Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин Александр Сергеевич.


Пушкин Александр Сергеевич.

Сообщений 51 страница 58 из 58

51

Б.Л. Модзалевский

  Портрет А.С. Пушкина работы В.А. Тропинина.

Александр Сергеевич Пушкин, 1799 - 1837, - "явление чрезвычайное", "солнце русской поэзии", родился в Москве 26 мая 1799 г. от брака С.Л. Пушкина с Н.О. Ганнибал, внучкой "арапа Петра Великого"; с 1811 по 1817 г. он воспитывался в Царскосельском лицее; в 1820 г. юный поэт за некоторые вольные стихотворения был сослан на юг и до середины 1824 г. прожил в Кишиневе и Одессе, побывал также в Крыму и на Кавказе. Высланный из Одессы графом М.С. Воронцовым, Пушкин получил приказание жить в псковском имении, селе Михайловском, где и "провел отшельником два года незаметных". В сентябре 1826 г. поэт был вызван в Москву Николаем I и получил свободу, отданный под надзор шефа жандармов Бенкендорфа. Годы с 1827 по 1830 прошли в разъездах Пушкина с места на место - в Москве, Петербурге и на Кавказе, в нижегородском имении Болдине. В 1831 г. он женился на Н.Н. Гончаровой. Последний петербургский период жизни поэта завершился дуэлью его с бароном Дантесом-Геккереном.

Пушкин скончался 29 января 1837 г. в полном расцвете творческих сил, в разгар своей поэтической и литературной деятельности. Прах его покоится в Святогорском монастыре, в Псковской губ.

Из портретов великого поэта - исполненный Тропининым представляет особенный интерес, как по мастерству исполнения, так и потому, что долгое время шли споры о местонахождении подлинника. Тропинин писал свой портрет с натуры в 1827 г., в Москве, по заказу Соболевского, недовольного "приглаженными и припомаженными портретами" и желавшего "сохранить изображение поэта, как он есть, как он бывал чаще... в домашнем его халате, растрепанного, с заветным мистическим перстнем...". Когда портрет был готов, Соболевского уже не было в Москве, и "Тропинин велел уложить портрет и отправить по адресу к заказчику. Укупоркою занялся один бедный живописец, Смирнов, над которым Соболевский позволил себе несколько неосторожно подтрунивать... Смирнов сыграл над Соболевским такую шутку: скопировал портрет довольно недурно и, спрятав оригинал, уложил копию, и она полетела отыскивать хозяина, который, получив портрет, кажется, не вдруг узнал подлог. Верно только то, что эта копия не брошена и очутилась опять в Москве, где впоследствии приобретена за ничтожную цену Н. И. Ш-вым. А подлинник лежал себе да лежал у Смирнова, подвергаясь разным приключениям во время скитаний хозяина по недорогим квартирам". Когда Смирнов умер, портрет был куплен менялой Волковым, у которого увидел его князь М.А. Оболенский и, справившись предварительно о подлинности его у старика Тропинина, купил его. По рассказу Погодина, Соболевский перед отъездом за границу оставил портрет одному своему приятелю, а тот передал его другому. "У которого-то из них, - говорит Погодин, - крепостной живописец выпросил портрет для снятия копии и возвратил не портрет, а копию"; Соболевский, вернувшийся в Москву через 5 лет, это заметил: "копию он бросил, а подлинник очутился у князя М.А. Оболенского". Наконец, в 1899 г. на Пушкинскую выставку в Академии Наук М.В. Беэр прислала портрет Пушкина, который считала за подлинник. По словам г-жи Беэр, Соболевский, перед отъездом за границу в 1856 г., просил ее бабушку, Елагину, взять портрет на сохранение, вернувшись, обнаружил подлог и не хотел брать копии; куда девалась эта копия, г-жа Беэр не говорит, но сообщает, что в 1875 г. "портрет" был прислан Елагиной одним лицом. Сопоставляя слова г-жи Беэр с замечанием П.И. Бартенева, что копия с портрета была подарена Соболевскому Елагиными и что Соболевский многократно выражал желание, чтобы этот экземпляр (т. е. копия) был возвращен Елагиным, - можно сказать, что экземпляр г-жи Беэр (пожертвован ею в Музей Александра III) есть именно копия. При сличении портретов не может быть сомнения, что подлинник принадлежит ныне князю Н.Н. Оболенскому. О сходстве портрета сохранилось авторитетное свидетельство современника - Н.А. Полевого, который видел его тотчас после его окончания. "Русский живописец Тропинин, - писал он в "Московском Телеграфе", - недавно окончил портрет Пушкина. Пушкин изображен en trois quarts, в халате, сидящий подле столика. Сходство портрета с подлинником поразительно, хотя нам кажется, что художник не мог совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица поэта. Впрочем, физиономия Пушкина столь определенная, выразительная, что всякий хороший живописец может схватить ее, вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о ней истинное понятие".

0

52

Б.Л. Модзалевский

  Пушкин и В.Д. Карнильев.


"Карнильев приезжал разделить горесть о потере лучшего из людей".

Эта записка, писанная в 3-м лице крупным почерком, находится с краю той четвертки грубой гончаровской писчей бумаги (с водяным знаком на другой, оторванной от первой, четвертке - А.Г. и с жандармскою цифрою 22), на которой набросан черновик 8 - 12 строф стихотворения "В начале жизни школу помню я", датируемого обыкновенно 1830 годом; эта датировка подтверждается и уточняется, если правильно высказанное нам Б.В. Томашевским предположение (представляющееся, как видимым, несомненным), что соболезновательная записка Карнильева вызвана смертью дяди поэта, Василия Львовича Пушкина, скончавшегося, как известно, 20-го августа 1830 г., в Москве, где поэт провел время как раз с 14 по 31-е августа и не только присутствовал на погребении своего дяди в Донском монастыре, но и распоряжался церемонией*; относясь к дяде с незлобивой иронией, поэт-племянник не мог не ценить его исключительного добродушия и был искренно огорчен смертью старика, к которому определение "лучший из людей", легко может быть применено, особенно если принять во внимание обычное со стороны знакомых преувеличение положительных качеств только что умершего близкого нам человека... Как бы то ни было, однострочная записка эта вводит в широкий круг знакомых Пушкина еще одно лицо, до настоящего времени в этот круг не вводившееся, - что побуждает нас несколько распространиться об авторе записки.

______________________

* Л. Майков. Пушкин, стр. 30 - 31.

______________________

Василий Дмитриевич Карнильев* (род 23-го октября 1793, ум. 17-го февраля 1851 г. в Москве)** был личность незаурядная и пользовался в Москве, которой принадлежал по преимуществу, большой популярностью. Хорошо и издавна с ним знакомый Погодин в своем некрологе Карнильева писал: "Конечно, многие не только в Москве, но и в разных концах России помнят истинно русское хлебосольство В. Д. Корнильева. Он не был литератором, но был другом и приятелем многих литераторов и ученых. Наука и Словесность возбуждали в нем искреннее к себе уважение. Во всяком общественном деле, которое касалось пользы Искусства, Науки, Литературы, он был всегда верным, всегда готовым участником, на которого заранее можно было положиться. Всякий деятельный журнал, всякая замечательная современная русская книга имели в нем усердного чтеца и покупателя. Хлебосольство было для него радостью жизни; гости за столом - весельем, украшавшим его семейное счастье. Если же в числе их хозяин угощал у себя профессора, писателя, художника, то казался еще счастливее. Сам всегда скромный и умеренный в суждениях, он оживлялся их беседою и вкушал ее, как умственную пищу. Семейные его качества ценит его семья, которая осталась после него безотрадною..." "Прощай же, добрый человек, - писал Погодин в заключение своего некролога. - Мир праху твоему! Благодарим тебя за твою русскую хлеб-соль, за твой всегда радушный привет гостям, за твою готовность к участию во всяком общественном деле и за твое доброе сердце..."*** В другом коротеньком некрологе, помещенном в "Московских Ведомостях", автор его, знакомый Карнильева, писал про него: "С сердцем чувствительным соединял он редкое добродушие, снисходительность, примерную кротость и радушное гостеприимство. Ближнему и дальнему в нужде был он всегда готов служить деятельною помощью и усердным советом... - человек добрый, друг человечества, верный своему призванию"****.

______________________

* Обыкновенно его фамилию пишут Корнильев; но сам он писал себя Карнильев; с таким же написанием род его внесен и в Родословную книгу Тульского дворянства (см. ниже).
** Московский Некрополь, т. II, стр. 85.
*** "Москвитянин", 1851 г., ч. II, N 5, март, кн. I, стр. И.
**** 1851 г., N 24, стр. 190-191.

______________________

По словам барона М.А. Корфа, Карнильев был родом сибиряк*; он был родным внуком известного тобольского 1-й гильдии купца Василия Карнильева, который в марте-апреле 1789 г. завел типографию в Тобольске, где у него была и бумажная фабрика, изделия которой покупались всеми присутственными местами Тобольского наместничества и на изделиях которой печатались все изданные в свет, в конце XVIII столетия, в Тобольске книги и журналы**; так, из первой в Сибири типографии Карнильева вышло первое сибирское издание - переведенная сосланным в Тобольск П.П. Сумароковым "английская повесть" "Училище любви" (1791 г., два издания); в ней же печатался первый сибирский журнал - "Иртыш, превращающийся в Ипокрену" 1789 г., была отпечатана 12-титомная "Библиотека ученая и экономическая" (1793 - 1794 гг.), "Юридический словарь" М.Чулкова (1791 г.) и другие книги научно-практического значения***; в 1787 г. Василий Карнильев вместе с другим купцом, Федором Кремлевым, пожертвовал 5000 рублей на заведение Училищного дома в Тобольске, о чем сохранилось известие в журнале"Зеркало Света" (1787 г., ч. VI, стр. 639); в том же 1789 году, когда В. Карнильев завел в Тобольске типографию, он выступил и как автор, напечатав на своем станке отдельными листами два стихотворения, из которых одно посвятил епископу Тобольскому Варлааму, а другое - архимандриту Соликамскому Иакинфу****, стихи написаны были в духе обычных од того времени и не блистали красотами слога, но для автора их (а может быть, только издателя) очень характерны, подчеркивая ту любовь к литературе и просвещению, которая, судя по свидетельству Погодина, была отличительной чертой и В.Д. Карнильева (воспитанника Тобольской гимназии), приведшей его в соприкосновение и с Пушкиным. С последним В.Д. Карнильев был знаком, по-видимому, еще в послелицейский период жизни поэта; по крайней мере в 1820 г. он передавал Погодину о том, как однажды "Н.И. Тургенев, быв у Н.М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: "Мы на первой станции к ней" и как "молодой" Пушкин подхватил: "Да, в Черной Грязи"; в свою очередь Погодин, еще не знакомый лично с поэтом, в августе 1821 г. сообщал В. Д. Карнильеву про Пушкина: "Говорят, что Кишеневец печатает новую поэму Пленник. Кстати я слышал от верных людей, что он ускользнул к Грекам"*****; последний слух был неверен, но любопытно то, что Погодин делился им именно с Карнильевым, дружеское расположение к которому сохранял в течение, по крайней мере, тридцати лет******. В 1869 г. Погодин в письме к князю П.А. Вяземскому вспоминал, как в 1826 г. Карнильев рассказывал ему о чтении Пушкиным "Бориса Годунова" у Вяземских в Москве*******.

______________________

* "Русск. Стар.", 1902 г., N 10, стр. 38; о Тобольских фабрикантах Корнильевых были статьи С. Мамеева в "Тобольских Губ. Вед", 1889 г., N 48, 49 и 50 и 1890 г. N 12, 13, 21 и 26; нам их видеть не удалось.
** А.А. Дмитриев-Мамонов. Начало печати в Сибири, 3-е изд., СПб., 1900, стр. 3 и след.
*** Типография закрылась в 1796 г. и открылась вновь в 1804 г., но в 1807 г. закрылась совсем.
**** О типографско-издательской деятельности Василия Карнильева см.: А. А. Дмитриев-Мамонов. Начало печати в Сибири, 3-е изд. СПб., 1900; "Тобольские Губернские Ведомости", 1871 г., N 10 (ср. В. Межов. Сибирская библиография, т. III, N 17407); Н. В. Губерти. Материалы для русской библиографии, вып. II. М., 1881, стр. 331 - 334; А. Е. Бурцев. Описание редких российских книг, ч. II. СПб., 1897, стр. 109 - 110; В. П. Семенников. Библиографич. список книг, напечатанных в провинции. - "Русск. Библиоф." 1912, кн. II, стр. 66, 67 - 70; библиотека его и его брата принадлежала впоследствии И. П. и М. Д. Менделеевым - родителям знаменитого химика, но впоследствии была распродана ("Тобольск. Губ. Вед>, 1858 г., N 28, стр. 488, и "Русск. Библиоф.", 1912 г., кн. VI, стр. 33).
***** Н. Барсуков. Жизнь и труды Погодина, кн. I, стр. 68 и 109.
****** Там же, стр. 77, 81 и кн. X, стр. 113.
******* "Старина и Новизна", кн. IV, стр. 97.

______________________

В "журнале" племянницы Карнильева Е.И. Капустиной читаем следующий любопытный рассказ, свидетельствующий о хорошем знакомстве Карнильева с Сергеем Львовичем Пушкиным и дающий право предполагать о знакомстве его и с Василием Львовичем, смерть которого послужила поводом для приведенной выше записки Карнильева к поэту: "В самый год смерти поэта Пушкина в 1837 году я была с отцом [И.П. Менделеевым] в Москве, где отцу делали глазную операцию. Мы жили у дяди Дмитрия Васильевича Корнильева, брата моей матери. Он жил на Покровке, в доме князя Трубецкого. Дядя жил хорошо, в прекрасной обстановке, у него было большое знакомство, и я встречала там некоторых литераторов, начиная с старца Дмитриева, - Погодина, Фед. Ник. Глинку, Боратынского, Бороздку. У дяди были назначены по вторникам обеды, довольно парадные, и иногда собиралось довольно много в эти дни. Тут я увидела отца Пушкина, как часто видела и брата поэта Козлова. Первое время, когда Пушкин был еще жив и когда меня познакомили с Сергеем Львовичем, я его спросила, не ждет ли он к себе сына из Петербурга. "Не думаю, чтоб он скоро приехал", - было ответом. А вскоре получилась и ужасная весть о его кончине. Понятно, что тогда, вероятно, всякий был занят этой грустной историей; у нас же в доме [т. е. у В.Д. Карнильева] она отразилась на всем, - кажется, ни о чем более не говорилось, как об этом. Дядя, понятно, навещал старика и привозил от него подлинные письма к нему Жуковского, Вяземского, - и все это читалось у нас вслух. В один из вторников Ф.Н. Глинка привез свои стихи на смерть поэта, где часто упоминалось: "А рок его подстерегал". После обеда жена Федора Николаевича, Авдотья Павловна читала их вслух... Читал у дяди стихи и Бороздна. Я живо помню высокую, видную фигуру Бороздны. Он был малоросс, богатый помещик, добрый и внимательный. Он был часто мой кавалер, когда шли к обеду, он почти всегда подавал мне свою руку. Летом (1837 г.) мы жили в Сокольниках, и опять по вторникам старик Сергей Львович ездил к нам, и иногда на мою долю приходилось занимать его. Раз он приехал, когда тетка была еще не одета к обеду, а дядя не приехал из конторы*; я просила его погулять в сад и должна была разговаривать с ним, но как он был глух, то и надо было говорить громко, что было утомительно. Потом к осени уже он приехал проститься, отправляясь в деревню, чтобы повидать жену и детей Александра Сергеевича. В этот раз я помню грустный случай. За день или за два дядя привез из Москвы большой бюст А.С. Пушкина и поставил его в гостиной на тумбочку. Сергей Львович не обратил на него внимания и сел, но вдруг увидел бюст, встал, подошел к нему, обнял и зарыдал. Мы все прослезились. Это не была аффектация, это было искреннее чувство его, и потому в памяти моей сохранилось о старике только сожаление из-за его потери такого сына..."*.

______________________

* Имений князей Трубецких, которыми управлял.
** Памяти Д.И. Менделеева. Семейная хроника в письмах... СПб., 1908, стр. 155 - 157; здесь же, стр. 157 - 160, рассказы об отце В.Д. Карнильева - Дмитрии Васильевиче - и его портрет, а также некоторые упоминания о В. Д. Карнильеве. Ср. "Пушк. и его соврем.", вып. VIII, стр. 87 - 88.

______________________

Е.И. Капустина передает еще, что, кроме названных писателей, у В.Д. Карнильева бывали еще супруги Н.Ф. и К.К. Павловы*. Из других лиц литературного мира известно о знакомстве В.Д. Карнильева с И.Е. Бецким - издателем альманаха "Молодик" (1843 г.)**, с князем П.А. Вяземским, которого он, в числе других, чествовал обедом в октябре 1850 г.***, с профессором-археологом И.М. Снегиревым, который очень часто упоминает Карнильева на страницах своего Дневника 1840-х гг., с профессором С.П. Шевыревым, с художником-скульптором Н.А. Рамазановым, А.И. Кошелевым, художником П.А. Федотовым****, с близкой к семье Аксаковых Е.И. Поповой, которая в своем Дневнике несколько раз упоминает о "добродушном" Карнильеве, рассказывая об участии его в ее личных делах, о его болезни и смерти от "водяной в груди"*****; наконец, следует отметить еще лицейского товарища Пушкина - статс-секретаря барона М.А. Корфа; он называет Карнильева своим "испытанным, тридцатилетним другом", человеком "честным, добросовестным, правдивым"******; по просьбе Корфа, Карнильев, для выяснения некоторых вопросов, связанных с ссылкой Сперанского в 1812 году, сносился с известным автором Записок Я.И. де Сангленом, с которым состоял в "близкой приязни"*******. Со Сперанским Карнильев был знаком, несомненно, и лично, так как 7-го июля 1812 г. начал службу в Департаменте Министерства юстиции, а с 15-го декабря 1817 г. до 28-го февраля 1819 г. состоял регистратором в Общей Канцелярии Министерства********.

______________________

* Памяти Д. И. Менделеева, стр. 150.
** Н. Барсуков. Жизнь и труды Погодина, VII, стр. 136 - 137.
*** Там же, кн. XI, стр. 166.
**** Дневник И. М. Снегирева. М., 1904, pass.
***** Дневник Е. И. Поповой, под ред. П. Е. Щеголева и кн. Н. В. Голицына. СПб., 1911, стр. 220, 227; "Русск. Арх.", 1903 г., кн. III, стр. 523.
****** "Русск. Стар.", 1902 г., N 2, стр. 505, в статье: "Деятели и участники в падении Сперанского" и N 10, стр. 38 в статье И. А. Бычкова "М. М. Сперанский, генерал-губернатор в Сибири".
******* Там же, стр. 503, 505. 507.
******** Формулярный список в Архиве б. Департамента Герольдии.

______________________

Есть указание, что он "прокатился в Сибирь при Сперанском за чином"*; действительно с 3-го марта 1822 года он служил в родном Тобольске - советником в Уголовной Палате, уже в чине коллежского асессора, но уже после отъезда Сперанского из Сибири, при генерал-губернаторе П. М. Капцевиче**, а с 2-го января 1823 г. до 29-го августа 1825 г. - младшим советником в тобольском же губернском суде***; выйдя в отставку, еще холостым, он осенью 1826 г., как мы видели из письма Погодина к Вяземскому, жил уже в Москве; здесь он и женился (на Надежде Осиповне N) и прожил в течение четверти века, состоя главным управляющим дел и имений друзей своих князя И.Н. и княгини Е.А. Трубецких (к которым так близок был Погодин), а потом занимаясь откупами и передав управление своим тобольским стеклянным заводом своей сестре М.Д. Менделеевой****, был он, по-видимому, не честолюбив: по крайней мере мы не нашли его в списках членов тогдашних ученых обществ Москвы, в которые так охотно шел тогда всякий, кто был хоть немного прикосновен к научным кругам, - а мы видели, что по связям своим Карнильеву было легче, чем кому-либо другому, украситься почетными званиями члена разных ученых объединений, начиная с Московского Общества Истории и Древностей Российских...

______________________

* Н. Барсуков. Жизнь и труды Погодина, кн. X, стр. 113; служащие в Сибири могли получать штаб-офицерский чин коллежского асессора и не имея университетского диплома, и потому многие стремились туда на службу только за этим; см. Барон М.А. Корф. Жизнь графа Сперанского, т. II. СПб., 1861, стр. 209 и примеч.; действительно, на надписи надгробного памятника значится, что В.Д. Карнильев был коллежским асессором; на памятнике его изображен и герб (Московский Некрополь, т. II, стр. 85); чин этот дал ему права дворянства, и он записался в III часть Родословной книги Тульской губернии вместе с женой и 5 дочерьми (В. И. Чернопятов. Тульский родословец, ч. III, стр. 67).
** Формулярный список и Месяцеслов на 1823 г., ч. II, стр. 282; до того, с 7-го мая 1819 по 1-е мая 1820 г. Карнильев служил секретарем при Астраханском Гражданском Губернаторе И. Я. Бухарине, а с 1-го сентября числился в Департаменте Министерства Юстиции (Формулярный список).
*** Месяцеслов на 1825 г., ч. II, стр. 293 и формулярный список.
****Памяти Д. И. Менделеева. Семейная хроника в письмах... СПб., 1908, стр. 4-5.

______________________

В заключение приведенных нами сведений о В.Д. Карнильеве следует еще сказать, что сестра его - Мария Дмитриевна, - бывшая замужем за учителем тобольской гимназии И.П. Менделеевым, - была матерью знаменитого впоследствии профессора-химика Д.И. Менделеева В письмах своих к родным, напечатанных в цитированной уже книге "Памяти Д.И. Менделеева Семейная хроника в письмах..." (СПб., 1908), М.Д. Менделеева много раз упоминает о своем брате, с которым была очень близка*; в той же книге опубликовано и 5 писем самого В.Д. Карнильева к племяннице Е. И. Капустиной, рожд. Менделеевой, из Москвы за 1838 - 1844 гг.**; в одном из них он с гордостью упоминает, по поводу прочитанной им книги своего земляка и знакомца, известного П.А. Словцова, "Историческое обозрение Сибири" (кн. I. M., 1838), что его предки "первые начали возводить фабрики в Тобольске - бумажную и хрустальную", и что - "типография заведена в 1787 году*** в одно время с Франклином в Америке"****.

______________________

* Памяти Д. И. Менделеева. Семейная хроника в письмах. СПб., 1908, стр. 10, 11, 12, 15, 21, 22, 24, 26, 28, 29, 30, 31, 35, 36, 37 и ел., 94.
** Стр. 134 - 139.
*** Чит. 1789. О стеклянной фабрике Карнильева см. во 2-ой книге сочинения Словцова. СПб., 1844, стр. 353.

1922 г.

0

53

Б.Л. Модзалевский


Пушкин и Ефим Петрович Люценко.

В январской книжке "Библиотеки для чтения" 1836 г. появилось следующее сообщение от редакции: "Важное событие! А.С. Пушкин издал новую поэму под заглавием "Вастола, или Желания сердца, Виланда". Мы еще ее не читали и не могли достать, но говорят, что стих ее удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина? Истекший год заключился общим восклицанием: "Пушкин воскрес!""

Эти строки были вызваны появлением в конце 1835 г. небольшой книжки, около ста страниц, носившей заглавие: "Вастола, или Желания. Повесть в стихах, соч. Виланда. В трех частях. Изд. А. Пушкиным". Вполне естественно, что имя великого поэта, выставленное на заглавном листе, должно было обратить внимание журналистики на вновь вышедшую книгу. Но критики и рецензенты были поставлены в совершенное недоумение, когда вместо прекрасных стихов Пушкина они нашли вирши, напоминающие, по выражению Белинского, "времена Тредьяковского и Сумарокова"*. Глава русской журналистики, знаменитый в свое время барон Брамбеус, с радостью воспользовался "Вастолой" как предлогом, чтобы унизить в глазах публики Пушкина, получившего в это время высочайшее разрешение на издание "Современника", в котором Сенковский опасался найти соперника "Библиотеке для чтения".

______________________

* Молва. 1836. № 2. С. 58 - 64.

______________________

Во второй книжке своего журнала Сенковский поместил рецензию на "Вастолу", в которой, с присущим ему юродством, не лишенным, однако, желчного остроумия, старался доказать, что переводчик поэмы не кто другой, как сам Пушкин.

"Певец "Кавказского пленника", - писал он, - сделал в новый год непостижимый подарок лучшей своей приятельнице - доброй, честной русской публике. Та, которая любила его, как своего первенца, любила так искренно, так благородно, так бескорыстно; та, для чьего сердца имя его было нераздельно с драгоценнейшею вещию в мире - славою своего отечества; та самая, в возврат за свои нежные чувства, заслуживающие всякого уважения, получила от него, при визитном билете, "Вастолу" с двусмысленным заглавием. Первым ее делом было - посмотреть в календарь, не пришлось ли в нынешнем году в новый год первое апреля, нет, первое апреля будет первого апреля, а теперь - начало января, время излияния дружеских чувствований, время поклонов с почтением и всяких маскарадов. Бедная русская публика не знала, что делать, - гневаться ли за эту мистификацию, или "приказать кланяться и благодарить и в другой раз к себе просить...". Посланец отпущен был без ответа.

Для многих, - продолжает Сенковский, - еще не решен вопрос о "Вастоле". Каждый по-своему толкует слово "издал", которое, как известно, принимается в русском языке также в значении - написал и напечатал. Одни утверждают, что это действительно стихи А.С. Пушкина; другие, - что она не его, а он только их издатель. Трудно поверить, чтобы Пушкин, вельможа русской словесности, сделался книгопродавцем и "издавал" книжки для спекуляций. Мы сами сначала позволили себя уверить, что Александр Сергеевич играет здесь только скромную роль издателя, но один почтенный "читатель" убедил нас в противном... После этого я не смел и сомневаться, чтобы "Вастола" не была действительно произведением А.С. Пушкина... Я читал "Вастолу". Читал и вовсе не сомневаюсь, что это - стихи Пушкина. Пушкин дарит нас всегда такими стихами, которым надобно удивляться, не в том, так в другом отношении.

Некоторые, однако, намекают, будто А.С. Пушкин никогда не писал этих стихов, что "Вастола" переведена каким-то бедным литератором, что Александр Сергеевич только дал на прокат ему свое имя, для того, чтобы лучше покупали книгу, и что он желал сделать этим благотворительный поступок. Этого быть не может! Мы беспредельно уважаем всякое благотворительное намерение, но такой поступок противился бы всем нашим понятиям о благотворительности, и мы с негодованием отвергаем все подобные намеки, как клевету завистников великого поэта. Пушкин не станет обманывать публики двусмысленностями, чтобы делать кому добро. Он знает, что должен публике и себе. Если бы в слове "издал" и не было двусмысленности, если бы оно и принято было здесь в самом тесном его значении, он знает, что человек, пользующийся литературного славою, отвечает перед публикою за примечательное достоинство книги, которую издает под покровительством своего имени, и что, в подобном случае, выставленное имя напечатлевается всею святостью торжественно данного в том слова. Он охотно вынет из своего кармана тысячу рублей для бедного, но обманывать не станет ни вас, ни меня. Дать свое имя книге, как вы говорите, "плохой" из благотворительности?.. Невозможно, невозможно! Не говорите мне даже этого! Не поверю! Благотворительность предполагает пожертвование труда или денег, чего бы ни было, - иначе она не благотворительность. Согласитесь, что позволить напечатать свое имя не стоит никаких хлопот. Александр Сергеевич, если бы пожелал быть благотворителем, написал бы сам две-три страницы стихов, и они принесли бы более выгоды бедному, которому бы он подарил их, чем вся эта "Вастола". Люди доброго сердца оказывают благотворительность приношением нищете какого-нибудь действительного труда, а не бросая в лицо бедному одно свое имя для продажи, что равнялось бы презрению к бедному и презрению к публике, к вам, ко мне, ко всякому. Нет, нет! клянусь вам, это подлинные стихи Пушкина. И если бы даже были не его, ему теперь не оставалось бы ничего более, как признать их своими и внести в собрание своих сочинений. Между возможностью упрека в том, что вы употребили уловку (рука дрожит, чертя эти слова), и чистосердечным принятием на свой счет стихов, которым дали свое имя для успешнейшей их продажи, выбор не может быть сомнителен для благородного человека. Но этот выбор не предстанет никогда Пушкину. "Вастола", мы уверены, действительно его творение. Это его стихи. Удивительные стихи!"

Этот отзыв Сенковского до крайности раздражил Пушкина и, как увидим ниже, едва не кончился для него трагически.

