Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Суворов Александр Васильевич


Суворов Александр Васильевич

Сообщений 111 страница 120 из 133

111

https://sun9-69.userapi.com/c858020/v858020111/1db714/x7pzQUu8leA.jpg

Ксавье де Местр. Портрет А.В. Суворова. 1799.
Кость, гуашь. 
Музей-панорама "Бородинская битва". Источник

Анекдоты о князе Александре Васильевиче Суворове

    Как-то Суворов, находясь на Кубанской линии, решил ее объехать. Слух об этом разнесся, и каждый начальник на своем месте ожидал его прибытия. Но Суворов не любил пышности, парадности, не любил, чтобы его ждали: являлся всегда неожиданно, внезапно. Ночью сел он в простые сани и приехал на первую станцию. Стоявший там капитан, старый служивый, никогда не видал Суворова и принял его как товарища, повел в свою комнату, поднес ему рюмку водки и посадил с собою ужинать. Суворов сказал, что "послан от Суворова заготовлять ему лошадей". Капитан шутил, судил обо всех генералах, хвалил Суворова. Суворов уехал, простившись с ним как с добрым приятелем. Утром получил капитан следующую записку: "Суворов проехал, благодарит капитана N. за ужин и просит о продолжении дружбы".

     

    Во время сражения, происходившего на Кинбургской косе 1 октября 1787 года, Суворов был ранен в левую руку. Так как лекаря при нем не было, то он поехал к морю и дал перевязать руку казачьему старшине. Тот вымыл ему рану морскою водою и перевязал галстуком. "Помилуй Бог! - сказал Суворов, - благодарю! помогло, тотчас помогло! Я раненых и всех нераненых турок прогоню в море". Он сдержал слово: неприятель был разбит, и так как турецкие суда были отосланы от берега, чтобы принудить войско сражаться отчаянно, то почти все потонули, и от 6000 высаженных на косу турок едва спаслось 700 человек.

     

    Во время славного Рымникского сражения (происходившего 11 сентября 1789 года) Принц Кобургский, командовавший союзными нам австрийскими войсками, сказал Суворову: "Видите ли какое множество турок против нас?" - "То и хорошо, - отвечал Суворов. - Чем больше турок, тем больше и замешательства между ними, и тем удобнее можно их перебить. Но все же их не столько, чтобы они нам солнце заслонили". Действительно, искусство восторжествовало над числом, и Суворов увенчался славою бессмертною.

     

    Австрийцы в Турецкой войне, начавшейся в 1787 году, до соединения их с победоносным Российским войском были очень несчастливы. Турки их били и отбирали у них пушки. Суворов, отправляя к Князю Потемкину реляцию о Рымникском сражении, сказал курьеру: "Донеси Его Светлости, что я военную добычу с австрийцами разделил по-братски: их пушки им отдал, а турецкие себе взял".

     

    За быстро совершенное покорение Польши Суворов пожалован фельдмаршалом "не по линии". Получив жезл, он вдруг начал прыгать и бегать, приговаривая: "Помилуй Бог! легок стал, хорошо прыгаю". Так он выразил то, что произведен без очереди за заслуги и обошел старших перед ним генералов.

     

    Во время своего пребывания в Финляндии в 1791 году для укрепления пограничной линии со Швецией граф Суворов беспрестанно занимал войска маневрами. Он приучал солдат к переходам, к нападению и обороне, а офицеров к искусному расположению войск, к военным хитростям и осторожности. Такие учения имели всегда великие последствия. Однажды на маневре случилось следующее: одна колонна была неверно подведена под скрытную батарею и поставлена между двух огней. Между тем резервная колонна стояла спокойно и не шла к ней на помощь. Граф, видя такую оплошность, прискакал к командовавшему подполковнику и закричал: "Чего вы, сударь, ждете? Колонна наша пропадает, а вы не сикурсируете". "Ваше сиятельство! - отвечал подполковник, - я давно бы исполнил долг мой, но ожидаю повеления от генерала, командующего этой колонной". Этот генерал-майор находился тут же, в нескольких саженях. "Какого генерала? - спросил Суворов. - Он убит, давно убит! Посмотри (указывая на него), вон... и лошадь бегает! Поспешайте!" И сам поскакал прочь.

     

    Суворов был однажды на балу во Дворце. Императрица по обыкновению изволила говорить с ним очень милостиво. Наконец он попросил водки. Императрица рассмеялась и в шутку спросила: не стыдно ли ему, что при прекрасных дамах от него будет пахнуть водкой? "Государыня! - отвечал Суворов, - тогда они догадаются, что я солдат".

     

    Отменное уважение Суворова к достоинствам, военному искусству и храбрости генерала Голенищева-Кутузова известно во всей Российской армии. Отряжая его куда-либо с частью войска, Граф оставался спокоен: он был уверен, что все будет сделано, что только можно будет сделать. Некогда в приватной беседе зашел разговор о подначальных графу генералах: кто из них умнее и искуснее. Все отдавали это преимущество господину Кутузову. