. Пыпина, Н. Н. Булича, П. Н. Сакулина, двухтомная «История русской критики» И. И. Иванова и др. Но освещение литературного движения в целом и позиций Пушкина было преимущественно описательно-эмпирическим, оно базировалось на объективистски-идеалистической концепции литературного процесса, вне связи с реальными интересами социальных сил, выражавших различные тенденции общественного развития, классовой борьбы. Отсутствие твердого критерия оценки различных литературных направлений не позволяло классифицировать позиции борющихся сторон с достаточной степенью убедительности, и даже в наиболее ценных работах старого времени попытки такой классификации ограничивались самыми общими определениями. Поскольку в эпоху Пушкина (и особенно в 1810-е годы) дифференциация различных направлений еще не достигла той резкой определенности, которая проявилась позже (например, в 50—60-е годы), отсутствие методологического критерия анализа литературного движения приводило не только к расплывчатым характеристикам, но и к прямым ошибкам.

Прочный методологический критерий был обретен лишь в советском литературоведении. Анализ литературного движения пушкинской эпохи получил опору в ленинской концепции истоков и развития двух национальных культур — культуры эксплуататорских классов и культуры, выражавшей интересы и чаяния народа и связанной с освободительной борьбой. В этом свете идейная сущность различных литературных направлений и позиций отдельных их представителей определяется соотношением с борьбой за ликвидацию феодальных порядков, с одной стороны, и с охранительно-реставраторскими тенденциями — с другой. Конечно, сведение полемики по всем без исключения возникавшим тогда вопросам к столкновению этих двух линий было бы упрощением, но борьба по основным вопросам литературного развития оказывалась так или иначе связанной с различными общественно-политическими направлениями, с перспективой ликвидации абсолютизма и крепостничества, которая возникла перед страной уже не как отвлеченная мечта, а как необходимость, диктуемая процессами действительности. Борьба идей была вызвана углублением трещин в экономическом строе, появлением новых сил, способных к борьбе, к практическому переустройству общества. Начало поворота от старой России к России новой сопровождалось коренными изменениями в культуре и литературе.

На этой основе в советском пушкиноведении и была выдвинута задача изучения роли и позиций Пушкина в борьбе за передовую национальную культуру и литературу, в спорах о путях ее развития, ее своеобразия.

Анализ литературного наследия декабристов — художественного и публицистического, журналистики и критики первой четверти XIX века, а также тактики тайных обществ в области культуры и литературы несомненно приводит к заключению, что, несмотря на споры и разногласия декабристов по отдельным вопросам, их идеи, их борьба за утверждение новых литературных начал, их художественное творчество — все это носит определяющие общие черты. Во многих выступлениях декабристов по-новому поставлены важнейшие вопросы истории, литературы, эстетики — о гражданском назначении искусства, о его предмете и содержании, о национальном своеобразии художественного творчества, о народности. Утверждению передовых литературно-эстетических идей способствовала активная борьба декабристов против сторонников реакционных взглядов на культуру и искусство. Литературно-эстетические взгляды декабристов входили составным элементом в их мировоззрение и должны рассматриваться в связи с общими условиями формирования декабристской идеологии. Советские литературоведы впервые обратили внимание на то, что вопросы литературы и эстетики отражены в программных декабристских документах (например, в «Законоположении» Союза Благоденствия, где отмечено новое понимание искусства, его высоких гражданских идей).

Именно эта точка зрения была выдвинута и разрабатывается советским литературоведением начиная с 1930-х годов.81

В исследованиях об отдельных сторонах движения и его деятелях (М. К. Азадовского, В. Г. Базанова, П. С. Бейсова, В. Гофмана, Б. С. Мейлаха, Н. И. Мордовченко, М. В. Нечкиной, Ю. Г. Оксмана, В. Н. Орлова, Н. Л. Степанова, К. П. Пигарева, Ю. Н. Тынянова, А. Г. Цейтлина и др.) неизменно затрагивается вопрос о Пушкине, о соотношениях его литературных взглядов, его творчества с литературной деятельностью декабристов.82 Один из специальных вопросов этой темы — изучение непосредственной связи Пушкина с легальными и нелегальными декабристскими литературными объединениями.

Как было установлено в нашей науке, декабристы поставили литературу в тесную и прямую связь с развитием революционной борьбы. Они стремились организованно влиять на общее направление литературы, на творчество отдельных писателей и планомерно использовали существовавшую печать для пропаганды патриотических и освободительных идей. Неотъемлемой частью истории декабризма, зафиксированной в программных установках, является создание членами тайных обществ литературных организаций, способствовавших распространению передовых политических и литературных идей. В этом свете защита Пушкиным высоко гражданской роли поэзии и его борьба с реакцией в литературе в 10—20-х годах рассматривается как высшее выражение тенденций передовой русской литературы. Многими фактами документировано утверждение декабриста И. И. Пущина, что Пушкин «был во главе литературного движения, сначала в стенах Лицея, потом и вне его».83

Вопросы изучения литературно-публицистической деятельности Пушкина специально рассматриваются в главе восьмой части четвертой нашей монографии. Здесь мы остановимся на непосредственном участии Пушкина в литературных кружках и объединениях, так или иначе находившихся в орбите влияния декабристов. Это участие освещалось в ряде работ.

Издавна привлекал внимание «Арзамас», возникший в 1815 году кружок, где имела место одна из первых, неудачных еще попыток проникновения декабристов в литературные объединения с целью перестройки их согласно задачам, поставленным тайным обществом.

Разноречивость мнений историков и критиков, то считавших этот кружок знаменитым «не совсем по заслугам» (А. Н. Пыпин) и даже объединением с «игрушечными интересами» (Д. И. Писарев), то подчеркивавших его большую роль в формировании Пушкина (П. В. Анненков, впоследствии В. Е. Якушкин), была преодолена лишь в 1930-е годы, с опубликованием и дальнейшим изучением протоколов «Арзамаса» и переписки его участников.84Можно считать утвердившимся в пушкиноведении мнение о несомненном влиянии на Пушкина этого объединения, выступавшего с обличением реакционной платформы «Беседы» в области русской культуры и общественной жизни. Несомненно также, что Пушкин принадлежал к тем участникам кружка (Н. И. Тургенев, М. Ф. Орлов, Н. М. Муравьев), которые добивались включения в программу занятий политических вопросов, но не добились успеха из-за разнородности его состава. Однако история «Арзамаса» и участия в нем Пушкина далеко не во всем ясна. Предстоят дальнейшие разыскания. Возможно, будут обнаружены не найденные до сих пор протоколы последних заседаний «Арзамаса».

В плане связей Пушкина с литературно-организационными мероприятиями декабристов заслуживает изучения попытка Н. Тургенева организовать в 1819 году вольный филиал Союза Благоденствия — Журнальное общество.85 Целью общества было издание журнала «Архив политических наук и российской словесности» (само общество Тургенев думал наименовать «Обществом XIX века и 1819 года»). В состав участников журнала был приглашен и Пушкин. Н. Тургеневым был написан проект журнала, главной задачей которого он считал приближение литературы к политике. Программа была задумана очень широко. Намечались отделы политики, политической экономии, финансов, юриспруденции, истории, философии, словесности. По замыслу Тургенева, «все статьи должны иметь целью свободомыслие». Пушкин был на одном из заседаний Журнального общества, но журнал не был организован, хотя даже были распределены темы. История Журнального общества и роль Пушкина в нем пока еще изучены мало.

Значительно полнее исследовано объединение «Зеленая лампа». В доносе, поданном Александру I в 1821 году, оно именовалось «побочной управой» тайного общества литературного характера.86 В исследовательской литературе принято мнение о том, что «Зеленая лампа» возникла в 1819 году. Но в показаниях члена «Зеленой лампы» С. Трубецкого следственной комиссии дата основания указана иная — 1818 год, в показаниях Пестеля — «1818 или 1817 год». Подтверждением же датировки 1818 годом является также письмо Пушкина в 1823 году члену «Зеленой лампы» Кривцову, где он писал: «не забывай демократических друзей 1818 года» (XIII, 76).

Первые упоминания о «Зеленой лампе» встречаются у П. И. Бартенева и П. В. Анненкова.87 Это объединение они охарактеризовали как «веселое и оргиастическое». Первое документальное исследование о «Зеленой лампе» написал П. Е. Щеголев.88 Щеголев убедительно опроверг мнения П. И. Бартенева и П. В. Анненкова об исключительно «оргиастическом характере» «Зеленой лампы», доказал политический вольнолюбивый характер объединения, его связь с Союзом Благоденствия и его влияние на Пушкина. Ценные материалы из архива «Зеленой лампы», свидетельствующие об оппозиционно-вольнолюбивой направленности, опубликовал Б. Л. Модзалевский.89 Б. В. Томашевскому принадлежит специальный экскурс о «Зеленой лампе» в первом томе монографии «Пушкин». Здесь обстоятельно освещены интересы этого объединения в области театральной жизни и изучения истории. Б. В. Томашевский пишет в заключение: «Самые причины прекращения деятельности Общества (т. е. «Зеленой лампы», — Ред.) недостаточно ясны».90 Как нам представляется, главной причиной ликвидации была пестрота состава, наличие в «Зеленой лампе» политически неустойчивых элементов. Большинство участников «Зеленой лампы» не было всерьез заинтересовано политической стороной ее деятельности, предпочитая изучение театрального репертуара и исторические занятия. Совсем еще недавно приход в «Арзамас» будущих декабристов, выдвинувших конкретные требования общественно-политической деятельности, испугал большинство арзамасцев, доходивших на своих собраниях до разговоров об «уничтожении рабства», и привел к распаду кружка. Так же примерно вели себя и некоторые члены «Зеленой лампы»: первые же вести о полицейском надзоре привели ее к распаду. Об этом свидетельствует следующее признание Я. Толстого: «Однажды член отставной полковник Жадовский объявил Обществу, что правительство (полиция) имеет о нем сведения и что мы подвергаемся опасности, не имея дозволения на установление Общества. — С сим известием положено было прекратить заседания, и с того времени Общество рушилось».91 Из дальнейших слов Я. Н. Толстого можно заключить, что в числе членов «Зеленой лампы» лишь «некоторые» были движимы «политическими видами». Направленность стихов Пушкина, связанных с «Зеленой лампой», и его письма к участникам кружка свидетельствуют о том, что он был весьма заинтересован политической стороной его деятельности.

