Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин Александр Сергеевич.


Пушкин Александр Сергеевич.

Сообщений 11 страница 20 из 58

11

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/47680.jpg

Барон де Геккерен (Дантес)

Н. П. ПРОЖОГИН

ПИСЬМА ДАНТЕСА

История дуэли в интерпретации итальянской исследовательницы

Среди новинок, выставленных весной 1995 года на прилавках книжных магазинов Италии, внимание русского путешественника, если он, конечно, интересовался книгами, не мог не привлечь объемистый, почти в 500 страниц, том под названием «Пуговица Пушкина» с воспроизведенной на обложке акварелью Григория Гагарина «Бал у княгини М. Ф. Барятинской»1. Кстати, на этом рисунке, относящемся к 1830-м годам, единственная дама с головным убором, как и пушкинская Татьяна, в малиновом берете. Наверное, и эта деталь у Пушкина не случайна, и малиновый берет был тогда в моде.

Название книги выглядело на первый взгляд не столько интригующим, сколько легковесным. Однако вышла она в серьезной серии «Библиотека Адельфи» солидного миланского издательства. Да и имя автора — Серены Витале, профессора русского языка и литературы в университете города Павии, внушало доверие. Ранее в том же издательстве «Адельфи» ею были выпущены переводы произведений и писем Мандельштама, Цветаевой, Набокова. Оставалось все же сомнение, найдет ли россиянин что-либо новое о нашем поэте у итальянского автора. Но и оно должно было развеяться, когда, листая книгу, обнаруживаешь, помимо обширного перечня печатных источников, список государственных и частных архивов России, Франции, Италии, Германии, Австрии, а среди них — парижский архив барона Клода де Геккерна-Дантеса.

Уже само упоминание этого архива выглядело сенсационным. Не одно поколение пушкинистов тщетно пыталось получить к нему доступ. Правда, отдельные документы из него появлялись в
печати и прежде. Но предавались они гласности явно выборочно, что создавало не лишенное оснований впечатление о стремлении потомков Дантеса обелить его память, а это, в свою очередь, влекло за собой настороженное отношение к содержанию публиковавшихся документов и даже сомнения в их подлинности.

Именно так произошло с двумя письмами Дантеса к Геккерну, датированными 20 января и 14 февраля 1836 года, в которых говорилось о его страстной любви и утверждалось, что дама тоже любит его. Имя ее в письмах не называлось, однако давалось понять, что речь идет о Н. Н. Пушкиной.

Впервые эти письма вместе с рядом других документов из семейного архива Геккернов-Дантесов были напечатаны с сокращениями и, как выясняется, с некоторыми ошибками в расшифровке, в 1946 году французским писателем Анри Труайя в его двухтомной книге о Пушкине2. В 1951 году они появились и в русском переводе М. А. Цявловского3. Комментируя их, он, в частности, писал: «В искренности и глубине чувства Дантеса к Наталии Николаевне на основании приведенных писем, конечно, нельзя сомневаться. Больше того, ответное чувство Наталии Николаевны к Дантесу теперь тоже не может подвергаться никакому сомнению. То, что биографы Пушкина высказывали как предположение, теперь несомненный факт»4.

Очевидно, Цявловский не в последнюю очередь имел в виду П. Е. Щеголева, чья книга «Дуэль и смерть Пушкина», вышедшая последним при жизни автора, третьим, изданием в 1928 году, и сейчас остается исходным материалом для исследования этой темы. Щеголев, полагаясь на свидетельства современников, считал, что «сердца Дантеса и Натальи Николаевны Пушкиной с неудержимой силой влеклись друг к другу»5. Но далеко не все разделяли его мнение.

Поэтому, «когда два письма Дантеса... были опубликованы, — вспоминала позже одна из наиболее авторитетных исследователей предыстории дуэли С. Л. Абрамович, — они произвели ошеломляющее впечатление, так как впервые осветили события «изнутри», с точки зрения самих действующих лиц. До тех пор об отношениях Дантеса и Натальи Николаевны мы знали лишь по откликам со стороны. Первоначальное знакомство с этими эпистолярными материалами привело биографов к единодушному мнению о том, что молодых людей связывало сильное взаимное чувство. Вывод этот представлялся бесспорным, он никогда не пересматривался, и письма Дантеса... ни разу не подвергались детальному критическому анализу...»6. Зато различным толкованиям они подвергались неоднократно.

Публикация писем не только не положила конец полемике по издавна возникавшим вопросам, связанным с событиями, предшествовавшими дуэли, но, напротив, побудила вновь и вновь возвращаться к ним. Действительно ли Дантес любил Н. Н. Пушкину или только разыгрывал роль влюбленного, в том числе перед Геккерном, чтобы возбудить его ревность? Если же любил, то насколько долго продолжалась его любовь, выдававшаяся за длительное постоянство? Правда ли, что и Н. Н. Пушкина была влюблена в него? Следует признать, что выяснение этих вопросов имеет немаловажное значение для реконструкции событий, приведших к роковой дуэли.

Щеголев исходил из того, что «ухаживания Дантеса были продолжительны и настойчивы» и относил начало его влюбленности к осени 1835-го или даже 1834 года. При этом он ссылался на фразу в письме Геккерна от 30 января 1837 года к нидерландскому министру иностранных дел («Уже год, как мой сын отличает в свете одну молодую и красивую женщину, г-жу Пушкину») и на слова Пушкина из ноябрьского 1836 года, неотправленного, письма Геккерну («Я хорошо знал, что красивая внешность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство всегда в конце концов производят некоторое впечатление на сердце молодой женщины <...>»7). В этой связи Я. Л. Левкович, сопроводившая недавнее переиздание книги Щеголева обстоятельными комментариями, учитывающими ставшие известными после него факты, замечает: «В данном случае прав не Пушкин, а Геккерн, который впервые узнал о влюбленности Дантеса в Наталью Николаевну из писем Дантеса к нему в январе и феврале 1836 г., т. е. за год до дуэли. В этих письмах влюбленность Дантеса представлена как новость, которая еще неизвестна барону...»8.

Ранее к такому выводу на основании тех же писем Дантеса пришла А. А. Ахматова. «Легенда о многолетней, возвышенной любви Дантеса, — писала она, — идет от самой Натальи Николаевны... По Щеголеву все оставалось непонятно. Как Пушкин, при его характере, мог терпеть двухлетний или даже трехлетний роман своей жены и, следственно, сплетни света? Теперь же все становится на свое место: Дантес влюбился в январе 36 года, объяснился в феврале, получив известный ответ дамы...», «т. е., что она его любит, никогда так не любила, хочет, чтобы он ее любил, но верна долгу, т. е. отвечала, как Татьяна»9. Что касается Дантеса, то его любовь, полагала Ахматова, уже летом «производила... впечатление довольно неглубокой влюбленности, когда же выяснилось, что она грозит гибелью карьеры, он быстро отрезвел, стал осторожным, ...а под конец, вероятно, и возненавидел...»10.

Для С. Л. Абрамович искренность чувств Дантеса «в тот момент», когда писались письма, «не вызывает сомнений». Но она отнеслась «с сугубой осторожностью к его заявлениям, касающимся Н. Н. Пушкиной», считая, что слова: «...она тоже любит меня...», — свидетельствуют скорее о его самоуверенности, чем о реальном положении дел»11.

Прямо противоположное мнение относительно Н. Н. Пушкиной высказала Н. Берберова, правда, пушкинистом себя не считавшая. Она писала: «Пушкин стал ясен только теперь...: стало известно, наконец, что Наталия Николаевна не любила его, а любила Дантеса. На «пламени», разделенном «поневоле», Пушкин строил свою жизнь, не подозревая, что такой пламень не есть истинный пламень и что в его время уже не может быть верности только потому, что женщина кому-то «отдана» ... Татьяна Ларина жестоко отомстила ему»12.

Но то, что М. А. Цявловскому представлялось «несомненным фактом», не раз и отрицалось в той или иной форме. Так, например, И. М. Ободовская и М. А. Дементьев высказали предположение, что письма Дантеса были написаны «много позднее и оставлены им среди бумаг «для оправдания» перед потомством...»13. С. Б. Ласкин выдвинул версию, согласно которой предметом воздыханий Дантеса являлась якобы не Н. Н. Пушкина, а И. Г. Полетика14...

Впрочем, в преддуэльной истории оставалось немало других вопросов, ответы на которые, быть может, таились в семейном архиве Геккернов-Дантесов. Но в целом он по-прежнему оставался недоступным.

Серена Витале стала первой, кому довелось познакомиться со всеми документами, находящимися у правнука Жоржа Дантеса — барона Клода де Геккерна. Понятно охватившее ее волнение, когда, как она пишет, пожилой любезный хозяин квартиры в мансарде одного из домов XVI округа Парижа снял с антресолей серый видавший виды чемодан, наполненный старыми бумагами. В нем были и его собственная корреспонденция, и фотографии, и открытки, и вырезки из газет и журналов, и, наконец, то, о чем ей столько раз мечталось с тех пор, как, готовя к печати письма Цветаевой, она прочла монографию Щеголева и, пораженная подробностями еще одной трагической судьбы в русской поэзии, решила, что обязательно напишет о ней. И, вот, наконец, в ее руках заветная «связка старинных писем — из другого столетия, почти из другого мира» (p. 36).

Так, «среди прочего» С. Витале «обнаружила письма Жоржа Дантеса, затем Геккерна, Якобу Геккерну и невесте, затем жене, Екатерине Гончаровой; письма семьи Гончаровых Жоржу и Екатерине Геккернам; письма Якоба Геккерна Екатерине Геккерн; письма друзей и знакомых Жоржу и Екатерине Геккернам». Все эти документы, уточняет она, восходят к тридцатым и сороковым годам XIX века, тогда как часть архива, содержащая предположительно более поздние документы, принадлежит другому члену семьи Геккернов, не согласившемуся предоставить их для ознакомления и изучения (p. 402).

Заметим, что среди ставших доступными ей документов отсутствует письмо Пушкина, послужившее непосредственным поводом для дуэли. Оно известно лишь по копии, сделанной самим Пушкиным, но оставляющей сомнение в точной его датировке — 25 или 26 января 1837 года. По словам Клода де Геккерна и его жены Жанин, письмо это «долгое время» находилось у них, но теперь, пишет С. Витале, «кажется, не осталось его следов» (p. 436).

Попутно отметим также, что вместо привычного нам имени Геккерна — Луи, С. Витале называет его Якобом. По ее сведениям подлинное полное имя и фамилия барона были Jacob Derk Anne Borchard van Heeckeren-Beverweerd (p. 464), что и в других составляющих несколько отличается от принятого в нашей литературе написания15.

Разумеется, интересен каждый документ, проливающий дополнительный свет как на события связанные с дуэлью, так и на людей, сыгравших столь зловещую роль в судьбе Пушкина. Но наибольшую важность из тех, что впервые опубликованы С. Витале, несомненно представляют письма Дантеса к Геккерну. Ведь в дуэли участвуют двое и, если даже нас волнует судьба лишь одного из них, мы не можем отвлечься от того, кто, почему и как оказался по другую сторону барьера.