Белинский, в вышеупомянутой рецензии своей, напечатанной в "Молве" при "Телескопе", тоже выражал недоумение по поводу появления "Вастолы" в связи с именем Пушкина; но недоумение его было искреннее, чуждое той злой иронии, которую мы видим в статье Сенковского. "При настоящем двусмысленном состоянии нашей литературы, - писал Белинский, - появление почти каждого нового произведения сопровождается какою-нибудь странною и совсем не литературного историею; то же случилось и с "Вастолою". Пушкин - издатель или автор этой поэмы? вот вопрос. Мы не хотим решать его; нам нет дела до частных, домашних обстоятельств, соединенных с появлением того или другого сочинения; мы видим книгу и судим о ней. Да! так бы должно быть, но случай-то вовсе из рук вон! Мы скорее поверим, что какой-нибудь витязь толкучего рынка написал роман, который выше "Ивангое" или "Пуритан", драму, которая выше "Гамлета" и "Отелло", чем тому, чтоб Пушкин был переводчиком "Вастолы". Пушкин может быть ниже себя, но никогда не ниже Сумарокова. Равным образом, мы никогда не поверим и тому, чтобы Пушкин выставил свое имя на негодном рыночном произведении, желая оказать помощь какому-нибудь бедному рифмачу; такого рода благотворительность слишком оригинальна; она похожа на сердоболие начальника, который не хочет выгнать из службы пьяного, ленивого и глупого подьячего, не желая лишить его куска хлеба. Конечно, может быть это сравнение покажется неверным, потому что оба эти поступка, по-видимому, имеют мало сходства; но я думаю, что они очень сходны между собою, и именно тем, что равно беззаконны при всей своей законности, неблагонамеренны при всей своей благонамеренности, и тем, что, как тот, так и другой, лишены здравого смысла. Итак, очень ясно, что последний слух лжив, по крайней мере мы так думаем вследствие нашего глубокого уважения к первому русскому поэту".

Далее Белинский приводит две причины, по которым считает невозможным, чтобы Пушкин был переводчиком "Вастолы". Во-первых, потому, что ее автор - Виланд - "немец, подражавший или, лучше сказать, силившийся подражать французским писателям XVIII века, немец, усвоивший себе, быть может, пустоту и ничтожность своих образцов, но оставшийся при своей родной немецкой тяжеловатости и скучноватости". Да и сама "Вастола", по его мнению, "просто пошлая и глупая сказка, принадлежащая к разряду этих нравоучительных повестей (contes moraux), в которых выражалась, легкими разговорными стихами, какая-нибудь пошлая, ходячая и для всех старая истина практической жизни...". "Теперь спрашивается, кто может предположить, чтобы Пушкин выбрал себе для перевода сказку Виланда, и такую сказку?.. Вторая причина, - продолжает Белинский, - заставляющая нас не верить, как нелепости, чтоб Пушкин был переводчиком "Вастолы", заключается в достоинстве перевода, в этих стихах, которые Русь читала с восхищением при Сумарокове, которые стали забывать с появления Богдановича, и о которых совсем забыла с появления Пушкина..."

Беспристрастный отзыв Белинского, конечно, был верен и вскоре подтвердился объяснением самого Пушкина, который, в первой же книжке "Современника", вышедшей в апреле 1836 г., сделал следующее заявление, с целью прекратить всякие толки и пересуды, главным образом ввиду недоброжелательного к нему редактора "Библиотеки для чтения".

"В одном из наших журналов дано было почувствовать, что издатель "Вастолы" хотел присвоить себе чужое произведение, выставя свое имя на книге, им изданной. Обвинение несправедливое: печатать чужие произведения с согласия или по просьбе автора до сих пор никому не воспрещалось. Это называется  издавать;  слово ясно; по крайней мере до сих пор другого не придумано. В том же журнале сказано было, что "Вастола" переведена каким-то бедным литератором, что А.С.П. только дал ему на прокат свое имя, и что лучше бы сделал, дав ему из своего кармана тысячу рублей. Переводчик Виландовой поэмы, гражданин и литератор заслуженный, почтенный отец семейства, не мог ожидать нападения столь жестокого. Он человек небогатый, но честный и благородный. Он мог поручить другому приятный труд издать свою поэму, но конечно бы не принял милостыни от кого бы то ни было.

После такого объяснения не можем решиться здесь наименовать настоящего переводчика. Жалеем, что искреннее желание ему услужить могло подать повод к намекам столь оскорбительным" (XII, 26).

Выходка Сенковского, сильно раздражившая Пушкина, едва не повлекла за собою еще больших неприятностей, а могла кончиться и трагически. С.С. Хлюстин, приятель Александра Сергеевича, завел однажды при нем разговор о "Вастоле" и начал приводить замечания Сенковского, нисколько не разделяя его мнения и не желая оскорбить Пушкина. Одно уже имя Сенковского привело Пушкина в бешенство, и он ответил Хлюстину дерзостью, за что и был вызван на дуэль, которая, однако, не состоялась*.

______________________

* Переписку их по этому поводу см.: XVI, 79 - 82.

______________________

Благодаря заявлению Пушкина повод к разного рода толкам и сплетням был устранен, но имя переводчика еще долгое время оставалось неизвестным. Так, Я.К. Грот в письме к П.А. Плетневу из Гельсингфорса от 6 октября 1845 г., спрашивал своего корреспондента об имени переводчика "Вастолы", на что Плетнев отвечал ему так: ""Вастолу" Виланда перевел какой-то бывший некогда учитель Пушкина (не могу вспомнить теперь его фамилию); он состоял в первые годы членом "Общества соревнователей Просвещения и Благотворения", после служил в военном министерстве чиновником и по общей слабости чиновников из класса ученых, попивал. Ему-то Пушкин и позволил назвать себя издателем его перевода"*.

______________________

* Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым. СПб., 1896. Т. 2. С. 580, 583.

______________________

Но частная переписка двух лиц, конечно, не могла быть известна публике, почему и позже, в 1846 г., известный библиограф Иван Павлович Быстрое, поместивший в "Отечественных записках"* "Заметки для будущего издателя Пушкина", опять высказал предположение, что перевод "Вастолы" мог принадлежать Пушкину. П.В. Анненков**, не считая Пушкина переводчиком этой поэмы, полагал, что некоторые места ее были исправлены им, с чем, однако, трудно согласиться: "ex ungue leonem"...

______________________

* Т. 55. № 4. С. 114. Литературные и журнальные заметки.
** Анненков П.В. Материалы для биографии Пушкина. СПб., 1855. С. 415 - 416.

______________________

В 1888 г. "Земляк из-под Глухова" напечатал в "Киевской старине"* заметку, в которой положительно утверждал, что переводчиком "Вастолы" был Ефим Петрович Люценко, основывая это сведение на каком-то печатном некрологе, которого, однако, нам не удалось найти ни в одной из газет или журналов того времени.

______________________

* Т. 20. Документы, известия и заметки. С. 39 - 40.

______________________

Это же сведение целиком можно найти и в рукописных материалах митрополита Евгения Болховитинова, хранящихся в Императорской публичной библиотеке. Здесь находится заметка о жизни и сочинениях Е.П. Люценко, по-видимому автобиографическая, писанная около 1810 г., в которой, среди сочинений ненапечатанных, указан, между прочим, перевод: "Перфонтий и Вастола, шуточная повесть вольными стихами с немецкого, из стихотворений Виланда, 1807 года". Погодин, издавший в 1845 г. "Словарь русских светских писателей" дословно по рукописи митрополита Евгения, оконченной еще в 1812 г.*, не вносил в нее никаких позднейших дополнений, почему в список трудов Люценко не вошла и "Вастола", изданная лишь в 1835 г.

______________________

* Сборник 2-го отделения императорской Академии наук. СПб., 1867. Т. 5. Вып. 1. С. 269.

______________________

"Вастола", содержание которой заимствовано из "Пентамерона", или "Cunto delli Cunti di Gian Alesio Abbatutis", - сборника неаполитанских народных и детских сказок, но не прямо, а через посредство сокращенного перевода с итальянского, напечатанного в "Bibliotheque Universelle des Romans" 1777 г. (июнь и сентябрь)*, - относится к тому периоду литературной деятельности Виланда, когда он, испробовав свои силы в драме и сатире, обратился к сказочному эпосу, взяв за образец французские fabliaux XI - XV вв., обработку которых он завершил "Обероном"**, представлявшим собою переходную ступень к новому немецкому романтизму.

______________________

* См.: К.М. Wieland's sammtliche Werke. Wien, 1811. Bd 18. S. 81.
** На русский язык переведен Михаилом Чулковым (М., 1787). Что касается других русских переводов из Виланда, во множестве изданных у вас в конце прошлого и начале нынешнего столетия, то все они, по выражению Карамзина, "не могут нравиться тем, которые знают оригинал" (Картин Н.М. Письма русского путешественника. СПб., 1884. Т. 1. С. 140).

______________________

Содержание "Вастолы", или, как она называется у Виланда, "Реrvonte, oder die Wiinsche", состоит в следующем.

В Италии, в Салерно, "в глубокой древности, во дни златаго века", жил король, у которого была красавица дочь, по имени Вастола. Много женихов съезжалось в Салерно со всех концов мира просить руки царевны, но тщетно: она отказывала всем. Около того же города жила одна бедная старуха-мещанка; у нее был сын Перфонтий, парень уродливой наружности, дурак и лентяй. Однажды старуха послала сына в лес за хворостом. Перфонтий, наломав связку, уже собирался идти домой, как увидел трех красивых девушек, спящих на лужайке под палящими лучами солнца. Перфонтий, чтобы защитить их от жара, осторожно начал делать над ними шатер из веток, но своим грубым смехом разбудил незнакомок, которые стали благодарить его за заботливость о них и заявили, что они волшебницы. Обещав Перфонтию в награду за его услугу исполнять все его желания, красавицы исчезли. Перфонтий, собрался уходить и, без намерения проверить слова волшебниц, выразил желание, чтобы приготовленная вязанка сама доставила бы его в хижину матери.

Едва сие словцо склеилось, загремело
В Перфонтьевых устах, -
Зашевелилась вдруг, как тело,
Охабка дров в его руках;
Меж лядвий нашему герою
Скользит, вертится и стрелою

Под восхищенным седоком
Летит чрез реки, лес и горы,
Шумит лишь воздух.

Вастола, окруженная блестящею свитою придворных, сидела во дворце у окна в то самое время, как Перфонтий пролетал мимо, и, пораженная его некрасивой наружностью, не могла удержаться, чтобы не назвать его вслух уродом.

"Так я урод, так я повеса, -

прокричал ей Перфонтий:

Сударыня, ты слишком зла.
Ах, как бы я желал, лебедка белокрыла,
Чтоб пару ты повес подобных мне родила!"

Его желание сбывается, и у Вастолы рождаются две девочки. Король в страшном горе. Проходит семь лет, девочки растут. Между тем один из придворных мудрецов говорит королю, желавшему знать имя виновника его несчастия, что дети по инстинкту могут узнать отца среди тысячи людей. С этой целью для всех подданных устраиваются балы, на одном из которых девочки действительно узнают отца в Перфонтий. Король в страшном гневе сажает его с Вастолою и детьми в бочку и бросает в море. Здесь Вастола припоминает, что она когда-то видела Перфонтия, и узнает от него о даре волшебниц. По желанию Перфонтия они получают роскошный корабль, пристают к берегу и помещаются в прекрасном дворце. Перфонтий, по желанию Вастолы, становится красавцем, умником и исполняет все прихоти безрассудной жены. Последняя думает только о своих удовольствиях, обзаводится другом сердца - Клавдием и уезжает в Рим и Венецию на празднества. Выведенный из терпения причудами своей ветреной и чувственной Вастолы, Перфонтий обращается к волшебницам с последней просьбою - возвратить его в то состояние, в каком он был прежде, год тому назад. Волшебницы исполняют его желание, оставив за ним дарованный ему ум. А Вастола, в свою очередь, переносится в Салерно,

Опять отцом своим любима,
Краса Салернского двора,
Где съездам прежняя пора;
Опять девица, и невинной
Слывет такою ж, как была.
.......................................
Близнята снова улетают
В воздушную страну, в волшебный мир назад,
Короче - все пошло опять на старый лад.

Полученный Вастолою урок не проходит, однако, для нее бесследно, заставляя ее чувствовать угрызения совести за свою ветреность и повторять с горестью:

"О, бедная Вастола,
И ты в Аркадии была!"

Таково содержание поэмы, не отличающееся замысловатостью фабулы. Относительно перевода должно сказать, что Люценко вообще держался близко к подлиннику, и лишь в двух местах находим отступления от него, принадлежащие перу самого переводчика. Так, рассказывая о полете Перфонтия на охапке хвороста, он говорит:

Так на Крестовском я недавно
Бумажный видел метеор:

Сей шар от денег вдруг поднялся вверх исправно

И на Елагином далеком острову
К всеобщей радости спустился на траву, -

причем издатель-Пушкин делает примечание: "Это прибавление переводчика от своего лица". Или, описывая наружность Перфонтия, Люценко добавляет от себя, что его герой

Копается в своей претолстой голове,
Какую только лишь в Москве
Или других больших столицах
При древних князех и царицах
Срывала на пирах с поджаренных быков
Железная рука российских дюжаков.

Но Люценко в своем переводе совершенно уничтожил легкость немецкого подлинника, придав своим стихам тяжеловатость и грубость, так что стихи вроде следующих попадаются сплошь и рядом:

Вастола, женихов следимая толпами; -

или

И тверже каменной осталася бумаги; -

далее, в описании наружности Перфонтия:

Огромный рот, на лбу скулы (!), как роги,
В полфута уши, длинный нос...

Про старуху-мать рассказывается, что она

Не знала никогда покоя и в присядку (!)
Трескучую свою вертела самопрядку.

Про исчезновение волшебниц говорится:

С сим словом трех девиц присутство исчезает.

Затем:

"Тише, тише!"
Вскрычала наша Псише; -

или слова Вастолы к Перфонтию:

"В пригожем этом лбе
Хотя немножко мозгу боле
Не непристало бы тебе" и т.п.

Как пример грубости выражений приведем также несколько мест перевода Люценко. В рассказе о том, как Вастола с Перфонтием плывут по морю в бочке, говорится, что при качке

Они руками и ногами
Премного делают проказ.
Царевнин ротик поминутно
В косынку нехотя зарыт,
Затем, что в шлюпке сей уютной
На дюйм от рыла отстоит.

Про себя Перфонтий выражается:

"Ведь леший я, урод, фефиола и повеса,
Философ с длинными ушами и хвостом!"

По приведенным выпискам можно составить себе довольно ясное понятие о достоинствах перевода. Что касается других литературных трудов Люценко, то о них мы будем говорить ниже, а теперь представим краткий биографический очерк Ефима Петровича, пользуясь его автобиографией, формулярным списком, сообщенным нам из Департамента герольдии В. В. Руммелем, и некоторыми другими данными.

Ефим Петрович Люценко сын священника, родился 12 октября 1776 г., в селе Яновке Черниговской губернии. До 1791 г. он обучался в Черниговской духовной семинарии, затем в Благородном училище в Шклове, основанном в 1778 г. С.Г. Зоричем для бедных дворян, а в 1793 г. поступил в Московский университет. Произведенный 4 апреля 1799 г. студентом, Люценко, 11 мая того же года, несмотря на убеждения начальства остаться при университете для занятий словесностью, поступил в находившуюся близ Царского Села Практическую школу земледелия, вместе с другими семью студентами, вытребованными по высочайшему повелению в означенную школу. Практическая школа земледелия была учреждена 30 апреля 1797 г.* "для приведения домоводства в успешнейший порядок и надежнейшее устройство". "Для скорейшего постижения нужных для сего сведений" приказано было "брать питомцев императорского университета и воспитательных домов". Для школы было отведено место между Тярлевой деревней и домом протопресвитера Самборского и Московскою дорогою (близ Павловска, в двадцати четырех верстах от Петербурга, имение "Белозерки"). В школе содержались, на казенный счет, восемь студентов Московского университета, в числе которых был и Люценко. Первым начальником заведения был назначен софийский протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, сам писатель по сельскому хозяйству, бывший тогда членом Экспедиции государственного хозяйства. В сентябре 1799 г. школа из ведения генерал-прокурора была передана в Удельное ведомство, а на место Самборского был назначен, 11 августа 1799 г., камергер Модест Петрович Бакунин. В конце 1803 г., по представлению Д. П. Трощинского, министра уделов, Александру I, школа, как требовавшая несоразмерных с ее пользою расходов, была закрыта**. В 1800 г., за успехи, оказанные в хозяйстве, Люценко был назначен помощником наставника хлебопашества, с производством в коллежские регистраторы, а 12 июля 1801 г. получил должность наставника хлебопашества. С закрытием школы, Люценко, оставшийся за штатом, определился в Департамент уделов (27 октября 1803 г.). Получив 1 января 1806 г. чин титулярного советника, он через месяц, оставаясь при Департаменте уделов, определен был товарищем непременного секретаря в хозяйственное отделение Медико-филантропического комитета, откуда уволился 20 января 1809 г., а 16 июля утвержден столоначальником 1-го стола в Департаменте уделов. 8 августа 1811 г. Люценко был уволен по прошению от занимаемой должности и определился секретарем хозяйственного правления в Царскосельский лицей, куда в то время Пушкин держал вступительный экзамен***. Но последняя служба Люценко была непродолжительна, ибо уже 20 августа 1813 г. он вышел из Лицея и определилсяя столоначальником в общую канцелярию военного министра. В 1814 г. он состоял членом и хранителем библиотеки и архива Вольного экономического общества****. Наконец, 22 января 1815 г. Люценко, оставаясь столоначальником, был причислен в штат Провиантского департамента комиссионером, а 13 января 1816 г., "по преобразовании канцелярии военного министерства", переместился в комиссию санкт-петербургского Провиантского депо членом, имея чин надворного советника.

______________________

* Полн. собр. законов Российской империи. СПб., 1830. Т. 24. № 17946.
** Чеславский В. Первая земледельческая школа в России // Сельское хозяйство и лесоводство. 1870. Ч. 105. Сентябрь. С. 1 - 18.
*** Грот Я.К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1887. С. 235.
**** Месяцеслов с росписью чиновных особ на 1814 год. С. 693.

______________________

На этом прерывается формуляр Люценко, сохранившийся в деле архива Департамента герольдии, в Месяцеслове на 1819 г. его уже нет в числе служащих в Провиантском департаменте. Мы не знаем, где продолжалась его служба, но знаем, что, дослужившись до чина статского советника, в 1843 г. он находился уже в отставке. Умер Люценко в Петербурге и похоронен на Смоленском кладбище, налево от входа. Из надгробной надписи видно, что он скончался 26 декабря 1854 г.*

______________________

* Вместе с Люценко погребены: его жена Аграфена Ларионовна, ум. 30 ноября 1826 г.; сын его, статский советник Ефим Ефимович Люценко, нумизмат, ум. 18 мая 1888 г., на 78-м году (о нем см.: Ярославские губернские ведомости. 1866. № 3. С. 30); и дочь Анна Ефимовна Люценко, ум. 21 марта 1891 г. на 84-м году. Заметим кстати, в разъяснение сомнений "Земляка из-под Глухова", что Александр Ефимович Люценко, археолог, бывший с 1854 г. директором Керченского музея древностей и умерший 28 января 1884 г. в чине действительного статского советника, был действительно старшим сыном Е.П. и родился в 1807 г. (Дело архива Департамента герольдии).

______________________

На литературное поприще Люценко выступил в 1792 г., еще до поступления в университет, сотрудничая в журнале А.Г. Решетникова "Дело от безделья"*. Позже, в 1793 г., уже будучи студентом, он поместил в журнале того же Решетникова "Прохладные часы" несколько мелких стихотворений, написанных "на случай". Затем он сотрудничал в "Приятном и полезном препровождении времени"

______________________

* См.: Неустроев А.Н. Историческое разыскание о русских повременных изданиях и сборниках за 1703 - 1802 гг., библиографически и в хронологическом порядке описанных. СПб., 1874. С. XLIX, и автобиографическая записка в материалах митрополита Евгения.

______________________

1794 - 1798 гг.*, в 1-й части "Ипокрены" 1799 г. и в "Журнале для пользы и удовольствия" 1805 г. (ч. 1 - 4). Во всех этих изданиях Люценко поместил огромное количество стихотворных и прозаических пьес, оригинальных и переводных с древних и новых языков**.

______________________

* Заметим, что "С. Люценко", помещенный у Неустроева на той же XLIX стр., есть тот же Ефим Петрович.
** Кроме того, в "Журнале для милых" (1804. № 6, 8 и 9) был помещен, с подписью "Евф. Люценко", "перевод с французского языка" повести "Несчастный Ма - в". А между тем это есть не что иное, как дословная перепечатка рассказа А. И. Клушина, помещенного под тем же заглавием сначала в "Санкт-Петербургском Меркурии" (1793. С. 138 - 226), а затем изданного отдельно в 1802 г. под названием "Вертеровы чувствования, или Несчастный М. Оригинальный анекдот" (см. нашу статью о Клушине: Русский биографический словарь. СПб., 1897. Т. [8]: Ибак - Ключарев. С. 750 - 751).

______________________

Из отдельно изданных в это время произведений Люценки вышли "Ода на всерадостное прибытие государя императора Павла Первого в Москву" (М., 1797) и "Благодарность его превосходительству, действительному статскому советнику и кавалеру, медицины доктору Самойловичу" (Николаев, 1804)*.

______________________

* Автобиографическая записка в материалах митрополита Евгения. В Публичной библиотеке этой оды нет. Вероятно, это перепечатка из "Прохладных часов" (1793. Ч. II. С. 430): "Стихи доктору Д.С. Самойлову за подарок книг". Кроме того, Г.Н. Геннади (Справочный словарь о русских писателях и ученых, умерших в XVIII и XIX столетиях. Берлин, 1880. Т. 2. С. 423) предполагает, что Люценке принадлежит "Ода на прибытие его императорского высочества государя цесаревича и великого князя Константина Павловича в Черноморские училища, октября 1800", подписанная: "Черноморских училищ учитель словесностей Луценко". Но мы видели, что Е.П. служил в то время в Школе земледелия.

______________________

В 1795 г. Люценко, вместе с своим приятелем Александром Котельницким, издал книжку "Похищение Прозерпины, в трех песнях, наизнанку" (М., 1795). В предисловии к ней авторы говорят, что они решились издать этот "первый плод и произведение своей юности" потому, что видели успех "Энеиды" наизнанку г. О.* и такой же "Энеиды" г. Н;** Последний труд, говорят они, несмотря на его огромные недостатки, все-таки был принят очень благосклонно. Вот почему и они решились выступить с подобным же произведением.

______________________

* Т.е. Н.П. Осипова, изданную вместе с тем же А. Котельницким в 1791 г.
** Этого перевода не указано ни у Сопикова, ни у Смирдина.

______________________

Содержанием шуточной поэмы двух приятелей служит известный миф о похищении Прозерпины Плутоном. Церера, мать Прозерпины, представлена здесь в виде старой русской бабы, а сама Прозерпина - в образе русской девки. Описание как той, так и другой приноровлено к русскому быту. Прозерпина одевается в русское платье; охорашиваясь перед прогулкой, она, например, мочит голову квасом. Нимфам, с которыми Прозерпина отправляется в лес за грибами, даны русские имена, и т. п. Все это рассказано местами в очень грубой форме, местами же не без остроумия. Лучшие стихи принадлежат, вероятно, Котельницкому, который в 1802 г. удачно пародировал Вергилиеву "Энеиду".

Книжка имела успех, о чем свидетельствуют авторы в предисловии ко второму, "исправленному и дополненному" изданию Петра Ступина, вышедшему в Петербурге в 1805 г.

В 1796 г. в Москве был издан роман Дюкре-Дюмениля, в 4-х частях - "Яшенька и Жеоржетта, или Приключение двух младенцев, обитавших на горе". По свидетельству самого Люценко, ему принадлежит перевод второй части этого романа. В 1798 г. Люценко издал "Науку любить", вольный перевод с французской поэмы, напоминающей собою "Ars amandi" Овидия. Перевод сделан грубыми и неуклюжими стихами.

Литературная деятельность Люценко не ограничивалась только изящною словесностью, но касалась иногда и научных областей. Само собою разумеется, что научные интересы Люценко не отличались глубиною, а имели практический характер, находясь в прямой зависимости от рода его службы. Так, находясь в Практической школе земледелия, он занимался агрономией и участвовал в переводе с немецкого языка агрономического сочинения Бургсдорфа, напечатанного в Петербурге в 1801 - 1803 гг., под следующим заглавием: "Руководство к надежному воспитанию и насаждению иностранных и домашних дерев, которые в Германии, равномерно в средней и южной части России на свободе произростать могут". Перевод делался под наблюдением директора школы - М.П. Бакунина. Позже, уже покинув Практическую школу земледелия, Люценко в 1806 г. издал свой, вероятно залежавшийся, перевод с французского "Собрания кратких экономических сочинений, основанных на практике и опытах лучших английских фермеров", с посвящением его английскому филантропу и агроному графу Финледеру (Финдлетеру)*.

______________________

* Ранее, в 1802 г., Люценко поместил перевод с французского языка сочинением того же графа Финдлетера "Замечание о умножении плодородия земли" в рудах Вольного экономического общества" (Ч. 54. С. 272 - 278).

______________________

В 1811 г., во время службы в Лицее, Люценко обратился уже к педагогии и издал "Полную новейшую французскую грамматику", в основу которой была положена система Мейдингера. Руководство это, посвященное графу Дмитрию Николаевичу Шереметеву, имело успех и было введено в некоторых учебных заведениях, как о том свидетельствует сам Люценко в предисловии к переведенной и изданной им в 1818 г. "Французской грамматике Ломонда" с поправками француза К.К. Летелье и с собственными своими дополнениями.

Дальнейшая литературная деятельность Е.П. Люценко связана с "Вольным обществом любителей российской словесности". Это общество, носившее также название "Общество соревнователей просвещения и благотворения", было основано 17 января 1816 г. и составилось "из нескольких молодых любителей словесности, собиравшихся иногда читать между собою произведения свои"*. С 1818 г. оно начало издавать свой журнал, получивший название "Соревнователь просвещения и благотворения", или "Труды высочайше утвержденного вольного общества любителей российской словесности". Ближайшею целью общества было "иметь приуготовительные и публичные собрания, читать в оных сочинения и переводы членов, издавать сии труды в журнале и обращать получаемый с того доход на благотворения**, то есть на постоянные и временные пособия нуждающимся литераторам, ученым, художникам, а также их вдовам и сиротам и даже учащимся в учебных заведениях. Кроме выручки от журнала общество постоянно получало пожертвования от лиц, преданных делу благотворения. Отчеты в расходуемых суммах печатались время от времени в "Соревнователе". "По характеру своих тенденций, по связям с масонскими ложами и по лицам, его составляющим, - говорит А.Н. Пыпин, - это общество, по-видимому, было как бы посредствующим звеном между Библейским обществом и либеральными стремлениями молодого поколения"***. И действительно, со временем членами общества становятся такие лица, как Пушкин, Батюшков, князь П.А. Вяземский, братья Тургеневы, Кюхельбекер, Рылеев, братья Бестужевы и многие другие.

______________________

* Сын отечества. 1818. Ч. 43. С. 266.
** Там же.
*** Пыпин А.Н. Российское библейское общество // Вестник Европы. 1868. № 9. С. 251.

______________________

Избранный действительным членом общества в первый же день его существования* и являясь, таким образом, одним из его учредителей, Люценко вначале принимал деятельное участие в литературных собраниях членов. Первое время он был даже и председателем общества, из протоколов которого, хранящихся в архиве Академии наук**, видно, что Люценко в течение 1816 - 1818 гг. весьма часто выступал с чтением своих произведений, как в стихах, так и в прозе. Из них назовем: "Царь Иван Васильевич Грозной на звериной охоте", историческая повесть в прозе (1816), "Чеслав", эпический опыт в стихах (1816)***; "Польза просвещения и благотворения" - дидактическое стихотворение (1817)****; "Буривой и Ульмила", эпический опыт в стихах (1818)***** - "древнее происшествие"; "Церна, княжна Черногорская", древнее предание (1818)****** и т.п. Люценко в первые годы существования общества был избираем цензором поэзии, членом цензурного комитета и "исполнителем". Но в последующее время он только числился членом общества, имя же его не встречается ни на страницах "Соревнователя", ни в списках должностных лиц общества.

______________________

* Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 24. С. 294.
** Извлечения из них обязательно сообщены нам Л.Н. Майковым.
*** "Чеслав", как видно из автобиографии Люценко, написан был еще в 1806 г.; содержанием его служит историческое предание из времен Святослава. "Чеслав" был напечатан в "Соревнователе просвещения и благотворения" (1818. № 2. С. 226 - 246) и вышел отдельной книжкой в С.-Петербурге в том же году.
**** Напечатано в "Соревнователе просвещения и благотворения" (1819. Ч. 7. С. 68 - 74).
***** Напечатано в "Соревнователе просвещения и благотворения" (1818. Ч. 3. С. 59 - 87).
****** Напечатано было в "Приятном и полезном препровождении времени" (1795. Ч. 8. С. 244 - 250).

______________________

Отказавшись от сотрудничества в "Соревнователе", Люценко не прекратил, однако, своих литературных занятий и в 1819 г. напечатал в Петербурге свой перевод с немецкого известного сочинения Иоанна Масона "О познании самого себя". Этим переводом он надеялся заменить перевод того же сочинения, изданный И.П. Тургеневым в 1783 г. и отличающийся, по его словам, "темнотами в смысле" и "наполненный погрешностями". Перевод Люценко снабжен краткими примечаниями, и некоторые из них, в виде сентенций самого переводчика, изложены в стихах.

Трудясь над переводом сочинений Иоанна Масона, Люценко подготовлял и "Потерянный и возвращенный рай" Мильтона, руководствуясь при этом одним из позднейших французских переводов, исправленных сообразно с английским подлинником. К 1821 г. перевод Люценко был уже готов, но в печати появился только в 1824 г., с посвящением графу Александру Григорьевичу Кушелеву-Безбородко. В своей статье "Нечто о достоинстве и прежних переводах Потерянного и возвращенного рая", предпосланной самому переводу, Люценко рассказывает судьбу создания Мильтона после смерти его автора, причем замечает, что "Мильтон в христианстве есть почти то, что Гомер - в язычестве", и отдает преимущество первому, потому что "он воспевал нашего Бога, тогда как Гомер - языческих богов, чуждых нашему сердцу". Относительно переводов "Потерянного рая" на русский язык Люценко говорит, что как перевод 1780 г., издававшийся еще в 1785 и 1801 гг., так и перевод 1795 г., переизданный в 1810 г., - неудовлетворительны; особенно второй, "наполненный схоластическим смешением важных первобытных славянских слов с языком последующих веков и с простонародными выражениями". Перевод 1820 г. также совершенно не удовлетворяет Люценко. Обращаясь к собственному труду, он замечает: "...я не держался рабским образом от слова до слова подлинника, но в некоторых местах, где поэт упадает, старался его возвысить благороднейшими (!) выражениями и, по возможности, уравнивал хотя единственный, но часто трудный и шероховатый путь его". Перевод Люценко в некоторых местах снабжен пояснительными примечаниями его собственного издания и, часто не относящимися к делу, сентенциями в прозе и стихах.

В это же время Люценко занимался исправлением, по рукописи, перевода Г. Шиповского, который еще в 1805 г. издал Фенелоновы "Странствования Телемака". Новое издание, украшенное гравюрами, с прибавлением жизнеописания Фенелона и примечаний, вышло в Петербурге в 1822 г. и было посвящено графу Д.Н. Шереметеву.

Из автобиографической записки Люценко видно, что кроме перечисленных трудов ему принадлежали еще следующие, оставшиеся в рукописях: "Избранные места и краткие поэмы из лучших древних и новых иностранных писателей, стихами"; "Воспитание, поэма в 4-х песнях, с французского, из 9-й части изданного на французском языке г. Доратом собрания Героид"; "Сельская экономия для дам, часть 1-я, с чертежом" и "Систематическая выписка из 24-х частей "Трудов Санкт-Петербургского Императорского Вольного экономического общества"", членом которого Люценко состоял с 1808 г.* Сверх того, в своей автобиографической записке, Люценко указывает еще на изданный им в Москве перевод "Путешествия в Азиатскую Грецию", неизвестный по каталогам.

______________________

* Труды Вольного экономического общества. 1808. Ч. 60. С. VII.

______________________

Обозревая литературную деятельность Е.П. Люценко, можно сказать, что хотя он и принадлежал к числу довольно образованных людей своего времени, но лишен был как авторских дарований, так и литературного вкуса, включая сюда и способность владеть родным языком. Писал и переводил он много, но все его труды были совершенно лишены всякой оригинальности и притом носили случайный характер, зависевший иногда от той жизненной обстановки, в которой находился Люценко. Деятельность его была до такой степени бесцветна, что ее нельзя подвести ни под одно из господствовавших у нас литературных направлений. Таким образом, Пушкин, называя Люценко "литератором заслуженным", без сомнения имел в виду только его плодовитость.

Неосторожный поступок Пушкина, связавший его славное имя с ничтожным именем переводчика "Вастолы", исключительно объясняется порывом благородной и доброй души, желавшей помочь бедняку, который, кроме того, если верить словам Плетнева, был некогда и учителем великого поэта.

1898

Впервые опубликовано: "Русская старина". 1898. № 4. С. 73 - 88.

0

54

Б.Л. Модзалевский

Пушкин и Лажечников.

Одною из отличительных черт всеобъемлющей души Пушкина была его исключительная и вполне сознательная благожелательность, сердечное доброжелательство, при полном отсутствии зависти к кому бы то ни было, в частности - к литературным собратьям. Появление всякого нового таланта среди немногочисленной в его время писательской семьи всегда искренно радовало его, за каждым молодым дарованием он следил с повышенным, всегда благожелательным вниманием. Чувства, которые питал Сальери к Моцарту, были поняты и столь тонко обрисованы Пушкиным лишь благодаря особенно чуткой исключительной его интуиции, способности перевоплощения, - ибо сам он был абсолютно чужд завистливых движений сердца, как ни близко подчас задевали его те или иные литературные явления, ставившие перед ним вопрос о возможности соперничества. Уже не раз отмечалось на редкость восторженное отношение Пушкина к появлению таких талантов в поэзии, как Баратынский, Языков; известна та повышенная радость, с какою он, уже признанный первый поэт, встречал успехи этих своих младших современников, - которые, как нам теперь известно, вовсе не так спокойно относились к произведениям Пушкина и к нему самому, творцу этих произведений... То же, что было в области поэтического творчества, наблюдается и в области прозы, критики, историографии; каждый истинный талант или дарование встречаются Пушкиным с сердечной, чистой радостью. Он дает отзывы о них и в печати, и в своих письмах - самим ли авторам или к третьим лицам. Благожелательство, впрочем, не ослепляло его, не мешало ему видеть недостатки там, где они были, клеймить всеми доступными средствами порок или бездарность всюду, где он их замечал; но все положительное, что встречал Пушкин, он принимал с беспристрастным доброжелательством, приветствовал от души, как шаг вперед - к достижению недостижимого, но всегда влекущего к себе идеала. В настоящей заметке мы хотим напомнить читателям один из многочисленных, почти бесчисленных примеров такого доброжелательства Пушкина: пример этот касается современника Пушкина - известного когда-то писателя и одного из благороднейших, честнейших и чистейших людей своей эпохи. Мы имеем в виду пользовавшегося в свое время громкой славой исторического романиста - "Русского Вальтер Скотта" как называли его некогда, - Ивана Ивановича Лажечникова, великого поклонника и подражателя славного шотландского писателя. Некогда имя его пользовалось широчайшей известностью, произведениями своими он сразу завоевал себе одно из самых блестящих мест в литературном мире; его роман "Последний Новик" был признан не только лучшим из русских исторических романов, но произведением, которое сделало бы честь любой европейской литературе... От сношений его с Пушкиным дошло до нас, правда, немного - несколько писем и небольшие воспоминания Лажечникова, - но это немногое дает нам достаточный материал для того, чтобы восстановить характер их взаимных отношений, отметить, с каким добрым чувством встречал поэт литературный успех первого исторического романиста, а притом с благодарностью вспомнить и о самом Лажечникове - прекрасном человеке и честном писателе, оставившем яркий, хоть и не слишком глубокий след в истории нашей словесности.

Первое знакомство Лажечникова с Пушкиным состоялось при совершенно исключительных обстоятельствах, о которых дошел до нас двойной рассказ самого Лажечникова - в одном его письме к поэту и в близко повторяющем рассказ этого письма отрывке из воспоминаний его о Пушкине. Обстоятельства эти настолько исключительны и характерны для молодого Пушкина, что нельзя отказать себе в удовольствии передать хотя бы часть рассказа Лажечникова, - тем более, что очень ценные по некоторым подробностям воспоминания его о Пушкине мало кому знакомы.

Свой рассказ Лажечников начинает с повествования о том, как в августе 1819 г. он приехал в первый раз в Петербург и остановился в доме своего начальника, графа А. И. Остермана-Толстого (при котором был тогда адъютантом) на Английской набережной, недалеко от Сената; дом этот занимал целый квартал и другим своим фасадом выходил на Галерную улицу. Молодой 27-летний поручик гвардейского Павловского полка, совершивший все походы великой войны с Наполеоном 1812 - 1814 гг. и бывший при взятии Парижа русскими войсками, насквозь проникнутый романтическими настроениями той бурной эпохи и острым патриотическим чувством, Лажечников прибыл в Петербург человеком, уже получившим литературное крещение и лично знакомым с несколькими виднейшими тогда писателями - Гречем, Воейковым, С. и Ф. Глинками, Денисом Давыдовым, Жуковским, Вяземским и некоторыми другими авторами-современниками. Вспоминая о каждом из них и об обстоятельствах, при которых он познакомился с ними, Лажечников писал в своих воспоминаниях: "Но я еще нигде не успел видеть молодого Пушкина, издавшего в зиму 1819/1820 г. "Руслан и Людмилу", - Пушкина, которого мелкие стихотворения, наскоро, на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней Петербургом вытверживались наизусть, - Пушкина, которого слава росла не по дням, а по часам. Между тем я был одним из восторженных его поклонников". Затем Лажечников приступает к рассказу о том собственно "необыкновенном случае", который доставил ему знакомство с молодым, но уже широко известным поэтом.

Лажечников жил в той части дома Остермана-Толстого, которая выходила на Галерную улицу, в двух комнатах нижнего этажа, но первую от входа, за несколько дней до описываемых событий, он уступил приехавшему в Петербург майору Денисевичу - человеку малообразованному, старозаветному, фанфарону с большим самомнением. "В одно прекрасное (помнится, зимнее) утро, - рассказывает Лажечников: было ровно три четверти восьмого, - только что успев окончить свой военный туалет, я вошел в соседнюю комнату, где обитал мой майор, чтобы приказать подавать чай. Денисевича не было в это время дома; он уходил смотреть, все ли исправно на графской конюшне. Только что я ступил в комнату, - из передней вошли в нее три незнакомые лица. Один был очень небольшой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке. За ним выступали два молодца, красавцы, кавалерийские гвардейские офицеры, погромыхивая своими шпорами и саблями... Статский подошел ко мне и сказал мне тихим вкрадчивым голосом "Позвольте вас спросить, здесь живет Денисевич?" - "Здесь, - отвечал я, - но он вышел куда-то и я велю позвать его". Я только что хотел это исполнить, как вошел сам Денисевич". Из происшедшего между молодым статским и майором разговора Лажечников узнал, что накануне вечером, в театре, Денисевич обидел этого статского своими замечаниями по поводу его поведения, которое сильно возмущало сидевшего рядом с ним майора: молодой человек, которому исполнявшаяся пьеса не нравилась, зевал, шикал, говорил громко - "несносно" и т. д. Майор сначала молчал, но потом, выведенный из терпения, сказал соседу, что он мешает ему слушать пьесу (которая ему, по-видимому, очень нравилась). Молодой человек искоса взглянул на Денисевича и принялся шуметь по-прежнему. Тут Денисевич объявил своему неугомонному соседу, что попросит полицию вывести его из театра. "Посмотрим", - отвечал тот хладнокровно и продолжал повесничать. По окончании спектакля и при выходе уже из театра майор остановил своего соседа статского и, подняв указательный палец, сказал ему: "Молодой человек, вы мешали мне слушать пьесу... Это неприлично, это невежливо". - "Да, я не старик, - отвечал тот, - но, господин штаб-офицер, еще невежливее здесь и с таким жестом говорить мне это. Где вы живете?" Денисевич сказал свой адрес и назначил приехать к нему в восемь часов утра, не подозревая, что тем самым формально вызывал своего противника на дуэль. Из разговора, последовавшего затем в квартире Лажечникова, последний узнал, что приехавший к Денисевичу в сопровождении двух офицеров и с целью драться с майором на дуэли молодой человек был не кто иной, как Пушкин... "При имени Пушкина, - пишет Лажечников, - блеснула в голове моей мысль, что передо мною стоит молодой поэт, таланту которого уж сам Жуковский поклонялся, корифей всей образованной молодежи Петербурга, - и я спешил спросить его: "Не Александра ли Сергеевича имею честь видеть перед собою?" - "Меня так зовут", - сказал он улыбаясь.

"Пушкину, - подумал я, - Пушкину, автору "Руслана и Людмилы", автору стольких прекрасных мелких стихотворений, которые мы так восторженно затвердили, - будущей надежде России, погибнуть от руки какого-нибудь Денисевича или убить какого-нибудь Денисевича и жестоко пострадать... нет, этому не бывать! Во что б ни стало устрою мировую, хотя б и пришлось немного покривить душой".

И действительно, уведя Денисевича в свою комнату и "потратив ораторского пороху довольно", Лажечников так запугал майора перспективой возможных последствий дуэли с сыном "знатного человека", что заставил его извиниться перед Пушкиным и, таким образом, предотвратил дуэль. Денисевич протянул было даже Пушкину руку, но тот не подал ему своей, сказал только: "Извиняю", - и удалился со своими спутниками. "Скажу откровенно, - вспоминает Лажечников, - подвиг мой испортил мне много крови в этот день... Но теперь, когда прошло тому тридцать шесть лет, я доволен, счастлив, что на долю мою пришлось совершить его. Если б я не был такой жаркий поклонник поэта, уже и тогда предузнавшего свое будущее величие; если б на месте моем был другой, не столь мягкосердный служитель музы, а черствый, браннолюбивый воин, который вместо того, чтобы потушить пламя раздора, старался бы еще более раздуть его; если б я повел дело иначе, перешел только через двор к одному лицу, может быть Пушкина не стало бы еще в конце 1819 года, и мы не имели тех великих произведений, которыми он подарил нас впоследствии. Да, я доволен своим делом, хорошо или дурно оно было исполнено. И я ныне могу сказать, как старый капрал Беранже:

- Puis, moi, j'ai servi le grand homme!

...Через несколько дней увидал я Пушкина в театре, - заключает Лажечников свой рассказ об эпизоде с майором Денисевичем. - Он первый подал мне руку, улыбаясь. Тут я поздравил его с успехом "Руслана и Людмилы", на что он отвечал мне: "О! это первые грехи моей молодости!" - "Сделайте одолжение, вводите нас почаще такими грехами в искушение", - отвечал я ему".

После описанного поистине необычайного эпизода, познакомившего столь случайно молодого поэта с одним из многих его пламенных поклонников, пути их обоих резко и надолго разошлись: Пушкин успел отбыть свою ссылку на юге и заключение в Михайловском уединении, дождался "освобождения" и вызова в Москву во время коронации, провел и бурные 1826 - 1830 годы, заполненные у него многочисленными поездками по России и по Кавказу, наконец, пережил период увлечения Гончаровой и женился на ней; в сфере поэтической - создал все свои поэмы "Онегина", "Бориса Годунова", маленькие драмы и многие другие перлы своего творчества; Лажечников же из гвардейского офицера с большим боевым формуляром давно уже - с конца 1820 г. - превратился в мирного работника на ниве народного просвещения, в должностях директора Пензенских училищ, Казанской гимназии и, с 5 марта 1831 г., - училищ Тверской губернии. Одним словом, прошло более десятка лет, прежде чем между Пушкиным и Лажечниковым вновь завязались отношения, хотя и заочные, и кратковременные.

Давно уже - еще с 1826 г. - работая над созданием исторического романа на тему из русской истории, Лажечников в конце 1831 г. выпустил в свет два томика своего "Последнего Новика". Успех его был большой, совершенно исключительный. Ободренный этим успехом, скромный Лажечников послал свои книжки Пушкину, снабдив их трогательной надписью: "Первому Поэту Русскому Александру Сергеевичу Пушкину с истинным уважением и совершенною преданностью подносит Сочинитель. 18 декабря 1831. Тверь" и предварив не менее трогательным письмом, в котором вспомнил о своем участии в мирном окончании ссоры Пушкина с майором Денисевичем. "Милостивый Государь Александр Сергеевич! - писал Лажечников из Твери 13 декабря 1831 г. - Волею или неволею займу несколько строк в истории Вашей жизни. Вспомните малоросца Денисевича с блестящими, жирными эполетами и с душою трубочиста, вызвавшего Вас в театре на честное "слово и дело" за неуважение к Его Высокоблагородию; вспомните утро в доме графа Остермана, в Галерной, с Вами двух молодцов гвардейцев, ростом и духом исполинов, бедную фигуру малоросца, который на вопрос Ваш: приехали ли Вы вовремя? отвечал нахохлившись, как индейский петух, что он звал Вас к себе не для благородной разделки рыцарской, а сделать Вам поучение, како подобает сидети в театре, и что майору неприлично меряться с фрачным; вспомните крохотку-адъютанта, от души смеявшегося этой сцене и советовавшего Вам не тратить благородного пороха на такого гада и шпор иронии - на ослиную кожу. Малютка-адъютант был Ваш покорнейший слуга - и вот почему, говорю я, займу волею или неволею строчки две в Вашей истории. Тогда видел я в Вас русского дворянина, достойно поддерживающего свое благородное звание; но когда узнал, что Вы - Пушкин, творец "Руслана и Людмилы" и столь многих прекраснейших пиес, которые лучшая публика России твердила с восторгом на память - тогда я с трепетом благоговения смотрел на Вас, и в числе тысячей поклонников приносил к треножнику Вашему безмолвную дань. Загнанный безвестностью в последние ряды писателей, смел ли я сблизиться с Вами? Ныне, когда голос избранных литераторов и собственное внимание Ваше к трудам моим выдвигает меня из рядов словесников, беру смелость представить Вам моего "Новика", счастливый, если первый Поэт Русский прочтет его, не скучая. 3-ю часть получить изволите в первых числах февраля".

Пушкин не откликнулся на это милое письмо, но, конечно, не почему-либо иному, как по недосугу или по причине суетливости жизни, которую он вел в первый год своей женитьбы; к тому же письмо Лажечникова пришло в Петербург, когда он был в Москве, - написать ответ своевременно он так и не собрался. Но в добром и памятном сердце своем он отпечатлел и содержание письма Лажечникова, и самый факт присылки ему "Новика", который, без сомнения, он прочитал внимательно: Пушкин, как известно, сам очень интересовался историческим романом и повестью, как литературным жанром, был большим поклонником Вальтер Скотта (сочинения которого любил и знал превосходно) и других европейских писателей того же типа - Дефо, Филдинга, Ричардсона, Стерна и многих других: "Арап Петра Великого" (1827), - отрывки из которого появились еще в конце 1828 и в начале 1830 г., - "Повести Белкина" и, наконец, "Дубровский", "Капитанская дочка", ряд набросков и планов, все эти попытки свидетельствуют о давнем и повышенном интересе поэта к исторической повести и роману. Он восторженно встретил выступление Загоскина и прерывал "увлекательное чтение" "Юрия Милославского" для того, чтоб поскорее написать (11 января 1830 г.) автору несколько горячих приветственных строк; находил он достоинства и в "Рославле" Загоскина, романы которого вообще склонен был считать выше романов Альфреда де Виньи. Нет сомнения, что и роман Лажечникова привлек к себе особенное внимание Пушкина, который и в данном случае проявил к автору "Новика" то исключительно благожелательное отношение, о котором мы говорили в начале нашей заметки; это благожелательство было чуждо и тени того, что французы называют "jalousie de metier", - ревностью соперничества.

Издание "Новика" - его последнего, 4-го томика - закончилось лишь в 1833 году; по выходе 3-й части Лажечников послал ее Пушкину из Твери через одного своего знакомого, который писал по этому случаю Лажечникову 19 сентября 1832 г.: "Благодарю вас за случай, который вы мне доставили увидеть Пушкина. Он оставил самые приятные следы в моей памяти. С любопытством смотрел я на эту небольшую худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой... На лице Пушкина написано, что у него тайного ничего нет. Разговаривая же с ним, замечаешь, что у него есть тайна - его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов! Поговори с ним, только скажешь: он умный человек. Такая скромность ему прилична". "Совестно мне повторять слова, - прибавляет Лажечников, - которыми подарил меня Пушкин при этом случае; но, перечитывая их ныне, горжусь ими. Почему же не погордиться похвалою Пушкина..."

Письмо Пушкина и его похвалы (если они были изложены в отдельном письме поэта, а не переданы в письме приятеля и корреспондента Лажечникова) нам, к сожалению, неизвестны, но мы знаем по черновику более позднего, не дошедшего до нас (или не отправленного) письма поэта к Лажечникову от первой половины 1834 г., как он относился к романисту. Благодаря Лажечникова за присылку ему, при письме от 30 марта 1834 г., рукописи Рычкова, касавшейся Пугачева, Пушкин писал, что несколько раз, проезжая через Тверь, он желал возобновить старое знакомство, но никогда не имел случая представиться Лажечникову и благодарить его - во-первых, за то "истинное наслаждение", которое он доставил ему своим первым романом ("Новиком"), а во-вторых, и за внимание, которым "удостоил" его автор, прислав свою книгу: "С нетерпением ожидаю нового вашего творения, - писал Пушкин, - из коего прекрасный отрывок читал я в Альманахе Максимовича. Скоро ли он выйдет и как вы думаете его выдать? Ради Бога, не по частям", - прибавлял Пушкин, так как, по его мнению, этот способ вредит занимательности, целостности впечатления и успеху книги. "Последний Новик, - говорит поэт, - выводил нас из терпения перерывом появления своих частей: эти рассрочки выводят из терпения многочисленных ваших читателей и почитателей".

Возвращая Лажечникову через полтора года упомянутую рукопись Рычкова и извиняясь, что еще не доставил ему экземпляра "Истории Пугачевского бунта", Пушкин писал ему в Тверь (3 ноября 1835 г.): "Позвольте, Милостивый Государь, благодарить вас теперь за прекрасные романы, которые все мы прочли с такою жадностью и с таким наслаждением. Может быть, в художественном отношении "Ледяной дом" и выше "Последнего Новика", но истина историческая в нем соблюдена, и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно, повредит вашему созданию; но поэзия останется всегда поэзией, и многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык. За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лицо мученика. Его донесение Академии трогательно чрезвычайно. Нельзя его читать без негодования на его мучителя. О Бироне можно бы также потолковать. Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем, он имел великий ум и великие таланты..."

Лажечников, в ответном письме от 22 ноября, "счел за честь поднять перчатку", брошенную ему "таким славным литературным подвижником", - и пространно, с ссылками на исторические источники и на свидетельства очевидцев, поддерживал свою точку зрения и на Волынского, и на Тредьяковского, "педанта и подлеца", и, особенно, на Бирона, с которого "никакое перо, даже творца Онегина и Бориса Годунова, не в состоянии снять позорное клеймо, которое история и ненависть народная, передаваемая от поколения поколению, на нем выжгли". Оспаривал далее Лажечников и мысль Пушкина о том, что "ужасы бироновского тиранского управления были в духе того времени и в нраве народа". "Приняв это положение, - писал он, - надобно будет все злодеяние правителей отнести к потребностям народным и времени. Признаю кнут справедливым и необходимым для нашего русского народа за преступления его; но не понимаю, почему бы он требовал за неплатеж недоимок окачивания на морозе холодною водой и впускания под ногти гвоздей. Впрочем народ наш до Бирона и после Бирона был все тот же; думаю, что он не изменился и ныне или очень мало изменился к лучшему. Долго еще будет ходить за современную практическую истину пословица: гром не грянет, русский не перекрестится. Решительно скажу, что чувства нравственного (и даже религиозного), как у немецкого крестьянина нашего времени, и теперь не существует в нашем народе, и до тех пор не будет, пока не подумают о воспитании его те, которые должны об этом думать. Но об этом когда-нибудь после, и печатно, если удастся... И за что ж дух этого русского народа требовал ужасных бироновских пыток? Бунтовал ли он против своей царицы или поставленных от нее властей? Нарушал ли он общественное спокойствие? - Ничего этого не было. Денег, золота требовал Бирон у этого бедного, тогда голодного народа, требовал у него бриллиантов для своей жены, роскошной жизни для себя, - и народ, не в состоянии дать ни того, ни другого, должен был выдержать всякого рода муки, как народы Колумбии, когда они отдали мучителям все свое золото и не могли ничего более дать. Почему дух времени и нравы народа не требовали бироновских казней при Екатерине I, Петре II, Анне Леопольдовне, Елизавете, Екатерине II и ее преемниках? Народ, как мы сказали, все тот же". Свое длинное и горячо написанное письмо Лажечников кончил извинением, что ответил на строки Пушкина "целою скучною тетрадью". "Я хотел, - писал он, - защитить себя от несправедливых упреков и, между тем, защитить память русского патриота. Я молчал бы, - добавлял Лажечников, - если бы писал мне г. Сенковский (критику которого он "не ставил ни во что"), но ваши упреки задели меня за живое. Ответом моим хотел я доказать, что историческую верность главных лиц моего романа старался я сохранить, сколько позволяло мне поэтическое создание, ибо в историческом романе истина всегда должна уступить поэзии, если та мешает этой. Это аксиома. Вините также славу вашу за эту длинную тетрадь. Ваши похвалы так вскружили мне голову, что я в восхищении от них забыл время и записался. Искренностью моего письма хотел я также доказать то глубокое уважение, которое всегда имел к вам".

Составляя, двадцать лет спустя, воспоминания о знакомстве с Пушкиным и приведя в них письмо поэта от 3 ноября 1835 г., которое он тогда хранил "как драгоценность", Лажечников, пользуясь копией своего ответа Пушкину (приведенного нами выше), повторил в них все возражения, которые он сделал тогда поэту. "Я крепко защищал в нем (в ответном письме), - пишет он, - историческую истину, которую оспаривает Пушкин. Прежде чем писать мои романы, я долго изучал эпоху и людей того времени, особенно главные исторические лица, которые изображал. Например, чего не перечитал я для своего "Новика"! Могу прибавить, - я был столько счастлив, что мне попадались под руку весьма редкие источники. Самую местность, нравы и обычаи страны списывал я во время моего двухмесячного путешествия, которое сделал, проехав Лифляндию вдоль и поперек, большею частью по проселочным дорогам. Также добросовестно изучил я главные лица моего "Ледяного дома" на исторических данных и достоверных преданиях". Поэтому упреки Пушкина по своему адресу он считал незаслуженными и продолжал отстаивать свою точку зрения и на действующих лиц своего романа, и вообще на описанную им эпоху. Впрочем, он должен был сознаться, что по отношению к Тредьяковскому он был не совсем справедлив и что Волынский действительно поступил с ним жестоко, даже бесчеловечно; однако не соглашался с Пушкиным в том, что Тредьяковский достоин уважения потомства... По поводу же своих возражений Пушкину на его суждения о Бироне Лажечников писал, что оправдание поэтом Бирона он считал "непостижимою" для него "обмолвкой великого поэта". "Винюсь, - говорит он, - я принял горячо к сердцу обмолвку Пушкина, - особенно насчет духа времени и нравов народа, требовавших будто казней и угнетения, и слова, которые я употребил в возражении на нее, были напитаны горечью. Один из моих приятелей, прочитав мой ответ, сказал, что я не поскупился в нем на резкие выражения, которые можно и должно было написать - только не Пушкину. "Рассердился ли он за них?" - спросил меня мой приятель. "Я сам так думал, не получая от него долго никакого известия, - отвечал я. - Но Пушкин был не из тех себялюбивых чад века, которые свое я ставят выше истины. Это была высокая, благородная натура. Он понял, что мое негодование излилось в письме к нему из чистого источника, что оно бежало неудержимо через край души моей, и не только не рассердился за выражения, которыми другой мог бы оскорбиться, - напротив, проезжая через Тверь, помнится, в 1836 г. прислал мне с почтовой станции следующую коротенькую записку. Как увидите, она вызвана одною любезностию его и доброю памятью обо мне.

"Я все еще надеялся, почтенный и любезный Иван Иванович, лично благодарить вас за ваше ко мне благорасположение, за два письма, за романы и пугачевщину, но неудача меня преследует. - Проезжаю через Тверь на перекладных и в таком виде, что никак не осмеливаюсь вам явиться и возобновить старое, минутное знакомство. - Отлагаю до сентября, то есть до возвратного пути; покамест поручаю себя вашей снисходительности и доброжелательству. Сердечно вас уважающий Пушкин".

Записка без числа и года, - замечает Лажечников. - Подпись много порадовала меня: она выказывала добрую, благородную натуру Пушкина; она восстановляла хорошие отношения его ко мне, которые, думал я, наша переписка расстроила".