В связи с историей распада «Зеленой лампы» требуют пристального изучения обличительные мотивы в стихотворениях и письмах Пушкина 1821—1823 годов, обращенных к его «демократическим» друзьям, которые не поддержали своего друга, подвергнувшегося преследованиям правительства за служение «вольным музам». В 1822 году Пушкин писал председателю «Зеленой лампы» Я. Толстому: «...ты один изо всех моих товарищей, минутных друзей минутной младости, вспомнил обо мне. Кстати или не кстати, два года и шесть месяцев не имею от них никакого известия, никто ни строчки, ни слова...

Горишь ли ты, лампада наша,
Подруга бдений и пиров?..»
                                               (XII, 47)

Пушкин не знал, что «лампада» уже давно погасла, что сведения о полицейском надзоре за кружком и самый факт высылки Пушкина из Петербурга вспугнули членов «Зеленой лампы». Но, точно предчувствуя возможность этого, Пушкин окрашивает черновые наброски к неосуществленному посланию «Зеленой лампе» в грустные, элегические тона (II, 769—777). Преувеличенными кажутся те представления о революционности «Зеленой лампы», которые еще встречаются, особенно в ряде популярных работ о Пушкине. При всем вольнолюбивом характере объединения нет никаких оснований предполагать, что в «Зеленой лампе» обсуждались какие-то конкретные планы государственного переворота. Несравненно большего внимания, чем это было до сих пор, заслуживает литературная программа «Зеленой лампы». К сожалению, в существующих исследованиях эта основная сторона ее деятельности (ведь общество было задумано именно как литературное!) до последних лет изучалась недостаточно. Факты, свидетельствующие о характере литературных интересов кружка, привлекались лишь для освещения политической оппозиционности, а не рассматривались как отражение программных установок декабристской организации в области литературы. Исключением является характеристика, которую дал работе «Зеленой лампы» Б. В. Томашевский. В свете его исследования становится ясным значение замыслов «Зеленой лампы» по истории России для направленности исторических интересов Пушкина, его возраставшего внимания к вопросу о национальных позициях и национальной самобытности культуры и литературы.

В годы, когда Пушкин находился в ссылке, развертывала свою деятельность другая, несравненно более широкая организация, чем «Зеленая лампа», — легальный декабристский литературный центр — петербургское Вольное общество любителей российской словесности. Оно сыграло видную роль в истории литературного движения и, в частности, нашло формы для выражения публичного сочувствия Пушкину в связи с его опалой.

В предисловии Ю. Г. Оксмана к книге «К. Рылеев. Стихотворения»92 отмечено, что Вольное общество любителей российской словесности являлось одним из периферийных вольных обществ Союза Благоденствия (стр. XXIII). Вольное общество как литературный центр декабризма освещалось в работах Б. С. Мейлаха («Пушкин в литературных объединениях декабристов»93 и «Пушкин и русский романтизм» (1937). В книге В. Г. Базанова «Вольное общество любителей российской словесности» дана подробная история Общества. Такая трактовка Вольного общества поддержана и в монографии М. В. Нечкиной «Движение декабристов» (т. I). Вслед за академической «Историей русской литературы» (т. VI) характеристика Общества стала включаться в общие курсы и учебники. Таким образом, определение Вольного общества любителей российской словесности как легального органа декабризма, его «вольного филиала» можно считать утвердившимся в нашей науке, вопреки возражениям некоторых исследователей.

Состав Общества вначале был пестрым; в 20-е годы его завоевали литераторы-декабристы Ф. Глинка, К. Рылеев, А. Бестужев, А. О. Корнилович и др. Вопреки консервативно настроенной части организации (В. Каразин, Б. Федоров, Н. Цертелев и др.) они использовали его для обсуждения актуальных вопросов общественной жизни национальной истории и литературы. Неясной, однако, остается причина, по которой отсутствует имя Пушкина в списке его членов. Ведь председателем Общества был близкий знакомый Пушкина Ф. Н. Глинка. Произведения Пушкина представлялись в Общество несколько раз Ф. Н. Глинкой и др., читались на заседаниях, но избрания поэта в члены, которое обычно следовало за этим, в делах Общества не зафиксировано. Вероятнее всего, до ссылки Пушкина (1820) его приему как «политически неблагонадежного» противились правый фланг Общества и Министерство народного просвещения, контролировавшее деятельность Общества (министр народного просвещения кн. А. Н. Голицын — заклятый враг Пушкина лично визировал дипломы вновь избранных членов). Когда же в руководстве Вольного общества оказались друзья Пушкина, о его приеме, конечно, не могло быть и речи, поскольку он был политическим ссыльным. Но имя Пушкина, его произведения фигурировали на заседаниях Общества, его произведения печатались и обсуждались в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения». На основании изучения архива Вольного общества установлено, что произведения Пушкина служили предметом оживленного обсуждения и острой борьбы и что в связи с высылкой поэта из Петербурга передовые члены Общества устроили своеобразную политическую демонстрацию.94Этот эпизод весьма показателен для истории Общества, ибо, как установлено В. Г. Базановым, донос одного из «правых» в этом обществе — В. Н. Каразина (значение этого доноса раньше недооценивалось) оказался последним поводом ссылки Пушкина на юг.95

Составной частью проблемы, постановка которой дана выше, является изучение соотношений между литературно-эстетическими позициями Пушкина и литераторов-декабристов. Общим тезисом упомянутых выше работ советских литературоведов, посвященных этой теме, является тезис, который гласит, что общественно-литературная борьба декабристов сыграла большую роль в развитии передовой русской культуры и новой русской литературы, вождем и знаменем которой был Пушкин. Пушкин и декабристы боролись за новую эстетику, утверждавшую гражданскую роль искусства, значение писателя как вождя общественного мнения. Пушкин и декабристы были едины в признании необходимости демократизации литературы, защиты и развития ее национальной самобытности и народности, связи ее с современностью, борьбы против реакционной литературы и критики. В данном случае речь идет об основных общих принципах передового литературного движения эпохи, объединивших Пушкина и декабристов на общей платформе, платформе прогрессивного романтизма.96 При этом советское пушкиноведение учитывало стороны как соприкосновения, так и расхождения Пушкина с литераторами-декабристами: эти вопросы освещаются и в специальных работах на эту тему, и в общих характеристиках литературного развития. В частности, выяснена суть известного спора между Пушкиным, с одной стороны, Бестужевым, Рылеевым, Кюхельбекером, Катениным — с другой, о «высоком» и проблеме жанров. Исторически объяснимо стремление декабристов в преддверии задуманного ими государственного переворота направить литературу только по одному руслу — восхваления гражданского подвига и, следовательно, выдвижения высоких жанров — оды, героической поэмы. Но несомненно более широкой и более соответствующей интересам развития русской литературы была точка зрения Пушкина, для которой литература больших мыслей и чувств была литературой многих, а не только «высоких» жанров Точно так же, защищая право художника на изображение прозы жизни (в споре об «Евгении Онегине»), Пушкин был более дальновиден, чем Бестужев, считавший, что делу борьбы за свободу служили в то время лишь произведения, в которых «мечта уносит поэта из прозы описываемого общества».

Было время, когда в некоторых работах о Пушкине и декабристах недооценивалась характерная для того времени борьба за русские национальные традиции, за национальную самобытность. Односторонне, как исключительный, в противовес родной культуре, освещался интерес и Пушкина и декабристов к западным политическим теориям, к западной культуре. Порой декабризм рисовался чуть ли не как результат иноземных влияний. С другой стороны, в период культа личности появились работы, которые вообще не касались вопроса об отношении Пушкина к мировой культуре, а иногда даже доходили до попыток представить это отношение как сплошь отрицательное. Как первая, так и вторая тенденции искажали историческую правду. Эти ошибки давно поняты. Современные исследователи подчеркивают, что основой идеологии Пушкина и декабристов была русская жизнь, национальные традиции, усвоение и развитие лучших достижений русской общественной мысли. Но в процессе борьбы за национальную русскую культуру и Пушкин, и декабристы, решительно отрицая слепое подражание иноземному, высоко ценили, изучали завоевания культуры и литературы других народов и использовали все ценное в интересах движения за новую Россию.

Конкретные соотношения позиций Пушкина и литераторов-декабристов в вопросах литературы рассматривались в ряде исследований. В. Ф. Раевский был, пожалуй, первым из декабристов, чьи связи с Пушкиным получили освещение. Разрозненные сведения о Раевском имеются в дореволюционной историографии, инициатором же научной разработки вопроса был П. Е. Щеголев.97 Хотя на тему «Пушкин и Раевский» нет обобщающих работ, но она исследовалась в работах Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского,98 в книге о Раевском В. Г. Базанова,99 в трудах С. Ф. Коваля,100 П. С. Бейсова101 и др. Установлена общая идейная основа дружбы Пушкина с Раевским, значение для Пушкина деятельности возглавленного Раевским кишиневского гнезда Союза Благоденствия. Обстоятельно прокомментированы стихотворные обращения Раевского к Пушкину из крепости. Неосуществленным посланиям Пушкина Раевскому посвящена статья М. А. Цявловского. Здесь выдвинуто предположение о том, что стихотворение Пушкина «Ты прав, мой друг...» явилось ответом на стихотворение Раевского «Певец в темнице».102 Для выяснения связей Пушкина существенны «Воспоминания» Раевского с предисловием М. К. Азадовского,103 а также упоминания о Пушкине в письмах Раевского, опубликованных Ю. Г. Оксманом.104