Нередко, однако, возникает вопрос — насколько правомерно заниматься темой, связанной с личной жизнью поэта? Встал он и перед итальянским автором, ответившей на него словами Анны Ахматовой, предпослав их в качестве эпиграфа к своей книге: «Как ни странно, я принадлежу к тем пушкинистам, которые считают, что тема семейной трагедии Пушкина не должна обсуждаться. Сделав ее запретной, мы, несомненно, исполнили бы волю поэта. И если после всего сказанного я все-таки обратилась к этой теме, то только потому, что по этому поводу написано столько грубой и злой неправды, читатели так охотно верят чему попало... И раз теперь, благодаря длинному ряду вновь появившихся документов можно уничтожить эту неправду, мы должны это сделать»16.

Думаю, что на поставленный вопрос может быть дан и другой, более общий ответ. Жизнеописания цезарей появились еще в античную эпоху, жития святых — в средние века. Постепенно, с демократизацией человеческого общества, расширялся круг лиц, чьи деяния, жизнь стали привлекать все более пристальное внимание. Так, возникли мемориальные музеи, а биографии выдающихся, замечательных людей превратились в самостоятельный литературный жанр. Ныне немыслимо полное научное собрание сочинений классиков без их писем. А письма зачастую не понятны без комментариев, требующих изучения обстоятельств жизни не только самих авторов, но и их адресатов, и упоминаемых в текстах третьих лиц, словом — спутников их жизни, их окружения, будь то дружеского или враждебного. Не считаться с этой реальностью уже невозможно.

Обращаясь к напечатанным в книге С. Витале документам, следует иметь в виду, что она, ссылаясь на весьма небрежный почерк, беспорядочность слога и, мягко говоря, слабое знакомство Дантеса с правилами французской грамматики и пунктуации, считает, что его письма нуждаются в «читателе-редакторе», готовом привнести в них «немного порядка» (Проспер Мериме, заседавший с Дантесом в годы второй империи в сенате, отмечал, что тот, уроженец Эльзаса, и говорил, хотя ярко, но с немецким акцентом). Мы не знаем, в какой мере С. Витале отредактировала письма, цитируя их в переводе с французского языка на итальянский, причем часто в выдержках, не всегда ею датируемых, а иногда и вперемежку друг с другом. Это не противоречит жанру ее книги, удостоенной престижной в Италии премии «Виареджио-Репачи» по разделу эссеистики, но могло бы затруднить для исследователей дальнейшую работу с текстами, если бы автор не предоставила большую часть писем петербургскому журналу «Звезда», в котором они напечатаны в хронологической последовательности17. Но, по-видимому, и в этом случае перевод на русский выполнен не с оригиналов, а с уже подвергшихся стилистической ретуши текстов. Остается надеяться, что в будущей, обещанной автором, публикации всех документов из архива Клода де Геккерна, они предстанут в своем первозданном виде. Опыт показывает, насколько это необходимо.

Всего писем Дантеса к Геккерну двадцать пять. Из них в «Звезде» напечатаны двадцать одно. Четыре пропущенных в каждом случае оговариваются. Сокращения в опубликованных отмечены многоточием. Первое письмо имеет датой 18 мая 1835 года, два последних датируются С. Витале 17 октября и 6 ноября 1836 года. За исключением этих двух, все другие относятся к тому времени, когда Геккерн, получив длительный отпуск для лечения, находился в Западной Европе.

Свою «почти чудодейственную находку» С. Витале уподобляет «порыву щедрости крылатого бога переписки, захотевшего вернуть голос — и мысли, чувства — человеку, который (в российский период его долгой жизни) был известен лишь несколькими забавными выходками и своей ужасной виной» (p. 36).

Каким же предстает этот молодой человек (в 1835 году Дантесу исполнилось двадцать три года) в своих письмах?

Он жизнерадостен и жизнелюбив, хотя в холодном и сыром петербургском климате подвержен частым простудным заболеваниям. Зато, когда здоров, все свободное от несения военной службы время отдает увеселениям: «днем на ученье, ночью на балу, ...а спал только когда не был занят ни тем, ни другим» (с. 183), «ночью танцы, поутру манеж, а после полудня сон» (с. 186).

Осенью 1835 года Пушкин писал жене: «В Михайловском нашел я все по старому, кроме того, что нет уж в нем няни моей, и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая, сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу» (XVI, 50). Эти грустные мысли вылились в размышления о жизни и смерти, о смене поколений в написанном тогда же стихотворении «...Вновь я посетил...». В нем не нашлось места кавалергардам. Однако и из письма, как из песни, слов не выкинешь...

Дантес не столько ироничен, сколько злоязычен. Сообщая о «заклании Лизоньки Щербатовой», то есть ее свадьбе с «Бутурлиным Рыжим», добавляет, что веселое поведение новобрачной сулит супругу «хорошенький головной убор» (с. 177). Когда архитектор Огюст Монферран женился на «старой шлюхе» актрисе Пик де Бонне и составил завещание, в котором просил похоронить его в строившемся им Исаакиевском соборе, Дантес пустил в свете остроту, впрочем, довольно тяжеловесную, и с удовольствием повторяет ее Геккерну: «он как те индейцы, что, умирая, обычно просят отнести их в хлев, чтобы ухватиться за хвост своей коровы — имущества, приносившего при жизни самый большой доход» (с. 182).

Наглядное представление о круге «театральных интересов» Дантеса, а заодно и Геккерна, дает описание закулисных скандальчиков, вроде того, как актер французской труппы «прекрасный Поль» Минье отправился «на поиски похитителя сердца Истоминой». Оказалось, что соблазнителем был не «близкий друг» (!) Геккерна — актер той же труппы Лаферьер, «но пощечины Поля достались как раз ему». «К тому же выясняется, что Лаферьер изменил» Полю «со своим приятелем, недавно приехавшим из Парижа». Лаферьер отказался играть в спектакле, если директор императорских театров Гедеонов «не получит от Поля письма о том, что тот не давал ему пощечин». Письмо было написано и разносилось по домам вместе с афишами. Дантес «в отчаянии», что потерял свой экземпляр — он переписал бы для Геккерна выдержки из него (с. 181).

Все это не расходится с образом великосветского повесы и шалопая, который сложился у нас по воспоминаниям современников. Но письма открывают и новые, неожиданные черты характера Дантеса. Оказывается, он был бережлив, знал цену деньгам и умел считать их. После очередного плеврита врач рекомендовал ему постоянно носить фланелевые рубашки, а они «очень дороги» (p. 51—52). Слуга договорился с поваром Паниных об обедах и ужинах для него, это обойдется всего в 6 рублей в день (с. 183)...

К тому же Дантес весьма рассудителен. До сих пор представлялось, что им, беспечным и ветреным юнцом, руководил старый хитрый лис Геккерн. В письмах они словно меняются ролями. «Едва не забыл попенять вам: ...судя по вашему письму, я вижу, как споро у вас работает воображение, и уверен — вы строите бесконечные прожекты, а с вашим характером это должно быть утомительно» (с. 175), — выговаривает ему Дантес. В другом письме, перейдя по настоянию Геккерна «на ты», заявляет: «Но я-то много рассудительней тебя...» (с. 184). И, по-видимому, это действительно так.

Подготовивший публикацию в журнале «Звезда» В. П. Старк справедливо отмечает: «Письма вносят дополнительные штрихи в психологический портрет Дантеса... Для нас в этих письмах ценно прежде всего то, что они обращены к человеку, с которым Дантес вполне откровенен. Маска светских условностей сброшена...» Но почему-то оговаривает: «Не снимается только одна маска — признательного и любящего друга» (с. 169). Ни письма, ни отношения Дантеса с Геккерном в последующие годы не дают повода подозревать его в данном случае в неискренности.

В письмах, конечно, прямо не говорится об интимной стороне их отношений. Но вот как Дантес мотивирует свою признательность и любовь к Геккерну, в чем беспрестанно ему изливается: «Приехав в Россию, я ожидал, что найду там только чужих людей, так что вы стали для меня провидением! Ибо друг, как вы говорите, слово неточное, ведь друг не сделал бы для меня того, что сделали вы, еще меня не зная. Наконец, вы меня избаловали, я к тому привык, так скоро привыкаешь к счастью, а вдобавок — снисходительность, которой я никогда не нашел бы в отце» (с. 174).

Быть может, им движут только корыстные интересы? Как раз в то время Геккерн, находясь в Голландии, хлопотал об его усыновлении и передаче ему своего состояния. Однако когда в этом деле возникли препятствия, Дантес же его утешал: «Итак, вам не позволяют отдать мне свое состояние, пока вам не исполнится 50 лет. Вот уж большая беда: закон прав, к чему мне расписки, и бумаги, и документальные заверения, у меня есть ваша дружба, и, надеюсь, она продлится до той поры, когда вам исполнится пятьдесят, а это дороже, чем все бумаги в мире» (с. 178).

До пятидесяти «старику Геккерну», как его все называли, не хватало шести лет. Но оба строили планы на гораздо более отдаленное будущее. Так, Дантес горячо поддерживал намерение Геккерна приобрести землю на юге Германии — «местность великолепная», а «жизнь там дешева, почти задаром». К тому же у его родного отца, с которым будущий приемный отец тогда познакомился к вящему удовольствию обоих, есть большое имение на берегу Рейна, так что, возможно, будет не очень трудно найти поместье граничащее с ним. «Право, это восхитительная идея ...мы сможем объединиться и жить почти все вместе и заботиться о вас в свое удовольствие» (с. 177). Словом, впереди идиллия почти по Руссо.

Дантес то и дело журит Геккерна за чрезмерную в отношении его расточительность: «...у вас постоянные страхи о моем благополучии, совершенно необоснованные; перед отъездом вы дали мне достаточно, чтобы с честью и спокойно выпутаться из затруднений...» (с. 174). Если он и принимает новые подарки, то заверяет, что не злоупотребит великодушием и воспользуется лишь необходимым. При этом имеются в виду не обязательно деньги или подарки в собственном смысле этого слова: «...разве ты не даришь мне подарков ежедневно, и, не правда ли, только благодаря им я существую: экипаж, шуба; мой дорогой, если бы ты не позволял ими пользоваться, я бы не смог выезжать из дому, ведь русские утверждают, что такой холодной зимы не было на памяти людской» (с. 187). Лишь однажды он обратится с просьбой — привезти ему из Парижа «перчатки и носки из филозели, это ткань из шелка и шерсти, очень приятные и теплые вещи, и, думаю, стоят недорого; если не так, посчитаем, что я ничего не говорил. Относительно драпа, думаю, он не нужен: моя шинель вполне послужит...» (с. 187).

Единственная забота, постоянно владеющая Дантесом и разделяемая с ним Геккерном, это его карьера: «...я же надеюсь сделать карьеру, достаточно блестящую для того, чтобы это было лестно для вашего самолюбия, будучи убежден, что вам это будет наилучшим вознаграждением, коего жаждет ваше сердце» (с. 174). Пока все идет наилучшим образом. Он пользуется при дворе благосклонностью: в ходе маневров «Императрица была ко мне по-прежнему добра, ибо всякий раз, как приглашали из полка трех офицеров, я оказывался в их числе; и Император все так же оказывает мне благоволение» (с. 175). На балу в Аничковом дворце «Его Величество был чрезвычайно приветлив и беседовал со мной очень долго... Все это произошло к великому отчаянию присутствовавших, которые съели бы меня, если б глаза могли кусать» (с. 185).