Лажечников мечтал еще раз лично повидаться с своим любимым поэтом, в котором он так высоко ставил и личные, человеческие качества, - но мечте его не суждено было осуществиться: "В последних числах января 1837 года, - заканчивает он свои воспоминания о Пушкине, - приехал я на несколько дней из Твери в Петербург. 24-го и 25-го был я у Пушкина, чтобы поклониться ему, но оба раза не застал дома. Нельзя мне было оставаться долее в Петербурге, и я выехал из него 26-го вечером, 29-го - Пушкина не стало... Потух огонь на алтаре!"

Зная чувствительное сердце Лажечникова, легко можно представить, как горько оплакивал он преждевременную и неожиданную смерть своего любимого поэта...

Память о нем для него была всегда дорога и впоследствии, что видно, между прочим, из того, как он ценил и берег письма к нему Пушкина и как заботился об их сохранении. Когда в 1858 г. он выпустил в свет первое собрание своих сочинений, известный библиограф М. Н. Лонгинов, служивший тогда в Москве, поместил в журнале "Атеней" статью о Лажечникове; последний был очень доволен отзывом Лонгинова и писал ему, что отзывом этим он "подарил ему один из самых приятных часов в его жизни". Желая показать Лонгинову, как ценит он его доброе о себе мнение, он писал ему: "При свидании в Москве я попрошу вас принять от меня на память письмо ко мне Пушкина по случаю получения им моего Ледяного Дома и ответ мой на это письмо. У вас они сохранятся лучше и, может быть, когда-нибудь пригодятся"; а в одном из следующих писем - от 16 ноября 1858 г. - он послал ему оба письма к себе Пушкина. Приводим это, очень интересное, неизданное письмо, - тем более любопытное, что в нем Лажечников, между прочим, снова возвращается к тому же давнему спору своему с Пушкиным по поводу его мнения об ошибках, допущенных Лажечниковым при обрисовке некоторых действующих лиц в "Ледяном доме", и защищается от критики А. Н. Афанасьева в статье последнего "Об исторической верности в романах И. И. Лажечникова":

Милостивый Государь,

Михаила Николаевич.

Посылаю вам обещанные мною письма Пушкина ко мне и комедию: точь-в-точь, игранную в Сибири в 1774 году. Сочинитель ее Г. Веревкин. Прошу покорно принять от меня то и другое на память. Ответ мой Пушкину я не нашел в своих бумагах.

Из письма ко мне Пушкина вы увидите, справедливо ли я назвал обмолвкою великого писателя слова его, что "тиранское управление Бирона было в духе того времени и во нравах народа, которым он управлял". Приняв это положение, надобно будет все злодеяние правителей отнести к потребностям времени и народа. Положим, законы, взыскивающие за преступления, могут быть издаваемы более или менее строгие, смотря по нравам народа; но никогда тиранское управление не может быть в духе времени и народа. История оправдывает иногда грозное управление государственных людей за их ум и таланты, за благодетельную для их отечества цель, к которой они стремились. Так историческая правда смотрит на дела Ришелье. Но какой великий ум и какие таланты правителя народного имел Бирон? То и другое должно доказываться делами. Что же славного и полезного для России сделал временщик? Быть может, какой-нибудь лихой наездник-историк, вроде Афанасьева, велит нам снять шапку перед его памятью за то, что он, ничтожный выходец, умел согнуть Петрову Россию в бараний рог и душил нас, как овец. Или, может статься, велит он увидеть его ум и великие таланты в мастерской езде верхом на разные манеры, или в том, что он умел искусство сесть не в свои сани? .. Других памятников своего искусства править он нам не оставил.

В одном из последних NN Атенея прочел я ожесточенный разбор моих романов. В оправдание свое повторю то, что я сказал в статье моей "Знакомство мое с Пушкиным". Прибавлю еще, что я писал о Волынском под благородным впечатлением, окружавшим в 30-х годах могилу его, когда с восторгом повторялись известные стихи:

........... приведи
К могиле мученика сына:
Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина.

Сама великая Екатерина в завещании своем, приложенном к следственному делу Волынского, оправдала его: такому авторитету верить можно. Копию с этого завещания, списанную мною со всею точностью с подлинника, который я получил в 1837-м году от Жуковского, посылаю вам - на случай, если вы ее не имеете. Из нее увидите, что следствие над Волынским производилось под пытками: хороша истина, выжатая клещами и на дыбах!! достойно исторического вероятия следственное дело, произведенное таким образом!.. Если следствие напечатано кем в Трудах исторического общества - конечно, ради оправдания отчета о нем, сделанного некогда одним сильным лицом, - почему ж было не напечатать завещания мудрой государыни, из которого некоторые изречения следовало бы напечатать золотыми буквами? Тогда права обвинителей и адвокатов Волынского были бы более уравновешены. Легко критику осуждать меня под защитою обнародованного акта, когда он знает, что другой, сильнейший документ, его опровергающий, не мог быть издан в свет. Он нападает с оружием, которое дано ему правительством в руки против человека, не имеющего права употребить оружие, которое ему запрещено. Благородно ли это? Притом справедливо ли взыскивать с меня за то, что я изобразил в 1835 году Волынского не по историческим сведениям, сделавшимся известными только в 1858 году и до сих пор бывшим под государственным секретом? И по юридическим началам закон только со времени его издания имеет силу, а не действует назад. Разве шемякинский или афанасьевский суд действует иначе! Признаюсь, виноват, кругом виноват за то, дескать, что не знал в 1835 году то, что можно было только узнать в 1858 году?

И за отрывок Колдуна на Сухаревой башне критик ожесточается против меня. Упреки в искажении мною характера молодого Долгорукова также пристрастны и несправедливы.

Напечатанные мною письма (по просьбе книгопродавца) служили только вступлением к роману Колдун на Сухар. б. Весь роман не был бы написан в эпистолярной форме, а в повествовательной по главам. По письму Долгорукова к Финку нельзя судить, как разовьется характер первого впоследствии романа; да и Долгорукий играет в нем не главное лицо - главные лица у меня Брюс и его племянник, женившийся потом на княжне Долгоруковой, бывшей невестой Петра II, когда она возвратилась из Сибири. В этом письме Долгорукий выражается, как мальчик, хотя и с прекраснейшими мечтами о счастье России, но более всего занятый голубою лентою через плечо, обер-камергерским мундиром и красотою девушки, с которою он стоять будет в церкви под брачным венцом. Кто не знает, что много обещавшие юноши не исполняли прекрасных надежд, которые они сулили! В письме барона Остермана к Брюсу (стр. 440 и 441-я) вернее обозначается, чего "должна ждать Россия от таких людей, каковы члены семейства Долгоруких. "Пожалеешь и его (Меншикова), - пишет Остерман, - когда подумаешь, кто его заменяет. По крайней мере он был с великими заслугами Петру и отечеству, имел великий ум, испытанное мужество; а теперь его наследники ... подумать-то страшно, что за люди!" и далее: "Предсказываю на несколько лет царство детей... Страшусь не без причины за творения Петра Великого. Ты знаешь отца и дядю маленького фаворита: не великие по душевным качествам, они захватили бразды правления. Можно судить, куда эти возничие умчат колесницу России, если скоро не успеют сами сломить себе шею". Почему же притом, осуждая меня по одному вступлению к роману и то по одному письму юноши Долгорукова, то есть по одной стороне медали, не вздумать взглянуть на другую сторону ее?..

Не знаю, что и сказать об оправдании Бирона критиком, по словам князя Щербатова, будто "народ был порядочно управляем, не был отягощаем налогами", когда все историки времен Анны Иоанновны именно и называют управление временщика тираническим, кровожадным, за жестокие истязания народа во взыскании налогов. Отчего ж ходил такой стон по земле русской? отчего ж целые селения бежали тогда в Литву? не от благодетельного же правления?' Я начинаю сомневаться, не возникла ли эта защита Бирона ради того, что сильные потомки его еще здравствуют и имеют родственные связи с сильными и знатными фамилиями русскими? Да и г-дин Афанасьев не приходится ли сродни Тредьяковскому?..

Наконец скажу, - меня судят, как биографа, как историка, а не как исторического романиста. Если бы разбирать так строго исторические характеры в романах самого Вальтер-Скотта, сколько бы нашлось в них романических прикрас?

Не вдаваясь в печатную полемику с г-ном Афанасьевым, вот все, что я хотел сказать вам в защиту свою. Простите, если я наскучил вам ею.

Прошу верить в совершенное уважение и искреннюю преданность.

Ваш покорнейший слуга

И. Лажечников. С. Кривякино, 16-го ноября 1858.

Тон глубокого убеждения звучит в этом письме заслуженного писателя, - убеждения, но не пристрастия. И действительно, современники свидетельствуют, что Лажечников был совершенно чужд этого чувства, что он умел быть совершенно беспристрастным. Человек "в высочайшей степени добрый, откровенный, совестливый, нежный" - по отзыву близко и издавна знавшего его К.Н. Лебедева, Лажечников с редкой любовью и в то же время беспристрастием следил за литературой, отзываясь на все талантливое, что появлялось в ней: он, по выражению И. И. Панаева, принадлежал к тем "живым, избранным и редким натурам, которые никогда не стареются духовно и потому чувствуют всегда большую наклонность к молодым поколениям. За это их не очень жалуют их сверстники и вообще все отсталые люди, идеал которых не в будущем, а в прошедшем. Лажечников - едва ли не единственный из литераторов своего времени... искренно и без всякой задней мысли, с полным сочувствием всегда протягивающий руку всем замечательным деятелям последующих литературных поколений. Он располагает к себе с первого взгляда своею простотою, мягкостью, благодушием. Он настоящий поэт, увлекающийся, беспечный, исполненный фантазий, чуждый всякого практического такта, не уживающийся с действительностью и не входящий с нею ни в какие сделки..." Любя и почитая Белинского и пользуясь привязанностью последнего, он высоко ставил Гоголя, восторгался Тургеневым, до конца дней своих как бы оставаясь чистым и увлекающимся юношей, простосердечным, "неисправимым" идеалистом. "Почувствовавши к кому-нибудь симпатию, он отдавался ей весь, пылко, искренно, как юноша", - свидетельствует Т.П. Пассек. Одной из таких симпатий Лажечникова был, несомненно, Пушкин, память которого всегда была особенно дорога ему: к ней относился он с таким благоговением, что когда, в 1856 г., Г.Е. Благосветлов написал статью "История русского романа" и в ней отвел Лажечникову как романисту высокое место, последний писал А.В. Старчевскому, что "чести стоять между Гоголем и Пушкиным он не заслуживает..." Конечно, Лажечников был прав, отводя себе в истории русской литературы более скромное место, но заслуженного им никто у него отнять не вправе: Лажечников должен считаться родоначальником русского исторического романа; в этом отношении он занимает почетное место в истории нашей словесности, и имя его может быть поставлено наряду с Пушкиным, если последнего считать родоначальником нашего художественного романа. Успех в современном ему образованном обществе романы Лажечникова имели чрезвычайный, по выражению одного критика - жгучий, и похвала Пушкина, высказанная по адресу романов Лажечникова, - не фраза; их долго читали и перечитывали с наслаждением; поэтому прав был Лонгинов, когда говорил, что имя Лажечникова "не умрет в летописях нашей литературы, в которые навсегда занесены "Последний Новик", "Ледяной дом" и "Басурман".

Опубликовано: в сборнике, выпущенного издательством "Атеней" в честь 80-летия А.Ф. Кони. Л., 1925. С. 103-135.

0

55

Б.Л. Модзалевский

Пушкин и Стерн.


Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! [Зачем было это говорить?] знал бы про себя; многие [б] того не заметили б.

Эти строки* Пушкина еще не появлялись в печати; они извлечены нами из беловой рукописи поэта, содержащей в себе все его "Отрывки из писем, мысли и замечания"; в этой рукописи они занимают четвертое место среди отрывков, т.е. между заметкою "Однообразность в писателе доказывает односторонность ума..." и "Жалуются на равнодушие русских женщин к нашей поэзии...". Получив рукопись от Пушкина для напечатания в "Северных Цветах на 1828 год", Дельвиг выпустил из нее несколько афоризмов и заметок; среди выброшенных была и приведенная выше заметка, содержащая одно суждение Стерна, высказанное в его известном незаконченном произведении "Sentimental journey through France and Italy". Пушкин читал его, вероятно, во французском переводе("Voyage Sentimental, suivi des Lettres d'Yorick a Elisa", Paris, an VII), по книге, принадлежавшей его сестре Ольге Сергеевне Пушкиной-Павлищевой и сохранившейся до настоящего времени в составе его библиотеки, ныне в Пушкинском Доме. Здесь суждение Стерна, приводимое Пушкиным, находится на стр. 180 - 182-й тома II-го; в английском тексте этого издания (в котором, en regard, дан и французский перевод) оно читается следующим образом: "But there is nothing unmixt in the world; and some of the gravest of our divines have carried it so far as to affirm, that enjoyment itself was attended even with a sigh - and that the treatest they knew of, terminated in a general way in little better than a convulsion"; во французском же переводе эта мысль выражена так: "Je connai de graves theologians qui vont jusqu'a soutenir que la jouissance meme est accompagnee d'un soupir, et que la plus delicieuse qu'ils connaissent, se termine ordinairement par quelque chose approchant de la convulsion". Как видим из этих обоих текстов, Пушкин дал не дословный перевод фразы Стерна, а лишь общий смысл ее, самую ее сущность, остановившую на себе его внимание. Деликатный Дельвиг не решился поместить суждение Стерна в своем альманахе, считая его, очевидно, не совсем удобным по его слишком откровенной ясности физиологического свойства.

______________________

* В скобках поставлены зачеркнутые Пушкиным слова.

______________________

Пушкин был издавна и хорошо знаком с произведениями великого английского юмориста и очень ценил их*. Еще в письме из Кишинева к Вяземскому от 2-го января 1822 г. он писал, что, по его мнению, вся "Лалла Рук" Томаса Мура "не стоит десяти строчек Тристрама Шанди", - известного неоконченного романа Стерна "The Life and Opinions of Tristram Shandy" (1759 - 1767). Сочинения его во французских изданиях 1799 (упомянутом выше) и 1818 гг. и в английском - 1823 г. были в библиотеке Пушкина**; в 1828 г. критик "Атенея", разбирая вновь вышедшие главы "Евгения Онегина", упрекал Пушкина за отступления в ходе романа, говоря, что это просто "наросты к рассказу, по примеру блаженной памяти Стерна"***; в одном из примечаний к главе 2-й "Онегина" поэт сам сделал ссылку на Стерна; упомянул он его и позже, в "Мыслях на дороге", говоря об английской литературе и высказывая мнение, что в Англии только "Ричардсон, Фильдинг и Стерн поддерживают славу прозаических сочинений". Наконец, если верить Запискам А.О. Смирновой, поэт как-то убеждал ее перевести знаменитое "Сентиментальное путешествие Стерна", а о Гоголе однажды выразился, что "он будет русским Стерном", ибо "он все видит, он умеет смеяться, а вместе с тем он грустен и заставит плакать".

______________________

* О сильном влиянии Стерна на русских писателей конца XVIII - начала XIX века см. исследование В.И. Маслова в "Историко-литературном сборнике", посвященном В.И. Срезневскому. Л., 1924, стр. 339 - 375; ср. также в книге Н.К. Пиксанова "Два века русской литературы". М., 1923, стр. 38 - 39.
** См. Б. Модзалевский. Библиотека Пушкина. СПб., 1910, стр. 147 и 343 - 344.
***"Атеней" 1828 г., февраль, N 4.

______________________

По сообщению П.В. Анненкова*, Пушкин набрасывал свои "Отрывки из писем, мысли и замечания" в Кишиневе; оттуда же он, как мы видели, писал о Стерне Вяземскому; думаем поэтому, что интерес к Стерну и знакомство Пушкина с ним можно отнести еще к 1821 году, если не к более раннему.

______________________

* Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, стр. 155 - 156; ср. у П. Е. Щеголева. Пушкин. СПб., 1912, стр. 89, примеч.

0

56

Б.Л. Модзалевский

Пушкин - ходатай за Мицкевича.

Печатаемые ниже строки Пушкина относятся к самому началу 1828 г.; они важны не столько с литературной, сколько с исторической и биографической стороны и лишний раз выказывают в теплом свете  человеческую сущность души Пушкина, которой столь свойственны были высшие порывы к добру и справедливости. Сам "поднадзорный", незадолго перед тем возвращенный из ссылки и получивший лишь видимость личной и духовной свободы (ибо поставлен был в официальные, подчиненные отношения к "высшей полиции" и тогдашним ее представителям - Бенкендорфу и фон Фоку, начальникам всесильного когда-то, мрачной памяти III Отделения Собственной Его Величества Канцелярии), - наш чистосердечный, незлобивый поэт-гражданин берется хлопотать - и хлопочет - о своем новом друге, друге-изгнаннике, представителе братского народа, так же, как и он сам, поэте "Божею милостью" - Адаме Мицкевиче. Напомним, что позже, в 1834 г., вспоминая промчавшиеся годы, писал о нем Пушкин в своем известном, дошедшем до нас лишь в набросках, стихотворении*:

...Он между нами жил,
Средь племени враждебного; но злобы
В душе своей к нам не питал, и мы
Его любили. Мирный, благосклонный,
Он посещал беседы наши. С ним
Делились мы и чистыми мечтами
И песнями (он вдохновен был свыше
И с высока взирал на жизнь). Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Мы жадно слушали поэта. Он
Ушел на Запад - и благословеньем
Его мы проводили...

______________________

* Даем текст черновика, находившегося в собрании покойного великого князя Константина Константиновича, завещанном им в Пушкинский Дом при Российской Академии наук.

______________________

В этих строках Пушкин вспоминал о "былом" Мицкевиче, некогда столь близком ему по духу, но, взволнованный его политическими настроениями и выступлениями, продиктованными русско-польскими событиями 1830 - 1831 гг., говорил далее:

...Теперь Наш мирный гость нам стал врагом, - и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного [падшего] поэта,
Знакомый голос! Боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром
И возврати ему...
[Твой мир в его озлобленную душу]...

Пути двух поэтов в ту пору разошлись: в каждом слишком сильны были  национальные чувства, сознание принадлежности к  своему народу и долга перед  ним...  Не то было в 1826 - 1828 гг. Познакомившись в последние месяцы 1826 г. в Москве, куда Мицкевич прибыл в марте этого года, будучи определен на службу в гражданскую канцелярию московского военного генерал-губернатора князя Д.В. Голицына*, друзья-поэты быстро сошлись очень близко и тесно сдружились. Много обстоятельств содействовало этому сближению: и личный характер Пушкина, самая природа его души, всегда общительной, живой, легко и охотно отзывавшейся на всякое доброе чувство, а в то время, в период упоения полученной свободой, - даже экспансивной; и общее настроение окружающей литературной и светской среды, в которой оба поэта вращались в то время. Один из современников (князь Вяземский) пишет по поводу пребывания в Москве польского поэта: "Мицкевич радушно принят был Москвою. Она видела в нем подпавшего действию административной меры, нимало не заботясь о поводе, вызвавшем эту меру; в это время не существовало еще так называемого польского вопроса. Все располагало к нему общество: он был умен, благовоспитан, одушевлен в разговорах, держался просто, не корчил из себя политической жертвы, в нем не было ни следа польской заносчивости, ни обрядной уничижительности. При оттенке меланхолического выражения в лице он был весел, остроумен, меток в словах и выражениях, говорил хорошо по-русски". Пушкин был пленен Мицкевичем и его поэтическим и импровизаторским талантом; с своей стороны, и польский поэт отнесся к Пушкину с искреннейшею симпатиею и быстро оценил его гениальность. "Я с ним знаком, - писал он своему другу Одынцу в марте 1827 г., - и мы часто видаемся. Пушкин почти ровесник мне... В беседе он очень остроумен и пылок, читал много и хорошо знает современную литературу; понятия его о поэзии чистые и возвышенные. Он теперь написал трагедию "Борис Годунов"; я знаю несколько сцен ее в историческом роде, хорошо задуманных и с прекрасными частностями"**.

______________________

* Вержбовский Ф. К биографии Адама Мицкевича в 1821 - 1829 гг. // Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб., 1898. Т. 66. N 5. С. 41 и сл.; и записанный П.И. Бартеневым рассказ о Мицкевиче (Русский архив. 1898. N 7. С. 480; с опечаткой в годе).
** Пушкин А.С. Соч. / Под ред. С.А. Венгерова. СПб., 1909. Т. 3. С. 344.

______________________

Вскоре затем, 19 мая 1827 г., Пушкин покинул Москву и вторую половину этого года провел большею частию в Петербурге; сюда же, в свите князя Д.В. Голицына, в первых числах декабря 1827 г. приехал и Мицкевич, вскоре сделавшийся центром внимания со стороны столичной польской колонии и прогостивший в столице до начала февраля 1828 г.*; в этот приезд он, без сомнения, видался и с Пушкиным; хотя точных указаний на их сношения до нас и не дошло, - зато мы имеем теперь документ, с определенностью показывающий, что сердцу Пушкина была в это время очень близка судьба опального польского поэта: в числе различных безымянных и незначительных бумаг фон Фока, управлявшего III Отделением, нам удалось найти остававшуюся доселе неизвестной записку Пушкина по делу Мицкевича от 7 января 1828 г.; она составлена в обычной форме "меморандума", или "памятной записки", передаваемой при  личном ходатайстве, и писана на листе писчей бумаги большого формата обычным "нарядным" или официальным почерком Пушкина:

Adam Mickiewicz, professeur a l'Universite de Kovno, ayant appartenu a l'age de 17 ans, a une societe litteraire qui n'exista que pendant quelques mois, fut mis aux arrets par la comission d'enquete de Vilna (1823). Mickiewicz convint d'avoir connu l'existance d'une autre societe litteraire, mais d'en avoir toujours ignore de but qui etoit de propager le Nationalisme Polonais. Aureste cette societe ne dura non plus qu'un moment et fut dissoute avant l'Oukase. Au bout de 7 mois Mickievvicz rut mis en liberte et envoye dans les provinces Russes, jusqu'a ce qu'il plut a S. M. I'Empereur de lui permettre de revenir. II servit sous les ordres du General Witt et sous ceux du General Gouverneur de Moscou. II espere que leurs suffrages lui etant favorables, l'Autorite lui permettra de revenir en Pologne oil l'apellent des affaires domestiques.

7 Janvier 1828

______________________

* См.: Погодин А.Л. Адам Мицкевич. М., 1912. Т. 2. С. 72 - 75.

______________________

Перевод:  Адам Мицкевич, профессор университета в Ковне*, за принадлежность, в возрасте 17 лет, к одному литературному обществу, которое существовало в продолжение лишь нескольких месяцев, был арестован Виленскою следственной комиссией (1823)**. Мицкевич сознается, что знал о существовании и другого литературного общества, но всегда был в неведении о цели его, которая состояла в распространении идей польского национализма. Впрочем, и это общество существовало лишь самое короткое время и было закрыто до издания указа***. По истечении 7 месяцев Мицкевич был выпущен на свободу и выслан в русские губернии, - до тех пор, пока государю императору благоугодно будет разрешить ему возвратиться. Он служил под начальством генерала Витта**** и московского генерал-губернатора. Он надеется, что, так как их отзывы для него благоприятны, правительство позволит ему возвратиться в Польшу, куда призывают его домашние обстоятельства*****.

7 января 1828

______________________

* В действительности Мицкевич был кандидатом и магистром философии Виленского университета, а затем - преподавателем в Ковенском уездном училище.
** См. об этом, между прочим: Вержбовский Ф. К истории тайных обществ и кружков среди литовско-польской молодежи 1819 - 1823 г. // Варшавские университетские известия. 1897. N 8 - 9; он же. К биографии Адама Мицкевича в 1821 - 1829 гг. С. 5, 22 - 20 и др.
*** Т.е. указа 1822 г. о закрытии масонских и других тайных обществ.
**** Граф И.О. Витт управлял в 1824 г. одесским Ришельевским лицеем, в который Мицкевич тогда изъявил желание служить (см.: Вержбовский Ф. К биографии Адама Мицкевича в 1821 - 1829 гг.).
***** Мицкевич вместе с товарищем своим Малевским возбуждали ходатайство об отпуске их на родину, "для устройства семейственных дел", еще в августе 1826 г., но тогда не получили на это разрешения (см.: Вержбовский Ф. К биографии Адама Мицкевича в 1821 - 1829 гг. С. 65 - 68).

______________________

Ходатайство поэта, составленное не без дипломатической ловкости, не увенчалось немедленным успехом, хотя, надо думать, все-таки помогло Мицкевичу освободиться от столь несвойственной ему чиновника гражданской канцелярии московского генерал-губернатора: вскоре после получения памятной записки Пушкина, когда Мицкевич снова приехал в Петербург, фон Фок, при очередном своем письме (от 9 мая 1828 г.) к находившемуся тогда в отъезде с Николаем I Бенкендорфу, послал последнему особую заметку (среди других заметок, которые он озаглавливал: "Секретная газета", номер такой-то) следующего содержания:

СЕКРЕТНАЯ ГАЗЕТА 5.

Сюда переселились из Москвы два поляка: первый - польский поэт  Мицкевич и друг его  Малевский,  принадлежавшие некогда к Студентскому Виленскому обществу Филаретов, за что они, вместо наказания, высланы из Литвы на жительство в Россию, в 1824 г. По достоверным сведениям, общество сие не имело никакой возмутительной цели. Главные его правила были: учиться, не пить, не играть в карты, помогать своим товарищам, а политическая цель была, чтоб распространять Польскую Национальность*.

______________________

* Это выражение взято Фоком прямо из записки Пушкина.

______________________

Мицкевич и Малевский люди образованные, тихие, скромные, ведут себя отлично в отношении нравственном и политическом и вовсе исцелились от своей школьной политики. Московский Военный Генерал-Губернатор Князь Голицын особенно им покровительствует и неоднократно ходатайствовал за ними (sic). По ходатайству Князя Голицына Малевский, как искусный законник и Магистр Прав, определяется в Сенатские Метрики, где он будет весьма полезен Сперанскому при составлении свода Польских Законов. Сперанский знает о достоинстве Малевского. Мицкевич ищет себе места в Министерстве Внутренних Дел*.

______________________

* Это неверно: Мицкевич желал перейти на службу в Коллегию иностранных дел (Вержбовский Ф. К биографии Адама Мицкевича в 1821 - 1829 гг. С. 92 и сл.).

______________________

Казалось бы, лучше всего, чтоб не мешать переселению этих смирных молодых людей из Москвы в Петербург. Во-первых, этим Правительство получит много приверженцев между молодыми Поляками; во-вторых, пора бы предать забвению детские проступки; в-третьих, если Мицкевич и Малевский так хороши, как об них со всех сторон относятся, то они не только не сделают вреда, но произведут пользу в Петербурге, поселяя в юношестве хорошие правила; если же окажется, что образ мыслей их не таков, как о том свидетельствуют, то здесь лучше и удобнее за ними наблюдать и, в случае нужды, принять свои меры. В Москве же между молодыми людьми пребывание их не может быть полезно, ни им самим, ни другим, ибо дух Московского юношества известен*.

______________________

* На этой записке нет никаких помет; между тем на двух других, одновременно посланных, есть карандашные пометы Николая I, свидетельствующие о том, что они были читаны императором.

______________________

Любопытно отметить, как раз в это время, когда Фок заступался за Мицкевича, возникла обширная переписка властей (барона И.И. Дибича, Н.Н. Новосильцова и графа А.И. Чернышева) о Мицкевиче по поводу изданной им тогда в Петербурге поэмы "Konrad Wallenrod", - но переписка эта окончилась благополучно для поэта, и ходатайство за него Пушкина в конце концов осуществилось в полной мере: возбужденное властями "дело" было "оставлено без дальнейшего внимания"*, а Мицкевич весною 1829 г. получил возможность выехать за границу.

______________________

* См.: Дубровин Н.И. Греч, Ф.В. Булгарин и А. Мицкевич // Русская старина. 1908. N 11. С. 338 - 351, по делам Архива бывшего III Отделения; Былое. 1906. Апр. С. 38-41.

______________________

Во время пребывания своего в Петербурге в 1828 - 1829 гг. Мицкевич нередко видался с тем, кого позже назвал: "Народа Русского избранник, прославленный на Севере певец". Пушкин принимал Мицкевича и у себя, в Демутовой гостинице, встречал его и у общих знакомых, - например, у барона Дельвига, у К.А. Собаньской, у графа И.С. Лаваля, вероятно - у Жуковского и Козлова; тогда же Пушкин принялся за перевод "Конрада Валленрода" и "мастерски" перевел начало его, а также подарил ему свою "Полтаву"*; в это же время, вероятно, он получил от Мицкевича и экземпляр сочинений Байрона издания 1826 г. с надписью на польском языке: "Байрона Пушкину посвящает поклонник обоих - А. Мицкевич"**.