Начало изучению литературных взаимоотношений Пушкина и Кюхельбекера положено Ю. Н. Тыняновым в его работе «Архаисты и Пушкин».105 На фоне борьбы Кюхельбекера, Катенина и Грибоедова с карамзинистским сентиментализмом, а также их критики мистического романтизма Жуковского показаны черты близости и отталкивания позиций Кюхельбекера и Пушкина. Слабой стороной концепции Тынянова была тенденция к стиранию граней между «архаистичностью литературной» и «реакционностью общественной», благодаря чему Кюхельбекер был причислен (в отличие от Шишкова и его сторонников как «старших архаистов», но и по аналогии с ними) к «младшим архаистам» (определение, в дальнейшем отвергнутое в литературоведении). Однако именно Тынянову принадлежит заслуга выяснения идейных основ связей Кюхельбекера и Пушкина, которых (при всех разногласиях и резкой критике Пушкиным увлечения его друга «славянщиной») объединяли ненависть к деспотизму, идеалы свободы, общность понимания гражданских целей искусства. Статья Ю. Н. Тынянова «Пушкин и Кюхельбекер»106 устанавливает истоки столь важного для обоих поэтов лицейского вольномыслия и близости трактовки в их стихах мотива высокой роли поэта. В дальнейшем специальных работ на тему «Пушкин и Кюхельбекер» не появлялось, но она в той или иной степени затрагивалась в работах о Кюхельбекере107 и во многих исследованиях о Пушкине. Назрела необходимость ее исследования с учетом вновь опубликованных ценнейших материалов (парижская лекция Кюхельбекера о русской литературе и русском языке и многие неизвестные ранее письма). Еще не систематизированы полностью и данные об отношениях и взаимных литературных связях Пушкина и Кюхельбекера. Анализ соотношения их позиции в конкретном процессе литературного развития до сих пор часто затемнялся парадоксальными субъективными пристрастиями Кюхельбекера к таким поэтам как Шихматов (что все же не определяло общего направления его собственных исканий). Сопоставление наиболее существенных идей Кюхельбекера и Пушкина обнаруживает поразительное совпадение поворотных моментов во взглядах того и другого. В частности, заслуживают специального анализа их оценки Шекспира, объективность и многосторонность которого и Кюхельбекер, и Пушкин почти в одних и тех же выражениях противопоставляют «однообразному» Байрону.108 Суммирование критических отзывов Кюхельбекера о романтизме «ламартиновского» типа и отказ признать за «истинный романтизм» «германическое направление» в русской литературе также близко к тому, что писал о романтизме Пушкин.109 По-видимому, в ходе дальнейшего изучения этого вопроса необходимо четкое разграничение художественной практики Кюхельбекера, в которой для Пушкина многое было совершенно неприемлемо, от его литературных взглядов, более отвечавших требованиям литературного развития.

При бесспорных достижениях в разработке другой темы — «Пушкин и Рылеев» — она также еще не подвергалась монографическому исследованию. Постановка ее была продвинута в этом плане комментированием произведений Рылеева в Полном собрании стихотворений под редакцией Ю. Г. Оксмана, а также писем Пушкина к Рылееву в издании писем Пушкина под редакцией Б. Л. Модзалевского и писем Рылеева в его Полном собрании сочинений под редакцией А. Г. Цейтлина. В упомянутых выше других работах и о декабристах, и о Пушкине получила фактическое обоснование высокая оценка Рылеевым Пушкина как славы и надежды России («Тебе верят, тебя любят, тебе подражают»), рассмотрена сущность критики Пушкиным рылеевских «Дум». Осуждение Рылеевым «Евгения Онегина» правильно объяснено как столкновение, с одной стороны, взглядов романтика, приверженца исключительно «возвышенного» в поэзии, а с другой — реалиста, считавшего задачей поэзии воспроизведение повседневной действительности во всей ее широте. Верно отмечено и значение перелома отношения Пушкина к поэзии Рылеева после поэмы «Войнаровский», автор которой освобождался от отвлеченно-рационалистического истолкования национально-исторической темы и преодоления «иллюзий» («„Войнаровский“ полон жизни», — писал Пушкин). Все же исследование вопроса о Пушкине и Рылееве пока носило фрагментарный характер. Примерно в таком же состоянии находится вопрос о Пушкине и Александре Бестужеве: немало существенных наблюдений сделано и в исследованиях о Пушкине, и в работах о поэтах-декабристах.110 В них дана вполне обоснованная характеристика и сближавшего их декабристского понимания роли литературы, и причин расхождения между ними (причины эти те же, что и в споре Пушкина и Рылеева об Онегине).111 И вместе с тем отсутствие исследования на тему «Пушкин и А. Бестужев» продолжает оставаться пробелом в нашей литературе.

Рассматривались и связи Пушкина с другими литераторами-декабристами. О сложной истории отношений Пушкина и Катенина рассказывается в упомянутой выше работе Ю. Тынянова «Архаисты и Пушкин». Ряд запутанных вопросов этой темы в связи с биографией Катенина отмечен в предисловии Ю. Г. Оксмана к «Воспоминаниям о Пушкине» Катенина,112 в работах В. Н. Орлова113 и Г. В. Битнер.114 Пушкин назвал Катенина «первым апостолом романтизма», и уже это определение, как и оценка Пушкиным сочинений Катенина, обязывает к дальнейшему изучению их отношений.

Отношение Пушкина к Федору Глинке как поэту затрагивается в посвященном Глинке цикле работ В. Г. Базанова.115 В них утверждается, в частности, что слова Пушкина «великодушный гражданин» в послании к Глинке относятся не только к его участию в судьбе ссыльного поэта, но и к оценке стихов Глинки гражданского содержания.116

Мы назвали здесь ряд работ, посвященных связям Пушкина с видными деятелями декабристского литературного движения. В этих работах намечены и освещены вопросы, существенные для понимания роли и позиций Пушкина в общественно-литературной борьбе этих лет. На значительном фактическом материале доказано, что Пушкин, возглавив своим творчеством литературное движение, с наибольшей полнотой выразил самые передовые тенденции русской культуры декабристской эпохи, борьбы за сближение литературы с задачами освободительного движения, за ее демократизацию, народность и национальную самобытность, за расширение и обновление ее содержания. Значительно опередив своих даже наиболее передовых современников по глубине понимания путей литературного развития, а затем в осмыслении исторических закономерностей, полемизируя с многими из них, Пушкин, был непосредственным участником борьбы декабристов за идеологию, направленную против сторонников старой, феодальной России. Предстоит, однако, дальнейшее расширение исследований этой проблемы на основе более развернутых и конкретных сопоставлений позиций и творческой деятельности не только Пушкина и декабристов, но и так называемых «попутчиков» декабризма (среди которых особый интерес представляют такие литераторы, как П. Вяземский, О. Сомов, Д. Веневитинов).

Само исследование роли и позиций Пушкина в литературном движении первой четверти XIX века требует синтетического подхода, с учетом и общей ситуации в общественно-политической жизни России, и различных фаз истории тайных обществ, и того значения, которое приобретало в литературно-критической борьбе появление не только «этапных» произведений Пушкина («Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Цыганы»), но и его лирических стихотворений. Иначе говоря, полнота освещения проблемы будет достигнута, если удастся преодолеть в ходе исследования разграничение сфер «истории эпохи», «истории критики» и «истории литературы».

Особую задачу составляет изучение журналистики декабристской эпохи в связи с проблематикой пушкиноведения.

В 10-х — начале 20-х годов главное направление литературного движения определяли Пушкин, декабристы и их союзники. Эта ситуация наложила свой отпечаток и на литературную периодику. Наиболее боевыми, идейно устремленными печатными органами были «Соревнователь просвещения и благотворения» — журнал Вольного общества любителей российской словесности, альманахи «Полярная звезда» и «Мнемозина», затем «Сын отечества» (издатель которого Н. И. Греч был в эти годы близок к прогрессивному литературному лагерю) и «Невский зритель» (линия его была путаной, но в нем помещались произведения оппозиционного характера и все же явно сказывалось влияние декабристов).117 Во всех этих органах Пушкин печатался. Фланг реакционный периодики был в то время слабее. Авторитет и удельный вес такого консервативного журнала, как «Вестник Европы» М. Каченовского, был ничтожным. Поддержку передовых литераторов потерял и «Благонамеренный» А. Измайлова — журнал беспринципный, примкнувший в 1820 году к консервативному направлению, после того как В. Каразин, Б. Федоров и другие «поползни» (как назвал их Бестужев) перенесли туда свою деятельность после поражения в «Вольном обществе любителей российской словесности».118

В первой половине 20-х годов было довольно ясным расслоение литературных сил, которое один из современников — член «Зеленой лампы» А. Ф. Улыбышев охарактеризовал как раскол общества на две партии — сторонников «фанатического правления» и «пионеров литературных идей».119 Несравненно сложнее оказалась ситуация общественно-литературного движения после разгрома восстания декабристов. Ликвидация тайных обществ, прекращение деятельности Вольного общества, закрытие органов печати, концентрировавших передовые литературные силы, ренегатство «Сына отечества» — все эти события, как и общая атмосфера реакции, необычайно затруднили деятельность Пушкина и заставили его по-новому определить свои позиции в сложившейся обстановке.

***

Различные аспекты проблемы «Пушкин и деятельность тайных обществ» разработаны неравномерно. Основные линии ее намечены, по ряду вопросов есть ценные работы. Однако нерешенной остается задача сравнительного изучения взглядов Пушкина (на формы правления, на проблему революции, роль различных классов, дворянство, крестьянство и др.) и декабристов на материале, с одной стороны, суждений Пушкина о современном ему политическом положении России и различных возможностях преобразования существовавшего уклада, а с другой — с программными установками декабристов. Сама эволюция мировоззрения Пушкина не проанализирована синхронно с различными этапами развития декабристской идеологии. Декабризм в работах о Пушкине часто рассматривается как нечто неизменное, без учета противоречий движения, периодов спада и подъема. Изучая связи Пушкина с декабристами, исследователи не всегда принимают во внимание облик того или иного члена тайного общества, среди участников которых наряду с убежденными революционерами были люди и весьма умеренные, и колеблющиеся, и отошедшие или порвавшие с организацией. Наличие той или иной фамилии в «Алфавите декабристов» еще не дает, конечно, оснований для заключений о принадлежности того или иного лица к числу действительных декабристов. Между тем порой в работах о Пушкине встречается вольное или невольное желание пополнить состав декабристов, с которыми Пушкин был знаком, не углубляясь в вопросы идейной физиономии каждого из них и фактической принадлежности к декабристам — к этой «фаланге героев», «воинов-сподвижников, вышедших сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение...» (слова Герцена, цитированные Лениным).

Тем не менее роль Пушкина в декабристском политическом и общественно-литературном движении в целом охарактеризована и в исторической науке, и в литературоведении верно. Задача заключается в монографическом обобщении уже накопленных материалов и наблюдений и в разработке еще нерешенных и неясных вопросов.

Несравненно меньше освещено место Пушкина в общественно-литературной борьбе последекабрьского периода. Поэтому в следующей главе придется говорить не столько о результатах исследований, сколько о задачах изучения.

Сноски

1 Н. П. Огарев, Стихотворения и поэмы, т. 1. Изд. «Советский писатель», 1937, стр. 310. (Библиотека поэта. Большая серия). Подробнее см. выше, стр. 74—77.

2 См.: Л. А. Фин. П. В. Анненков, первый издатель и биограф Пушкина. В кн.: А. С. Пушкин. 1837—1937. Сборник статей и материалов. Саратовское обл. изд., Саратов, 1937, стр. 125—151), где показано, что «Анненков совершенно сознательно оставил в стороне все то, что противоречило его пониманию Пушкина» (стр. 147).

3 Анненков. Пушкин, стр. 83.

4 Подробнее о работах Анненкова и Бартенева см. в главе «Биография», стр. 265—269.

5 Цит. по кн.: П. Бартенев. Пушкин в Южной России. Материалы для его биографии. М., 1862, стр. 2.

6 «Русский архив», 1866, № 8—9, стлб. 1213—1284 (напечатано как замечания к работе Бартенева).

7 «Атеней», 1859, ч. II, № 8, стр. 500—536. Фрагменты, где речь идет о декабристах, приведены в пересказе; «тайное общество» обозначено как «особенный кружок» (стр. 526).

8 «Русский вестник», 1864—1865; отд. изд. — 1866.

9 М. Семевский. К биографии Пушкина. (Выдержки из записной книжки). «Русский вестник», 1869, т. 84, № 11, стр. 73—81.

10 Материалы для биографии А. С. Пушкина и письма его к Рылееву, Бестужеву и другим. Изд. Э. Л. Каспрович, Лейпциг, 1875.

11 «Вестник Европы», 1874, № 6, стр. 857—858.

12 А. С. Пушкин, Сочинения, изд. 3, испр. и доп., под ред. П. А. Ефремова, т. II, СПб., 1880, стр. 431.

13 См. выше, стр. 88.

14 Из общественной хроники. «Вестник Европы», 1899, № 7, стр. 459. Подробнее см. стр. 87—88.

15 «Исторический вестник», 1904, № 6, стр. 970—986.

16 В кн.: Пушкин. Под ред. Венгерова. Т. II, стр. 501—528.

17 А. Слонимский. Пушкин и декабрьское движение, стр. 514.

18 Там же, стр. 518.

19 Там же, стр. 528.

20 П. Е. Щеголев. А. С. Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг. В кн.: Пушкин и его современники, вып. XI, СПб., 1909, стр. 1—51, а также в кн.: П. Щеголев. Пушкин. Очерки. Изд. «Шиповник», 1912, стр. 266—306; П. Щеголев. Император Николай I и Пушкин в 1826 году. Там же, стр. 226—265; М. К. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. СПб., 1908.

21 П. Е. Щеголев. Пушкин, стр. 227.

22 Там же, стр. 227—228.

23 М. Л. Гофман. Пушкин. Его общественно-политические взгляды и настроения. Чернигов, 1918, стр. 157, 11.

24 См. выше, стр. 134 и след.

25 М. В. Нечкина. А. С. Пушкин и декабристы. «Историк-марксист», 1937, № 1, стр. 16—47; см. также в различных вариантах: «Вестник АН СССР», 1937, № 2—3, стр. 150—168; Сто лет со дня смерти Пушкина. «Труды Пушкинской сессии АН СССР», Изд. АН СССР, М. — Л., 1938, стр. 37—56; отд. изд.: М. В. Нечкина. Пушкин и декабристы. Изд. газ. «Правда», М., 1949.

26 «Историк-марксист», 1937, № 1, стр. 18.

27 Например: Н. Н. Фатов. Пушкин и декабристы. Общедоступный очерк. Изд. автора, М., Алма-Ата, 1929; С. Я. Гессен. Пушкин и декабристы. «Юный пролетарий». 1936, № 19—20, стр. 18—20; В. Смирнов-Ульяновский. Пушкин и декабристы. В кн.: А. С. Пушкин. Сборник статей и материалов. Саратов, 1937, стр. 49—72, и др. (см. упомянутые библиографии о движении декабристов).

28 См. ниже, стр. 180—183.

29 С. Гессен. Лунин и Пушкин. «Каторга и ссылка», 1929, кн. 6, стр. 86—94.

30 М. Нечкина. Новое о Пушкине и декабристах. «Литературное наследство» т. 58, 1952, стр. 155—166.

31 «Литературный современник», 1935, № 1, стр. 191—205.

32 См. критические замечания на статью Гессена: А. Н. Шебунин. Пушкин и декабристы. Обзор литературы за 1917—1937 гг. В кн.: Пушкин. Временник, 3, стр. 460.

33 М. Цявловский. Новое о Пушкине в Кишиневе. (По дневнику кн. П. И. Долгорукова). «Новый мир», 1937, кн. 1, стр. 287—290. Полностью опубликован в сб. «Звенья» (т. IX, Госкультпросветиздат, М., 1951, стр. 5—154).

34 См. ниже, в следующем параграфе этой главы.

35 См., например, раздел «Пушкин, южные декабристы и гетеристы» в кн.: Б. А. Трубецкой. Пушкин в Молдавии. Изд. 3. Гос. изд. «Картя Молдовеняскэ», Кишинев, 1963, стр. 69—138. Здесь учтен известный ранее материал и приведен ряд новых сведений о декабристских настроениях в Бессарабии.

36 См. об этом: Т. П. Ден. Пушкин в Тульчине. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, I, стр. 222—229.

37 Записки, статьи и письма декабриста И. Д. Якушкина. Ред. и прим. С. Я. Штрайха. Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 42—43.

38 М. Нечкина. Новое о Пушкине и декабристах, стр. 163. См. также: П. Е. Щеголев. Декабрист И. И. Горбачевский о Пушкине. Фактическая справка. В кн.: П. Е. Щеголев. Из жизни и творчества Пушкина. Изд. 3. ГИХЛ, М. — Л., 1931, стр. 293—296; комментарий в кн.: И. И. Горбачевский. Записки, письма. Изд. АН СССР. М., 1963, стр. 337 (в этом издании самые дискредитирующие Пушкина строки из текста исключены).

39 М. В. Нечкина. Новое о Пушкине и декабристах, стр. 163.

40 Б. Мейлах. Пушкин и его эпоха. Гослитиздат, М., 1958, стр. 383—386.

41 См.: М. Нечкина. О Пушкине, декабристах и их общих друзьях. (По неисследованным архивным материалам). «Каторга и ссылка», 1930, кн. 4 (65), стр. 7—40.

42 А. М. Эфрос. Декабристы в рисунках Пушкина. «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 935.

43 Павел Попов. Новый архив А. С. Пушкина. «Звенья», кн. III—IV, изд. «Academia», М., 1934, стр. 145—146.

44 М. Цявловский. Пушкин-Хохлов. «Литературная газета», 1934, 6 июня. См. также в кн.: Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. Изд. «Academia», М. — Л., 1934, стр. 754—755.

45 См.: С. Гессен. Пушкин накануне декабрьских событий 1825 года. В кн.: Пушкин. Временник, 2, стр. 361—384 (дан подробный разбор и анализ приведенных версий); А. Н. Шебунин. Пушкин и декабристы, стр. 461.

46 М. Нечкина. А. С. Пушкин и декабристы. «Историк-марксист», 1937, № 1, стр. 41.

47 И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. Гослитиздат, 1956, стр. 82.

48 Тт. I—II, М., 1889—1892.

49 В. М. Истрин. Опыт методологического введения в историю русской литературы XIX века, вып. 1. СПб., 1907, стр. 71.

50 Т. I. Изд «Мир», М., 1911.

51 В. И. Маслов. Литературная деятельность Рылеева. Киев, 1912; Н. Котляревский. Декабристы. Князь А. И. Одоевский и А. А. Бестужев-Марлинский. (Их жизнь и литературная деятельность). Спб., 1907, стр. 118.

52 В кн.: Пушкин и его современники, вып. III. Спб., 1905, стр. 68—88. Другие работы на тему «Рылеев и Пушкин» см. в библиографическом указателе: История русской литературы XIX века. Под ред. К. Д. Муратовой. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 620.

53 Письма Рылеева к Пушкину впервые напечатаны в кн.: Материалы для биографии Рылеева. Изд. Э. Л. Каспрович, Лейпциг, 1875; письма Пушкина к Рылееву и Бестужеву в кн.: Материалы для биографии А. С. Пушкина и письма его к Бестужеву, Рылееву и другим. Изд. Э. Л. Каспрович, Лейпциг, 1875. Переписка Пушкина с декабристами в систематизированном виде вошла в изд.: А. С. Пушкин, Сочинения, Переписка, под ред. и с прим. В. И. Саитова, т. I—III, Изд. АН, СПб., 1906—1911, а в наиболее полном и исправном виде — в тома XIII—XVI Полного собрания сочинений Пушкина, изданного АН СССР.

54 Несмотря на всю значительность этой работы, ее нельзя считать завершенной (см.: М. К. Азадовский. Затерянные и утраченные произведения декабристов. Историко-библиографический обзор. «Литературное наследство», т. 59, 1954, стр. 601—777). Поиски следует продолжить.

55 Н. Н. Степанов. Исторические воззрения Пушкина. Изд. газ. «Правда», Л., 1949, стр. 21.

56 См. об этом далее, в главах о публицистике Пушкина и его исторических работах.

57 Краткое изложение различных трактовок оды см. в статье: В. В. Пугачев. Предыстория Союза Благоденствия и пушкинская ода «Вольность». В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, IV, стр. 138.

58 Историю вопроса см.: М. А. Цявловский. К хронологии оды «Вольность». В кн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине Изд. АН СССР, М., 1962, стр. 66—81; Томашевский. Пушкин, I, стр. 144 и сл. Ю. Г. Оксман придерживается датировки 1819 годом — см. его статью «Агитационная песня „Царь наш — немец русский“» («Литературное наследство», т. 59, Декабристы-литераторы, кн. I, 1954, стр. 84).

59 См.: С. С. Ланда. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России. 1816—1821 гг. (Из политической деятельности П. А. Вяземского, Н. И. и С. И. Тургеневых, М. Ф. Орлова). В кн.: Пушкин и его время, вып. I. Изд. Гос. Эрмитажа, Л., 1962, стр. 112—113; В. В. Пугачев. Предыстория Союза Благоденствия и пушкинская ода «Вольность», стр. 123—132.

60 С. С. Ланда. О некоторых особенностях формирования..., стр. 113; В. В. Пугачев. Предыстория Союза Благоденствия и пушкинская ода «Вольность», стр. 96.