28 января 1836 года Дантес был произведен из корнетов в поручики. Сообщая об этом, он упрекает Геккерна, что тот, не желая расставаться с ним, не поддержал его намерения отправиться на Кавказ. Все, побывавшие там, «представлены к крестам». На следующий год и он мог бы путешествовать с Геккерном «как поручик-кавалергард, да вдобавок с лентой в петлице» (с. 188).

В стремлении сделать карьеру проявляется еще одна, казалось бы, неожиданная черта характера Дантеса — осторожность и осмотрительность. Он тщательно избегает ввязываться в похождения своих приятелей-однополчан, если это грозит повредить продвижению по службе. Описывая их гулянки, он каждый раз подчеркивает, что сам в них не участвовал.

Показателен в этом плане эпизод, связанный с приездом в 1835 году в Россию жившей уже несколько лет в Италии графини Юлии Павловны Самойловой. Она известна нам по великолепным портретам К. П. Брюллова. К приезду Самойловой брат Карла Брюллова архитектор Александр Брюллов построил по ее заказу роскошную дачу в Графской Славянке, близ Павловска, которую ездили осматривать как диковинку. Сергей Львович Пушкин, живший тем летом с женой в Павловске, писал дочери Ольге Сергеевне Павлищевой: «Это — сокровище; невозможно представить себе ничего более элегантного в смысле мебелей и всевозможных украшений... Все ходят смотреть это, точно в Эрмитаж»18.

Геккерн — «давний обожатель» Жюли Самойловой, и Дантес не скупится на подробности, описывая, как ее дом стал «поистине казармой, поскольку все офицеры полка проводили там вечера, и можете вообразить, что там творилось». Однако император, получавший рапорты об отсутствии офицеров в лагере, «разгневался и через генерала выразил свое неудовольствие». А тут наступил день рождения Жюли, и она устроила «роскошный праздник... как вы догадываетесь, там безумствовали... Самое же неприятное, что, возвращаясь, Александр Трубецкой (близкий приятель Дантеса, автор «Рассказа об отношениях Пушкина к Дантесу». — Н. П.) сломал и вывихнул руку». Император «был в гневе» и сказал генералу, что, если офицеры его полка будут и впредь «заниматься глупостями», то он отошлет полдюжины из них в армию. Скандал вышел большой, так что и О. С. Павлищева, приехавшая к тому времени погостить у родителей, отписала о нем мужу в Варшаву19.

Ах, как, судя по всему, хотелось бы Дантесу повеселиться у Жюли — «она ведь очень приятная особа». Но он «почел за лучшее не бывать там, раз Император так решительно объявил себя противником тех, кто запросто ходил в этот дом» (с. 176).

Месяц спустя в полку — «новые приключения». Сергей Трубецкой (младший брат Александра, впоследствии негласный секундант на дуэли Лермонтова с Мартыновым) с двумя товарищами «после более чем обильного ужина в загородном ресторане» на обратном пути принялись бить стекла придорожных домов. «Я, — пишет Дантес, — конечно, не хотел бы оказаться на их месте, ведь эти бедняги разрушат свою карьеру» (с. 179). Опасение не было напрасным. «Гроза разразилась» — всех троих перевели в армейские полки.

Кавалергарды надеялись, что после такой крутой меры, принятой императором, он перестанет гневаться на их полк. Но тут случилось еще одно «невероятное происшествие». Страх плохо пройти на параде перед его величеством парализовал их, и они выглядели «точно горстка рекрутов». На следующий день четыре офицера оказались в кордегардии. «Как видишь, — делает вывод Дантес, — надобно подтянуться, ...ведь погода грозная и даже очень грозная, так что требуется большая осмотрительность и благоразумие, коли решишься вести свою лодку ни не что не наталкиваясь» (с. 183).

Набрасывая психологический портрет Дантеса, С. Витале находит, что, «осторожный кормчий своей лодки в бурных российских водах», он «выглядит не слишком дальним родственником Германна — протагониста пушкинской «Пиковой дамы» (p. 49). Девиз Германна «расчет, умеренность и трудолюбие», что должно «утроить, усемерить» его капитал и принести «покой и независимость». «<...>Будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки, ибо рассчитал, что его состояние не позволяло ему <...> жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее <...> (VIII, 235). Между тем, «Этот Германн <...> лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля» (VIII, 244).

Для С. Витале дело не в том, что Германн обрусевший немец. В своей «самой мрачной повести», считает она, Пушкин еще в 1833 году свел счеты с романтическими Мефистофелями и объявил войну сыновьям и внукам Наполеона, совершавшим новое нашествие на Россию. Расширяя круг литературных персонажей, родственных Дантесу, она сравнивает его и с героями романов Бальзака, которых, по ее мнению, Пушкин «презирал и втайне боялся» (p. 50). «И было чего бояться, — заключает С. Витале свой краткий литературно-исторический экскурс. — Через 30 лет поумневшие, образованные и бедные деньгами, но богатые идеями, уже русифицированные, уже «раскольниковы», «дантесы» снова вернулись в Петербург и снова совершили убийство» (с. 173). Так, по сути, ею определяется принадлежность Дантеса к новой, еще не созревшей тогда в России социальной формации.

Отступив от правила не жертвовать необходимым ради приобретения излишнего, Германн, когда ему покажется, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась, потеряет не только капитал, но и рассудок. Что же до Дантеса, то — «последовательный карьерист, трезвый, бережливый, постоянно остерегающийся совершить неверный шаг, предусмотрительный вкладчик своего капитала красоты и веселого нрава, человек практичный, приехавший в Россию, чтобы сделать карьеру, он потеряет все то, что долго и терпеливо создавал, поддавшись обольщению излишнего, явившегося ему в облике очаровательной червонной дамы» (p. 50).

К письму от 26 ноября 1835 года Дантес делает приписку, которая служит своего рода предвестием событий, которые вскоре повергнут его в смятение. Он сообщает Геккерну о намерении порвать связь с женщиной, именуемой на их условном языке Супругой. Роман с нею продолжался не менее двух лет (с. 180, 182). Таким образом, сердце Дантеса, если не считать нежных чувств к Геккерну, к концу 1835 года оказалось свободным.

20 января 1836 года он признается, что безумно влюблен — «Да, безумно, ибо не знаю, куда преклонить голову. Я не назову тебе ее, ведь письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя. Самое же ужасное в моем положении — что она также любит меня, но видеться мы не можем, до сего времени это немыслимо, ибо муж возмутительно ревнив. Поверяю это тебе, мой дорогой, как лучшему другу, и знаю, что ты разделишь мою печаль, но, во имя Господа, никому ни слова, никаких расспросов, за кем я ухаживаю. Ты погубил бы ее, сам того не желая, я же был бы безутешен; видишь ли, я сделал бы для нее что угодно, лишь бы доставить ей радость, ибо жизнь моя с некоторых пор — ежеминутная мука. Любить друг друга и не иметь другой возможности признаться в этом, как между двумя ритурнелями контрданса — ужасно; может статься, я напрасно все это тебе поверяю, и ты назовешь это глупостями, но сердце мое так полно печалью, что необходимо облегчить его хоть немного. Уверен, ты простишь мне это безумство, согласен, что так оно и есть, но я не в состоянии рассуждать, хоть и следовало бы, ибо эта любовь отравляет мое существование. Однако будь спокоен, я осмотрителен и до сих пор был настолько благоразумен, что тайна эта принадлежит лишь нам с нею (она носит то же имя, что дама, писавшая к тебе в связи с моим делом...). Теперь ты должен понять, что можно потерять рассудок из-за подобного создания, в особенности если она вас любит!..» (с. 186). По намеку на графиню Е. Ф. Мусину-Пушкину, урожденную графиню фон Вартеленбен, приходившуюся Дантесу двоюродной бабушкой, Геккерн и должен был понять, что речь идет о Н. Н. Пушкиной.

Это новый перевод того письма, которое, как и другое, от 14 февраля, было известно по публикациям А. Труайя и М. А. Цявловского. Впрочем, суть их не меняется. Уточняется упоминаемая далее в письме фамилия, прочитанная А. Труайя как Broge или Brage, что привело тогда к поискам казавшегося таинственным персонажа, которому ни в коем случае не следовало говорить о любви Дантеса. В действительности им оказался известный и в пушкинистике Brey — Брей-Шейнбург, секретарь баварского посольства в Петербурге.

Между двумя публиковавшимися ранее письмами обнаружилось еще одно, от 2 февраля. В нем, в частности, говорится: «У меня более, чем когда-либо, причин для радости, ибо я достиг того, что могу бывать в ее доме, но видеться с ней наедине, думаю, почти невозможно, и все же совершенно необходимо; и нет человеческой силы, способной этому помешать, ибо только так я вновь обрету жизнь и спокойствие. Безусловно, безумие слишком долго бороться со злым роком, но отступить слишком рано — трусость». И он взывает к Геккерну: «мой драгоценный, только ты можешь быть моим советчиком в этих обстоятельствах: как быть, скажи?» (с. 187).

В письме от 14 февраля Дантес поведал об объяснении, происшедшем у него с Н. Н. Пушкиной. Перечитаем и его в новом переводе: «...В последний раз, что мы с ней виделись, у нас состоялось объяснение, и оно было ужасным, но пошло мне на пользу. В этой женщине обычно находят мало ума, не знаю, любовь ли дает его, но невозможно вести себя с большим тактом, изяществом и умом, чем она при этом разговоре, а его тяжело было вынести, ведь речь шла не более и не менее как о том, чтобы отказать любимому и обожающему ее человеку, умолявшему пренебречь ради него своим долгом: она описала мне свое положение с таким самопожертвованием, просила пощадить ее с такою наивностью, что я воистину был сражен и не нашел слов в ответ. Если бы ты знал, как она утешала меня, видя, что я задыхаюсь и в ужасном состоянии; а как сказала: «Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой», — да, видишь ли, думаю, будь мы одни, я пал бы к ее ногам и целовал их, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь к ней стала еще сильнее. Только теперь она сделалась иной: теперь я ее боготворю и почитаю, как боготворят и чтят тех, к кому привязано все существование».

В той части письма, которая не воспроизводилась у Труайя, Дантес, предвидя возможную реакцию Геккерна, старается его успокоить: «Однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотреби моим доверием: ты-то останешься навсегда, что же до нее — время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну, а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто» (с. 188).

С. Витале полагает, что до того Геккерн, видя поверхностность увлечений Дантеса, никогда не ревновал его к женщинам, а на будущее уже и присматривал ему выгодную партию. Но теперь, почувствовав силу охватившей его страсти, он, по-видимому, встревожился. К тому же на этот раз Жорж метил слишком высоко. Ведь сам император неравнодушен к красоте г-жи Пушкиной. 6 марта в ответ на посыпавшиеся упреки и предостережения Дантес сетует: «твое послание было слишком суровым, ты отнесся к этому трагически и строго наказал меня, стараясь уверить, будто ты знал, что ничего для меня не значишь...»