______________________

* Пушкин А.С. Соч. Т. 6. С. 466.
** Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина. СПб., 1910. С. 183 и табл. при с. 264.

______________________

С отъездом Мицкевича из России прекратились личные сношения поэтов, хотя оба они, конечно, никогда не теряли друг друга из виду*; а когда Пушкин погиб, Мицкевич написал свою известную статью о русском национальном поэте и, подписав ее: "Один из друзей Пушкина", показал тем самым, что он не изменил чувствам преданности и признательности к своему собрату и ходатаю.

1918

______________________

* Отношениям Пушкина и Мицкевича посвящено немалое число статей и заметок; см.: Чижиков Л.А. Адам Мицкевич (Библиографический указатель русской о нем литературы) // Известия Отделения русского языка и словесности. 1915. Т. 20. Кн. 2. С. 125 - 151, Пушкин А.С. Соч. / Под ред. С.А. Венгерова. Т. 6. С. 466-467; Погодин А.Л. Адам Мицкевич. Т. 2. С. 21 - 24.

Впервые опубликовано: Ирида. 1918. N 1. 3 июня. С. 2 - 3.

0

57

Б.Л. Модзалевский

Род Пушкина.

Мой предок Радша службой бранной
Святому Невскому служил.
А. Пушкин. Моя родословная.

I

"При державе великого государя и великого князя Александра Ярославича Невского прииде из немец муж честен именем Радша" - так начинаются родословные росписи, поданные в 1686 году представителями нескольких ветвей рода Пушкиных в Разрядный Приказ. Ссылаясь на предка, выезжего "из немец", Пушкины следовали общей тенденции русских дворянских родов, показывавших легендарных предков своих выходцами из иностранных государств: легенды эти, не поддаваясь исторической проверке, принимались на веру, давая право представителям родов гордиться своим древним происхождением и пользоваться им при разного рода служебных отношениях.

Легендарный предок Пушкина - Радша - считается родоначальником многих дворянских фамилий, большею частью уже угасших, но частью существующих и по настоящее время. Согласовать показание родословной о времени выезда Радши с летописными данными о лицах с тем же именем и с именами его ближайших потомков не представляется возможности, - вот почему наши генеалоги различно толкуют и комментируют события их жизни. М.Г. Спиридов, называя Радшу Лазарем, отождествляет его с тем боярином новгородским, который упоминается в "Истории" Карамзина убитым в бою с ливонцами на р. Кеголе 18 февраля 1268 г. Известный генеалог князь П. В. Долгоруков говорит, что Радша прибыл из Германии в Новгород в конце XII века; М.В. Муравьев, автор "Родословия А.С. Пушкина", считает, что Радша, при крещении названный Ростиславом-Стефаном, был тиуном князя Всеволода Ольговича, и относит к нему известие летописей о том, что в 1146 г. киевляне разграбили его двор. П.И. Бартенев в статье своей "Род и детство Пушкина" стоит на почве показания росписей и говорит, что "Радша выселился к нам в княжение Александра Невского". Сам поэт, очевидно, также принимал на веру легенду, созданную его предками, и принимал с тем большей уверенностью, что подтверждение ей находил в близко ему знакомой "Истории" Карамзина: последний, говоря, что "слава Александрова, по свидетельству наших родословных книг, привлекла к нему из чужих земель - особенно из Германии и Пруссии - многих именитых людей, которых потомство доныне существует в России и служит Государству в первейших должностях воинских или гражданских", - в примечании к этому месту перечисляет и потомков Радши. Знал поэт, без сомнения, и родословную роспись Пушкиных, вошедшую в состав так называемой "Бархатной Книги", изданной Н. И. Новиковым в 1787 г.; знал, что легенда о выезде Радши и происхождении от него Пушкиных закреплена официально внесением ее в "Гербовник"; слышал о ней и по преданиям, свято сохранявшимся еще в то время в дворянских семействах; видел, конечно, и справку, выданную Василию Львовичу Пушкину из Московского Архива Коллегии Иностранных Дел в 1799 году. Таковы были источники, из которых поэт мог почерпать убеждение в древности своего рода, которым, как увидим ниже, имел основание гордиться, встречая имена предков своих на многих и видных страницах отечественной истории.

Пушкины были потомками Радши уже в седьмом колене. В вышеупомянутой справке Архива Коллегии Иностранных Дел ближайшее потомство Радши записано так: "Во дни благоверного великого князя Александра Невского приехал из немец муж честен именем Радша (колено I). А у Радши сын Якуп (кол. II). А у Якупа сын Алекса (кол. III). А у Алексы сын Гаврило Алексичъ (кол. IV). А у Гаврила дети: Иван Морхиня (кол. V) да Акинфей Великой. У Ивана Морхини сын Александр (кол. VI). У Александра дети: Федор Неведомица, Александр Пято, Давыд Казарин, Володимер Холопиво, Григорий Пушка (кол. VII)". От Григория Пушки, жившего в конце XIV или в начале XV века, и пошли, собственно, Пушкины. Григорий имел семь сыновей, из которых лишь двое - Александр и Константин - передали своему потомству прозвание Пушкиных, тогда как от остальных трех, имевших детей (двое были бездетны), пошли Рожновы, Курчевы, Мусины-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины, Шафериковы-Пушкины, Кологривовы, Поводовы, Товарковы и другие.

Александр Григорьевич Пушкин был родоначальником старшей ветви Пушкиных, в мужском колене угасшей в 1875 году со смертью Ивана Алексеевича - сына известного остряка, театрала и писателя Алексея Михайловича (ум. в 1825 г.), женатого на Елене Григорьевне Воейковойг, и приятеля В. Л. и

С. Л. Пушкиных. Ветвь эта до середины XIX века удерживала, в лице своих довольно многочисленных, но захудалых представителей, земельные владения в Новгородской области, сохранив, таким образом, связь с местом въезда Радши. Из членов этой же ветви происходили: дед упомянутого Алексея Михайловича - одноименный ему Алексей же Михайлович, женатый на Марье Михайловне Салтыковой (ум. в 1785 г.), дальней родственнице имп. Анны Иоанновны, бывший сенатором, тайным советником, посланником в Дании и Швеции, архангельским и воронежским губернатором. Из сыновей его Михаил Алексеевич (ум. в 1785 г.), бывший прокурором Коммерц-Коллегии в 1772 г., был обвинен, вместе с братом своим, капитаном Сергеем Алексеевичем, в делании фальшивых ассигнаций и сослан в Сибирь; живя в Тобольске, он сотрудничал в журнале "Иртыш, превращающийся в Иппокрену" (1789 - 1791 гг.); его жена Наталья Абрамовна, рожденная княжна Волконская (ум. в 1819 г.) последовала за мужем в ссылку, а потом проживала в Москве, где в салоне ее постоянно бывали, между прочим, В. Л. и С. Л. Пушкины и князь П. А. Вяземский. Третий брат их, Федор Алексеевич (ум. в 1810 г.), женатый на княжне Марии Ивановне Оболенской, выл воронежским губернатором; в одну из дочерей его, Софью Федоровну (род. в 1806, ум. в 1862 г.), вышедшую за В. А. Панина, влюблен был поэт, сватавшийся за нее в Москве в конце 1826 г. К той же ветви новгородских Пушкиных принадлежал д. с. с. Никифор Изотовым (ум. в 1831 г.), женатый на Евпраксии Аристарховне Кошкиной, родной тетке известной П. А. Осиповой, соседки поэта по Михайловскому, которая, таким образом, приходилась ему дальней свойственницей. Остальные потомки Александра Григорьевича Пушкина ничем не выделились и стояли в рядах скромного служилого дворянства; отметим из них только одного - подполковника Андрея Павловича, который в 1762 г. был генеральс-адъютантом у Абрама Петровича Ганнибала и женился на его старшей дочери - Елизавете Абрамовне.

Гораздо виднее были потомки другого - одного из младших - сына Григория Пушки - Константина Григорьевича, от которого, по прямой линии, происходил поэт. О сыне Константина - Гаврииле и внуке - Иване не сохранилось документальных указаний; правнук его - Михаил Иванович - в 1537 году упоминается как дмитровский помещик, - следовательно, он уже оставил, по своей воле или по распоряжению власти, новгородские места. Сын Михаила Ивановича

- Семен Михайлович в 1567 году был вторым у знамени в Новгородском, против поляков, походе Иоанна Грозного, а в 1573 г., во время отправления в Новгороде, в присутствии царя, чина свадьбы его племянницы, княжны Марии Владимировны Старицкой, с королем Ливонским Магнусом, "вторые сорок соболей держал"; он имел двух сыновей: Федора (стольника, подписавшегося в 1613 году под грамотою об избрании на царство Михаила Федоровича Романова) и Тимофея Семеновича; последний - прямой предок поэта - был в 1597 году головою при черниговском воеводе Ф. И. Шереметеве, в следующем - головою же "у ставления и дозору сторожей в Серпуховском Государевом по Крымским вестям походе", в 1601 году - в Цареве-Борисове городе, а в 1618 г. находился воеводою в Цывильске. Из четырех сыновей его - Петр Тимофеевич, по прозвищу "Толстой" и "Черной" (пра-пра-пра-прадед поэта), в 1624 году, будучи назначен воеводою в сторожевом полку в Пронск, местничался с князем А. Ф. Литвиновым-Мосальским, а в 1627 - 1628 г. был воеводою в Тюмени; он был рязанским и московским помещиком, женат был на Елене Григорьевне Сунбуловой и умер в 1633(?) - 1634(?) году. Единственный сын его - Петр Петрович - был в 1648 г. стольником и принимал участие в церемониальном поезде при бракосочетании царя Алексея Михайловича с Марией Ильиничной Милославской. Он скончался в Москве в 1660 году; был женат дважды: первым браком - на Пелагее Федоровне Фефилатъевой, а вторым - на княжне Анастасии Афанасьевне Козловской, о которой сохранились любопытные данные в "Дворцовых разрядах": в 1675 году царю Алексею Михайловичу докладывалось дело "по роспросным речам стольника князя Ивана княж Петрова сына Козловского", "будто он, князь Иван, жил с племянницею своею с двоюродною, с Петровою женою Петрова сына Пушкина, с Настасьею) с Офонасьевою дочерью, лет с десять и больши; и он, князь Иван, великому государю вину свою во всем том принес". Царь указал князя Козловского "отдать за пристава", а А. А. Пушкину - "послать под начал, до своего, великого государя, указу, в монастырь за Тверские ворота Пречистые Богородицы Страстные к игуменье Домне с подьячим тайных дел, и велено ее игуменье держать под крепким начальством". Сколько времени провела Пушкина в монастыре, неизвестно; впоследствии она переписывалась с царевной Прасковьей Иоанновной (род. в 1694, ум. в 1731 г.), из чего видно, что прожила она еще очень долго; одно письмо ее, писанное "из Алексинской деревни", напечатано в "Русской Старине" 1884 г. (т. XLIV, стр. 188).

Родной прапрадед поэта, Петр Петрович (сын предыдущего, родился в 1644 г. В 1673 - 1681 гг. он с отличием участвовал в войне с турками и крымцами, за что пожалован был от царей Иоанна и Петра Алексеевичей вотчиною в Галичском уезде, в волости Великой Пустыни; в грамоте от 12 марта 1686 г., которою давалась Пушкину вотчина, сказано, что государи пожаловали его "за многую службу, что он во время войны с Салтаном Турским и с Ханом Крымским, как они в 181 (т.е. 1673) году приходили сами особами своими, а после того Салтан же Турской присылал визиря своего и многих пашей с войсками и Хана Крымскаго с ордами под Малороссийские городы, служил отцу их... и им, царям, ... будучи в полках с боляры и с воеводы с начала тое войны во вся лета по 189 (т.е. 1681) год". В 1677 году Петр Петрович, будучи стольником, управлял, с боярином князем М. А. Голицыным, Владимирским Судным Приказом, в 1683 г. межевал земли в станах Московского уезда, а в 1686 г., 22 мая, вместе с некоторыми родственниками, подал роспись рода своего в Разрядный Приказ. В правление царевны Софьи, в 1689 г., он участвовал во втором крымском походе князя В. В. Голицына, был им прислан оттуда в Москву и упоминается в похвальной грамоте царей князю Голицыну. П. П. Пушкин скончался в Москве 12 февраля 1692 года, всего 48 лет, и погребен был, вместе с отцом, в Ворсонофьевском девичьем монастыре. Женат он был на Федосье Юрьевне Есиповой, от которой имел пятерых сыновей (Ивана, Леонтия-Льва, Александра, Илью и Федора) и дочь Аграфену, выданную за стольника Ив. Ив. Безобразова; из них Александр Петрович был родным прадедом поэта по отцу, а Федор Петрович - прапрадедом со стороны матери.

Александр Петрович Пушкин родился, вероятно, в 90-х годах XVII века; в 1708 году он получил в Сурожском стану Московского уезда д. Ракову с пустошами, в 1713 году делился наследством с братьями Ильею и Федором; в 1718 - 1719 гг. был солдатом л.-гв. Преображенского полка, где в 1722 году был каптенармусом. Около этого времени он женился на Евдокии Ивановне Головиной, дочери одного из любимых "деныциков" Петра Великого, впоследствии генерал-кригс-комиссара и адмирала - Ивана Михайловича Головина (ум. в 1738 г.) от брака его с Марьей Богдановной Глебовой. Брак этот был несчастлив: Евдокия Ивановна в 1725 году была убита своим мужем; поэт пишет про своего прадеда, что он "в припадке ревности или сумасшествия зарезал свою жену, находившуюся в родах". Александр Петрович прожил после этого недолго и "умер в заточении"; как показывали его дети в прошении, поданном имп. Петру II 25 февраля 1728 г., он "в 1725 году... по смертоубийственному делу... своей жены, указом блаженные и вечно достойные памяти Ее Импер. Величества, взят (был) в С.-Петербург к гражданскому суду и умре". После его смерти остались двое малолетних детей - Лев и Марья, заботы о сиротах перешли, по-видимому, к их деду, И.М. Головину, который, между прочим, и подписал за внуков вышеуказанное прошение. А.П. Пушкин был и сам по себе довольно состоятельным человеком, владея поместьями в Московском, Дмитровском, Коломенском, Рязанском, Зарайском и др. уездах; кроме того, в 1718 году он, по завещанию своего двоюродного деда, стольника Ивана Ивановича Пушкина (ум. в 1717 г.), получил все его имения, в том числе и историческое с. Болдино (Арзамасского уезда). Пожалованное деду Ивана Ивановича - Федору Федоровичу Пушкину, в 1619 году "за Московское осадное сиденье", оно перешло сперва к сыну его - окольничему Ивану Федоровичу, а затем и к внуку - Ивану Ивановичу, завещавшему его А.П. Пушкину. Таким образом, Болдино, с именем которого связано столько светлых воспоминаний о творчестве поэта в расцвете его таланта, находилось в роду Пушкиных уже 100 лет перед тем, как перешло к Александру Петровичу, - и последний уделял ему много внимания и заботливости, стараясь, путем покупок у соседей, еще более расширить имение. В малолетство его детей Болдиным распоряжался И.М. Головин, а в 1741 г. оно перешло, по разделу с сестрой - М.А. Ушаковой, к Льву Александровичу Пушкину, позднее - в 1780 г. - прикупившему к Болдину еще деревню и пустошь.

Лев Александрович, дед поэта, родился 17 февраля 1723 г. Будучи в детстве записан в л.-гв. Семеновский полк, он в 1739 г. определен был капралом в артиллерию, в которой и прослужил до выхода своего в отставку в сентябре 1763 года, подполковником. При вступлении на престол императрицы Екатерины II, в 1762 году, он, как свидетельствует поэт, "во время мятежа остался верен Петру III и не хотел присягать Екатерине и был посажен в крепость вместе с Измайловым".

Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь Петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью Третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой - в крепость, в карантин, -

говорит он в "Моей родословной". В крепости Лев Александрович "содержался два года", был оттуда "выпущен по приказанию Екатерины и всегда пользовался ее уважением. Он уже никогда не вступал в службу и жил в Москве и в своих деревнях". "Дед мой, - рассказывает поэт в другом месте, - был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей и которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды он велел ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась чуть ли не моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Все это, - прибавляет поэт, - я знаю довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли". Рассказ поэта о его деде не поддается проверке за исключением факта с повешением учителя: в имеющемся у нас формуляре Л. А. Пушкина значится, что он "за непорядочные побои находящегося у него в службе Венецианина Харлампия Меркадии был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить". Эти-то "непорядочные побои" и послужили, вероятно, материалом для создания легенды о жестокой расправе Пушкина с учителем. Быть может, также несколько преувеличены и рассказы о других его "странностях". По крайней мере С.Л. Пушкин, прочитав в "Сыне Отечества" 1840 г. впервые напечатанный тогда отрывок из записок сына счел обязанностью вступиться за "священную память" своего отца, "добродетельнейшего из людей", и писал по этому поводу: "Он был любим, уважаем, почитаем даже теми, которые знали его по одному слуху. Взаимная любовь его и покойной матери моей была примерная. Никто не помнил и не слыхал ни о малейшем отступлении от верности, от должного уважения друг к другу во все продолжение их 30-летнего союза. История о французе и первой жене отца много увеличена. Отец мой никогда не вешал никого. В поступке с французом участвовал родной брат его жены, А.М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием - и то я не выдаю за точную истину. Знаю, что отец мой и в счастливом супружестве с моею матерью с нежностью вспоминал о первой жене своей". Далее Сергей Львович возражает против рассказа "о смерти на соломе в домашней тюрьме" М.М. Пушкиной и приводит малоубедительные доводы: "Кто не знает, что в XVIII столетии таковые тюрьмы не могли существовать в России и Москве? Правительство потерпело бы такое ужасное злоупотребление силы и власти? Родные ее не прибегли бы под защиту законов? После такого жестокого поступка сохранили бы они родственную, дружескую связь с отцом моим?" и т.д.

Дополняя рассказ поэта, следует сказать, что дед его скончался в Москве 25 октября 1790 года; могила его сохранилась до сих пор: она находится в старом соборе Донского монастыря. Первым браком Лев Александрович был женат (около 1744 г.) на Марье Матвеевне Воейковой (дочери д. с. с. Матвея Федоровича), от которой имел трех сыновей: Николая (род. в 1745, ум. в 1821 г.), бывшего артиллерии полковником и женатого на А. В. Измайловой, родной сестре писателя В. В. Измайлова; Петра (род. в 1751, ум. в 1825 г.), вышедшего в отставку артиллерии подполковником и женатого на Казинской, и Александра, умершего значительно раньше братьев (все были бездетны). По смерти первой жены, Лев Александрович женился вторично - на Ольге Васильевне Чичериной (род. в 1737, ум. в 1802 г.), дочери полковника Василия Ивановича (ум. в 1743 г.) от брака его с Лукией Васильевной Приклонской. От этого брака родились еще двое сыновей и две дочери: Василий, Сергей, Анна и Елизавета. Василий Львович (род. в 1767, ум. в 1830 г.) достаточно известен как поэт и писатель. В брачной жизни он, как и отец и дед его, был несчастлив: его жена, известная в свое время красавица, - Капитолина Михайловна, рожд. Вышеславцева (дочь гв. подпоручика Михаила Степановича), в 1805 году бросила мужа, обвинив его в неверности и "желая выйти за другого"; этот другой был секунд-майор Иван Акимович Мальцов.

Сергей Львович, отец поэта, родился 23 мая 1770 г. Получив, как и старший брат, светское, французское воспитание и записанный сперва в армию, он в 1775 г. был перечислен в гвардию, а с 1777 по 1791 г. числился сержантом Измайловского полка, потом произведен был в прапорщики и до 1797 г. служил в л.-гв. егерском полку, откуда вышел в отставку майором, - в 1798 г. После этого он состоял в Комиссариатском штате, сперва в Москве (в это время родился поэт), а затем в Варшаве (начальником Комиссариатской комиссии резервной армии); здесь, в Варшаве, Сергей Львович, в июле 1814 г., вступил в Орден свободных каменщиков, в ложу "Северного Щита", к которой, пройдя четыре предварительных степени, был "присоединен" 10 октября 1817 года; незадолго перед этим - 12 января - он был уволен вовсе от службы с чином 5 класса. С этих пор С.Л. Пушкин уже никогда не служил, а вел странническую и совершенно праздную жизнь, переезжая из Москвы в Петербург, в Михайловское и обратно, не занимаясь ни семьей, ни имениями, которые своей беспечностью довел почти до разорения. Будучи скупым от природы, он в то же время был совершенно нерасчетлив; человек веселый, в полном смысле слова светский, он обладал способностями к стихотворству, но не культивировал их, пользуясь ими исключительно для того, чтобы блеснуть в салонах. Свое полное равнодушие к детям, и особенно к сыну-поэту, он старался скрывать под маской нежных слов и лицемерных уверений в любви и привязанности, а безразличие к вопросам религиозным - под личиной отталкивающего ханжества. У жены своей он был "под пантуфлей", хотя и любил разыгрывать роль главы семьи, когда это представляло для него интерес. Женился он сравнительно молодым - еще будучи офицером л.-гв. егерского полка, - в Петербурге, в ноябре 1796 года, на Надежде Осиповне Ганнибал (род. в 1775, ум. в 1836 г.), своей внучатной племяннице, жившей тогда с матерью в Петербурге. Надежда Осиповна была дочерью Осипа Абрамовича Ганнибала от брака его с Марьей Алексеевной Пушкиной.

Мы сказали уже выше, что из сыновей стольника Петра Петровича Пушкина, женатого на Ф.Ю. Есиповой, Александр был прадедом поэта по отцу, а Федор - прапрадедом со стороны матери.

Двойное родство это произошло следующим образом. Федор Петрович Пушкин, бывший сперва стольником, а потом служивший в Ростовском пехотном полку поручиком и в 1712 г. уволенный в отставку из-за раны, полученной им в Прутском походе, был рязанским и ярославским помещиком и умер в 1727 или 1728 г. От брака с Ксенией Ивановной Кореневой (дочерью рязанского дворянина Ивана Михайловича) имел он единственного сына Алексея Федоровича, родившегося в 1717 году. Последний начал службу свою пажом при дворе царевны Прасковьи Иоанновны (1730 г.), с которою, как мы видели, была в близких отношениях его родная прабабушка А. А. Пушкина, рожд. княжна Козловская, может быть и устроившая своего правнука ко двору царевны. По смерти последней он в 1732 г. определен был (3 июня) в Шляхетный Кадетский Корпус и в 1738 г., выпущенный оттуда прапорщиком, определен фельдмаршалом Минихом в Тверской драгунский полк, с которым участвовал, в турецкую войну, во взятии креп. Очакова (1737 г.) "и во всех Турских кампаниях и акциях, также и при взятии Хотинских шанцов" (1739 г.); в 1746 г. он вышел в отставку с чином капитана и жил в своих имениях, между прочим, в с. Покровском (Кореневшева тож), в 22 верстах от нынешнего города Липецка, Тамбовской губернии; здесь он, вероятно, и скончался; о смерти его осталось показание его несчастной дочери М.А. Ганнибал: будучи, пишет она, "нагло покинута с малолетнею дочерью и оставшись без всякого пропитания", принуждена она была ехать в деревню к родителю своему, который, увидев ее "в таком бедственном состоянии, получил паралич, от которой болезни и скончался" (1777 г.).

А. Ф. Пушкин был женат (с 1742 г.) на Сарре Юрьевне Ржевской, дочери Юрия Алексеевича, пользовавшегося расположением Петра Великого и бывшего в 1727 году нижегородским вице-губернатором.

От брака А. Ф. Пушкина с С. Ю. Ржевской произошли сыновья:

Юрий Алексеевич (род. в 1743, ум. в 1793 г.), полковник, женатый на Надежде Герасимовне Рахманиновой, родной сестре известного поклонника и переводчика Вольтера И. Г. Рахманинова;

Михаил Алексеевич (род. в 1745, ум. в 1793 г.), сперва полковник, а потом ст. советник, женившийся (в 1791 г.) на Анне Андреевне Мишуковой (родственнице канцлера графа А. Р. Воронцова) и оставивший после себя одного сына Алексея Михайловича, вскормленного Ариной Родионовной и умершего в 1821 г., 28 лет, в звании профессора (с 1820 г.) Царскосельского Лицея;

и дочери: Надежда, выданная замуж за надв. сов. Алексея Михайловича Овцына; Екатерина, умершая девицей, и, наконец,

Марья Алексеевна (род. в 1745, ум. в 1818 г.), бабушка поэта, в 1773 г. вышедшая столь несчастливо за капитана морской артиллерии Осипа Абрамовича Ганнибала (род. в 1744, ум. в 1806 г.) и имевшая единственную дочь Надежду Осиповну.

Выданная замуж за своего внучатного дядю, Сергея Львовича Пушкина, она сделалась матерью бессмертного поэта.

Таким образом, в лице родителей его слилось потомство одного лица - Петра Петровича Пушкина, в течение долгих лет, по-видимому, не имевшее между собою общения и связей. Для большей наглядности приводим родословную таблицу, из которой читателю ясно будет это слияние двух отраслей Пушкинского рода.

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/75608.jpg

Такова генеалогия прямых восходящих предков поэта. Как видим, среди них были люди средней руки - рядовые служилые дворяне, по дарованиям и заслугам своим, поскольку мы знаем, ничем почти не выдававшиеся из общего уровня современного им общественного круга. Зато по нравственным качествам некоторые из них представляют отступления от нормы, но лишь в отрицательную сторону. В жизни дяди, деда, прадеда и прапрабабки с отцовской стороны мы можем проследить одну общую черту - ненормальность в брачных их отношениях, - черту, известную поэту, который, конечно, не по одной случайности занес на бумагу свои фамильные записи именно накануне своей женитьбы. Та же особенность, как увидим ниже, была и в роду его матери, да и отец не был вполне безупречен. П.В. Анненков пишет про Сергея Львовича: "Уже в глубокой старости, овдовелый, потерявший знаменитого сына и наполовину разоренный, он влюбился в ребенка, девушку лет 16-ти, соседку свою по Михайловскому (Александру Ивановну Осипову), и предлагал ей свою руку. Почтенному старцу пришлось пережить у дверей гроба все волнения юношеской и безнадежной страсти, начиная с пламенных посланий на французском языке и робких угождений предмету поклонения, до покорных жалоб на судьбу и горьких слез отчаяния. Он еще мечтал о браке, второй молодости, медовом месяце и проч.". К рассказу Анненкова мы можем прибавить еще два подобных же факта: кроме М.И. Осиновой, С.Л. Пушкин был не менее страстно влюблен в Анну Петровну Керн - предмет увлечений его сына, - которой писал любовные письма (1838 г.), а затем не менее горячо влюбился в ее дочь - Екатерину Ермолаевну (род. в 1819, ум. в 1904 г.) и, по свидетельству ее отчима (А.В. Маркова-Виноградского), хотел жениться на ней за несколько дней до своей смерти; влюбленность его проявлялась, между прочим, в том, что "он ел кожицу от клюквы, которую она выплевывала". Уже эти немногие, известные нам факты достаточно свидетельствуют о какой-то ненормальности отца поэта в отношениях его к женщинам, под старость принявшей столь уродливые формы...