61 См. об этом: В. Г. Базанов. Из истории гражданской лирики начала XIX века. «Русская литература», 1961, № 1, стр. 42.

62 Б. В. Томашевский. Пушкин и французская революционная ода. «Известия АН СССР, Отделение литературы и языка», 1940, № 2, стр. 22—25.

63 Ю. Г. Оксман. От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника». Саратовск. книжн. изд., Саратов, 1959, стр. 184—185 и 199—200; см. также: В. В. Пугачев. Предыстория Союза Благоденствия и пушкинская ода «Вольность», стр. 132 и сл.; комментарий Т. Г. Цявловской в кн.: А. С. Пушкин, Собрание сочинений в 10 томах, т. 1, Гослитиздат, М., 1959, стр. 562.

64 А. Л. Слонимский. О каком «возвышенном галле» говорится в оде Пушкина «Вольность»? В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, IV, стр. 327—335.

65 Н. Калашникова и Э. Найдич. Новые материалы о вольнолюбивой лирике Пушкина. «Вопросы литературы», 1963, № 4, стр. 139—144.

66 Томашевский. Пушкин, 1, стр. 167—168.

67 В. В. Пугачев. Предыстория Союза Благоденствия и пушкинская ода «Вольность», стр. 135.

68 Г. М. Дейч и Г. М. Фридлендер. «Деревня» Пушкина и антикрепостническая мысль конца 1810-х годов. «Литературное наследство», т. 60, кн. 1, 1956, стр. 375—392 (в подстрочных примечаниях — библиография предшествующей литературы вопроса); Н. А. Малеванов. Волнения крестьян в селе Тригорском в конце XVIII века и стихотворение Пушкина «Деревня». В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, II, 1958, стр. 369—381; см. также Г. А. Лесскис. Политическая лирика Пушкина (1817—1820). В кн.: Пушкин в школе. Изд. Акад. пед. наук РСФСР, М., 1951, стр. 203—233.

69 См., например: Г. М. Дейч и Г. М. Фридлендер. «Деревня» Пушкина и антикрепостническая мысль конца 1810-х годов, стр. 386—387; Б. П. Городецкий. Лирика Пушкина. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 190—194.

70 Пушкин. Сборник второй. Под ред. Н. К. Пиксанова. ГИЗ, М. — Л., 1930, стр. 193 и сл.

71 В последнее время Н. Н. Фатов вновь обратил внимание на разночтения списков «Деревня», считая, без достаточных оснований, что окончательный текст — результат автоцензуры. См. его статью «Дискуссионные вопросы в связи с „Вольностью“ и „Деревней“ Пушкина» («Научные доклады высшей школы, Филологические науки», 1961, № 4, стр. 156—158).

72 Дневник П. И. Долгорукова. Вступ. статья М. А. Цявловского. «Звенья», т. IX, стр. 88 и др.

73 См. ниже, стр. 194—195.

74 К. Ф. Рылеев. Стихотворения. Статьи. Очерки. Докладные записки. Письма. Вступ. статья В. Г. Базанова, ред., подгот. текста и примечания Ю. Г. Оксмана. Гослитиздат, М., 1956, стр. 392.

75 О Пушкине-историке см. в главе «Историческая проза».

76 Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. Ред., вступ. статья и примечания С. Я. Гессена. ГИХЛ, Л., 1938, стр. 206.

77 См. комментарии А. Л. Слонимского к «Вадиму» со сводкой данных по этому вопросу. В кн А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений, т. VII, Изд. АН СССР, М. — Л., 1935, стр. 659—664.

78 См.: П. Е. Щеголев. Пушкин-экономист. «Известия», 1930, 17 января; К. А. Пажитнов. Экономические воззрения декабристов. Госполитиздат, М., 1945; И. Н. Трегубов. К вопросу об экономических взглядах А. С. Пушкина. Пушкинский юбилейный сборник, «Ученые записки Ульяновского педагогического института», Ульяновск, 1949, стр. 40—57; С. Я. Боровой. Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х гг. В кн.: Пушкин и его время, вып. 1. Изд. Гос. Эрмитажа, Л., 1962, стр. 246—264.

79 См.: Декабрист Михаил Орлов — критик «Истории» Н. М. Карамзина. Публикации и комментарии Л. Я. Вильде, вступ. статья М. В. Нечкиной. «Литературное наследство», т. 59, 1954, стр. 557—568; Записка Никиты Муравьева «Мысли об „Истории государства российского“ Н. М. Карамзина». Публикация, вступ. статья и комментарии И. Н. Медведевой. Там же, стр. 569—598; См. также ниже, главу «Историческая проза».

80 См.: Б. В. Томашевский. Эпиграммы Пушкина на Карамзина. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, I, стр. 208—215.

81 См. предисловие Ю. Г. Оксмана к «Полному собранию стихотворений» К. Ф. Рылеева (Изд. писателей в Ленинграде, Л., 1934), его же работы о В. Ф. Раевском, П. А. Катенине и др. (см. ниже, стр. 193, 195). См. также: Б. С. Мейлах. 1) Пушкин и русский романтизм. Изд. АН СССР, М. — Л., 1937; 2) Декабристские литературные организации и органы печати. В кн.: История русской литературы, т. VI, стр. 21—40; 3) Литературно-эстетическая программа декабристов. В кн.: Б. С. Мейлах. Вопросы литературы и эстетики. Изд. «Советский писатель», Л., 1958, стр. 252—301; В. Г. Базанов. 1) Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949; (2-е изд. — Ученая республика. Изд. «Наука», М. — Л., 1964); 2) Очерки декабристской литературы. Публицистика. Проза. Критика. Гослитиздат, М., 1953; Поэзия. Гослитиздат, М. — Л., 1961.

82 См. перечисление работ на эту тему в библиографиях пушкинианы и в кн.: Движение декабристов. Указатель литературы. 1928—1959. Под общей ред. М. В. Нечкиной. Изд. Всесоюзн. книжн. палаты, М., 1960; а также в соответствующих рубриках «Библиографии русской литературы XIX века».

83 И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. Гослитиздат, М., 1956, стр. 55.

84 См. «Арзамас» и «арзамасские» протоколы. Предисловие Д. Д. Благого, вводная статья М. С. Боровковой-Майковой. Изд. писателей в Ленинграде, Л., 1933; А. Шебунин. Братья Тургеневы и дворянское общество Александровской эпохи. В кн.: Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брагу С. И. Тургеневу. Изд. АН СССР, М. — Л., 1936, стр. 31 и сл.; История русской литературы, т. V, ч. I. Изд. АН СССР, М. — Л., 1941; см. также в этом же томе «Истории русской литературы» об истории «Беседы» и ее позиции, выходившей далеко за пределы собственно литературных интересов.

85 См.: А. А. Фомин. К истории вопроса о развитии в России общественных идей в начале XIX в. «Русский библиофил», 1914, кн. 5; Е. И. Тарасов. Декабрист Николай Иванович Тургенев в Александровскую эпоху. Самара, 1923, стр. 274—278. См. также кн.: Декабрист Н. И. Тургенев, 1936, стр. 274 (на стр. 69—76 — об истории «Журнального общества»).

86 М. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. Спб., 1908, стр. 576.

87 П. И. Бартенев. А. С. Пушкин. Материалы для его биографии. «Московские ведомости», 1855, № 142, 26 ноября; П. В. Анненков. Пушкин, стр. 63—64; Ср. также: М. Н. Лонгинов. Несколько заметок о литературном обществе «Зеленая лампа» и участии в нем Пушкина. «Современник», 1857, т. XII, № 4, отд. 5, стр. 264—267.

88 В кн.: Пушкин и его современники, вып. VII. СПб., 1908, стр. 19—50.

89 Б. Л. Модзалевский. К истории «Зеленой лампы». В кн.: Декабристы и их время, т. I. Изд. Общества политкаторжан, М., 1928, стр. 11—61.

90 Томашевский. Пушкин, 1, стр. 234.

91 См. в кн.: Пушкин и его современники, вып. VII, стр. 31.

92 Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1934.

93 «Красная новь», 1936, № 1, стр. 196—207.

94 См. об этом: Б. Мейлах. Пушкин и русский романтизм стр. 55—63.

95 В. Базанов. Вольное общество любителей российской словесности, стр. 185 и др. Ср.: В. Базанов. Ученая республика, стр. 135 и сл.

96 О романтизме и соотношении художественных принципов Пушкина и декабристов см. в разделах данного труда, характеризующих изучение общих проблем пушкинского творчества (стр. 309—311 и др.) См. также ниже, в главах «Критико-публицистическая проза» и «Историческая проза».

97 См.: П. Е. Щеголев. Первый декабрист Владимир Раевский. В кн.: П. Е. Щеголев. Декабристы. ГИЗ, М. — Л., 1926. Впервые (под названием «Владимир Раевский и его время»): «Вестник Европы», 1903, кн. 6, стр. 507—561.

98 Ю. Г. Оксман. Пушкин в ссылке. «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 657—666; см. его же предисловие к публикации писем Раевского («Литературное наследство», т. 60, кн. 1, 1956); М. А. Цявловский. Стихотворения Пушкина, обращенные к В. Ф. Раевскому. В кн.: Пушкин. Временник, 6, стр. 41—50.

99 В. Г. Базанов. 1) В. Ф. Раевский. Новые материалы. Изд. АН СССР, Л.—М., 1949; 2) Декабристы в Кишиневе. (М. Ф. Орлов и В. Ф. Раевский). Кишинев, 1951.

100 С. Ф. Коваль. Декабрист В. Ф. Раевский. Облиздат, Иркутск, 1951.

101 П. С. Бейсов. 1) Творческий путь Владимира Раевского. — Курс поэзии Владимира Раевского. «Ученые записки Ульяновского педагогического института», 1950, вып. 4, стр. 177—236; 2) В. Раевский. В кн.: История русской литературы, т. VI, стр. 62—76.

102 Неясной, однако, остается история замысла стихотворения «Ты прав, мой друг...», где уже первые слова послания («Ты прав») и мотивы политического разочарования входят в явное противоречие с призывом В. Ф. Раевского к Пушкину посвятить свою лиру борьбе за свободу (см. об этом в кн.: Б. С. Мейлах. Художественное мышление Пушкина как творческий процесс. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 177—179). Вопрос требует дальнейшего изучения.

103 «Литературное наследство», т. 60, кн. 1, стр. 46—128.