Из этого же письма можно составить представление о том, к каким «доводам» прибег Геккерн, дабы отвратить Дантеса от становившегося опасным увлечения: «Ты был не менее суров, говоря о ней, когда написал, будто до меня она хотела принести свою честь в жертву другому...». Этому Дантес решительно не верит: «...видишь ли, это невозможно. Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет! Она же никого не любила больше, чем меня, а в последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы отдать мне все — и что же, мой дорогой друг — никогда ничего! никогда в жизни!» И тут он разражается новым панегириком: «Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее и детей, ее будущность, и была столь прекрасна в эти минуты (а какая женщина не была бы), что, желай она, чтобы от нее отказались, она повела бы себя по-иному, ведь я уже говорил, что она столь прекрасна, что можно принять ее за ангела, сошедшего с небес. В мире не нашлось бы мужчины, который не уступил бы ей в это мгновение, такое огромное уважение она внушала».

Бо́льшее впечатление произвело на Дантеса предостережение об опасности огласки: «Едва твое письмо пришло, словно в подтверждение всем твоим предсказаниям — в тот же вечер еду я на бал при дворе, и Великий Князь-Наследник шутит со мной о ней, отчего я тотчас заключил, что и в свете, должно быть, прохаживались на мой счет». Но он беспокоится больше за нее, чем за себя: «Ее же, убежден, никто никогда не подозревал, и я слишком люблю ее, чтобы хотеть скомпрометировать» (с. 189).

Два месяца спустя, 6 мая, Пушкин, находясь в Москве, напишет жене: «И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих, однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Не хорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение Вашего пола» (XVI, 112—113). Биографы Пушкина считают, что это намек на Николая I. Может быть, и так. Но о чем подумала и что почувствовала Наталья Николаевна, читая эти строки?

Тем временем Дантес, вняв то ли ее мольбам, то ли увещеваниям Геккерна, обещает ему бороться со своей страстью и даже заверяет, что ради него «принял решение пожертвовать этой женщиной». И тут появляется подробность, которая, если она подтвердится, вносит поправку в хронологию преддуэльной истории. «На сей раз, слава Богу, — пишет он, — я победил себя, и от безудержной страсти, что пожирала меня 6 месяцев, о которой я говорил во всех письмах к тебе, во мне осталось лишь преклонение да спокойное восхищение созданьем, заставившим мое сердце биться столь сильно» (с. 189). Судя по этой фразе, следует перенести начало влюбленности Дантеса с января 1836 года, как считалось по первому сообщению о ней в переписке, на сентябрь 1835 года. По-видимому, так оно и было. Признание в «безумной любви» подразумевало, что она уже имела к тому времени свою, пусть и короткую историю. Очевидно, с ней связано и решение расстаться с Супругой. Однако, упоминание шести месяцев, присутствуя в публикации «Звезды», отсутствует в итальянском переводе того же письма в книге, что лишний раз подтверждает необходимость ознакомления с оригиналами корреспонденции.

До возвращения 13 мая в Петербург Геккерн получит еще два письма. В том, что датировано 28 марта, Дантес сознается, что «все еще безумен». Но «она потеряла свекровь, так что не меньше месяца будет вынуждена оставаться дома» и, «может быть, невозможность видеть ее позволит мне не предаваться этой страшной борьбе, возобновлявшейся ежечасно... надо ли идти или не ходить» (с. 190). В другом, апрельском, письме Геккерн прочтет: «я возвращаюсь к жизни и надеюсь, что деревня исцелит меня окончательно — я несколько месяцев не увижу ее» (с. 190).

Вскоре после окончания траура по случаю смерти матери мужа Наталья Николаевна родила 23 мая дочь. Возможно, Дантес действительно не видел ее несколько месяцев, тем более, что значительную часть лета гвардия находилась на маневрах, и лишь в начале августа Кавалергардский полк, вернувшись с них, был расквартирован под Петербургом, в Новой Деревне.

В то лето Пушкины снимали дачу на Каменном острове. Там встречи возобновились, а с ними, как известно из воспоминаний современников, усилились и толки в светских кругах об ухаживании Дантеса за женой поэта.

Наступила осень. К этому времени относится, пожалуй, самое удивительное из всего «эпистолярного наследия» Дантеса письмо, не случайно классифицированное среди бумаг находящихся у его потомков как «сугубо личное» (p. 252). Приведу его в изложении, имея на этот раз возможность свериться с французским подлинником, факсимильно воспроизведенным (как и письмо от 20 января) в книге (p. 395—397), хотя оригинал уменьшен вдвое, печать не очень четкая, что еще больше затрудняет его прочтение20.

Находясь на дежурстве в казарме, Дантес пишет, что утром хотел поговорить с Геккерном, но не имел времени. Накануне вечером он был у княгини Вяземской и неожиданно провел по крайней мере час тет-а-тет с известной дамой — la Dame en question (далее, как и в других письмах, она будет обозначаться местоимениями). Правда, под «тет-а-тет» подразумевается лишь то, что он был в гостиной Вяземских единственным мужчиной. Геккерн может представить его состояние, но он овладел собой и достаточно успешно сыграл свою роль (!) и даже выглядел достаточно веселым. Он хорошо продержался до 11 часов, когда силы оставили его и, едва успев выйти, расплакался на улице как дурак. Дома у него обнаружилась высокая температура, всю ночь он не сомкнул глаз и ужасно морально (!) страдал (с 19 октября Дантес будет числиться в полку больным).

Дантес умоляет Геккерна исполнить сегодня же вечером то, что обещал ему, и поговорить с нею, чтобы окончательно знать, на что он может рассчитывать. Она едет на вечер у Лерхенфельдо (дом баварского посланника) и, если Геккерн воздержится от игры в карты, то найдет время поговорить с нею.

0

12

Далее следует весьма сумбурно изложенный, но от того не менее целенаправленный план разговора, как его, по мнению Дантеса, можно было бы провести. — Вначале Геккерн скажет, что ему нужно откровенно поговорить с ней, но так, чтобы сестра (очевидно, Екатерина Гончарова) их не слышала, и спросит, не была ли она вчера у Вяземских. Получив подтверждение, скажет, что так и думал, и что она может оказать ему большую услугу. Затем расскажет, что с Жоржем произошло дома — как если бы разбуженный в два часа ночи встревоженным слугой Геккерн был тому свидетелем, задавал много вопросов, но ничего от него не узнал, в чем, однако, нет необходимости, поскольку, мол, ему и так известно, что он потерял из-за нее голову. Подтверждение тому — перемена в его поведении и характере, и даже ее муж это понял. Нужно также выразить уверенность, что между Жоржем и ее мужем произошло объяснение, и чтобы избавить Дантеса от страдания, Геккерн к ней и обращается. В скобках поясняется, что мужа у Вяземских не было (следовательно, объяснение произошло раньше). Необходимо, чтобы она думала, что Дантес действует скрытно от Геккерна, и тот лишь заботится о нем как отец о сыне.

Было бы неплохо намекнуть, что Геккерн считает, что отношения между ею и Дантесом гораздо более интимные, чем есть в действительности. Когда же она станет оправдываться (!), дать понять, что, судя по ее поведению с ним, их отношения должны были бы быть таковыми. В конечном счете, пишет Дантес, трудно начать, и совершенно необходимо, чтобы она не заподозрила, что дело подстроено, и восприняла разговор как проявление заботы о его здоровье и будущем. Поэтому следует настоятельно просить сохранить разговор в тайне от всех, и прежде всего от самого Дантеса. Кроме того, нужно проявить осторожность и не просить сразу, чтобы она приняла его — это можно сделать в другой раз, и остеречься от повторения фраз из письма (очевидно, письма Дантеса к ней).

За повторением мольбы о помощи — иначе он сойдет с ума, — следуют две густо зачеркнутые строки, в которых С. Витале разобрала лишь первые слова: «Можно также припугнуть ее (!) и дать ей понять, что...».

В заключение Дантес просит извинить беспорядочность письма — у него жар, и он ужасно себя чувствует. Если Геккерну недостаточно информации, то пусть прежде чем отправиться к Лерхенфельдам, заедет в казарму, где найдет его у Бетанкура (капитан Кавалергардского полка, впоследствии свидетель при бракосочетании Дантеса с Екатериной Гончаровой). И в конце: «Целую тебя. Ж. де Геккерн» (Дантес уже сменил фамилию).

Так был ли он все еще влюблен осенью 1837 года? Конечно, это письмо мало похоже на те, что писались им весной. В нем не видно и следа того покорного умиления, которым Дантес преисполнился тогда к Наталье Николаевне. Осталась страсть. Ради удовлетворения ее он был готов теперь на все, вплоть до запугиваний. Чем же намеревались припугнуть жену поэта? Патетической угрозой покончить из-за нее жизнь самоубийством? Или прозаическим — «обо всем рассказать мужу»? «Для нас, — пишет С. Витале, — не стало бы большой неожиданностью, если вдруг подтвердилось второе предположение» (p. 193).

Изменилась и позиция Геккерна. Если поначалу он пытался погасить страсть, овладевшую Дантесом, то теперь согласился на роль сводника. По мнению С. Витале, он пошел на это, полагая, что «пока молодой человек не добьется своей строптивой красавицы, никакой «спокойной жизни» не будет, а там — как знать! — со временем... не обратится ли этот юношеский пыл и на него». К тому же «невыносимо видеть, как твой «сын» болеет и душой, и телом, как он вот-вот сойдет с ума» (с. 194).

Письмо не имеет даты. С. Витале относит его к тому времени, когда после летнего перерыва в городе возобновились визиты, но до получения Дантесом 5 ноября вызова на дуэль. А поскольку в нем упоминаются события, о которых было известно, что они произошли в октябре, она, перечислив дни дежурств Дантеса в этом месяце, останавливается на том из них, что предшествовало его болезни — 17 октября. Расчет представляется логичным.

Это письмо не только подтверждает, но и позволяет уточнить ряд важных моментов в хронике последних месяцев жизни Пушкина.

Подтверждается факт его объяснения с Дантесом в середине октября. С достаточной степенью уверенности теперь можно считать, что именно тогда Пушкин отказал ему в своем доме.

Подтверждается и устанавливается место и дата встречи Дантеса с Н. Н. Пушкиной, после которой его приятели говорили, что он ею отвергнут. Сам Дантес, как видно из письма, так не считал. Поэтому распространявшийся в те же дни слух о его, будто бы предстоявшем, сватовстве к княжне М. И. Барятинской мог входить в планы шантажа Н. Н. Пушкиной. И не стала ли осуществлением «просьбы» Дантеса принять его подстроенная вскоре встреча с ней в доме И. Г. Полетики (С. Л. Абрамович относит ее ко 2 ноября), где жена поэта действительно оказалась с ним тет-а-тет и должна была спасаться чуть ли не бегством?

Наконец, и это самое важное, письмо делает понятным, почему Пушкин считал Геккерна вдохновителем интриги. Но здесь мы должны вспомнить о драматических событиях тех дней.