II

Тем с большей любовью и благородной гордостью поэт останавливался на именах своих боковых родичей, из которых многие действительно оставили по себе след в истории как личности незаурядные. Из них он особенно отличал думного дворянина Гавриила Григорьевича Пушкина, современника своего прямого предка Тимофея Семеновича. "Г. Г. Пушкин, тот самый, который выведен в моей трагедии ("Борис Годунов"), - говорит поэт, - принадлежит к числу самых замечательных лиц той эпохи, столь богатой историческими характерами". "Я изобразил его таким, каким нашел в истории и в моих семейных бумагах. Он обладал большими способностями, будучи в одно время и искусным воином, и придворным человеком, и в особенности заговорщиком"; "я вывел его на сцену, не думая о щекотливости приличия, con amore, но без всякой дворянской спеси". Историческая роль Гавриила Пушкина начинается с 1605 года, когда он открыто примкнул к первому Лжедимитрию и сделался его ревностным пособником. Подойдя к Туле, рассказывает Карамзин, Самозванец "избрал двух сановников смелых, расторопных - Плещеева и Пушкина; дал им грамоту и велел ехать в Красное Село, чтобы возмутить тамошних жителей, а через них и столицу. Сделалось, как думал. Купцы и ремесленники Красносельские, плененные доверенностию мнимого Димитрия, присягнули ему с ревностию и торжественно ввели гонцов его (1 июня 1605 г.) в Москву, открытую, безоружную: ибо воины, высланные царем для усмирения сих мятежников, бежали назад, не обнажив меча, а Красносельцы, славя Димитрия, нашли множество единомышленников в столице, мещан и людей служивых, других силою увлекли за собою, некоторые пристали к ним из любопытства. Сей шумный сонм стремился к Лобному месту", с которого агенты Димитрия и прочли грамоту Самозванца. Успех, таким образом, был полный, и Плещеев с Пушкиным послали с известием об этом гонца к Лжедимитрию. За эту верную услугу Гавриил Пушкин сделан был думным дворянином и великим сокольничим, став одним из наиболее приближенных к новому царю лиц. После падения его, в 1606 году, Пушкин, однако, не только не пристал к "Тушинскому вору", но даже противодействовал ему, - что видно из уведомления, посланного (в августе 1608 г.) им из Погорелого Городища в Тверь о поимке людей, везших грамоты этого самозванца. Тогда-то, вероятно, он и "выжег этот город в виде наказания ... по образцу проконсулов Национального Собрания", как выразился о нем поэт; вообще в событиях Смутного времени Пушкин играл видную роль. При венчании на царство Михаила Федоровича он не хотел "сказывать боярство" знаменитому князю Д. М. Пожарскому, считаясь с ним местами, а в 1619 году местничался с ним вторично, по случаю назначения своего, совместно с ним, в Вязьму на встречу возвращавшегося из плена отца царя - Филарета Никитича. В 1614/1615 г. Г. Г. Пушкин был воеводой в Вязьме, в 1618 г. принимал участие в обороне Москвы от королевича Владислава, а в следующем - заседал в Разбойном Приказе; в 1629 г. он еще значился в числе думных дворян, в 1630 г. присутствовал за столом у Государя, а в 1638 г. скончался, постригшись в монашество. Кроме указанных выше мест, поэт упоминает о Гаврииле Григорьевиче еще в "Моей родословной":

...Водились Пушкины с царями,
Из них был славен не один,
Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин...

Родной брат Гавриила - Григорий Григорьевич Пушкин, по прозвищу Сулемша, "во время междуцарствия, начальствуя отдельным войском, один с Измайловым, по словам Карамзина, сделал честно свое дело", - записывает поэт. Стоя прежде на стороне Лжедимитрия, а потом - царя Василия Шуйского, Григорий Пушкин в 1607 г., говорит Карамзин, "спас Нижний Новгород, усмирил бунт в Арзамасе, в Ардатове и еще приспел к Хилкову в Каширу, чтобы итти с ним к Серебряным Прудам, где они и истребили скопище злодеев и взяли их двух начальников". В 1608 г. он был вторым воеводой в большом полку и успешно действовал против Лисовского, а затем служил воеводой в Вологде (1612 - 1614 гг.) и в Ярославле (1616 - 1618 гг.). В Смутное время прославился еще дворянин Михаил Федорович Пушкин, который "в 1607 году, в продолжение бывших тогда смятений, пострадал мученическою смертию от самозванца Петрушки". Несколько членов рода подписались под граматой об избрании на царство Михаила Федоровича Романова и с этой поры особенно замечается возвышение Пушкиных.

Смирив крамолы и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамате своей народ, -
Мы к оной руку приложили... -

и поэт твердо это помнил. Он упоминает еще Матвея Степановича Пушкина; стольник, затем окольничий, воевода в Смоленске, Киеве и Астрахани, Матвей Степанович в 1618 г. подписался под соборным деянием об уничтожении местничества ("что мало делает ему чести" - замечает поэт), в 1684 г. посылался в Смоленск, с титулом Оборского наместника, а вскоре был сделан боярином. М. С. Пушкин навлек на себя гнев Петра Великого, противясь посылке молодых дворян за границу, а вскоре жестоко поплатился за вину своего сына Федора Матвеевича (стольника), который, будучи одним из главнейших участников стрелецкого заговора И. И. Цыклера и А. П. Соковнина, был казнен 4 марта 1697 года; старый боярин, "с лишением чести" за вину сына, был сослан вместе с малоумным внуком своим Федором в Сибирь, где и умер вскоре после ссылки. Другой брат, Яков Степанович (свояк князя-кесаря кн. Ф. Ю. Ромодановского), был тоже боярином и тоже заявил себя противником реформ Петра Великого, который, по одному известию, велел посадить его, в насмешку, на куриные яйца; он скончался в 1698/1699 г., оставив после себя лишь двух дочерей, одна из которых была, в третьем браке, за вышеупомянутым стольником Иваном Ивановичем Цыклером.

Упрямства дух нам всем подгадил:
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им,

- пишет поэт в "Моей родословной".

III

Из других членов пушкинского рода, кроме прямых предков поэта или тех, о коих он упоминает в своих сочинениях, следует указать еще нескольких, наиболее известных в истории . К таковым, в хронологическом порядке, принадлежат:

Василий Алексеевич, посылавшийся в 1553 г. царем Василием Иоанновичем послом к Казанскому царю Еналею; Иван Иванович (брат пращура поэта - Михаила Ивановича), боярин Новгородский, в 1514 г. заключивший в Новгороде договор с Ганзейским союзом; Иван Петрович, бывший боярином и конюшим у Иоанна Грозного, при котором, как можно думать, некоторые члены рода Пушкиных переселились добровольно или были переселены в Московские города, Ефстафий (или Остафий) Михайлович - думный дворянин при Грозном, принимавший участие во многих походах 1573 - 1580 гг., был одним из полковых воевод в Смоленске (1580 г.), а затем, с титулом Муромского наместника, отправлен к Стефану Баторию (1581 г.) в Вильну; в 1582 г. Грозный назначил его для переговоров с папским послом Антонием Поссевином, что свидетельствует о его дипломатических способностях; в 1591 г. он посылался царем Федором в Астрахань для расследования дела о скоропостижной смерти царевича Мурат-Гирея, а в 1594 г. - ездил, имея титул наместника Елатомского, с князем Турениным для ведения переговоров с шведскими послами о "учинении вечного мира"; послы съехались у р. Тявзина, где и был ими подписан, 18 мая 1595 г., договор, по которому России возвращалась Карелия. В 1598 г. Остафий Михайлович подписался под соборным определением об избрании на царство Бориса Годунова; последний, однако, не благоволил к Пушкину и его родне ив 1601 г. сослал его в Сибирь "с братьею за опалу, - что на него доводили люди его, а Левонтия и Ивашку Пушкиных за то, что они били челом на князя Елецкого в отечестве и тем царя раскручинили, - поместья и вотчины у них велел отписать, а животы распродать". Остафий Пушкин был отправлен воеводой в Тобольск ; здесь он и умер в 1602 г., причем заместителем его был назначен родной брат Никита Михайлович (ум. в 1622 г.), бывший впоследствии воеводой в Вологде (где в 1608 г. присягнул "Тушинскому вору"), на Двине (1613 - 1614 гг.), во Владимире на Клязьме (1614 - 1616 гг.), в Арзамасе (1617 г.) и, наконец, окольничим. Брат Евстафия и Никиты Иван большой Михайлович - был ловчим и думным дворянином, в 1582 году послом (с титулом Рузского наместника) в Польше, а затем - воеводой в Астрахани, где будучи, "Ногайского Иштерека, Князя и Мурз под Государеву руку привел и учинил их в Государево повеленье" и "учинил в Государевой казне многу прибыль"; он был убит в 1611 г. - "в Московское разоренье"; Леонтий Михайлович (сосланный в Сибирь Годуновым) был окольничим и пал в битве под Кромами в 1605 г., а Иван меньшой Михайлович, по прозвищу Ивашка, в 1609 г. пожалован был царем Василием Шуйским в думные дворяне, а затем был воеводой в Бежецком Верху и в Астрахани. Борис Иванович (сын упомянутого Ивана большого Михайловича) в 1632 г. находился в посольстве к шведскому королю для склонения его к союзу против Польши, затем воеводствовал в Мангазее и в Яблонове, в 1645 г., при вступлении на престол царя Алексея Михайловича, пожалован был в окольничие, а в 1649 г. - отправлен первым полномочным послом к шведской королеве Христине (с титулом наместника Брянского) и в Стокгольме заключил знаменитый договор о выкупе перебежчиков, послуживший поводом к возмущению во Пскове; с 1652 по 1656 г. он был воеводой на Двине и умер в 1659 г. Григорий Гаврилович Пушкин по прозвищу Косой (сын выведенного в "Борисе Годунове" Гавриила Пушкина), будучи стольником, воеводствовал в разных городах, в 1644 г. пожалован в думные дворяне и отправлен, с титулом Алатырского наместника, в Польшу полномочным послом для учинения договору о титуле государевом, о размежевании и о самозванцах и за успешное окончание этого поручения был пожалован в окольничие; в 1646 г. царь Алексей Михайлович посылал его первым послом в Швецию с "подтвержденною" своей граматой на договор, заключенный в Столбове; в том же году он был сделан боярином, а в следующем - оружейничим. В 1649 г. Г. Г. Пушкин, с титулом наместника Нижегородского, был послан в Польшу для поздравления короля Яна-Казимира со вступлением на престол и для подтверждения Поляновского договора, а в 1654/1655 г. был назначен начальным боярином в Смоленск, он умер в 1656 или 1657 г., оставив вдову, Ульяну Осиповну, рожд. Грязново. Брат его, Степан Гаврилович, окольничий (ум. в 1656 г.), был воеводой в Рыльске, Одоеве, Устюге, Путивле и Смоленске и также ездил в 1650 г. в Польшу, в составе посольства.

Стольник Никита Борисович (сын упомянутого Бориса Ивановича) был владельцем весьма крупного состояния и умер в 1715 г., постригшись в монашество с именем Нифонта; сын его Афанасий, умерший бездетным, был женат на С. Е. Украинцевой, дочери знаменитого дьяка-дипломата Емельяна Игнатьевича; дочь же, Софья Никитична, была замужем за известным петровским адмиралом, графом Николаем Федоровичем Головиным (род. в 1695, ум. в 1745 г.) и имел дочь, вышедшую за принца Петра Гольштейн-Бекского. Петр Калинович Пушкин, умерший в 1744 г., в чине д. с. советника, учился в Московской Навигацкой Школе, а затем в Голландии (с 1710 г.), долго и с успехом служил во флоте, был "командующим" над Морской Академией в Петербурге (1728 - 1730 гг.), а затем советником Адмиралтейств-Коллегий и состоял (1743 г.) членом генерального суда по делу Лопухиных, обвиненных в заговоре против имп. Елизаветы; женат он был на Татьяне Даниловне Меншиковой, родной сестре всесильного князя А. Д. Меншикова; ему с братом Иваном Калиновичем, стольником, достались все имения сосланного в Сибирь боярина Матвея Степановича Пушкина. Андрей Никифорович (сын упомянутого в начале статьи Никифора Изотовича), артиллерии полковник, был членом Вольного Общества Любителей Российской словесности, сотрудничал в нескольких журналах середины 1820-х годов и напечатал несколько трудов по военному искусству; он был убит на штурме Варшавы в 1831 году.

В настоящее время из всего весьма обширного рода Пушкиных (до 400 мужских имен) представителями его являются лишь сын и внуки поэта и потомство брата его Льва Сергеевича (женатого, с 1843 г., на Елизавете Александровне Загряжской), а также семья Льва Александровича (женатого на Елизавете Григорьевне Текутьевой), сына Александра Юрьевича, родного племянника Марьи Алексеевны Ганнибал и двоюродного брата Н.О.Пушкиной. К рассказу о Ганнибалах мы теперь и переходим.

IV

Поэт историей своих предков Ганнибалов интересовался едва ли не более, чем родом Пушкиных: он тщательно собирал материалы для жизнеописания своего прадеда Абрама Петровича, а равно семейные предания, намереваясь издать полную биографию его самого, а также и его не менее известного сына Ивана Абрамовича; вывел его, как главное действующее лицо, в своем неоконченном романе "Арап Петра Великого", посвятил ему вдохновенные, истинно поэтические строки в "Моей родословной" и неоднократно вспоминал о своих африканских предках в своих стихотворениях; наконец, сообщил об "арапе" сведения Д.Н. Бантышу-Каменскому для "Словаря достопамятных людей Русской земли". В фактической части биографии прадеда своего Пушкин, однако, допустил неточности и ошибки, которые явилось возможным проверить лишь по позднейшим изысканиям. В настоящее время биографию "Арапа Петра Великого" можно нарисовать с достаточной полнотой. Мы ограничимся здесь лишь кратким ее изложением.

Абрам (Петр) Петрович Ганнибал родился в г. Логоне, в Северной Абиссинии, на берегах Мареба, на границе между Хамасеном и Сарае, - в 1697/1698 г.; отец его в указанной местности был владетельным князьком и находился в вассальной зависимости от турок, к которым и был, вместе с другими знатными юношами, отдан, в виде аманата, или заложника, восьмилетний Ибрагим; привезенный затем в Константинополь, он помещен был в султанский сераль и здесь прожил с небольшим год. В это время Петр Великий приказал русскому посланнику в Константинополе достать для него нескольких способных мальчиков-арапов. Посланник с большим трудом исполнил поручение царя, и Ибрагим в 1706 г. привезен был графом Саввою Владиславичем-Рагузинским в Москву и доставлен прямо "в дом" Петра Великого. В 1707 г., в бытность последнего в Вильне, Ибрагим в местной Пятницкой церкви был крещен в православие, причем сам царь был его восприемником (от него он и получил свое отчество), а крестной матерью была жена польского короля Августа II - Христина-Эбергардина. Ибрагиму дано было имя Петра, но он не хотел расстаться с прежним, и государь разрешил ему именоваться, по созвучию, Абрамом. Когда и почему принял он фамилию Ганнибала, - положительных указаний не имеется: в течение многих лет он и сам подписывался, и в официальных бумагах, и в частных письмах именовался просто "Абрам Петров", прозвище же Ганнибала закрепилось за ним лишь впоследствии (не раньше 1733 и не позже 1737 г.). До 1717 г. Ганнибал пробыл "неотлучно" при Петре Великом, неся при нем обязанности камердинера, денщика и секретаря, а в 1717 г. "послан был для наук в чужие край и был в службе королевского величества французского в лейб-гвардии капитаном", участвовал, в 1719 г., в войне французов с испанцами, причем был ранен в голову и взят в плен, а затем учился в Ecole d'artillerie в Меце. Пробыв во Франции до конца 1722 г., Ганнибал в начале следующего возвратился в Петербург и сразу же назначен был на инженерные работы в Кронштадте, войдя в то же время в кружок лиц, группировавшихся около известной княгини А.П. Волконской (ум. в 1731 г.) и бывших противниками временщика Меншикова; кружок этот составляли: С.А. Маврин (учитель вел. кн. Петра Алексеевича), И.А. Черкасов, И.П. Веселовский, Е.И. Пашков, граф Рабутин и др. В феврале 1724 г. Ганнибал был определен Петром Великим в бомбардирскую роту л.-гв. Преображенского полка, причем ему поручено было, между прочим, учить молодых солдат (из дворян) математическим наукам; эти же науки он преподавал, уже по смерти императора, наследнику престола вел. кн. Петру Алексеевичу. Екатерина I и великий князь благоволили к Ганнибалу, но всесильный Меншиков, на другой же день по вступлении на престол Петра II, опасаясь влияния Ганнибала на юного царя, поспешил удалить и Абрама Петрова, и его единомышленников-друзей из Петербурга: 8 мая 1727 г. он получил предписание "ехать немедленно в Казань и ... тамошнюю крепость осмотреть и каким образом ее починить или вновь запотребно рассудить, сделать цитадель, тому учинить план и проект". Приехав в Казань и пробыв там 25 дней, Ганнибал получил другое предписание Меншикова - от 28 мая, которым поручалось ему ехать без замедления в Тобольск для построения крепости. 27 июня он выехал из Казани, прибыл в Тобольск 30 июля, но уже 3-го августа был отправлен, по распоряжению Меншикова, еще дальше - на Китайскую границу, к чрезвычайному посланнику графу Владиславичу-Рагузинскому, для постройки Селенгинской крепости. В январе 1728 г. он был в Иркутске, а затем - в Тобольске, отпущенный с границы Владиславичем, не зная еще о происшедшем падении и ссылке Меншикова. Друзья между тем неусыпно, хотя и без успеха, хлопотали о Ганнибале; так, 17 июля состоялось новое определение Верховного Тайного Совета - об удержании Ганнибала на Китайской границе "до указа", а 22 декабря 1729 г. - об аресте его там, отобрании всей переписки его и об отправке "с пристойным конвоем" в Томск; распоряжения эти стояли в тесной связи с делом княгини Волконской и ее друзей, преследовавшихся уже новыми временщиками - Долгорукими. В 1730 г., по указу новой императрицы Анны Иоанновны от 25 февраля, бомбардир-поручик Ганнибал был назначен майором в Тобольский гарнизон, а вскоре получил возможность совсем покинуть Сибирь, будучи определен (25 сентября), по ходатайству своего благожелателя Миниха, инженер-капитаном, с назначением в Пернов "к инженерным и фортификационным делам по его рангу". Так окончились злоключения Ганнибала, которые он справедливо приписывал "партикулярному интересу" князя Меншикова и "злобе и наущению его креатур".

Вернувшись в Петербург прямо из Селенгинска (в Тобольск он, вероятно, попасть не успел), Ганнибал в январе или феврале 1731 г. женился на гречанке Евдокии Андреевне Диопер, дочери капитана галерного флота, а через месяц был командирован Минихом в Пернов - учить кондукторов математике и черчению. Евдокия Андреевна, не желавшая выходить за Ганнибала, "понеже", как она выражалась, "арап и не нашей породы", и имевшая еще до сватовства Абрама Петровича сердечные симпатии к некоему флотскому поручику Кайсарову, вскоре же стала изменять нелюбимому мужу, увлекшись одним из кондукторов, Яковом Шишковым; с этого времени между супругами началась тяжелая семейная драма, окончательно завершившаяся формальным разводом лишь через одиннадцать лет. Сначала пылкий арап старался воздействовать на жену домашними средствами и, приставив к ней строгий караул, жестоко истязал ее, надеясь ее образумить: вкладывая руки несчастной во вбитые в стену кольца так, что тело ее повисало в воздухе, Ганнибал сек ее розгами, бил плетьми и батогами. Но и это, видно, не помогало, и он упрятал жену на Госпитальный двор, на котором она провела пять лет. Сам он между тем сошелся с дочерью капитана местного полка Матвея фон Шеберха (от брака его с лифляндской дворянкой Альбедиль) - Христиной-Региной - и жил с ней сперва в Ревельском уезде, на купленной им мызе Карри-кулля, а затем, в 1736 г., и обвенчался с ней в Ревельской соборной церкви, не дождавшись решения своего дела с первой женой. В это время Ганнибал был уже в отставке, которую получил еще 21 мая 1733 г. по представлению Миниха.

В 1741 г. (26 января) Ганнибал снова определился на службу, будучи назначен, с чином артиллерии подполковника, в Ревельский гарнизон, причем получил мызу Рагола, в Ревельском уезде; вскоре (12 января 1742 г.) императрица Елизавета Петровна произвела его из подполковников прямо в генерал-майоры, с определением обер-комендантом в Ревель, где и прослужил он десять лет. За это время сохранилось много официальных и полуофициальных писем Ганнибала, характеризующих его служебную деятельность и отношения к разным лицам. Грамотой имп. Елизаветы от 12 января 1746 г. ему были пожалованы значительные имения - "Михайловская Губа" (в пригороде Ворониче, Псковской губ.), принадлежавшая до того царевне Екатерине Иоанновне (ум. в 1733 г.), со всеми землями и 569 душами крестьян.

25 апреля 1752 г. Ганнибал был переименован в генерал-майоры от фортификации и назначен управлять строительной частью инженерного ведомства. В следующем году (9 сентября) решено было, наконец, после долгих перипетий, дело Абрама Петровича с его первой женой: она была признана виновной и сослана в Староладожский женский монастырь, а брак Ганнибала с Христиной Шеберх признан законным, хотя на него и наложены были епитимия и штраф. 25 декабря 1755 г. Ганнибал был пожалован в генерал-поручики, с назначением Выборгским губернатором, но через два дня последовал новый указ, коим он по-прежнему оставлялся в инженерном корпусе. В истории этого ведомства Ганнибал является одним из видных деятелей своего времени, сотрудником генерал-фельдцейхмейстера графа П. И. Панина. Назначенный членом Канцелярии Главной артиллерии и фортификации, он 4 июля 1756 г. произведен был в инженер-генералы, а затем - в генерал-аншефы, с определением главным директором Ладожского канала и кронштадтских и рогервикских строений (23 ноября 1759 г.). Награжденный затем (30 августа 1760 г.) орденом св. Александра Невского, Ганнибал в следующем году оплакал смерть имп. Елизаветы, а в 1762 г., 9 июня, уволился в отставку - за несколько дней до вступления на престол Екатерины II; последняя, без сомнения, лично знала Абрама Петровича, к которому в 1765 г. обращалась с милостивым рескриптом, спрашивая его о проектированном Петром Великим канале от Москвы до Петербурга. Остаток дней своих, еще довольно продолжительный,

А. П. Ганнибал провел в пожалованном ему имении Суйде; здесь он скончался 14 мая 1781 г., здесь и погребен, но могила его не сохранилась; днем раньше, 13 мая, скончалась его супруга - Христина Матвеевна.

От первого брака своего Абрам Петрович не имел детей, а от второго у него было 11 человек; из них сведения сохранились о пяти сыновьях и четырех дочерях.

1) Иван Абрамович, старший из сыновей (род. 5 июня 173... г., был в службу зачислен в 1744 г., затем был цейхмейстером морской артиллерии (10 февраля 1769 г.), комендантом Наварина, за взятие которого и за участие в Чесменском бою получил орден Георгия 3-й степени (27 ноября 1770 г.), генерал-майором (7 декабря 1772 г.), генерал-цейхмейстером морской артиллерии (7 июля 1776 г.), главным командиром строения креп. Херсона (с 25 июля 1778 г.) и генерал-поручиком (1 января 1779 г.); он был уволен от службы 22 февраля 1784 г., имея ордена Александра Невского (1796 г), Владимира 1-й ст. (1781 г.) и св. Анны (1775 г.). После отца своего наследовал (1782 г.) мызу Суйду с деревнями; скончался, холостым, в Петербурге, 12 октября 1801 года и погребен на Лазаревском кладбище Александре-Невской Лавры, где на могиле его высечена следующая эпитафия:

Зной Африки родил, хлад кровь его покоил,
России он служил, путь к вечности устроил.
Стенящие о нем родня его и ближни
Сей памятник ему с усердием воздвигли.

2) Петр Абрамович (род. в Ревеле 21 июля 1747 г., тот самый, которого в 1812 году посетил юноша-Пушкин, - артиллерии капитан (1 июня 1768 г.), майор (13 декабря 1770 г.), подполковник (10 июля 1775 г.) и обер-кригс-комиссар; полковник (2 октября 1781 г.) и генерал-майор (10 ноября 1783 г.); долгое время состоял под судом за растрату каких-то артиллерийских снарядов и освобожден был от него только благодаря влиянию своего брата Ивана; по разделу с братьями он получил (1782 г.) в Софийском уезде мызу Елицы, в которой и поселился по выходе в отставку, - и в Михайловской Губе с-цо Петровское (около с. Михайловского), куда переехал после того, как разошелся с женою, и где посетил его Пушкин. Женат он был, с 1777 г., на Ольге Григорьевне фон Данненштерн, дочери колл. сов. Григория Григорьевича, от которого получил в приданое имения в Казанской и Саратовской губерниях; он имел одного сына - Вениамина Петровича (род. около 1778 г., ум. 23-го декабря 1839 г.) и дочерей Христину и Александру. Брачная жизнь Петра Абрамовича сложилась неудачно: прожив с женой 9 лет, он стал изменять ей, а вскоре (1786 г.) и совсем покинул, и супруги всю жизнь провели врозь. Он скончался в 1822 г. Мать поэта, Надежда Осиповна, в молодости была под его опекой.

3) Осип (Яннуарий) Абрамович (род. 20 января 1744 г.) - родной дед поэта, владелец, по разделу с братьями (1782 г.), с. Михайловского, - служил в артиллерии и 29 декабря 1770 г. произведен в майоры. В 1773 г. он, будучи в Липецке, на чугунных заводах, женился на Марии Алексеевне Пушкиной, жившей с отцом в с. Покровском, а вскоре затем вышел в отставку с чином флота артиллерии капитана 2 ранга. Плодом супружества их был один сын, умерший грудным младенцем, и дочь Надежда (род. 1775 г.) - мать поэта. Затем он служил заседателем Псковского Совестного Суда, советником Псковского (1778 г.) Наместнического, а с 6 апреля 1780 г. - С.-Петербургского Губернского Правления. Супруги Ганнибалы были весьма несчастливы: прожив совместно с женой около четырех лет, - частью в Суйде у Абрама Петровича, частью в Петербурге, - Осип Абрамович скрылся от родных. Вскоре же между супругами началось тяжебное дело, тянувшееся много лет. "Ревность жены и непостоянство мужа, - говорит внук-поэт, - были причиною неудовольствия и ссор, которые кончились разводом. Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения". И действительно: покинув жену, Осип Абрамович, служа во Пскове, сошелся с новоржевской помещицей Устиньей Ермолаевной Толстой (рожд. Шишкиной), вдовой капитана Ивана Толстого, и 9 января 1779 г. обвенчался с нею в церкви погоста Апросьева, Новоржевского уезда, дав священнику фальшивое свидетельство в том, что он вдов. Поступив так легкомысленно, Осип Абрамович, с неменьшей опрометчивостью, дал Устинье Ермолаевне "рядную запись" (31 января 1779 г.), в которой расписался в том, что получил от нее приданого разными вещами на 27 000 с лишним рублей. Сожительство их продолжалось, однако, недолго: 6 мая супруги были распоряжением псковского архиерея разлучены, и с этих пор на Осипа Абрамовича посыпались обвинения и жалобы со стороны обеих его жен: Марья Алексеевна, поддерживаемая своим братом М. А. Пушкиным, возбудила дело о двоеженстве мужа, а Устинья Ермолаевна, видя, что обстоятельства складываются не в ее пользу и что Осип Абрамович не поддается ее увещаниям жить с нею по-прежнему, вскоре подала просьбу в суд о взыскании с него 27 000 р., будто бы полученных от нее и им растраченных. Тщетно Осип Абрамович доказывал, с одной стороны, что женился на второй жене, будучи уверен в смерти первой: брак его с Толстой был признан (2 марта 1784 г.) незаконным, причем он, по приказанию имп. Екатерины, был отправлен "на кораблях на целую кампанию в Северное море, дабы он службою погрешения свои наградить мог", а четвертая часть имения его - именно с. Кобрино - было взято в опеку на содержание дочери Надежды. Тщетно также, с другой стороны, Ганнибал старался доказать суду в разных инстанциях, что не только не получал от Толстой никакого приданого, дав ей рядную запись безденежную, т. е. дутую, но что сам издержал на ее прихоти до 30 000 рублей: дело с настойчивой и умудренной опытом Устиньей Ермолаевной тянулось много лет подряд, в течение которых тяжущиеся делали попытки к сближению, сходились и снова разъезжались, возобновляя тяжбу, конца которой Осипу Абрамовичу так и не суждено было дождаться: он скончался 12 октября 1806 г. в с. Михайловском, - "от следствий невоздержной жизни", по свидетельству Пушкина. "Одиннадцать лет после того, - говорит он, - бабушка скончалась, в той же деревне. Смерть соединила их. Они покоятся друг подле друга в Святогорском монастыре", - рядом с могилой внука-поэта.

4) Исаак (Савва) Абрамович (род. в 1747 г.), в 1756 г. определенный в Артиллерийскую школу, был впоследствии флота артиллерии капитаном 3 ранга, а затем, в 1803 г., служил Псковским обер-форштмейстером и в 1804 г. умер в чине коллежского асессора. От брака своего с дочерью псковского помещика, Анной Андреевной Чихачевой, он имел 15 человек детей (Якова, Павла, Абрама, Иосифа, Петра, Александра, Дмитрия, Семена, Екатерину, Любовь, Александру, Анну, Олимпиаду, Клавдию и Констанцию).

5) Яков Абрамович, род. в 1748 г., в 1756 г. определен был в Артиллерийскую школу, но вскоре умер.

Из дочерей Абрама Петровича - Елизавета Абрамовна была за подполковником Андреем Павловичем Пушкиным, Анна Абрамовна - за генерал-майором Нееловым, Софья Абрамовна - за артиллерии секунд-майором (потом ст. сов.) Адольфом-Рейнгольдом (Адамом Карповичем) фон Роткирх; Агриппина Абрамовна умерла девицей.