104 Особенно см. письмо В. Ф. Раевского к С. И. Черепанову от 6 декабря 1866 года. «Литературное наследство», т. 60, кн. 1, стр. 168—169.

105 В кн.: Ю. Н. Тынянов. Архаисты и новаторы. Изд. «Прибой», Л., 1929, стр. 87—227.

106 «Литературное наследство», т. 16—18, стр. 321—378.

107 Н. Мордовченко. 1) Кюхельбекер как литературный критик. «Ученые записки Ленинградского государственного университета», 1948, № 90, вып. 13, стр. 60—100 (вошло в кн.: Русская критика первой четверти XIX в. Изд. АН СССР, М. — Л., 1959); 2) Кюхельбекер. В кн.: История русской литературы, т. VI, стр. 91—102; Б. Мейлах. В. К. Кюхельбекер. В кн.: В. К. Кюхельбекер, Избранные произведения, изд. «Советский писатель», Л., 1959, стр. 5—55; В. Базанов. Вильгельм Кюхельбекер. В кн.: В. Г. Базанов. Очерки декабристской литературы. Гослитиздат, М. — Л., 1961, стр. 250—333.

108 Ср., например, сентенции Кюхельбекера в «Мнемозине» (ч. 3, 1824, стр. 172—173).

109 См. ниже, стр. 309—310.

110 См. перечень работ о А. Бестужеве в библиографическом указателе «История русской литературы XIX века» (стр. 165—167).

111 См.: В. Г. Базанов. Очерки декабристской литературы. Публицистика. Проза. Критика, стр. 406—418.

112 «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 619—634. Там же см. о поднятом Ю. Н. Тыняновым вопросе, связанном с замыслом «Старой были» Катенина и пушкинского «Ответа Катенину» («Напрасно пламенный поэт...»).

113 В. Н. Орлов. Катенин. В кн.: История русской литературы, т. VI, стр. 52—61.

114 Г. Битнер. Драматургия Катенина. «Ученые записки Ленинградского государственного университета», 1939, № 33, вып. 2, стр. 285—292.

115 Карельские поэмы Федора Глинки. Петрозаводск, 1945; Поэтическое наследство Федора Глинки. (10—30-е годы XIX в.). Госиздат Карело-Финской ССР, Петрозаводск, 1950; а также см. его предисловия к ряду изданий сборников стихотворений Глинки.

116 Ранее, в результате исследования А. Н. Шебуниным взаимоотношений Пушкина и Глинки в 1817—1820 годах, выяснился политический смысл стихотворения Пушкина «Ответ на вызов написать стихи в честь ее императорского величества государыни императрицы Елизаветы Алексеевны», — стихотворения явно оппозиционного. Ф. Глинка по своей политической программе сближался с группой оппозиционных аристократов, стремившихся возвести на престол Елизавету Алексеевну, и сам агитировал в этом направлении. Пушкин и на этот раз откликнулся на обращение, шедшее из Союза Благоденствия. См.: А. Н. Шебунин. Пушкин и «Общество Елизаветы». В кн.: Пушкин. Временник, 1, стр. 57—71. Как отмечено Б. В. Томашевским, в этой интересной статье имеются, однако, некоторые неточности (см. Томашевский. Пушкин, 1, стр. 180).

117 Издателем «Невского зрителя» собирался быть Рылеев. Это намерение не осуществилось, но характерно, что именно там была напечатана его сатира «К временщику», метившая в Аракчеева. Об этом журнале подробнее см. в кн.: История русской литературы, т. VI, стр. 37—39.

118 Работ, специально посвященных взаимоотношениям Пушкина с печатными органами 10-х — первой половины 20-х годов, пока нет. Краткие общие характеристики этих органов см. в кн.: Очерки по истории русской журналистики и критики, т. I. Изд. ЛГУ, Л., 1950.

119 В кн.: Декабристы и их время, т. I. М., [1928], стр. 44.

Источник: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/ … chestv.htm

0

6

Пушкин и общественно-литературное движение в период последекабрьской реакции. Ситуация 1825—1837 годов (В. Э. Вацуро, В. В. Пугачев).

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Пушкин и общественно-литературное движение в период последекабрьской реакции.
Ситуация 1825—1837 годов

1

Проблема «Пушкин и декабристы после разгрома восстания» возникла, как мы видели, еще в дореволюционном пушкиноведении. В трудах Щеголева, Лемке, Модзалевского было показано, что правительственные круги и реакционная часть общества еще в конце 1820-х годов воспринимали Пушкина как «нераскаявшегося». Новые данные на эту тему появились в советское время; так, в 1930 году были опубликованы отчеты Бенкендорфа, где отмечается, что Пушкин является «кумиром» партии молодых людей, «пропитанных либеральными идеями» и «мечтающих о революциях».1 Изучение политических процессов 1826 и последующих годов показало, что и после разгрома восстания политические стихи Пушкина широко используются как средство агитации и прямо ассоциируются с декабризмом.2 Равным образом и ссыльные декабристы продолжают внимательно следить за творчеством Пушкина и популяризировать его; агитационное значение имели и факты общественной биографии поэта.3

Но это лишь одна сторона дела. Едва ли не большее значение для пушкиноведения имеет проблема отношения к декабризму самого Пушкина.

Проблема эта приобретает качественно новые черты в 1930-е годы, когда на смену метафизической дилемме «Пушкин-декабрист» и «Пушкин-противник декабризма» приходят методологически новые приемы изучения.

Характерна попытка Д. Д. Благого рассмотреть связь с декабризмом пушкинского «аристократизма» 1830-х годов.4 Возникает проблема субъективного восприятия Пушкиным декабрьского восстания, места декабризма в системе его философских и социальных взглядов в послемихайловский период и ассоциативного, опосредствованного отражения этого нового понимания декабризма в произведениях поздней поры. В орбиту исследования вовлекается целый круг художественных, социальных, политических проблем, занимавших Пушкина в это время. Традиционные представления о пушкинском «аристократизме» разрушаются; он предстает как своеобразная форма оппозиционности надвигающимся буржуазным отношениям и, с другой стороны, официальной правящей верхушке.5

Таким образом, на центральное место выдвигается проблема эволюции Пушкина. Если в предреволюционные годы мнение об эволюции и преодолении декабризма Пушкиным высказывалось в самой общей форме, то теперь выяснение направления и характера движения общественно-политической мысли Пушкина становится первоочередной задачей. Задача эта полностью не разрешена и сейчас. Несомненно, решение ее сильно сдерживалось в период господства теории «единого потока»; позиция позднего Пушкина нередко конструировалась на основании таких «опорных пунктов», как «Послание в Сибирь» или «Арион». Снималась существенная разница между преломлением декабризма в творчестве кишиневского Пушкина и Пушкина 30-х годов. Рецидивы такого метода исследования встречаются и в настоящее время.6 Между тем речь идет об установлении роли декабристской традиции для мировоззрения и литературно-общественной позиции позднего Пушкина, а не о механическом перенесении его ранних декабристских идеалов на 1830-е годы. Такая постановка вопроса требует применения чрезвычайно тонких и точных методов исследования. Оно, однако, затрудняется фрагментарностью и скудостью данных об эволюции декабристской традиции у Пушкина. Отсюда и почти полная неразработанность вопроса об этапах этой эволюции.

Для исследования позиции Пушкина в период, непосредственно предшествовавший восстанию, серьезное значение имеет работа Т. Г. Цявловской, передатировавшей и заново интерпретировавшей целый ряд пушкинских эпиграмм.7 Результатом был важный вывод о цикле политических эпиграмм 1824—1825 гг.; анализ его под углом зрения идейных и творческих исканий Пушкина в эти годы должен прояснить существенные моменты его политической биографии.

Изучение следственных дел декабристов показало, что характер переписки Пушкина с Жуковским на протяжении следствия менялся в зависимости от его хода. Декабристы придерживались в основном единой тактики — отрицания участия Пушкина и вообще стремления вывести его из сферы внимания следственного комитета; подавляющее большинство упоминаний о пушкинских вольнолюбивых стихах, их пропагандистской роли было вынуждено или обстоятельствами следствия, или показаниями третьестепенных или даже случайно вовлеченных в следствие лиц.8

Изучение переписки Пушкина дало основание утверждать, что он отрицал причастность к политическим замыслам декабристов, но не скрывал своего сочувствия к репрессированным. В связи с этой темой изучались и сохранившиеся в рукописях Пушкина наброски профилей декабристов, сделанные под впечатлением вестей о восстании и позднее — казни декабристов. Исследование этих «декабристских» рисунков Пушкина, начатое А. Эфросом, нельзя считать законченным; ряд новых расшифровок и передатировок предложен в последнее время Т. Г. Цявловской.9 Биографической загадкой является рисунок, изображающий казненных декабристов, с записью «и я бы мог как шут на...»; попытки истолкования этой записи делались с первого десятилетия нашего века; однако общеприемлемого разрешения до сих пор не найдено.10

До сих пор привлекает внимание такой важнейший эпизод, как аудиенция, которую 8 сентября 1826 года царь дал Пушкину во дворце; о характере этого во многом переломного для положения Пушкина события до нас дошли отрывочные сведения разной достоверности. Несомненно, однако, что речь шла и о декабристах (широко известен ответ Пушкина, что в Петербурге он стал бы в ряды мятежников). По самой своей сущности разговор Пушкина с Николаем I не мог, конечно, получить документального отражения и во многом послужил основанием для версии о прощении Пушкина. Серьезный удар этой версии нанесли исследования Щеголева; избегая гипотетических построений, он собрал и осмыслил документальный материал, объясняющий причины, характер и условия «союза» Пушкина с самодержавием.11 Разговор Пушкина и Николая в 1826 году предстал как своего рода «договор», в котором Николай играл роль просвещенного монарха. В 1947 году М. А. Цявловский, а в 1961 году С. М. Бонди предложили гипотетическую реконструкцию этого «договора» на основании критического свода всех сохранившихся свидетельств.12 С. М. Бонди выдвинул гипотезу, согласно которой Николай мог развивать перед Пушкиным программу декабристских преобразований России. Важно отметить, что начиная с 1826 года в произведениях Пушкина начинает звучать тема «милосердия» (имевшая и конкретный смысл — облегчения участи декабристов: «Пир Петра Первого», «Памятник»),13не прекращаясь вплоть до поздних произведений. В этом контексте по-новому предстали в советское время стихотворения «Стансы» («В надежде славы и добра...», 1826) и «Друзьям» (1828), служившие в свое время одним из оснований легенды об измене Пушкина декабристам (так, в частности, воспринимали их и современники).14