4 ноября Пушкин получил анонимный пасквиль и, объяснившись с женой, вечером отправил Дантесу вызов на дуэль. Заметим, что вызов был составлен лаконично и выдержан во вполне корректной форме. Утром 5 ноября городская почта доставила его на квартиру Геккернов. Дантеса не было дома — в те дни он отбывал внеочередные дежурства в казарме. Геккерн вскрыл конверт. Понимая, что каков бы ни был исход дуэли, она грозит им обоим крахом карьеры, он решает во что бы то ни стало не допустить поединка. Для начала нужно выиграть время. Геккерн едет к Пушкину. Формально следуя кодексу чести, он заявляет, что от имени сына принимает вызов, но, ссылаясь на его отсутствие, просит и получает двадцатичетырехчасовую отсрочку. На следующий день Геккерн опять отправляется к Пушкину и, заверяя его в том, что все еще не имел возможности сообщить Дантесу о вызове, просит новой отсрочки. Пушкин дает ее — две недели.

Геккерн приступает к осуществлению своего плана. Он убеждает В. А. Жуковского и тетку сестер Гончаровых фрейлину Е. И. Загряжскую в том, что его приемный сын влюблен не в Наталью Николаевну, а в Екатерину Николаевну и намеревался жениться на ней. Но теперь, мол, это намерение может осуществиться только в том случае, если Пушкин возьмет свой вызов обратно. Иначе свет сочтет, что Дантес женится по принуждению. Жуковский и Загряжская, стремясь со своей стороны предотвратить поединок, стараются склонить Пушкина к отказу от дуэли.

К этим бурным дням относится записка Дантеса к Геккерну, уже публиковавшаяся в книге Е. Терновского «Пушкин и племя Гончаровых»21, изданной в Париже на французском языке в 1993 году, но, считает С. Витале, с ошибками в расшифровке и «невероятной датой» — «? февраля 1837 года» (p. 427). Исходя из содержания — Дантес, находясь на дежурстве, с беспокойством ждет от Геккерна известий о ходе начатых переговоров, она датирует ее 6 ноября.

Действительно, похоже, что о получении такой информации в ней и говорится: «Мой драгоценный друг, благодарю за две присланные тобою записки. Они меня немного успокоили, я в этом нуждался и пишу эти несколько слов, чтобы повторить, что всецело на тебя полагаюсь, какое бы ты решение ни принял, будучи заранее убежден, что во всем этом деле ты станешь действовать лучше моего». С. Витале не подозревает Дантеса в трусости. Но оказавшись перед необходимостью драться на дуэли, он, как видим, передает инициативу в руки Геккерна.

Далее в записке говорится: «Бог мой, я не сетую на женщину и счастлив, зная, что она спокойна, но это большая неосторожность либо безумие, чего я, к тому же, не понимаю, как и того, какова была ее цель. Записку пришли завтра, чтоб знать, не случилось ли чего нового за ночь, кроме того, ты не говоришь, виделся ли с сестрой у тетки и откуда ты знаешь, что она призналась в письмах». Внизу приписка: «Во всем этом Екатерина — доброе создание, она ведет себя восхитительно» (с. 192).

В итальянском переводе вместо слова «женщина» напечатано «жена» (по-французски la femme имеет и то, и другое значение). В любом случае, ясно, что речь идет о Н. Н. Пушкиной. Дантес «счастлив, что она спокойна». Можно, конечно, усомниться в том, что он по-прежнему любит ее. Но в ее-то любви Дантес не сомневается, а потому недоумевает, «какова была ее цель». Судя по всему, Геккерн сообщил ему о признаниях Натальи Николаевны мужу, а это с ее стороны «большая неосторожность либо безумие». К тому же «она призналась в письмах», наверное, тех самых, которые позже, на судебном процессе, Дантес назовет «короткими записками», сопровождавшими книги и театральные билеты, впрочем, соглашаясь, что «в числе оных находились некоторые коих выражения могли возбудить его (Пушкина. — Н. П.) щекотливость как мужа...»22.

От кого же Геккерн узнал все это? Возможно, ответ кроется в самом вопросе Дантеса, виделся ли он «с сестрой у тетки», то есть с Екатериной Николаевной Гончаровой у Екатерины Ивановны Загряжской. Как бы то ни было, появление имени Екатерины — «доброго создания» (в итальянском переводе — «молодец») заставляет вспомнить, что о «сестре» говорилось и в октябрьском письме. Тогда было необходимо, чтобы она не услышала разговора Геккерна с Натальей Николаевной. Казалось бы, это само собой разумеется. Но, быть может, Дантес не случайно акцентировал на этом внимание? Щеголев считал: «Проект сватовства Дантеса к Катерине Гончаровой существовал до вызова»23. Это утверждение долго принималось пушкинистами, но затем было отвергнуто. И все же, если даже «проекта сватовства» как такового не существовало, имеется немало признаков того, что Дантес отводил Екатерине Николаевне какую-то роль, хотя бы «ширмы», оказывая ей знаки внимания, в искренность которых она верила, а потому и повела себя в критический момент «восхитительно». Ослепленная своей любовью к Дантесу, она могла принять и его сватовство как вполне закономерный шаг. Впрочем, это лишь наше предположение. Для С. Витале Дантес «угодил в чудовищную историю со старшей из сестер Гончаровых» (с. 194). Позволительно, однако, задаться вопросом, была ли для него женитьба на ней столь уж чудовищной?

В сентябре 1835 года Пушкин в уже цитировавшемся письме к жене задавал шутливый вопрос: «Что Коко и Азя? замужем или еще нет? Скажи, чтоб без моего благословения не шли» (XVI, 51). Коко и Азя — Екатерина и Александра Гончаровы. Немногим более года спустя, 17 ноября 1836 года, после напряженных переговоров (еще накануне дуэль представлялась неотвратимой), Пушкин по настоянию секундантов (свидетелей) письменно подтвердил, что, он, вызвав г-на Ж. Геккерна на дуэль, просит «<...>теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как не бы имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека <...>» (XVI, 188, 396).

Переговорив в кабинете с секундантами, Пушкин вернулся в столовую, где семья сидела за столом и, обращаясь к Екатерине, сказал: «Поздравляю, вы невеста! Дантес просит вашей руки». Та вскочила и побежала к себе. Наталья Николаевна последовала за нею. «Каков!», — сказал Пушкин о Дантесе24. Этим коротким словечком, превратившемся в результате двойного перевода в «ну и фрукт, однако, этот Дантес» (с. 194), он выразил все свое презрение к нему.

Как известно, Пушкин не верил в то, что Дантес действительно женится на Екатерине Николаевне, но считал, что проучил его и отвадил от ухаживания за Натальей Николаевной. Увы, он недооценил своих противников. Вот еще один документ из числа отнесенных в семейном архиве Геккернов к «сугубо личным». И тоже не случайно. Его тон поражает даже с учетом того, что мы знали о Дантесе. На этот раз речь идет о записке, адресованной Екатерине Николаевне, уже невесте. В ней, в частности, говорится: «Я видел нынче утром Известную Вам Даму и, как всегда, подчинился вашим высочайшим распоряжениям, любимая. Я решительно заявил, что был бы крайне ей благодарен, если бы она положила конец всем этим бессмысленным переговорам и что если ее мужу не хватает ума понять, что во всей этой истории он ведет себя как глупец, она попусту тратит время, стараясь ему что-нибудь объяснить» (с. 198).

Эта записка тоже не датирована. С. Витале, основываясь на упоминании в ней о возвращении Дантеса с дежурства в Зимнем дворце, совпадающим с расписанием дежурств гвардии, помечает ее 21 ноября, то есть тем самым днем, к которому биографы Пушкина предположительно относят его неотправленное письмо к Геккерну.

В. А. Соллогуб, выступавший за несколько дней до того в роли секунданта поэта, зайдя к нему, имел возможность познакомиться с этим письмом. Позже Соллогуб вспоминал: «Он запер дверь и сказал: «Я прочитаю вам мое письмо к старику Геккерну. С сыном уже покончено... Вы мне теперь старичка подавайте» ... Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения»25.

До сих пор оставалось неясным, что именно побудило Пушкина всего несколько дней спустя после отказа от дуэли писать это письмо Геккерну, составленное в отличие от недавнего, повторим, корректного вызова Дантесу, в таких оскорбительных выражениях, что, будь оно послано, поединок вновь стал бы неизбежен уже тогда. Сопоставление реконструированного исследователями по сохранившимся клочкам ноябрьского письма Пушкина к Геккерну с пересказанным выше октябрьским письмом Дантеса заполняет, на наш взгляд, этот пробел в преддуэльной истории.

Мы не знаем, состоялся ли тот разговор Геккерна с Натальей Николаевной, который Дантес просил его провести 17 октября в доме баварского посланника или в иной день и в ином месте. Но он произошел, причем в весьма близком к предложенному Дантесом сценарию, очевидно, до получения вызова на дуэль, когда ни тот, ни другой не осмелились бы вести подобного рода речи. Пушкин же, узнав о нем уже после отмены дуэли, счел, что именно Геккерн плел интригу, и теперь ярость вылилась на него. «<...>Всем поведением этого юнца руководили вы, — писал Пушкин Геккерну. — Это вы диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и глупости, которые он осмеливался писать <...>. Подобно бесстыжей старухе вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о вашем сыне, <...>вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына <...>»26. Так судил впоследствии о Геккерне и Вяземский, писавший, что тот старался склонить жену поэта «изменить своему долгу и толкнуть ее в пропасть»27. И Александр Карамзин: «...Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти сына», «Старик Геккерн... стал грозить местью...»28.

Они ошибались лишь в одном. Из письма Дантеса видно, что он вовсе не был пассивным орудием в руках Геккерна. Впрочем, тот мог расцветить предложенный ему план разговора с женой поэта собственным красноречием. Видимо, не без участия Геккерна сочинялись и письма к Н. Н. Пушкиной, поскольку Дантес предостерегал его от повторения содержавшихся в них фраз.

В. А. Соллогуб, узнав содержание письма Пушкина к Геккерну и увидев его гнев, до того растерялся, что не нашелся, что сказать ему, и обратился к В. А. Жуковскому. И еще раз Жуковскому удалось как-то успокоить своего младшего друга, возможно, сославшись на то, что это дело прошлого. Тогда письмо не было отправлено. Но два месяца спустя, в конце января 1837 года, Пушкин повторит все содержавшиеся в нем обвинения.

Подробности разговора Геккерна с Натальей Николаевной Пушкин мог узнать только от нее самой. Можно лишь строить догадки, чем она руководствовалась, пересказывая его. Страхом перед гневом мужа или ревностью к сестре, выходившей замуж за Дантеса, чего не исключает С. Витале? Или наивной попыткой примирить Пушкина с будущим свояком, как позволительно предположить из упоминания в записке Дантеса к невесте о «переговорах» Натальи Николаевны с мужем? Или все же, как писал Пушкин Геккерну, она осознала пошлость поведения Дантеса и «<...> то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в отвращении самом спокойном и вполне заслуженном»29?

Н. Н. Пушкиной посвящено в книге С. Витале немало страниц. Они суммируются комментарием слов Геккерна из письма к Нессельроде о том, что г-жа Пушкина «никогда не забывала вполне своих обязанностей»30 и слов П. А. Вяземского из письма к великому князю Михаилу Павловичу о «невинной, в сущности, жене»31. По мнению С. Витале, эти оговорки — «никогда вполне» и «в сущности» — раскрывают степень ее вины в неотвратимо надвигавшейся катастрофе. Не поддавшись и при встрече в доме Полетики домогательствам Дантеса, она так и «не сумела и не захотела положить конец сладостной игре» и «погасить пылкость, которую сама же возбуждала». При этом С. Витале не осуждает влюбленности Натальи Николаевны и даже ставит ей в упрек «странное представление о добродетели» (p. 257). Думаю, что в данном случае, также как в отношении к гомосексуализму, автору изменяет чувство историзма. Правда, и у Пушкина Татьяна — «милый Идеал» (VI, 190). И все же, хотя нравы в царствование Николая I не предвосхищали викторианского пуританизма, они не были похожи на нравы времен Людовика XV или Екатерины II. Тем менее оснований судить о тех событиях с точки зрения нынешней сексуальной революции.

Впрочем, вступая в противоречие со своим предыдущим высказыванием, С. Витале считает, как считала и Анна Ахматова, что, объясняясь с Дантесом, Наталья Николаевна следовала примеру Татьяны: «<...> Я вас люблю (к чему лукавить?), / Но я другому отдана; / Я буду век ему верна» (VI, 188). «Искренние, благородные слова, — говорится в ее книге, — которые возвели Татьяну Ларину в высокий символ целомудрия и долга, «апофеоз русской женщины»32, помогли Наталье Николаевне Пушкиной в самый сложный момент ее супружеской жизни, и все закончилось бы счастливо, добродетель и поэзия восторжествовали, если...»

Поставив многоточие, автор продолжает: «Мастер недосказанного, молниеподобной незавершенности, Пушкин навсегда оставил Татьяну и Евгения в зените отчаяния и красоты, на недосягаемых вершинах... Но жизнь — алчный издатель, требует все новых глав для книг, пользующихся успехом. И она грубо вырвала из рук Пушкина роман, который в свое время он сумел довести до совершенства, и продолжила его сама — небрежно, прозаично, стремясь удовлетворить ожидания публики, жадной до запутанных интриг и сильных эмоций «à la Balzac» (p. 83—84). Для С. Витале и письма Дантеса — «несуществующая, но возможная глава романа Бальзака», а он сам и Геккерн «похожи на Растиньяка или Рюбампре и Вотрена» (с. 173).

Надо сказать, что подобные литературные ассоциации возникали уже у современников. «Это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго. Это литература наших дней. Это возвышенно и смехотворно», — так графиня С. А. Бобринская характеризовала известие о предстоявшей женитьбе Дантеса на Екатерине Гончаровой33. «Это мерзкая и скандальная история в жанре самых безнравственных романов наших дней, достойная пера Виктора Гюго», — сообщал Ю. П. Самойловой в Италию о дуэли граф Ю. П. Литта34.

В эпилоге книги цитируется еще один документ — письмо, подписанное именем Мари и датированное 10 июня 1845 года. За неимением французского текста и русского перевода, перевожу его с итальянского: «...Я уверена, что вы честный человек, Жорж, и потому нисколько не колеблюсь просить у вас жертвы. Я выхожу замуж, хочу быть доброй и честной женой. Человек, за которого я выхожу заслуживает быть счастливым. Умоляю вас, сожгите все письма, которые получили от меня, уничтожьте мой портрет. Принесите эту жертву ради моего спокойствия, моего будущего. Прошу вас об этом во имя тех немногих дней счастья, которые дала вам. Вы заставили меня задуматься о моей жизни, о подлинном назначении женщины, не захотите же вы разрушить свое создание, сделав невозможным мое возвращение к добру — не пишите мне больше, я не должна получать ни одной строчки, которую не мог бы прочесть мой муж. Будьте счастливы, как я того желаю, тем счастьем, о котором я мечтала для вас, но по воле судьбы не могла вам дать. Отныне мы разлучены навсегда, будьте уверены, что я никогда не забуду о том, что вы сделали меня лучше, что вам я обязана добрыми чувствами и разумными мыслями, которыми не обладала до знакомства с вами... Еще раз прощайте, Жорж» (p. 387).

Процитировав это письмо, С. Витале писала, что Мари может быть удобной подменой имени Натали. И по поводу даты, точнее — года, она «сильно сомневалась». Н. Н. Пушкина вышла вторично замуж за генерала П. П. Ланского 16 июля 1844 года. Интуиция, конечно, играет известную роль в работе исследователя. Но для того, чтобы догадка стала фактом, нужно ее подтверждение. В архиве же Клода де Геккерна это письмо представлено машинописной копией. Поскольку оно опубликовано, обойти его молчанием нельзя. Но предлагавшаяся автором книги атрибуция вызвала бы тем более обоснованное возражение, что сама она, отвечая на вопрос, имеются ли в парижском архиве письма Н. Н. Пушкиной, сказала, что в нем есть лишь одно письмо с ее припиской, причем «весьма холодной». Это адресованное Екатерине Николаевне письмо их брата35. Позже я имел возможность задать С. Витале прямой вопрос о «письме Мари», и она признала, что это должно быть письмо не Натали, а другой женщины.

...Письма Дантеса являются тем документально новым, что привносит С. Витале в исследование темы, сформулированной Щеголевым — «Дуэль и смерть Пушкина», вернее одной из сторон этой темы, важной, но не единственной. Не исчерпывается ею и книга итальянского автора. Публикуемые впервые документы она сравнивает с возвращением на свое место пуговицы, недостававшей, по воспоминанию современника, на хлястике бекеши Пушкина36. Отсюда название книги, показавшееся на первый взгляд несколько странным. Но оно не должно вводить в заблуждение. Книга написана популярно, что имеет свое положительное значение, привлекая внимание более широкого круга итальянских читателей к Пушкину, известному в этой стране, как и вообще на Западе, скорее понаслышке. Однако от этого она не становится менее серьезной по содержанию, подкрепляемому к тому же солидным, занимающим около ста страниц, справочным аппаратом.

По ходу взволнованного, даже страстного повествования, которому автор придала форму едва ли не детективного расследования, перед читателем длинной чередой проходит множество персонажей — больших и маленьких, рассказывается о событиях — крупных и мелких, обильно цитируются воспоминания, письма, другие значительные и менее важные документы, не обязательно относящиеся непосредственно к преддуэльной истории, но дающие представление о пушкинском Петербурге в последний год жизни поэта. Нередко автор обращается к произведениям самого Пушкина, и его стихи тоже обретают значимость документов, потрясающих по силе своего звучания. Так происходит, например, со стихотворением «Памятник», глубинный смысл которого ускользал от нас, когда мы механически вызубривали его в школе (такова, увы, судьба классиков во всех странах). Или с «Воспоминанием» («Когда для смертного умолкнет шумный день...»), выделенным в маленькую, всего в одну страницу, но столь весомую главу книги.

Вместе с тем книга не лишена если не тенденциозности, то определенной тенденции. С. Витале неоднократно высказывает мнение, отличное от, казалось бы, устоявшихся, общепринятых взглядов, в чем ей помогает позиция как бы стороннего наблюдателя, не подверженного влиянию стереотипов, от которых мы, россияне, наверное, действительно не свободны. Не раз декларирует она протест, даже возмущение тем, что называет «идеологическими наслоениями» в пушкинистике, менявшими в разное время плюсы на минусы и обратно (с. 171, 198). По этому поводу скажем, пользуясь ее же словами, адресованными одному из наших исследователей, что мы могли бы даже согласиться с ней, но ее метод не всегда корректен. Отбрасывая вульгарно-социологические домыслы, бытующие в пушкинистике, нельзя, однако, не признать и того, что «идеологический» подход к теме гибели Пушкина позволил тому же Щеголеву, да и другим серьезным ученым, вывести ее за рамки только семейных отношений (плодотворность чего подтверждает, кстати, и работа С. Витале).

Говоря о причинах, приведших к гибели поэта, С. Витале особо останавливается на трех моментах, которые порознь и в разной мере выдвигались в пушкинистике и раньше.

Достаточно сурово судя о поведении Дантеса и Геккерна, она, опираясь на публикуемые письма, решительно восстает против их «демонизации» и, в частности, отрицает возможность причастности к анонимному пасквилю, как противоречащей их собственным интересам. По ее мнению, безуспешные до сих пор поиски автора диплома следовало бы продолжить не только среди недругов Пушкина. Им мог быть и кто-то из недоброжелателей Дантеса.

Одновременно, ссылаясь на те же письма, она выступает против «канонизации» Н. Н. Пушкиной и в этой связи приветствует недавнее появление сборника «Легенды и мифы о Пушкине», а в нем статьи Я. Л. Левкович «Жена поэта».

Здесь уместно привести концовку этой взвешенной статьи: «Сколько бы ни стремились исследователи вывести гибель Пушкина за рамки семейных отношений, игнорировать эти отношения нельзя. Была «московская барышня» с провинциальной застенчивостью, была женщина с отзывчивой душой и верная жена, но были и вспыхнувшая влюбленность в «котильонного принца», и ревность Пушкина, и подлость Геккернов, и дуэль, стоившая жизни поэту»37. К этому следует, пожалуй, добавить то, о чем напоминает С. Витале: «Когда Пушкин умер, ей было двадцать четыре года и у нее было четверо детей» (p. 75).

Наконец, не находя подтверждения взаимосвязи между различными неблагоприятными обстоятельствами и враждебными Пушкину настроениями в высших слоях петербургского общества, С. Витале отрицает существование заговора против поэта. Вот в кратком изложении впечатление на этот счет, вынесенное из ее книги известным итальянским писателем и литературным критиком Пьетро Читати.

Уже в конце января 1837 года в Петербурге стала складываться легенда, и сейчас имеющая широкое распространение в русском народе. В ряду обыденных происшествий и случайных совпадений, мелких грешков и губительных страстей люди увидели злостные происки, адские козни, которые кто-то — два чужеземца, или правительство, или иезуиты, или царь, строили, чтобы обесчестить Пушкина, жену Пушкина, русскую словесность, Россию. Книга С. Витале, написанная на основе неизвестных ранее документов, показывает, что заговора не было. Но нас терроризирует сознание того, как разрозненные события образуют единую цепь, словно некая жестокая и зловещая сила, оставаясь в тени, преднамеренно готовила гибель Пушкина38.

С. Витале получила доступ к парижскому архиву, убедив Клода де Геккерна в том, что ее «цель только правда, какой бы она ни была» (с. 172) и, без сомнения, искренне убеждена, что свое слово сдержала. Не станем рассматривать выводы, к которым она пришла в качестве «истины в последней инстанции». Но нельзя и пренебрегать ее доводами, когда они опираются на новые документальные данные. Что касается категоричности иных суждений, то отнесем их на счет эмоциональности, присущей стилю итальянского автора этой книги. В конечном счете «тысячи предрассудков, извративших, — как она считает, — истину», объясняются ею же не только «идеологией», но и той «глубокой болью», что дает о себе знать и более полутора столетий спустя после разыгравшейся трагедии. А это вызывает у нее «удивленное восхищение»:

«Россия — единственная в мире страна, которая не перестает скорбеть по своим поэтам... Только в России убийство Поэта равно Богоубийству» (с. 171).