Последними потомками "Арапа Петра Великого" являются дети Александра Яковлевича Ганнибала (род. в 1797, ум. в 1834 г.) и жены его Александры Егоровны, рожд. Юреневой:

Георгий (род. в 1832 г.), отставной поручик (женатый на М.О. Осиновой), живущий в Петербурге и имеющий детей, Александр (род. в 1834, ум. в 1848 г.), Елизавета (род. в 1834, ум. в 1857 г.), бывшая за надв. сов. Николаем Степановичем Самойловым, и София (род. в 1833, ум. в 1856 г.), скончавшаяся девицей.

Пушкину неоднократно и с разных сторон приходилось выслушивать упреки в спесивом "аристократизме", в том, что он гордится своим "шестисотлетним дворянством"; упреки эти слышал поэт еще в 1825 г. от Рылеева; в 1828 г. он снова выслушивает их от Н.Н. Раевского и М.В. Юзефовича и восклицает: "Я не понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! Я горжусь тем, что под выборной граматой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных". "Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие", - записывает он около этого же времени. "Образованный француз или англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, местного рыцаря, падшего в такой-то битве или таком-то году возвратившегося из Палестины; но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество - не уважать прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим, и у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества". "Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности". Последние строки набросаны были в 1830 году, когда поэт снова подвергся тем же нападкам и грубым выходкам - со стороны Булгарина - и, раздраженный ими, он делает блестящую отповедь ему и его единомышленникам в "Моей родословной". Стихотворение это в связи с многочисленными набросками мыслей поэта, касающимися того же больного вопроса, являются сами по себе прекрасным опровержением односторонних упреков, причем не следует забывать, в какое время велась эта полемика... "Пушкин, - сказал И.С. Аксаков в своей известной речи при открытии памятника поэту, - действительно знал и любил своих предков. Что ж из этого? Было бы желательно, чтобы связь преданий и чувство исторической преемственности было доступно не одному дворянству (где оно почти не живет), но и всем сословиям; чтобы память о предках жила и в купечестве, и в духовенстве, и у крестьян. Да и теперь между ними уважаются старинные честные роды. Но что, в сущности, давала душе Пушкина эта любовь к предкам? Давала и питала лишь живое, здоровое историческое чувство. Ему было приятно иметь через них, так сказать, реальную связь с родною историею, состоять как бы в историческом свойстве и с Александром Невским, и с Иоаннами, и с Годуновым. Русская летопись уже не представлялась ему чем-то отрешенным, мертвою хартией, но как бы и семейною хроникой... Он и в современности чувствовал себя всегда как в исторической рамке, в пределах живой, продолжающейся истории". В.Е. Якушкин, говоря об "аристократизме" поэта, замечает: "Не надо придавать чрезмерного значения этой стороне убеждений Пушкина, который не доводил своего взгляда до крайностей: он вступался за униженные исторические роды; уничтожение их он считал вредным, видя, что их затирают вовсе не истинные заслуги; Пушкин вовсе не стоял на точке зрения безусловной дворянской гордости, что видно, например, из следующей фразы: "имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, может быть, все наши старинные родословные, но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими именами?"

По справедливым словам Анненкова, Пушкин "уважал справедливую гордость родом и происхождением везде, где она делается источником нравственного достоинства и сочувствия к прошлому своего отечества. Уважение к предкам считал он единственной платой, на какую имеют заслуженное право лица, исчезнувшие с земли. С другой стороны, Пушкин был весьма далек от мысли гордиться даже пороками своих предшественников, что иногда бывает от неправильного понимания достоинства истории и своего собственного. Это доказывается самой "Родословной Пушкиных и Ганнибаловых", где так откровенно и просто рассказал он, без всякой утайки, все то, что знал о ближайших своих предках".

Таковы были истинные мотивы интереса поэта к прошлому своего рода.

Напечатана впервые в I томе Сочинений Пушкина, изд. Брокгауза и Ефрона, под ред. С.А. Венгерова (стр. 1 - 24).

0

58

А. В. НАУМОВ,
доктор юридических наук

ВОЕННО-СУДНОЕ ДЕЛО О ПОСЛЕДНЕЙ ДУЭЛИ ПУШКИНА

Уточнение оценок

Это судебное дело хорошо известно в пушкиноведении, так как его материалы являются одним из самых надежных в документальном плане источников, относящихся к дуэли Пушкина1. Однако внимательное изучение материалов дела позволяет уточнить некоторые устоявшиеся в литературоведении позиции. В первую очередь это касается общепринятого мнения о мягкости приговора, вынесенного Дантесу (например, А. Ахматова)2. Сопоставление приговора по делу с российским законодательством и судебной практикой по аналогичным делам того времени позволяет решительно отказаться от такой устойчивой оценки относительно строгости приговора, которая, на наш взгляд, принижала общественное значение поэта в глазах его современников, в том числе и членов военно-судной комиссии, вынесшей приговор по делу. Во-вторых, материалы дела помогают уточнить некоторые (пусть даже в принципе и известные) детали преддуэльных событий. В особенности это касается как оценки преддуэльного поведения противников, так и соотношения пушкинской и геккереновской версий причин дуэли. В-третьих, материалы военно-судного дела позволяют объективно ответить и на вопрос о связи царя, двора и светского общества с трагической дуэлью. Кое-что из традиционных оценок в этом отношении не подтверждается (например, существование какого-либо заговора), в отношении же некоторых материалы дела не дают оснований для их пересмотра (например, относительно истинного отношения Николая I и Бенкендорфа к поэту). Именно эти аспекты военно-судного дела и затрагивает автор в данной статье.

Известно, что роковая дуэль состоялась 27 января 1837 г. Уже на следующий день командир Отдельного Гвардейского корпуса (в него входил и кавалергардский полк, в котором служил Дантес) генерал-лейтенант Бистром в рапорте на имя Николая I, поданном по команде через военного министра, сообщал о случившемся. 29 января военный министр граф А. И. Чернышев объявил Бистрому высочайшую волю по этому вопросу. В специальном отношении на имя командующего корпусом говорится:

“ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, по всеподданнейшему докладу... о дуэли, произшедшей 27 числа сего Генваря, между Поручиком... Бароном Де-Геккереном и Камергером Пушкиным, — ВЫСОЧАЙШЕ Повелеть соизволил: судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ими окажутся лица иностранные, то не делая им допросов, и не включая в сентенцию Суда (приговор. — А. Н.), представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности...”

Этот документ военно-судного дела интересен хотя бы по причине прозорливости императора в отношении прикосновенных к делу “лиц иностранных”, что, по-видимому, свидетельствует не столько о его догадливости относительно основных преддуэльных событий, сколько о его осведомленности в этом.

В тот же день, то есть 29 января, Бистром и начальник штаба корпуса генерал-адъютант Веймарн направили по инстанции распоряжение командиру Гвардейского Резервного кавалерийского корпуса (приданного Отдельному Гвардейскому корпусу) генерал-лейтенанту Кноррингу:

“Объявив сего числа в Приказе по Отдельному Гвардейскому корпусу, о предании военному суду Поручика... Геккерена за бывшую между ним и Камергером... Пушкиным дуэль, предлагаю Вашему Превосходительству приказать: суд сей учредить при Л. Гв. Конном полку Презусом (председателем. — А. Н.) суда назначить Флигель-Адъютанта, Полковника того же полка Бреверна I-го, а ассесорами (т. е. членами суда. — А. Н.), Офицеров по усмотрению Вашему. Комиссии военного суда вменить в непременную обязанность открыть, кто именно были посредниками (секундантами) при означенной дуэли и вообще кто знал и какое принимал участие в совершении или отвращении оной. Дело сие окончить сколь возможно поспешнее”.

30 января Кнорринг во исполнение этого документа предписал “учинить надлежащее распоряжение” начальнику Гвардейской Кирасирской дивизии генерал-адъютанту Апраксину, а тот 31 января — командующему 1 Гвардейской Кирасирской бригады генерал-майору Мейендорфу, и уже последний на следующий день окончательно конкретизировал и выполнил царскую волю. В предписании “Лейб Гвардии Конного полка господину Флигель-Адъютанту Полковнику и Кавалеру Бреверну” командир бригады уточнил:

“...составляя Комиссию назначаю Ваше Высокоблагородие Презусом, Ассесорами же: Ротмистра Столыпина, Штабс-Ротмистра Балабина, Поручиков: Анненкова, Шигорина, Корнетов: Чичерина, Осоргина, а для производства дела Аудитора Маслова...”

На следующий день, то есть 2 февраля, Мейендорф в качестве следователя по делу назначил полковника этого же полка Галахова.

Остановимся на характеристике тех, кому досталась нелегкая ноша выступить судьей по делу о дуэли, выпала обязанность дать оценку преддуэльного поведения гениального поэта и вынести в отношении него посмертный приговор. Начнем с презуса военно-судной комиссии. А. И. Бреверн начал службу в полку корнетом в 1817 г. Участвовал в польской кампании 1831 г. В 1833 г. произведен в полковники. В 1835 г. — флигель-адъютант. В 1839 г. — командир Финляндского драгунского полка, с 1843 г. — генерал-майор. Первый боевой орден (Св. Владимира 4 степени) получил за участие в подавлении восстания декабристов. За подавление польского мятежа получил бант к этому ордену, а чуть позже орден Св. Станислава 3 степени. Как видно из дошедших до нас кратких сведений о биографиях остальных членов военно-судной комиссии, все они были типичными представителями гвардейского офицерского корпуса своего времени (не лучше и не хуже других), ничем себя особенно ни до процесса по делу о дуэли, ни после него не проявившие. Служебную карьеру, кроме Бреверна, сумели сделать (дослужились до генералов и флигель-адъютантов) лишь Галахов и Анненков. Следует отметить, что Галахов был лично знаком с Пушкиным. Об этом свидетельствует, например, одно из авторских примечаний к восьмой главе “Истории Пугачева”. В нем Пушкин благодарит будущего следователя по делу о его дуэли за передачу ему документов о пугачевском бунте, находившихся в архиве деда Галахова3. Заслуживает интереса и фигура И. В. Анненкова — родного брата известного литератора и мемуариста П. В. Анненкова, первого биографа и посмертного издателя сочинений Пушкина. И. В. Анненков впоследствии и сам был не чужд литературных занятий. Им, например, была написана четырехтомная история конногвардейского полка, в которой, однако, о суде по делу о дуэли Пушкина не упоминается.

Итак, как было отмечено, состав военного суда был сформирован. 3 февраля состоялось его первое заседание. В тот же день следователь по делу Галахов произвел первый допрос Дантеса и Данзаса. Из показаний Дантеса, записанных с его слов Галаховым, было установлено три интересующих следствие и суд обстоятельства. Во-первых, что 27 января поручик де-Геккерен действительно дрался на пистолетах с Пушкиным, ранил его в правый бок и сам был ранен в правую руку. Во-вторых, что секундантами при дуэли были инженер-подполковник Данзас и чиновник французского посольства виконт д’Аршиак. И, в-третьих, что кроме секундантов о дуэли знал нидерландский посланник барон Геккерен, то есть приемный отец Дантеса. Помня об особом внимании императора к иностранным подданным, прикосновенным к дуэли, Галахов на следующий же день уведомил об этом командира бригады Мейендорфа, что и было зафиксировано в протоколе дела. Такие же вопросы были заданы и Данзасу, на которые были получены также аналогичные ответы.

6 февраля Дантес и Данзас впервые предстали перед судом лично. Судей, естественно, интересовал главный вопрос — о причинах и обстоятельствах дуэли. Дантес на допросе объяснил это следующим образом:

“Дуель учинена мною с камергером Двора ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Пушкиным... причина же, побудившая меня вызвать его на оную следующая: в Ноябре м-це 1836 года получил я словесный и без причинный Камергера Пушкина вызов на дуель, которой мною был принят; спустя же некоторое время Камергер Пушкин без всякого со мной объяснения словесно просил Нидерландского посланника Барона Д. Геккерена передать мне, что вызов свой он уничтожает, на что я не мог согласиться потому, что приняв без причинный вызов его на дуэль полагал, что честь моя не позволяет мне отказаться от данного ему мною слова; тогда Камергер Пушкин по требованию моему назначенному с моей стороны Секунданту... Д. Аршиаку дал письмо, в коем объяснял, что он ошибся в поведении моем и что он более еще находит оное благородным и вовсе не оскорбительным для его чести, что соглашался повторить и словесно, с того дня я не имел с ним никаких сношений кроме учтивостей. Генваря 26-го Нидерландский посланник Барон Геккерен получил от Камергера Пушкина оскорбительное письмо касающееся до моей чести, которое якобы он не адресовал на мое имя единственно потому, что щитаит меня подлецом и слишком низким. Все сие может подтвердиться письмами находящимися у ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА”. Далее Дантес вновь подтвердил уже ранее данные им показания о секундантах и о том, что “реляция всего учиненного нами дуэля вручена вышеупомянутым Секундантом моим при отъезде его из С. Петербурга Камергеру Князю Вяземскому, который до получения оной о имеющей быть между нами дуэли ничего не знал”.

Нас, конечно же, более всего интересует искренность показаний Дантеса, его собственная версия причин и событий, предшествовавших дуэли. Не может не интересовать и то, как военный суд отнесся к его показаниям, согласился с ними или отверг их. В связи с этим мы считаем необходимым остановиться на трактовке Дантесом следующих вопросов, относящихся к преддуэльным событиям:

1) о “беспричинности” вызова Пушкиным на дуэль Дантеса в 1836 г.;

2) о решении Пушкина отказаться от этого вызова, изменении им оценки поведения Дантеса и едва ли не извинении по этому поводу;

3) о том, что Дантес после этого вел себя в отношении Пушкина вполне безупречно.

По всем этим вопросам имеются многочисленные свидетельства современников поэта, начисто опровергающие показания Дантеса, данные им на допросе. Поэтому мы очень кратко напомним лишь об истинном положении вещей. В 1836 году назойливые и откровенные ухаживания Дантеса за женой Пушкина привлекли внимание петербургского света и породили всевозможные толки в его гостиных. Встречаться с Натальей Николаевной и преследовать ее своими ухаживаниями Дантес мог только на светских балах и в гостиных близких Пушкину людей (в первую очередь Карамзиных и Вяземских), куда был вхож и Дантес.

4 ноября 1836 г. Пушкин получил по почте гнусный анонимный пасквиль (диплом рогоносца) с издевательскими намеками в адрес его самого и его жены. С этого дня для Пушкина начались нестерпимо мучительные дни, так как на его честь и честь его жены была брошена тень. Удар был тем сильнее, что он был безымянным, а следовательно, и ненаказуемым. Положение к тому же осложнялось тем, что, кроме самого поэта, такие же анонимные послания, как стало известно Пушкину, получили еще и Карамзины, Вяземские, Е. М. Хитрово, М. Ю. Виельгорский, В. А. Соллогуб, А. И. Васильчикова, братья Россет. При этом у Пушкина не было уверенности в том, что адресатами этих дипломов не оказались и другие из его знакомых. Для него супружеская верность Натальи Николаевны была очевидной, но честь требовала поступков, и он в тот же день в письме вызвал на дуэль Дантеса. Так обстояло дело с тем, что Дантес в своих показаниях военно-судной комиссии назвал “безпричинным вызовом” Пушкина, который был им “принят”.

Далее. Что же на самом деле крылось за показаниями Дантеса о том, что “спустя же некоторое время Камергер Пушкин... просил (курсив мой. — А. Н.) Нидерландского посланника передать мне, что вызов свой он уничтожает, на что я не мог согласиться... тогда Камергер Пушкин по требованию моему... дал письмо, в коем объяснил, что он ошибся в поведении моем и что он более еще находит оное благородным”? Со слов Дантеса все ясно: поэт одумался и отказался стреляться, более того, по требованию Дантеса удостоверил благородство последнего. Здесь и откровенное выпячивание собственной храбрости, и недвусмысленный намек на будто бы не совсем храброе поведение Пушкина. В действительности же искренностью эти показания и не пахли. Более того, они на самом деле от начала до конца являлись ложными, хотя и были построены на будто бы правдоподобной основе.

Правдоподобность здесь в том, что Пушкин свой вызов и в самом деле отменил, подтвердив это письменно. Причины же и обстоятельства такого решения в действительности были совершенно иными. В этом отношении пушкинистами накоплен значительный материал, позволяющий категорически утверждать, что не Пушкин по своей инициативе отказался от поединка, а Геккерены вынуждены были пойти на все требования поэта и согласиться с формулировкой Пушкина об отказе от дуэли в связи с предстоящей женитьбой Дантеса4.

С действительным положением дел следует сопоставить и утверждение Дантеса о том, что с момента примирения он не имел с Пушкиным “никаких сношений кроме учтивостей”. На самом деле вовсе не Дантес не имел с Пушкиным “никаких отношений”, а Пушкин, несмотря на навязчивость Дантеса, отказался принимать его у себя, а письма возвращал нераспечатанными. Но кроме Пушкина была еще его жена, в отношении которой Дантес после своей свадьбы вновь возобновил свое прежнее поведение. Это подтверждали чуть ли не все свидетели происходившего, в том числе и представители пушкинского окружения (П. А. Вяземский, Д. Фикельмон, Н. А. Смирнов).

Допрошенный почти одновременно с Дантесом Данзас совсем по-другому объяснил поведение обоих Геккеренов и их роль в наступлении трагической развязки:

“Гг. Геккерены даже после свадьбы не переставали дерзким обхождением с женой его... давать повод к усилению мнения поносительного как для его чести так и для чести его жены” (забегая вперед, скажем, что именно эта формулировка Данзаса была принята судом и легла в основу многих официальных документов дела).

В числе документов, приобщенных к делу, военно-судная комиссия изучила офицерские дела (так называемые формулярные и кондуитные списки) Дантеса и Данзаса, в которых должны были отражаться как их успехи, так и недостатки в прохождении службы. Из этих документов судьи могли сделать твердый вывод, что Дантес был безупречно образцовым офицером: “Выговоров не получал, в штрафах и арестах не бывал”, “в походах не бывал... но за смотры, учения и маневры удостоился в числе прочих получить Высочайшии благоволении, объявленные в Высочайших приказах...” Следует отметить, что высочайшие милости сыпались на Дантеса как из рога изобилия и в возрастающей степени (в 1834 г. — 9 раз, в 1835 г. — 12, в 1836 — 15 раз!). Однако впечатление, которое получили судьи от этих официальных документов, вовсе не соответствовало действительному положению вещей. Вот что писал, ознакомившись с архивом полка, историк Кавалергардского полка С. А. Панчулидзев: “Дантес до поступления в полк оказался не только весьма слабым по фронту, но и весьма недисциплинированным офицером; таким он оставался в течение всей своей службы в полку... 19 ноября 1836 г. отдано было в полковом приказе: “Неоднократно поручик барон де-Геккерен подвергался выговорам за неисполнение своих обязанностей, за что уже и был несколько раз наряжаем без очереди дежурным при дивизионе...” Число взысканий, которым подвергался Дантес за три года службы в полку, достигло цифры 44”5.

Столь резкое различие в официальных оценках успехов Дантеса по службе (что должно было приниматься в расчет при вынесении ему судом меры наказания) и фактического положения дел можно объяснить лишь благосклонным отношением Николая I к Дантесу, что подтверждается мемуарными свидетельствами некоторых современников6.

7 февраля военно-судная комиссия постановила: через командира полка просить разрешения Николая I на ознакомление с находящимися у него письмами, на которые ссылался Дантес, а также “формулировать вопросы” Вяземскому. 8 февраля аудитор Маслов сделал это следующим образом:

“...откуда реляция (о дуэли. — А. Н.) Вами взята? а если дадена, то кем, когда и на какой предмет, кто оную составлял, не имеется ли кроме оной — еще каких-либо бумаг, касающихся до вышеупомянутой дуэли, когда и от кого Вы узнали об оной и неизвестно ли Вам за что именно произошла между Камергером Пушкиным и Поручиком Бароном Де Геккереном ссора или неудовольствие последствием чего было выше упомянутое происшествие”.

На поставленные вопросы Вяземский ответил так:

“...Реляции о бывшей... дуэли у меня нет, но есть письмо Виконта Даршиака, секунданта Барона Геккерена, и вот по какому поводу ко мне писанное. Не знав предварительно ничего о дуэли, про которую в первый раз услышал я вместе с известием, что Пушкин смертельно ранен, и при первой встречи моей с Г. Даршиаком просил его рассказать о том, что было. На сие Г. Даршиак вызвался изложить в письме все случившееся, прося меня при том показать письмо Г. Данзасу для взаимной проверки и засвидетельствования подробностей помянутой дуэли... отдал письмо сие Г. Данзасу, который возвратил мне оное с письмом от себя: прилагаю у сего то и другое... я ничего не знал о дуэли, до совершенного окончания ея... Равномерно не слыхал я никогда ни от Александра Сергеевича Пушкина, ни от Барона Геккерена о причинах имевших последствием сие несчастное происшествие”.

9 февраля на заседании военно-судной комиссии заносится в протокол факт получения от министра иностранных дел графа Нессельроде двух пушкинских писем, на которые ссылался на допросе Дантес, говоря, что они находятся у императора. Это письмо д’Аршиаку от 17 ноября 1836 г. и Геккерену-старшему от 26 января 1837 г. Оба эти письма были направлены нидерландским посланником в числе других документов министру иностранных дел 28 января 1837 г. как оправдывающие, по его мнению, лично его и его приемного сына в дуэльной истории. В первом поэт связывал свой отказ от вызова Дантеса с его женитьбой на Екатерине Гончаровой. Второе7, послужившее непосредственным поводом к роковой дуэли, сыграло, на наш взгляд, решающую роль в оценке судьями преддуэльных событий. Данное письмо явилось переработкой ноябрьских, не отправленных поэтом писем (черновиков), датируемых 17—21 ноября 1836 г. Как известно, к этому времени друзья поэта (Жуковский, Соллогуб) считали, что инцидент с вызовом на дуэль исчерпан, что дуэли на будет. Однако совсем по-другому оценивал сложившееся положение сам Пушкин. Вначале ему казалось, что он победил, что поставил своего соперника в смешное положение, показал всем его трусость, заставив жениться на тридцатилетней девице. Однако великосветские сплетни объявили случившееся совсем иначе. Дантес оказался чуть ли не романтическим героем. В светских гостиных распространилось мнение, что молодой Геккерен решился на такой шаг лишь потому, что подобным образом спасал честь любимой женщины (то есть Натальи Николаевны). Самое страшное заключалось в том, что неправильную оценку событиям давали и друзья поэта (Жуковский, Вяземские, Карамзины). Все это свидетельствовало о том, что в самые трудные для поэта дни, предшествовавшие роковой дуэли, он был страшно одинок, и эта сплетня и клевета вокруг его имени и имени его жены не прекратилась в связи с женитьбой Дантеса.

А с точки зрения доказательно-судебной январское письмо Пушкина нидерландскому посланнику является одним из важнейших официальных судебных документов по делу, так как именно оно, а не показания Дантеса, послужило более или менее приближенному к истине представлению суда о причинах дуэли и сопутствовавших ей обстоятельствах, которое легло в основу обвинительного вердикта.

Далее в деле помещены письма д’Аршиака и Данзаса Вяземскому, также приобщенные в качестве судебных доказательств. При этом письмо д’Аршиака является главным источником, из которого сегодня мы знаем о фактических обстоятельствах и деталях самой дуэли:

“...В 41/2 часа прибыли мы на место свиданья, весьма сильный ветер, который был в это время, принудил нас искать прикрытия в небольшом сосновом леску. Множество снега мешало противникам, то мы нашлись в необходимости прорыть тропинку в 20 шагах, на концах которые они встали. Когда барьеры были назначены шинелями, когда пистолеты были взяты каждым из них, то полковник Данзас дал сигнал подняв шляпу. Пушкин в то же время был у своего барьера, когда барон Геккерен сделал 4 шага из 5-ти, которые ему оставалось до своего места. Оба соперника приготовились стрелять; спустя несколько выстрел раздался; — Господин Пушкин был ранен, что он сам сказал, упал на шинель которая была вместо барьера и остался не движим лицом к земле. Секунданты приблизились он до половины приподнялся и сказал: погодите; оружие, которое он имел в руке, быв покрыто снегом, он взял другое; я бы мог на это сделать возражение, но знак барона Жоржа Геккерена меня остановил; Г-н Пушкин, опершись левою (рукою. — А. Н.) об землю прицелил твердою рукою выстрелил. Недвижим с тех пор как выстрелил Барон Геккерен раненой так же упал.

Рана Г. Пушкина была слишком сильна, чтобы продолжать дело было кончено. Снова упавши после выстрела он имел раза два полуобморока, и несколько мгновений помешательства в мыслях —

В санях, сильно потрясаем во время переездки более половины версты, по самой дурной дороге — он мучился не жалуясь...”

Время не пощадило места дуэли. Находясь около него, трудно теперь представить себе обстановку случившегося в один из последних январских дней 1837 года. Небольшой сквер зажат с одной стороны линией железной дороги, по которой время от времени громыхают электрички (за железной дорогой вплотную возвышаются жилые дома). С другой стороны — пожалуй, еще более оживленное шоссе, забитое автотранспортом. В связи с этим буквально топографическое описание места дуэли, погоды, при которой она совершалась, даже спустя более чем полтора столетия позволяет нам более зримо вообразить условия наступления трагической развязки.

Следует, однако, отметить, что д’Аршиак попытался бросить тень на репутацию умершего поэта и его секунданта. Ознакомленный с этим письмом Данзас пишет Вяземскому:

“Истина требует, чтобы я не пропустил без замечания некоторые неверности в рассказе Г-на Д. Аршиака.

...Действительно я подал ему пистолет в обмен того который был у него в руке и ствол которого набился снегом при падении раненого; но я не могу оставить без возражения замечания Г. Д. Аршиака будто бы он имел право оспаривать обмен пистолета и был удержан в том знаком со стороны Г. Геккерена. Обмен пистолета не мог подать поводу во время поединка ни к какому спору... пистолеты были с пистонами, следовательно осечки быть не могло; снег забившийся в дуло пистолета А. С. усилил бы только удар выстрела, а не отвратил бы его; никакого знака со стороны Г-на Д. Аршиака ни со стороны Г. Геккерена подано не было. Что до меня касается я почитаю оскорбительным для памяти Пушкина предположение будто он стрелял в противника своего с преимуществами на которые не имел права...”

Разумеется, нас не может не подкупить трогательная забота лицейского товарища Пушкина о его посмертной репутации.

10 февраля Дантес был допрошен в третий раз. По сути дела, судебное следствие решило уточнить некоторые обстоятельства преддуэльных событий, и в числе других вопросов подсудимому был задан следующий: “...в каких выражениях заключались письма писанные Вами к Г-ну Пушкину или его жене, которые в письме писанном им к Нидерландскому Посланнику Барону Геккерену, называют дурачеством?” Разумеется, что в ответ Дантес продолжал свою линию поведения, которая заключалась в отрицании им своего поведения как провоцировавшего дуэльный вызов Пушкина.

Совсем по-иному поведение Дантеса и его приемного отца оценил на допросе от 11 февраля Данзас:

“...когда Г-н Геккерен предложил жениться на свояченице Пушкина, тогда отступив от поединка, он (Пушкин. — А. Н.) однако ж непременным условием требовал от Г-на Геккерена чтоб не было никаких сношений между двумя семействами. Не взирая на сие Гг. Геккерены даже после свадьбы, не переставали дерзким обхождением с женою его, с которою встречались только в свете, давать повод к усилению мнения поносительного как для его чести так и для чести его жены. Дабы положить сему конец он написал 26 января письмо к Нидерландскому Посланнику, бывшее причиною вызова Г. Геккерена. За сим Пушкин собственно для моего сведения прочел и самое письмо которое вероятно было уже известно Секунданту Г. Геккерена...”

Видно, как лицейский товарищ поэта уже прямо обвиняет не только Дантеса, но и его приемного отца в создавшейся накануне дуэли ситуации и обращает внимание на их недостойное поведение по отношению к жене Пушкина и после женитьбы Дантеса. На следующий день, то есть 12 февраля, произошел четвертый допрос Дантеса, и уже в постановке вопроса, сформулированного военно-судной комиссией подсудимому, видно, что судьи приняли за истину показания Данзаса и согласились с его трактовкой преддуэльных событий и поведения Дантеса, спровоцировавшего,
по их мнению, вызов Пушкиным наглого кавалергарда. Дантесу был задан следующий вопрос:

“...не известно ли вам кто писал в ноябре месяце и после того к Г. Пушкину от неизвестного (имеются в виду анонимные. — А. Н.) письма и кто виновники оных, распространяли ли вы нелепые слухи, касающиеся до чести жены его, вследствие чего тогда же он вызвал вас на дуэль, которая не состоялась потому, что вы предложили ему жениться на его свояченице, но вместе с тем требовал от вас, чтоб не было никаких сношений между двумя вашими семействами. Несмотря на сие вы даже после свадьбы не переставали дерзко обходиться с женою его с которою встречались только в свете, давали повод к усилению мнения поносительного как для его чести, так и для чести жены его, что вынудило его написать 26 Генваря письмо к Нидерландскому Посланнику бывшее причиною вызова вашего его на дуэль”.