Отражая временные иллюзии поэта в отношении реформаторских планов Николая и вместе с тем имея, несомненно, связь с надеждами на смягчение участи декабристов, эти стихи объективно опирались на просветительскую историко-философскую доктрину. Н. Л. Бродский обратил внимание на то, что Пушкин осенью 1827 года читает «Дух законов» Монтескье (очень популярное в декабристской среде произведение), где тема «милости государя» разработана в особой главе.15 Позиция Пушкина в этот период требует дальнейшего детального исследования; конечно, она не тождественна декабризму, но, с другой стороны, она генетически связана с просветительством, на базе которого вырастал и декабризм. Об этом свидетельствует и «Записка о народном воспитании».16 Можно думать, что осмысление декабрьского движения в свете исканий Пушкина конца 1820-х годов нашло себе место в уничтоженных Пушкиным записках; во всяком случае, в черновике «Записки о народном воспитании» есть ссылка на отрывок из них — об истории Александра I и развитии в России «революционных идей».17 И в дальнейшем, модифицируя свои записки, Пушкин не раз возвращается к мысли дать портреты декабристов.18 Развернутая постановка проблемы записок Пушкина и их связи с декабризмом содержится в работе И. Л. Фейнберга.19 В этот же круг проблем нужно включить и декабристскую проблематику «Евгения Онегина».20

История изучения лирики Пушкина 1820—1830-х годов позволяет утверждать, что преломление декабристской темы в творчестве Пушкина этих лет значительно сложнее и многообразнее, чем это представлялось ранее. Это касается как прямо связанных с декабризмом стихотворений («Послание в Сибирь», «Арион»), так и тех, где отклик на декабрьские события выступает в опосредствованной форме. Так, новейший анализ идейного содержания стихотворения «Послание в Сибирь» дает основание заключить, что оно более радикально, чем утверждалось ранее.21 Исследования последних лет обнаруживают многочисленные аспекты темы, ранее ускользавшие от внимания исследователей. Так, установлена точная дата написания «Ариона» — 16 июля 1827 года, в годовщину казни декабристов;22 очень интересно, что в таком, казалось бы, нейтральном в политическом смысле стихотворении, как «К. А. Тимашевой» (1826), есть ответ на строки стихотворения Тимашевой, где устанавливается прямая связь между Пушкиным и декабристами.23 Все это, конечно, не «эзопов язык», а опосредствованное отражение мыслей и настроений Пушкина в последекабрьский период, и в этом отношении непосредственную связь с темой «Пушкин и декабристы после поражения восстания» имеют такие работы, как статья Д. Д. Благого «Пушкин в 1826 г.», восстанавливающая картину душевного кризиса, испытанного Пушкиным в это время.24

Естественно, что для рассмотрения этой темы материал сохранился далеко не полностью; нынешнее его состояние не дает, например, возможности окончательно решить вопрос о первоначальной редакции «Пророка» и якобы связанных с этим стихотворением строфах, осуждающих Николая как убийцу декабристов.25

Особую важность для изучения интересующей нас темы приобретает и исследование декабристских традиций в пушкинском окружении. Есть основания думать, что они сохранялись какое-то время в московском кружке любомудров26 и еще в большей степени — в среде бывших лицеистов, с которыми Пушкин поддерживал в это время связь. Здесь идейные соприкосновения с декабристами тесно переплетались с остро личным отношением к судьбе сосланных и заключенных товарищей. Эти настроения отразились в пушкинском «19 октября 1827 г.»; в последней работе об этом стихотворении, принадлежащей Э. Э. Найдичу, приведены новые данные о связях с декабристами петербургского лицейского круга.27 Известны настойчивые ходатайства Пушкина о разрешении печатать статьи и драмы Кюхельбекера; известно, что ему принадлежит важная роль и в привлечении ссыльного Кюхельбекера к сотрудничеству в «Литературной газете»28 и «Современнике».29

На рубеже 1820—1830-х годов растет интерес Пушкина к декабризму как к исторически и социально обусловленному явлению. К этому времени относятся интенсивные попытки дать движению всестороннее историческое и художественное осмысление, вскрыв его истоки и закономерность, — попытки, начатые, сколько мы можем судить, уже в «Записках». Недавно обнаружен автограф строк из Х главы «Евгения Онегина» с изображением виселицы; автограф датируется мартом 1829 года. Таким образом, Пушкин едет в Закавказье уже со складывающимися историческими воззрениями на декабрьские события, и встречи со ссыльными декабристами оказываются внутренне подготовленными. Пушкин не скрывает своего намерения дать художественную интерпретацию движению и социально-психологическому облику декабристов; в июне 1829 года в палатке Раевского он рассказывал, что «Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов».30 Источники, на основании которых восстанавливается содержание бесед Пушкина с участниками движения, скудны; в 1958 году они были сведены воедино и проанализированы В. Шадури.31 Среди новых декабристских знакомств Пушкина на Кавказе закономерно привлекла к себе внимание фигура В. Д. Сухорукова, с которым Пушкина сближали общие исторические интересы и за которого Пушкин ходатайствовал в 1831 году, а в дальнейшем продолжал следить за его судьбой и предлагал ему сотрудничество в «Современнике».32 Следы кавказских встреч, впечатлений и бесед мы неоднократно встречаем в последующем творчестве Пушкина (примером может служить хотя бы замысел «Романа на Кавказских водах», где должен был действовать романтический «герой воображения» Пушкина — декабрист Якубович).33 Еще более интересен для нас другой неосуществленный замысел Пушкина, также возникший в конце 1829 года — так называемые «Записки молодого человека». В 1930 году Ю. Г. Оксман исследовал его как самостоятельный замысел, показав, что Пушкин обратился здесь к теме восстания Черниговского полка и сделал попытку первоначальной социальной интерпретации этого выступления радикального крыла декабристов.34 Наконец, Пушкин печатно говорит о ссыльных декабристах в «Путешествии в Арзрум».35 Все эти факты являются показателем того, что декабристская тема продолжает занимать Пушкина и в 1830-е годы. Сочувствие ссыльным, желание всемерно облегчить их судьбу также не покидает Пушкина до конца жизни.36

С 1829 года Пушкин настойчиво возвращается к замыслам романа о декабристах. Декабризм выступает у Пушкина как этап в истории дворянской интеллигенции. Просветительская концепция, складывавшаяся во второй половине 20-х годов не без воздействия декабристской просветительской доктрины,37 находит свое выражение и в «своеобразном конституционном проекте» заметок «О дворянстве», где возникает уже в социально-политическом аспекте. Дворянство предстает как своего рода народное представительство перед самодержавием, способное возглавить движение страны по пути политической свободы и просвещения. Прослеживая исторические судьбы дворянства, Пушкин, естественно, обращается к теме 1812 года — периоду формирования идеологии декабризма.38

Каким образом решал Пушкин вопрос о роли декабрьского выступления в истории страны, можно будет представить себе ясно, только восстановив с возможной точностью и полнотой всю социально-историческую концепцию Пушкина в 1830-е годы и его представления о ходе исторического процесса в России и на западе. Детальному анализу должны подвергнуться и экономические,39 и философские взгляды Пушкина. О необходимости такого рода частных работ свидетельствуют хотя бы наброски «О дворянстве», где Пушкин подходит к вопросу о декабрьском восстании как историк, экономист и социолог. «Петр. Уничтожение двор<янства> чинами. Майоратства — уничтоженные плутовством Анны Ив<ановны>. Падение постепенное дворянства: что из того следует? восш<ествие> Екат<ерины> II, 14 дек<абря> и т. д.» (XII, 206). Те же самые вопросы затрагивает Пушкин и в разговоре с великим князем 19 декабря 1834 года (XII, 335).

При анализе концепции Пушкина следует выяснить не только ее содержание, но и ее место в истории русской общественной мысли, решить вопрос о ее генезисе, связи с просветительством и точках отталкивания от него. Плодотворным здесь может быть ее изучение сравнительно с историческими концепциями декабристов, разработка которых начата сравнительно недавно.40

Подробному исследованию должно быть подвергнуто пушкинское окружение в 1830-е годы. Это период постепенного отхода от кружка «любомудров», составивших в середине 1830-х годов ядро редакции «Московского наблюдателя». После смерти Дельвига в 1831 году распадается и круг «Литературной газеты». Более интенсивным становится общение Пушкина с Вяземским — в 1820-е годы связанным так или иначе с деятелями декабризма и по-своему преломлявшим их социально-исторические идеи. Дневниковые записи другого близкого декабризму деятеля — А. И. Тургенева недвусмысленно показывают, что сочувствие некоторым идеям декабризма у него не прекращалось и позже,41 хотя его мировоззрение во многом меняется под влиянием наблюдений над европейской политической жизнью, исторических занятий и т. д. Еще более сложную эволюцию проделывает кн. Вяземский.42 Все эти вопросы настоятельно требуют изучения для уяснения позиции Пушкина, традиций декабризма у него, места его в истории общественной мысли 1830-х годов. Необходима серия сравнительных исследований: Пушкин и А. И. Тургенев,43 Пушкин и Вяземский, Пушкин и М. Ф. Орлов,44 Пушкин и П. Я. Чаадаев.45 Их эволюция дает необходимую перспективу для изучения исторических судеб декабризма в 1830-е годы, и в частности создает фон для исследования декабристских традиций у Пушкина.
Сноски

1 Ср.: А. Х. Бенкендорф о России в 1827—1830 гг. «Красный архив», 1930, т. 1, стр. 141—142.

2 См., например: Л. А. Мандрыкина. 1) После 14-го декабря 1825 г. (Агитаторы конца 20-х — начала 30-х годов). В сб.: Декабристы и их время. Изд. АН СССР, М. — Л., 1951, стр. 221—245; 2) Агитационная песня «Вдоль Фонтанки реки» и участие А. И. Полежаева в ее распространении. «Литературное наследство», т. 59, 1954, стр. 106, 119; Л. А. Мандрыкина и Т. Г. Цявловская. Распространение вольнолюбивых стихов Пушкина Кавериным и Щербининым. «Литературное наследство», т. 60, кн. 1, 1956, стр. 393—404; Л. А. Мандрыкина. Кружок вольнодумцев 1826 г. В кн.: Пушкин и его время. Исследования и материалы, вып. 1. Изд. Гос. Эрмитажа, Л., 1962, стр. 309—316;

3 А. В. Гуревич. Декабристы в сибирской ссылке и Пушкин. В кн.: А. Гуревич. Пушкин и Сибирь. Красноярское краевое изд., 1952, стр. 7—34; М. П. Султан-Шах. М. Н. Волконская о Пушкине в ее письмах 1830—1832 годов. В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, I, стр. 257—267.