ПРИМЕЧАНИЯ

Написано для «Московского пушкиниста» на основе доклада на 112-м заседании Пушкинской комиссии 30 октября 1996 г.

1  Vitale Serena. Il bottone di Puškin. Milano, 1995. (Ссылки на книгу даются в тексте с обозначением страницы лат. буквой «p».)

2  Troyat Henri. Pouchkine. Paris, 1946, vol. II, p. 356—357, 359—360.

3  Цявловский М. А. Новые материалы для биографии Пушкина // Звенья. М., 1951, т. IX, с. 172—185.

4  Там же, с. 177.

5  Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. Исследования и материалы. М., 1987, с. 65. (Далее: Щеголев.)

6  Абрамович С. Л. Пушкин в 1836 году. (Предыстория последней дуэли). 2-е изд., дополн. Л., 1989, с. 10—11. (Далее: Абрамович.)

7  Пушкин. Письма последних лет. 1834—1837. Л., 1969, с. 164.

8  Щеголев, с. 466.

9  Ахматова Анна. Гибель Пушкина // О Пушкине. Статьи и заметки. Л., 1977, с. 115. (Далее: Ахматова.)

10  Там же, с. 114.

11  Абрамович, с. 11.

12  Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. М., 1996, с. 247.

13  См.: Ободовская И., Дементьев М. Н. Н. Пушкина и ее письма // Вокруг Пушкина. Неизвестные письма Н. Н. Пушкиной и ее сестер Е. Н. и А. Н. Гончаровых. М., 1975, с. 149.

14  См.: Ласкин Семен. «Дело» Идалии Полетики // Вопросы литературы. 1980, № 6, с. 198—235. Ласкин Семен. Вокруг дуэли. Документальная повесть. СПб., 1993, с. 52—97.

15  Ср.: Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Изд. 2-е, дополн. и перераб. Л., 1989, с. 97.

16  Ахматова, с. 110.

17  Витале Серена (публикация), Старк В. П. (подготовка писем к печати в России и вступительная статья). Письма Жоржа Дантеса барону Геккерену 1835—1836 годов // Звезда. 1995, № 9, с. 167—198. (Ссылки на эту публикацию даются в тексте.)

18  Фамильные бумаги Пушкиных—Ганнибалов. Т. 1. Письма Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных к их дочери Ольге Сергеевне Павлищевой. 1828—1835. СПб., 1993, с. 290.

19  См. там же, т. 2. Письма Ольги Сергеевны Павлищевой к мужу и отцу. 1831—1837. СПб., 1994, с. 107.

20  См.: Прожогин Николай. Пуговица Пушкина и неизвестные письма Дантеса // Литературная газета. № 29, 19 июля 1995.

21  Ternovsky E. Pouschkine et la tribu Gontcharoff. Paris, 1993, p. 182.

22  Дуэль Пушкина съ Дантесомъ-Геккереномъ. Подлинное военно-судное дело 1837 г. СПб., 1900, с. 61.

23  Щеголев, с. 76.

24  См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Том второй. М., 1985, с. 357.

25  Соллогуб граф В. А. Воспоминания. М. — Л., 1931, с. 370.

26  Пушкин. Письма последних лет... С. 164.

27  Цит. по: Щеголев, с. 223.

28  Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 гг. М. — Л., 1960, с. 190.

29  Пушкин. Письма последних лет... С. 164.

30  Цит. по: Щеголев, с. 271.

31  Там же, с. 223.

32  Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти тт. Л., 1984, т. XXVI, с. 140.

33  Востокова Н. Б. Пушкин по архиву Бобринских // Прометей. 1974. № 10, с. 268.

34  Прожогин Николай. Доведенный до крайности. Неизвестное свидетельство о дуэли Пушкина с Дантесом // Литературная газета. № 6, 10 февраля 1993.

35  См.: Фридкин В. Чемодан Клода Дантеса, или Пять вопросов к Серене Витале // Наука и жизнь. 1996. № 10, с. 146.

36  См.: Вересаев В. Пушкин в жизни. М., 1987, с. 418.

37  Левкович Я. Л. Жена поэта // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1995, с. 256.

38  См.: Citati Pietro. Puškin ferito a morte // La Repubblica. 4 maggio 1995.

0

13

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/202427/199368979.68/0_205711_21042db0_XXL.jpg

К. де Местр. Портрет А.С. Пушкина ребёнком. 1800-1802 гг.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/470815/199368979.69/0_205722_8eeaeee1_XXL.jpg

С.Г. Чириков. Портрет А.С. Пушкина подростком. 1810 г.

0

16

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/205820/199368979.68/0_20571c_51b9e823_XXL.jpg

П.Ф. Соколов. Портрет Александра Сергеевича Пушкина. 1836 г.

Поединок с судьбой. Пушкин знал, что будет убит, но принял вызов
   
 
Константин Кудряшов
 

О дуэли Пушкина и Дантеса известно всем. Однако мало кто догадывается о ее истинной причине.

«Сдаётся, что у меня разбито бедро… Подождите, я ещё достаточно силён, чтобы нанести свой удар!» - такие слова прозвучали 8 февраля 1837 г., на Чёрной речке. Эти нерифмованные строки, к тому же произнесённые на французском языке, говорят о личности автора едва ли не больше, чем всё его литературное наследие. Имя автора - Александр Пушкин.

О том давнишнем обмене выстрелами, который состоялся, говоря полицейским языком, «между титулярным советником, камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком кавалергардского полка Георгом Карлом де Геккерном, д’Антесом», известно, пожалуй, всё. Кто где стоял, как был одет, как стрелял, какие были пистолеты, что было сказано участниками поединка. Разумеется, известны и формальные причины вызова. Дескать, в обществе уже давно распространялись слухи о неприличных отношениях между женой Пушкина и Дантесом, вот и прозвучало: «Пожалуйте к барьеру!»

Искал смерти...

«Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнью, чтобы разом от неё отделаться или её возобновить», - пишет его современник Алексей Хомяков. А близкий приятель поэта граф Владимир Соллогуб утверждает: «В последний год своей жизни Пушкин решительно искал смерти».

Пушкин действительно искал. Другое дело, что не смерти - скорее своей судьбы. Того, что предначертано или предсказано. «О! Это голова важная, вы человек не простой! - так сказала «угадчица на кофе немка Кирхгоф», когда совсем молодой Пушкин явился к ней узнать своё будущее. - Вы прославитесь и будете кумиром своих соотечественников, дважды подвергнетесь ссылке и проживёте долго, если на тридцать седьмом году возраста не случится с вами беды от белой лошади либо белой головы».

О том, что «на тридцать седьмом году возраста» в него станет стрелять платиновый блондин Дантес, Пушкин, конечно, знать не мог. Но отнёсся к предсказанию вполне серьёзно. В 1830 г., спустя 11 лет после беседы с немкой-провидицей, он подумывал над поездкой в мятежную тогда Польшу. И отказался от неё. Мотивировка была проста: «Меня там, верно, убьёт один из предводителей бунтовщиков, Вайскопф, что по-немецки и есть белая голова!»

Надо сказать, что Пушкин придавал особое значение предсказаниям, знамениям и приметам. И даже руководствовался ими. Причём как минимум один раз суеверие избавило его от крупных неприятностей. Когда в 1825 г. умер император Александр I, Пушкин вознамерился ехать из «ссыльного» Михайловского в Петербург, а именно - к своему товарищу Кондратию Рылееву. Но на пути в Тригорское дорогу перед его санями перебежал заяц. Дурная примета! Пушкин решает вернуться, чтобы «перешибить» дурной знак, но тут - ещё заяц. Наконец, когда вроде уже всё переждали, поэт выезжает. Повозка заложена, кони трогаются от подъезда. Однако выясняется, что слуга Пушкина слёг с горячкой, а тут, как назло, в ворота имения входит местный священник. Это уж точно пути не будет. Пушкин бросает сани и возвращается домой. «А если б он не послушался зайца, - пишет Владимир Даль, - то приехал бы в Петербург поздно вечером 13 декабря и остановился бы у товарища, который кончил своё поприще на другой же день…» Если кто забыл, то на следующий день, 14 декабря 1825 г., состоялось выступление декабристов.

«Что ж мне делать? Так уж на роду написано, в несчастный день родился», - неоднократно говорил Пушкин, призывая в свидетели некую «колдовскую рукопись», которую помнил наизусть и очень любил цитировать. Процитируем и мы: «А кто в один из сих дней родится, занеможет, или переедет со двора на двор, или на службу вступит, или ещё что иное совершит, ни в чём не найдёт себе счастия. Оных дней в февруарии три: 1, 17, 18, в маие три: 1, 6, 26». Насчёт «дней в маие» всё понятно - 26 числа по старому стилю Пушкин и имел несчастие родиться. Насчёт «февруария» поэт, уже предупреждённый о том, что «примет смерть через жену», вспомнит поздно: «Сам виноват, из головы вон вышло - нельзя венчаться мне 18 февраля! А подумал я о том в ту самую минуту, когда нас с Натальей Николаевной уже водили вокруг аналоя…»

И тем не менее перед последней дуэлью Пушкин как будто бросает судьбе и её предначертаниям дерзкий вызов. Закладывает фамильное серебро и на эти деньги покупает пистолеты в «Магазине военных вещей» по адресу: Невский проспект, 13. Выйдя из дома, вспоминает, что забыл шубу, и возвращается за нею, хотя до этого всегда «велел распрягать и никуда не ехал, ежели забыл какую вещь, полагая, что не будет ему пути и удачи». В чём же дело?

У нас любят вспоминать, что Пушкин был потомком «арапа Ганибалки, коего сняли с цепи». И почему-то напрочь забывается, что по мужской линии поэт принадлежал к почтенному роду, который ведёт своё начало от некоего «Ратши, мужа знатного, смысленого и нарочитого, что вышел из немец». Не от него ли унаследовалось поведение, о котором друг поэта Вяземский как-то сказал: «Пушкин в жизни ежедневной... бывал злопамятен не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним, и даже к приятелям своим. Рано или поздно взыскивал он долг, и взыскивал с лихвою. Царапины, нанесённые ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него».

Иными словами, нанесённое оскорбление или порочащие честь сплетни могли быть смыты только кровью, пусть даже на пути мстителя встаёт сама судьба. Такое впечатление, что в русском поэте возродился дух древних скандинавских скальдов, которые не только слагали стихи, но и неплохо держали в руках оружие. И, кстати, могли заставить саму Судьбу плясать под свои слова. Вспомним фразу Пушкина: «Я ещё достаточно силён, чтобы нанести свой удар!» Да, его физической силы не хватило на то, чтобы выстрел оказался смертельным. Но месть так или иначе свершилась. Дочь Дантеса проклинала своего отца за убийство великого русского поэта, и в итоге он сошла с ума.

0

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/246987/199368979.69/0_205726_697e5081_XXL.jpg

А. Брюллов. Портрет Н.Н. Пушкиной.
Конец 1831 – начало 1832. Бумага, акварель.
Всероссийский музей Пушкина.

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/232848/199368979.68/0_205712_eb91208e_XXL.jpg

К. Мазер. Портрет А.С. Пушкина. 1839 г.