В постановке вопроса отметим несколько моментов. Во-первых, суд пытался установить авторство анонимных писем, полученных Пушкиным в ноябре (диплом рогоносца), а также более поздних (не сохранившихся). Во-вторых, суд исходил из того, что именно эти письма явились поводом к ноябрьским дуэльным событиям. В-третьих, судьи взяли за основу оценки этих событий их трактовку самим Пушкиным в его письме к нидерландскому посланнику (январь 1837 г.) и его лицейским товарищем Данзасом (стоит обратить внимание на дословное совпадение некоторых предложений, формулирующих вопросы военно-судной комиссии Дантесу, и ответы Данзаса, данные им на предыдущем допросе).

Разумеется, и в этот раз Дантес в своем ответе все отрицал. К этому времени военно-судная комиссия пришла к выводу, что она разобралась в существе дела и степени вины каждого из подсудимых, и 13 февраля вынесла определение об окончании дела. Следователь и судьи считали, что дело подлежит завершению вынесением приговора подсудимым. Однако аудитор Маслов был другого мнения. Он подал официальный рапорт в военно-судную комиссию, и она, изучив его, вынесла определение о заслушивании в комиссии рапорта аудитора Маслова о том, что он “считает неизлишним истребовать от вдовы Камергерши Пушкиной некоторые объяснения, а как Комиссия при слушании вчерашнего числа дела имела оные в виду, нашла дело довольно ясным, то дабы без причин не оскорблять Г-жу Пушкину требованием изложенных в рапорте Аудитора Маслова объяснений, определила приобщив помянутый рапорт к делу, привесть оное к окончанию...”

Аудитор был достаточно понаторевший в судебных делах чиновник, и он вполне профессионально увидел ряд пробелов судебного следствия. Он был единственным, кто обратил внимание на то, что в деле отсутствует пресловутый анонимный диплом, который должен был бы стать одним из главных документов в этом процессе. Он настойчиво обращает внимание суда на то, что позднее Пушкин получал и другие оскорбительные анонимные письма, и делает попытку выяснить что-либо по этому вопросу. По нашему мнению, аудитор лично пришел к убеждению в виновности Дантеса, но он обеспокоен тем, достаточно ли судебных доказательств его вины (их может не хватить для сурового приговора, и убийца поэта отделается легким наказанием, отвертится от правосудия). В связи с этим аудитор и указывает на пути (способы) собирания новых дополнительных доказательств, которые, по его мнению, должны усилить виновность подсудимого. Именно поэтому Маслов и настаивает на допросе вдовы поэта. Кроме того, как нам представляется, особенно важным следует считать попытку аудитора усилить доказательства вины старшего Геккерена, его своднической и подстрекательской роли в преддуэльных событиях. Не может нас не подкупать и то, что в своих убеждениях незначительный по своему официальному положению судейский чиновник исходит из позиции самого погибшего поэта, изложенной им в письме к нидерландскому посланнику.

Военно-судная комиссия, как отмечалось, отклонила ходатайство аудитора, сославшись при этом на две причины. Первая — достаточная ясность по делу и без дополнительных документов и данных; вторая — нежелание причинять лишние моральные страдания вдове поэта. Примечательно, что, высказывая свое мнение по делу о дуэли, упоминаемый выше начальник дивизии генерал-адъютант граф Апраксин едва ли не полностью солидаризировался с позицией аудитора по этому вопросу. С этической стороны он не находил ничего предосудительного в допросе вдовы поэта и оставлял решение данного вопроса “на усмотрение начальства”. Светские же приличия и условности граф Апраксин должен был знать весьма неплохо. Он был близок к императору (его партнер по карточной игре) и, едва ли не единственный из причастных к суду по делу о дуэли лиц, вхож в дипломатические круги (был женат на дочери неаполитанского посланника).

Кстати говоря, на допросе жены Пушкина настаивал и нидерландский посланник в своем письме к Нессельроде от 1 марта 1837 г. П. Е. Щеголев, комментируя это письмо, допускал такую возможность8. Напротив, Я. Левкович это категорически отрицает, ссылаясь на то, что такой допрос “противоречил бы тем представлениям о приличиях, с которыми не мог не считаться даже император”9. Крайнюю позицию по этому вопросу занимала А. Ахматова, считая, что Геккерен “просит вызвать (как последнюю авантюристку) в суд” жену поэта “и взять с нее под присягой показания”10. Думается, что позиция, занятая по этому вопросу графом Апраксиным, и его компетентность в области светских приличий позволяют сделать вывод о том, что ничего необычного в допросе Н. Н. Пушкиной не было.

15 февраля граф Апраксин направил в комиссию военного суда несколько документов по делу с сопроводительным письмом следующего содержания:

“Доставленные ко мне по ВЫСОЧАЙШЕМУ повелению Шефом Жандармов и Командующим ИМПЕРАТОРСКОЮ Главною Квартирою Генерал-Адъютантом Графом Бенкендорфом, найденные между бумагами покойного Камер-Гера А. С. Пушкина, письма, записки и билет, в прилагаемой ведомости поименованныя, могущие служить оной Комиссии руководством и объяснением, препровождая при сем в военно-судную Комиссию, предлагаю о получении этих бумаг меня уведомить”.

Так в деле о дуэли появляется еще одно имя — имя человека, который не только организовывал тайный и явный надзор над поэтом, но и практически осуществлял его. Это — шеф жандармов и начальник знаменитого III Отделения Бенкендорф, своеобразная промежуточная инстанция между поэтом и царем. Нам это трудно представить, но надзор был таким строгим, что поэт для того, чтобы выехать, например, в 1831 году ненадолго из Петербурга в Москву и не попав к Бенкендорфу, должен был испрашивать на то согласие у квартального надзирателя(!)11, а затем униженно объясняться по этому поводу с шефом жандармов. Царь и жандармы не верили и мертвому Пушкину. Не верили и опасались, что среди бумаг покойного могут быть и антиправительственные12. В связи с этим по личной инициативе царя жандармы организовали в квартире поэта посмертный обыск. В результате Бенкендорфом и были направлены в военно-судную комиссию некоторые документы, имеющие отношение к делу (записки д’Аршиака и нидерландского посланника Пушкину по поводу условий дуэли).

19 февраля — день окончания судебного следствия и вынесения приговора. В начале сентенции (приговора) констатируется, что суд был учрежден не только над Дантесом и Данзасом, но и над Пушкиным, а также то, что суд был учрежден по повелению самого царя:

“По указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Комиссия военного суда учрежденная при Лейб-Гвардии Конном полку над поручиком... Бароном Геккереном, Камергером... Александром Пушкиным и Инженер Подполковником Данзасом, преданными суду по воле высшего начальства...”

В констатирующей части приговора подробно изложены обстоятельства дуэли, причем за основу судебной оценки опять-таки было взято письмо Пушкина к нидерландскому посланнику и показания Данзаса, проанализированы материалы допросов подсудимых и все документы, приобщенные к делу. В результате было вынесено следующее решение:

“Комиссия военного суда соображая все вышеизложенное подтвержденное собственным признанием подсудимого Поручика Барона Геккерена находит как его, так и камергера Пушкина виновными в произведении строжайше запрещенного законами поединка а Геккерена и в причинении пистолетных выстрелов Пушкину раны, от коей он умер, приговорила Подсудимого Поручика Геккерена за таковое преступное действие по силе 139 Артикула воинского Сухопутного устава и других под выпискою подведенных законов повесить, каковому наказанию подлежал бы и Подсудимый Камергер Пушкин, но как он уже умер, то суждение его за смертию прекратить, а подсудимого Подполковника Данзаса... по силе 140 воинского Артикула повесить. Каковой приговор Подсудимым... объявить и объявлен, а довоспоследовании над ними конфирмации... содержать под строгим караулом”.

Что и говорить, приговор строг, но справедлив ли и законен? Если исходить из законов, подобранных для этого случая полковым аудитором, то да. Если же принять во внимание и другие, действовавшие в то время наряду с петровскими воинскими артикулами, то следует сказать — нет.

С 1 января 1835 г. вступил в силу Свод законов Российской империи 1832 года. В соответствии с ним смертная казнь в России сохранялась, но применялась только в отношении трех категорий преступлений: 1) политических (“когда оные, по особой их важности, предаются рассмотрению и решению верховного уголовного суда”); 2) за нарушение карантинных правил (т. е. за так называемые карантинные преступления, совершенные во время эпидемий или сопряженные с совершением насилия над карантинной стражей либо сотрудниками карантинных учреждений); 3) за воинские преступления.

Таким образом, суд не мог в 1837 году приговорить кого-либо за дуэль к смертной казни. Вопрос о наказании за убийство на дуэли регламентировался ст.ст. 352, 354 и 332 XV тома Свода законов (Свод законов уголовных). В соответствии со ст. 352, “Кто, вызвав другого на поединок, учинит рану, увечье или убийство: тот наказывается как о ранах, увечьях и убийстве умышленном постановлено”. В соответствии же со ст. 332, “Главный виновник умышленного смертоубийства подлежит лишению всех прав состояния, наказанием кнутом и каторжными работами” (правда, каторга обычно заменялась заключением в крепость, а телесные наказания к дворянам, как правило, не применялись).

Вот каковы возможные пределы наказания Дантеса. Наказание же Пушкину (если бы он остался жив) должно было определяться в соответствии с той же ст. 352 и ст. 361 (“причинение легких ран подвергает виновного, смотря по степени вреда, сверх бесчестья, заключением в тюрьме, или денежному штрафу...”). Наказание Данзасу как секунданту должно было быть вынесено в соответствии со ст. 354 (“Примиритель и посредники или секунданты, не успевшие в примирении и допустившие до поединка, не объявив о том в надлежащем месте, судятся как участники поединка, и наказываются по мере учиненного вреда, то есть, если учинится убийство, как сообщники и участники убийства, если раны или увечья, как участники и сообщники ран или увечья...”) и в соответствии со ст. 334 (“Все соучастники в умышленном смертоубийстве подлежат или равному с умышленными смертоубийцами наказанию или меньшему смотря по вине их”).

Чем же объяснить столь суровый и явно незаконный приговор по данному делу? С одной стороны, это обусловливалось как недостаточной профессиональной компетенцией полкового аудитора — единственного юриста из состава военно-судной комиссии (компетенцией, вполне обычной для такого рода судейских чиновников), так и очень сложной иерархией действовавших тогда уголовных законов, нередко не согласованных друг с другом (что особенно было характерно в связи с вступлением в силу Свода законов Российской империи). Однако дело заключалось не только в этом. Мера наказания, назначенная военно-судной комиссией, явно “выпадала” из обычных наказаний по аналогичным делам. За дуэль переводили из гвардии в армию (вспомним “Капитанскую дочку”), из столичных центров на Кавказ, подвергали кратковременному заключению в крепость. Так, Лермонтов за дуэль с де Барантом был переведен в действующую армию на Кавказ. Мартынов — убийца Лермонтова — был приговорен к трем месяцам гауптвахты, а секунданты прощены. И все-таки думается, что внимательное изучение материалов дела позволяет выдвинуть, на наш взгляд, вполне правдоподобную версию. Как уже отмечалось, судя по вопросам, задаваемым Дантесу, судя по принятым судом объяснениям Данзаса, наконец, по тому, что чуть ли не в основе своей оценки причин дуэли судьи исходили из знаменитого пушкинского письма к нидерландскому посланнику, можно сделать вывод, что в целом следствие и суд с сочувствием отнеслись к причинам, побудившим Пушкина выйти к барьеру; что судьи в этом отношении были на стороне поэта. По господствовавшим обычаям и нормам поведение Дантеса и его усыновителя Геккерена-старшего посягало на честь Пушкина и его жены. Поэт, сделав все для того, чтобы поставить своего противника к дуэльному барьеру, поступил так, как должен был бы в такой ситуации поступить на его месте любой из судей (к этому их обязывало сословно-дворянское представление о чести). В связи с этим равное предельно строгое наказание обоим противникам (смертная казнь) практически ничем не могло уже повредить погибшему на дуэли поэту. Наоборот, оно было какой-то гарантией сохранения строгого наказания (пусть и не смертного приговора) при утверждении вынесенной ими сентенции второй судебной инстанцией и царем. В отношении же Данзаса у них была полная уверенность, что сложившаяся устойчивая судебная практика в отношении секундантов диктовала едва ли не безусловное к нему снисхождение в верхней судебной инстанции (как отмечалось, секунданты чаще всего вообще прощались и освобождались от наказания). Таким образом, наша версия строится на явном несоответствии оценки фактических обстоятельств дуэли и ее причин членами военно-судной комиссии, с одной стороны, и равно строгой мерой наказания всем ее участникам — с другой.

Это, по нашему мнению, позволяет опровергнуть и версию о том, что “поэта судьи не знали” (А. Вознесенский). Такая позиция необоснованно оглупляет столичное гвардейское офицерство, явно занижает степень его образованности и начитанности. Подобное упрощенное мнение не может не принижать и подлинного значения Пушкина как любимого и почитаемого в России поэта. Можно категорически утверждать, что Пушкин был лично знаком по крайней мере с восемью офицерами конногвардейского полка. О связи поэта с полковником Галаховым (следователем по делу) мы уже говорили. Опровергнуть эту связь невозможно, так как она увековечена самим поэтом в “Истории Пугачева”. Из других конногвардейцев можно указать на П. К. Александрова, А. М. Голицына, А. И. Головина, В. А. Долгорукова, К. Ф. Опочинина и А. И. Свистунова. Знакомство этих офицеров с Пушкиным зафиксировано либо в его переписке, либо засвидетельствовано его друзьями в их воспоминаниях о поэте. Известно также, что, например, за месяц с небольшим до роковой дуэли, 17 декабря 1836 г., Пушкин был на балу у уже упоминавшегося Е. Ф. Мейендорфа, бывшего в то время командиром конногвардейского полка, квартира которого находилась в казармах этого полка13. О том, что Пушкин был лично знаком с Е. Ф. Мейендорфом, свидетельствуют дневниковые записи А. И. Тургенева (кстати сказать, в них имя Мейендорфа упоминается, например, наряду с именами Вяземского, Жуковского, Виельгорского)14.

За сентенцией (приговором) в деле располагается еще один важный документ — Записка о мере прикосновенности к дуэли иностранных лиц. К таковым военно-судная комиссия отнесла: нидерландского посланника барона Геккерена, “состоящего при Французском посольстве” господина д’Аршиака и “находившегося при Английском посольстве господина Мегенса”15. В отношении первого военно-судная комиссия полностью согласилась с оценкой Пушкиным и Данзасом своднической роли нидерландского барона:

“...сей Министр (имеется в виду бытовавшее тогда официальное дипломатическое звание Геккерена как посланника — Министр Нидерландского Двора. — А. Н.) будучи вхож в дом Пушкина старался склонить жену его к любовным интригам с своим сыном... поселял в публике дурное о Пушкине и Жене его мнения на счет их поведения...”

Следует отметить, что с оценкой суда относительно своднической роли Геккерена-старшего согласился и Николай I. В письме к своему брату Михаилу он писал: “Пушкин погиб и, слава Богу, умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшею частью самых глупых, из коих одно порицание поведения Геккерена справедливо и заслуженно; он точно вел себя, как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал его жену отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью...”16

Далее мы хотим обратить внимание на один документ, который по своему содержанию должен был бы находиться в деле, но по тем или иным причинам в нем отсутствует. 26 февраля 1837 г., то есть уже после вынесения приговора по делу, но до принятия по нему окончательного решения ревизионной инстанцией и царем, Дантес написал и отправил письмо на имя презуса военно-судной комиссии, в котором пытался очернить личность Пушкина. Он без зазрения совести выделяет такие будто бы присущие поэту качества, как злобность, мстительность, нетерпимость к окружающим, невоспитанность, деспотизм по отношению к своей жене, и пытается объяснить причины дуэли только этими чертами убитого им поэта17.

Для нас этот документ примечателен в другом. Как известно, в самые трудные для Пушкина дни, предшествовавшие дуэли, поэт был страшно одинок. Напротив, Дантес до последнего рокового дня был принимаем, например, даже в салоне Карамзиных, людей, как будто бы наиболее близких поэту. Однако после смерти Пушкина многие из тех, кто раньше брал сторону Геккеренов, вынуждены были изменить о них свое мнение. Выражение поистине всенародной любви к умирающему поэту, всенародная скорбь в связи с его трагической гибелью были настолько сильными, что заставили тех представителей светского общества, кто был способен на более или менее объективную оценку случившегося, понять наконец, что Пушкин был национальной гордостью и не мог быть судим лишь по меркам этого общества. Поэтому вход во многие дома, где Дантес еще вчера был с любовью и восторгом принимаем, стал для него закрыт. Это вынудило Дантеса излить жалобу председателю суда на такое неискреннее светское общество. Пытаясь убедить Бреверна в правдивости своей версии о причинах дуэли (поведение самого поэта), Дантес пишет: “Правда, все те лица, к которым я Вас отсылаю, чтобы почерпнуть сведения, от меня отвернулись с той поры, как простой народ побежал в дом моего противника...”18 Настораживает тот факт, что почему-то этот документ не был приобщен к военно-судному делу, а находился (и был обнаружен уже после Октябрьской революции 1917 г.) в секретном архиве III Отделения. Конечно же, это было не случайно. Место этому документу было отведено именно там, так как в нем присутствовала правда, которая никак не устраивала ни Николая I, ни его ближайшее окружение. Эта правда касалась оценки подлинного отношения светского общества к самому поэту и его убийце, того самого общества, с молчаливого согласия которого, а в некотором отношении и прямого поощрения, Геккерены плели свои интриги вокруг семьи Пушкиных.

Тон обиженности, присутствовавший в письме Дантеса, объясняется и тем, что суровый приговор был для него полной неожиданностью. Подобного рода возможных последствий дуэли он для себя не допускал, так как знал, что ответственность за участие в подобных поединках обыкновенно сводилась, как отмечалось, к незначительному наказанию. При этом явная поддержка его преддуэльного поведения светским общественным мнением выглядела в его глазах чуть ли не как аванс будущего милосердия со стороны военной юстиции или гарантия символического наказания, которое будет определено ему (зачтутся, по его мнению, судьями и сыпавшиеся на него монаршьи милости). Дантес не мог не думать, что будущие его судьи — это те, кто принимал его, восторгался его плоскими казарменными шутками, почти открыто брал его сторону в создавшейся ситуации и даже поощрял его и приобретенного им в России отца к интригам против семьи Пушкиных. И Дантес, и Геккерен-старший, и многие другие представители светского общества допустили при этом существенный просчет: не смогли предвидеть широкого общественного резонанса, выражения общего горя по поводу смерти любимого поэта, открытого негативного отношения людей к светскому обществу, допустившему эту национальную трагедию. Поэтому иной, более суровый подход суда к определению наказания за происшедшую дуэль объясняется изменившимся отношением части светского общества (некоторых — по причине позднего прозрения) к оценке преддуэльных событий.

В соответствии с законами того времени вынесенная комиссией военного суда сентенция не была окончательной, и дело здесь не только в царской конфирмации приговора. Через командующего Отдельным гвардейским корпусом дело направлялось по инстанции в Аудиториатский департамент военного министерства с мнениями полкового и бригадного командиров, начальника дивизии и командующего резервным кавалерийским корпусом по поводу обоснованности приговора и вынесенной меры наказания подсудимым. Все они, хотя и высказались за неприменение к Дантесу смертной казни, тем не менее настаивали на очень строгом по тем временам наказании — разжаловании в солдаты (а некоторые — и с направлением его на Кавказ, и даже пожизненно).

Аудиториатский департамент военного министерства осуществлял подготовку военно-судных дел для их ревизионного рассмотрения в Генерал-Аудиториате (идея создания такого органа военной юстиции и ее первоначальное практическое воплощение принадлежали еще Петру I). Первый документ этого судебно-канцелярского учреждения датирован 16 марта 1836 г. Это — отношение директора департамента генерал-аудитора Ноинского в Придворную Контору. Документ предельно краткий, но в то же время и не менее любопытный:

“Аудиториатский Департамент покорнейше просит оную Контору уведомить с сим же посланием: какое имел звание умерший от полученной на дуэли раны Пушкин, Камер-юнкера, или Камергера Двора ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА”.

В тот же день из Придворной Конторы (оперативно же работали царские канцелярии!) был получен ответ, гласивший, что “умерший... титулярный советник Александр Пушкин состоял при Высочайшем Дворе в звании Камер-Юнкера”.

Материалы военно-судного дела свидетельствуют о том, что авторитет поэта был таков, что и в глазах судей, и в глазах далеко не близкого (по духу) Пушкину николаевского генералитета он не камер-юнкер, а камергер. Почти во всех процессуальных документах (от, так сказать, постановления “о возбуждении уголовного дела” до приговора и мнений генералитета по этому делу включительно) Пушкин именуется камергером. Таковым его титулуют и Дантес, и командир корпуса, и другие военачальники (в том числе, как отмечалось, и приближенные к императору), люди, прямо скажем, не профаны в придворных званиях. Даже приговор военно-судной комиссии вынесен в отношении “камергера Пушкина”. И лишь генерал-аудитор уже 16 марта, то есть почти через месяц после вынесения приговора по делу, усомнился в столь высоком придворном звании поэта. Таким образом, можно сделать вывод, что Пушкин был камер-юнкер лишь в глазах царя, определившего ему это звание.

16 марта генерал-аудиториат вынес по делу следующее определение (приводятся наиболее важные его фрагменты):

“Генерал-Аудиториат по рассмотрении военно-судного дела... находит следующее: ...Поводом к сему, как дело показывает было легкомысленное поведение Барона Егора Геккерена, который оскорблял жену Пушкина своими преследованиями, клонившимися к нарушению семейного спокойствия и святости прав супружеских... Егор Геккерен и после свадьбы не переставал при всяком случае проявлять жене Пушкина свою страсть и дерзким обращением с нею в обществах, давать повод к усилению мнения, оскорблявшего честь, как Пушкина, так и жены его; кроме того присылаемы были к Пушкину безымянные равно оскорбительные для чести их письма, в присылке коих Пушкин подозревал Геккерена, что впрочем по следствию и суду неоткрыто... Генерал-Аудиториат... полагает, его Геккерена за вызов на дуэль и убийство на оной Камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретенного им Российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению Инспекторского Департамента... Хотя Данзас... подлежал бы лишению чинов, но Генерал-Аудиториат... (принимая во внимание дружеские отношения и боевые заслуги. — А. Н.), вменив ему в наказание бытность под судом и арестом, выдержать сверх того под арестом в крепости на гаубтвахте два месяца и после того обратить по прежнему на службу. Преступный же поступок самого Камер-юнкера, подлежавшего равному с подсудимым Геккереном наказанию за написание дерзкого письма к Министру Нидерландского Двора и за согласие принять предложенный ему противозаконный вызов на дуэль, по случаю его смерти предать забвению. С сим заключением представить ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ от Генерал-Аудиториата всеподданейший доклад”.

После этого определения в деле помещена записка о мере прикосновенности к случившемуся (дуэли и ее трагическому исходу) иностранных лиц, по сути дела повторяющая аналогичную, вышедшую из-под пера аудитора военно-судной комиссии.

Таким образом, основные выводы военно-судной комиссии и генерал-аудиториата совпадают: Дантес приговаривался и там (к смертной казни) и здесь (к разжалованию в солдаты) к строгому наказанию. В основе обвинения в обоих случаях лежит трактовка преддуэльных событий, изложенная поэтом в его письме к нидерландскому посланнику. Вместе с тем в определении генерал-аудиториата есть, на наш взгляд, заслуживающая внимания особенность. В нем поэту в вину, кроме принятия вызова на дуэль и участия в ней, поставлено новое обстоятельство: “написание дерзкого письма к Министру Нидерландского Двора”. Здесь уже, по нашему мнению, сказывается близость ревизионной инстанции к высшим сановникам (Чернышеву, Нессельроде, Бенкендорфу), настоявшим, по-видимому, на обвинении, не основанном на материальных уголовных законах. Вина поэта, видимо, заключалась в том, что как, мол, смел всего лишь камер-юнкер и титулярный советник беспокоить своим вызовом столь высокопоставленную особу (такого состава преступления не содержалось в российском уголовном праве). И это тем более странно, что на всех уровнях (военно-судная комиссия, мнения войсковых начальников по делу, анализ доказательств в выписке для генерал-аудиториата, обе записки о мере прикосновенности лиц иностранных) сводническая роль нидерландского посланника в отношении сближения приемного сына с женой Пушкина была вполне установлена и зафиксирована.

На следующий день, т. е. 18 марта 1837 г., на определении генерал-аудиториата по делу о дуэли Николай I “начертал” следующую резолюцию”: “Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты”. Таким образом, только царская воля спасла Дантеса от строгого наказания, сведя его к наказанию чуть ли не символическому по сравнению с тем, что было определено полковым или ревизионным судами.

В принципе этим и заканчивается военно-судное дело, освященное именем великого русского поэта, хотя налаженная бюрократическая машина военного ведомства еще продолжала функционировать. И после царской конфирмации в деле есть еще несколько документов, относящихся к исполнению приговора.

Какой же главный вывод можно сделать из анализа военно-судного дела о дуэли? Ставшая традиционной оценка данного суда как суда в кавычках, как “комедии”, как спектакля, поставленного по сценарию, написанному царем, не соответствует истине. Никакой комедии не было и быть не могло; покойный поэт меньше всего походил на комедийного героя, и процесс свидетельствовал об обратном. Судьи (представители гвардейского офицерского корпуса) не думали шутить, а вынесли Дантесу смертный приговор. Суд отверг все объяснения наглых проходимцев (и Дантеса, и его приемного отца — нидерландского посланника) и в своем решении исходил из пушкинской версии о причинах дуэли.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Оно было опубликовано в 1900 году. См.: “Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837 г. СПб., 1900”. Орфография и пунктуация приводимых в статье фрагментов дела сохраняются в соответствии с этой публикацией.

2 См.: А. Ахматова. Соч. в 2-х тт., т. 2, М., 1986, с. 387. К сожалению, юристы, знакомившиеся с этим делом, лишь подтверждали это мнение. Так, М. Н. Гернет утверждал: “Документы этого дела еще раз ярко выделяют исключительно благосклонное отношение, которым пользовался Дантес-Геккерен со стороны суда, военного начальства и самого царя, конфирмовавшего и смягчившего и без того мягкий и несправедливый приговор” (“Советская юстиция”, 1937, № 13, с. 2). А. Вознесенский писал о том, что “поэта судьи не знали: камер-юнкер заслонил поэта” (“Советская юстиция”, 1937, № 2, с. 22).

3  См.: А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10-ти тт., М., 1976, т. 7, с. 118.

4  См., например, П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Исследования и материалы, М., 1987; С. Л. Абрамович. Пушкин в 1836 году (Предыстория последней дуэли), 2-е изд., Л., 1989; ее же, Пушкин. Последний год. Хроника, М., 1991.

5  Сборник биографий кавалергардов. 1826—1908. Составлен под редакцией С. Панчулидзева. СПб., 1908, с. 77.

6  См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. В 2-х тт., том 2, М., 1985, с. 364—365.

7 Оно опубликовано во всех полных собраниях сочинений Пушкина (следует отметить, что источником публикации является как раз копия этого письма, содержащаяся в военно-судном деле о дуэли; подлинник был возвращен адресату).

8  П. Е. Щеголев, с. 271.

9  См. там же, с. 469.

10 А. Ахматова, с. 88.

11 См. А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10-ти тт., т. 10, с. 74.

12 Об этом, в частности, в письме Бенкендорфу писал Жуковский: “Полагали, что в них найдется много нового, писанного в духе враждебном против правительства и вредного нравственности” (См. в кн.: “В. А. Жуковский — критик”, М., 1985, с. 255).

13 См.: “Русская старина”, 1914, № 3, с. 534—535.

14 См.: “А. С. Пушкин в воспоминаниях современников”, т. 2, с. 212.

15 Имеется в виду Медженис — советник английского посольства в Петербурге. К нему обращался Пушкин с просьбой быть его секундантом на дуэли с Дантесом, но тот отказался, убедившись, что надежды на примирение противников не было”.

16 См.: П. Е. Щеголев, с. 395.

17 См.: А. С. Поляков. О смерти Пушкина (по новым данным). П., 1922, с. 55.

18 Там же.

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Пушкин Александр Сергеевич.