4 Д. Благой. Социология творчества Пушкина. Этюды. Изд. «Федерация», М., 1929; 2-е изд.: изд. «Мир», 1931, стр. 28 и сл.; стр. 245—319 («Медный Всадник»).

5 См. также: А. Цейтлин. Наследство Пушкина. «Литературное наследство», т. 16—18, 1934, стр. 11—13. Подробно о развитии методологических принципов изучения Пушкина см. в разделах «Пушкин в истории русской критики и литературоведения» и «Биография».

6 Вплоть до нашего времени делаются попытки рассматривать отдельные произведения Пушкина вне общего контекста его художественной системы — отсюда молчаливое допущение аллюзионности некоторых крупных произведений, стремление построить анализ на вскрытии «зашифрованных мест», «намеков» и т. д. Так произошло, например, с «Медным всадником» в работе М. Харлапа (М. Харлап. О «Медном всаднике» Пушкина. «Вопросы литературы», 1961, № 7, стр. 87—101), которая неожиданно сблизилась с прямолинейным социологизмом, усматривавшим в поэме непосредственное изображение декабрьских событий и призыв к «свержению самодержавия».

7 Т. Г. Цявловская. «Муза пламенной сатиры». В кн.: Пушкин на юге. Труды Пушкинской конференции Одессы и Кишенева. Т. П. Изд. «Штиинца», Кишинев, 1961, стр. 147—198.

8 См. анализ хода следствия с этой точки зрения в кн.: Б. Мейлах. Пушкин и его эпоха. Гослитиздат, М., 1958, стр. 348—358.

9 А. Эфрос. Декабристы в рисунках Пушкина. «Литературное наследство», т. 16—18, стр. 923—946; Т. Г. Цявловская. Новые определения портретов в рисунках Пушкина. В кн.: Пушкин и его время, вып. 1, стр. 344—355.

10 Новейшие работы: Л. В. Крестова. Пушкин и декабристы. В кн.: Временник Пушкинской комиссии, 1962. Изд. АН СССР, М. — Л., 1963, стр. 41—48; Б. П. Городецкий. Пушкин после восстания декабристов. В кн.: Проблемы современной филологии. Изд. «Наука», М., 1965, стр. 366—371.

11 См. стр. 171—172 настоящей монографии.

12 Изложение доклада М. А. Цявловского см.: Новые материалы о Пушкине. «Вечерняя Москва», 1947, 13 февраля, стр. 2; тезисы доклада С. М. Бонди см. в кн.: Тринадцатая Всесоюзная Пушкинская конференция. Тезисы докладов, стр. 8.

13 См.: М. И. Гиллельсон. Отзыв современника о «Пире Петра Первого» Пушкина. В кн.: Временник Пушкинской комиссии, стр. 49—51.

14 См.: Б. С. Мейлах. 1) Из истории политической лирики Пушкина («Стансы» и «Друзьям»). В кн.: Из истории русских литературных отношений XVIII—XX веков. Изд. АН СССР, М. — Л., 1959, стр. 96—107; 2) Художественное мышление Пушкина как творческий процесс. Изд. АН СССР, М. — Л., 1962, стр. 157—169 (здесь же и критическая оценка итогов предшествующего изучения).

15 Н. Л. Бродский. А. С. Пушкин. Биография. ГИХЛ, М., 1937, стр. 517 и сл.

16 См.: А. Цейтлин. Записка Пушкина о народном воспитании. «Литературный современник», 1937, № 1, стр. 266—291; И. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. Изд. 4. Изд. «Советский писатель», М., 1964, стр. 327 и сл.

17 См.: И. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина, стр. 324 и сл. См. также: М. К. Азадовский. Затерянные и утраченные произведения декабристов. «Литературное наследство», т. 59, стр. 748 (со ссылкой на наблюдение Б. В. Томашевского); Томашевский. Пушкин, 1, стр. 567.

18 И. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина, стр. 350 и сл.

19 Там же, стр. 331.

20 См. ниже, главу «Евгений Онегин», стр. 430—431.

21 Б. С. Мейлах. Пушкин и его эпоха, стр. 374—376.

22 Датировка принадлежит Т. Г. Цявловской.

23 Стихотворение «Я видел вас, я их читал». Публ. Ф. Я. Приймы. «Литературный архив», вып. 4, Изд. АН СССР, М. — Л., 1953, стр. 11—22.

24 Д. Д. Благой. Пушкин в 1826 г. В кн.: А. С. Пушкин. 1799—1949. Материалы юбилейных торжеств. Изд. АН СССР, М. — Л., 1951, стр. 154—187. См. также его книгу «Творческий путь Пушкина» (Изд. АН СССР, М. — Л., 1950, стр. 531 и сл.).

25 О состоянии вопроса см. в книге Д. Д. Благого «Творческий путь Пушкина» (стр. 533—542 и 579); возражения Д. Д. Благому см.: Т. Г. Цявловская. О работе над «Летописью жизни и творчества Пушкина». В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Труды Третьей Всесоюзной Пушкинской конференции. Изд. АН СССР, М. — Л., 1953, стр. 381.

26 См. об этом ниже, стр. 214.

27 Стихотворение «19 октября 1827» Публ. Э. Э. Найдича. «Литературный архив», вып. 3, Изд. АН СССР, М. — Л., 1951, стр. 13—23.

28 О декабристах в «Литературной газете» см. также стр. 218 настоящего издания.

29 Вл. Орлов. Статья Кюхельбекера «Поэзия и проза» (1835—1836). «Литературное наследство», т. 59, стр. 381—382.

30 М. В. Юзефович. Памяти Пушкина. «Русский архив», 1880, кн. III, стр. 433. О декабристской теме в «Евгении Онегине» гм. главу «Евгений Онегин» настоящей монографии.

31 Вано Шадури. Декабристская литература и грузинская общественность. Изд. «Заря Востока», Тбилиси, 1958, гл. VII, стр. 355—441.

32 См. обстоятельное исследование А. М. Линина «Историк войска Донского В. Д. Сухоруков и А. С. Пушкин» в кн.: А. Линин. А. С. Пушкин на Дону. Ростиздат, Ростов-на-Дону, 1941, стр. 94—173; дополнительные материалы о деятельности Сухорукова в кн.: В. Шадури. Декабристская литература и грузинская общественность.

33 См.: Н. Измайлов. «Роман на Кавказских водах». Невыполненный замысел Пушкина. В кн.: Пушкин и его современники, вып. XXXVII. Л., 1928, стр. 68—99.

34 Ю. Г. Оксман. Повесть о прапорщике Черниговского полка. (Неизвестный замысел Пушкина). «Звезда», 1930, № 7, стр. 217—222.

35 См. об этом: В. Шадури. Декабристская литература и грузинская общественность, гл. VII.

36 Ср. опубликованную И. Боричевским в 1940 году выдержку из письма сестры Лунина Уваровой, которая пишет брату о Пушкине: «Он поручил мне горячо напомнить о нем твоей памяти» (Ив. Боричевский. Пушкин и «нераскаянные» декабристы. «Звезда», 1940, № 8—9, стр. 262).

37 См. об этом замечания Ю. Г. Оксмана в его книге «От „Капитанской дочки“ к „Запискам охотника“» (Саратовское книжн. изд., Саратов, 1959, стр. 123—124).

38 См.: С. М. Петров. Исторический роман А. С. Пушкина. Изд. АН СССР, М., 1953, стр. 78 и сл.; см. также выше, стр. 166—167.

39 См. работу С. Я. Борового «Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х гг.» (в сб.: Пушкин и его время, вып. 1, стр. 246—264), где анализируется вопрос об отношении Пушкина к майорату как средству создания материально независимого слоя дворянства.

40 См.: С. С. Волк. Исторические взгляды декабристов. Изд. АН СССР, М. — Л., 1958, с историографией вопроса. В книге В. И. Астахова «Курс лекций по русской историографии» (Ч. I. До середины XIX века. Изд. Харьковского университета, 1959) есть глава «Исторические взгляды декабристов и А. С. Пушкина», носящая описательный характер, но учитывающая основную литературу предмета.

41 М. И. Гиллельсон. Пушкин в дневниках А. И. Тургенева 1831—1834 годов. «Русская литература», 1964, № 1, стр. 125—134.

42 Представляется необходимым, например, дать развернутый комментарий к письму Вяземского С. С. Уварову по поводу книги Устрялова «О системе прагматической русской истории», где сказано: «И самое 14 декабря не было ли впоследствие времени, так сказать, критика вооруженной рукою на мнение, исповедуемое Карамзиным, то есть Истории Государства Российского» и т. д. Против этого места Пушкин сделал помету: «Не лишнее ли?» (XII, 285).

43 Из исследований последних лет, в разных аспектах затрагивающих тему «Пушкин и А. И. Тургенев», см., например: И. Л. Фейнберг. Парижские бумаги Александра Тургенева. (К работе Пушкина над «Историей Петра»). «Вестник АН СССР», 1958, № 1, стр. 111—119; М. П. Алексеев. «Памятник» Пушкина по исследованиям последнего двадцатипятилетия. Критические заметки. «Ученые записки Горьковского университета», 1962, вып. 57, стр. 238—243; а также см.: М. И. Гиллельсон. 1) Пушкин в дневниках А. И. Тургенева 1831—1834 годов; 2) А. И. Тургенев и его литературное наследие. В кн.: А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825—1826 гг.). Изд. подгот. М. И. Гиллельсон. Изд. «Наука», М. — Л., 1964 (АН СССР, «Литературные памятники»), стр. 467—471, 473—475 и др. (по указателю).

44 См. анализ замечаний Пушкина на книгу Орлова «О государственном кредите» в статье С. Я. Борового «Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х годов».

45 Историю изучения этой темы см. в статье: Ф. И. Берелевич. П. Я. Чаадаев и А. С. Пушкин. «Ученые записки Тюменского педагогического института», т. XVIII, Кафедра истории, вып. 5, 1962, стр. 121—147.

Источник: http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/ … enie-1.htm

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин и общественно-политическое и литературное движение его времени