0

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/235925/199368979.68/0_20571b_a5ce1f0f_XXL.jpg

О.А. Кипренский. Портрет Александра Сергеевича Пушкина. 1827 г.
Государственная Третьяковская галерея, Москва.



Увалень. Дуэлянт. Бабник.
Александр Пушкин и женщины, окружавшие его

   
Константин Кудряшов

Еженедельник "Аргументы и Факты" № 23 04/06/2014 

До 6 лет Александр Пушкин не представлял собой ничего особенного, а потом перевернул мир поэзии.

Ровно 215 лет назад, 6 июня 1799 г., Москву расцветили праздничный салют и торжественная иллюминация. Повод был достойный — у императора Павла I родилась внучка. Но муза истории Клио — дама капризная. Сейчас задним числом мы догадываемся, что салютом-то нужно было встречать совсем другого новорождённого: в тот же день и практически в тот же час родилось «наше всё». То есть Александр Пушкин. Но Россия, а после неё и весь мир узнают о том, что на свет появился гений, лишь много-много лет спустя. Таков удел гения — опережать своё время.

«Откуда мы родом?» — спрашивал Антуан де Сент-Экзюпери. И сам же отвечал: «Мы родом из детства, словно из какой-нибудь страны». К сожалению, карта страны детства Пушкина похожа на какой-нибудь средневековый листок, где слева — белые пятна, справа — земли людей с пёсьими головами, а снизу — щекастая рожа бога ветров Зефира. Правды о самом интересном, самом важном периоде, который писатель Корней Чуковский назвал «от двух до пяти», мы знаем крайне мало.

Забавно, что сам Пушкин восставал против автобиографий. «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Чёрт с ними!.. Он бы лгал и хитрил...» — писал он Вяземскому. И добавлял: «Будущий мой биограф сам обо всём позаботится».

Ну что ж, позаботились на славу. Тот же Вяземский пишет, что отец Пушкина Сергей Львович был скуп до жадности. Что хозяйство велось кое-как, воспитание детей было беспорядочным, а местами и грубым. Что «даже руку матери Саша целовал с принуждением».

Это всё — и «жадность», и «грубость», и «нелюбимый сын» — прочно вошло в биографию Пушкина. И всё это не более правдоподобно, чем существование людей с пёсьими головами. В своё время Александр Сергеевич спохватился. И даже начал в 1835 г. составлять планы собственных биографических записок. Но написать их не успел. Так что восстанавливать справедливость придётся нам.

«Добрая подружка» — это кто?

Со школьной скамьи нам известно, что Пушкина пестовала няня Арина Родионовна. А вот имя матери мало кто помнит. Знают имя отца, дяди. Вспоминают даже о его пращуре — «арапе Петра Великого». Мать, Надежда Осиповна, в стороне. Зато няня — в первом ряду. Прежде всего как «добрая подружка бедной юности моей». И как вдохновительница его творчества. Но!..

Пушкин был очень точен. «Юность» означает именно юность, а не детство. Потому что сказки Арины Родионовны он записывал и обдумывал в период где-то до 1820 г. А вот до 5 лет за ним ходила другая няня — Ульяна. По свидетельству сестры Пушкина, она даже была его молочной матерью, то есть кормилицей. И первые воспоминания поэта связаны именно с нею. Он так и писал в планах: «Первые впечатления. Юсупов сад. Няня. Землетрясение». Получается, помнит поэт себя с трёх лет — одно из редчайших московских землетрясений пришлось на осень 1802 г.

Не исключено, что из детства Саша запомнил не только землетрясение, но и сюжеты разных побасёнок — Ульяна Яковлева, как и многие крепостные из дворни, наверняка была мастерица рассказывать сказки. А ведь был ещё один сказитель. Полагалось, чтобы за дворянскими детьми где-то с пяти лет ходил дядька. У Пушкиных такой был. Никита Тимофеевич Козлов. Мужик грамотный, автор поэтической баллады про Еруслана Лазаревича. Пушкин признавался, что кроме романтических западных рыцарских романов он вдохновлялся и этим самым «Ерусланом», несколько переиначив имя героя и включив в первую свою поэму «Руслан и Людмила» несколько эпизодов из «Еруслана», в частности бой с гигантской головой.

Заслуг Арины Родионовны это не умаляет, но картина, под чьим влиянием формировался поэт, становится объёмнее.

«Нелюбимый сын»

Принято ещё считать, что мать, Надежда Осиповна Пушкина, жестоко наказывала маленького Сашу. Дескать, чтобы отучить его от вредной привычки потирать ладошки и грызть ногти, она связывала ему руки и чуть ли не била по ним линейкой. Чудовищное враньё! Наказания тогда практиковались. Но какие? Сидение в углу, отгороженном стульями. Нарочитое молчание — что-то вроде бойкота. И принуждение к активным прогулкам. Ну а что ещё прикажете делать, когда, по воспоминаниям сестры Пушкина, Ольги Павлищевой: «До шестилетнего возраста Александр Сергеевич не обнаруживал ничего особенного; напротив, своею неповоротливостью, происходившею от тучности тела, и всегдашнею молчаливостью приводил иногда мать в отчаяние. Она почти насильно водила его гулять и заставляла бегать, отчего он охотнее оставался с бабушкою Марьею Алексеевною, залезал в её корзину и смотрел, как она занималась рукодельем». «Насильственные прогулки» — вот и вся «нелюбовь» между матерью и сыном.

Представить себе толстого, молчаливого и нелюдимого Пушкина — выше моих сил. Тем не менее чистая правда. И эти черты своего характера он пронёс через всю жизнь. Известен случай, когда Пушкин остановился в Екатеринославе (нынешний Днепропетровск). Профессор семинарии, поклонник его таланта, решил нанести визит вежливости. Однако разыгралась безобразная сцена.

Пушкин, со стаканом вина в одной руке и булкой, щедро намазанной икрой, в другой:

— Что вам угодно?

Профессор семинарии Понятовский, подобострастно:

— Желал бы видеть великого русского поэта.

Пушкин, осушив стакан и откусив булку, невнятно:

— Ну, теперь видели? Вот и до свидания.

Многие жалеют о так и не написанной «Истории пугачёвского бунта». Многие — об утраченной главе «Онегина». Кое-кто уверен, что Александр Сергеевич совершил бы впечатляющее восхождение к прозе. Но, как показывают законы литературы, такого восхождения не получится, если человек пренебрежительно относится к миру своего детства, когда формируется личность. А именно этого — фиксации, анализа воспоминаний — он проделать не успел. Сколько правды можно увидеть даже благодаря кропотливым изысканиям учёных? Немного. Вроде той булки с икрой. Так что мы можем лишь гадать, кто — или что — превратил увальня из «бабушкиной корзины» в величайшего поэта ХIХ века.
Женщины Пушкина: 113 или 34?

«Я был влюблён во всех хорошеньких женщин, которых встречал», — признавался Пушкин. Супругу, Наталью Гончарову, обозначил № 113. Но в «официальном» донжуанском списке, вписанном им в 1830 г. в альбом юной красавицы Елизаветы Ушаковой, — 34 имени. Мы выбрали восемь наиболее ярких. И разыскали их портреты, которые сделал сам поэт.

«Наталья № 1», 1814-15 гг.

Поэт нумеровал своих муз с одинаковыми именами. Пушкин — лицеист. Она — крепостная актриса труппы графа В. В. Толстого. «В первый раз ещё, стыжуся, в женски прелести влюблён» — юный поэт посвятил ей стихи, но при встречах был стыдлив и робок, считая себя «лицом — настоящей обезьяной». Романа так и не вышло.

Евдокия Голицына, 1817-18 гг.

Княгиня Евдокия Голицына была старше 18-летнего поэта почти на 20 лет. Красива, опытна, умна. Муж, за которого её выдали против воли, прозвище имел в свете Дурачок. Поговаривали, что она была фригидна. Историк Н. Карамзин писал в 1817 г.: «Пушкин смертельно влюбился в пифию Голицыну», а она пышет «не огнём, а холодом». В это самое время поэт «делает визиты» к девкам.

Анна Гирей, 1820-е гг.

Правнучка крымского хана Шагин-Гирея, татарка, крестница генерала Н. Раевского, путешествовавшая с его семьёй и с Пушкиным по Кавказу и Крыму в 1820 г. Есть версия, что именно она, тайная (и взаимная) любовь поэта, была музой многих стихов его, черкешенкой из «Кавказского пленника» и отчасти Татьяной Лариной. Он преподнёс ей «заветный перстень» с сердоликом. Но физическая близость с Анной не мешала ему пылать страстью, пусть и платонической, к дочерям генерала Раевского.

Амалия Ризнич, 1823-24 гг.

20-летняя Амалия приехала из Вены в Одессу с мужем-коммерсантом, а Пушкин отбывал там южную ссылку. Она — дочь австрийского банкира, полуитальянка. Имела огромный успех: огненные глаза, чёрная коса и — мужские костюмы.

Пушкин её обожал, жестоко ревновал, посвятил ей много страстных строк (они вошли после и в ранние редакции «Онегина»: «Ты негой волновала кровь, ты воспаляла в ней любовь...»).

Она же была к поэту равнодушна, «надсмеялась» над ним и имела в любовниках поляка князя Яблоновского, с которым и уехала в Италию, где умерла от чахотки.

«Элиза». Елизавета Воронцова, 1824 г., Одесса

Графиня, жена наместника Бессарабии, дипломата, богача и ловеласа М. Воронцова. В Одессе 1824 г. её считали «одной из самых привлекательнейших женщин». Злые языки шептали, что именно Пушкин мог быть отцом дочери, которую родила Елизавета. Но у него был соперник — сын генерала Раевского Александр.

Анна Керн, 1825 г., Тригорское

В 17 лет она была выдана против воли замуж за генерала Ермолая Керна 52 лет. Уехала от него, блистала в Петербурге, её заметил сам император. Анна была племянницей П. А. Осиповой-Вульф, помещицы Тригорского. Пушкин влюблён: «Милая! Прелесть! Божественная!» У «гения чистой красоты» же с 1824 г. был возлюбленный — приятель Пушкина, полтавский помещик, сосед Керн Аркадий Родзянко. Но, судя по письму поэта С. Соболевскому, Пушкин её всё-таки «с Божьей помощью у...л».

Анна Оленина, 1827-28 гг.

В конце 1827 г. поэт вошёл к Олениным в дом — с намерением жениться на Анне Алексеевне! Он посвятил ей «Не пой, красавица, при мне...». Она же считала его гением и «самым интересным человеком своего времени». Родители её ему в итоге мягко отказали: на помолвку-то жених опоздал!

Натали, 1831-37 гг.

Наталья Гончарова. После повторного сватовства (в первом ему было отказано) поэт, два года влюблённый в юную красавицу из обедневшей семьи, венчался с нею в феврале 1831 г. Он посвятил ей знаменитую «Мадонну», имел от неё четверых детей и, по слухам, ещё и затеял интрижку с сестрой её Александриной. Звал «жёнкой» и «Наташей», обожал. А спустя 6 лет отдал жизнь за её честь.

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин Александр Сергеевич.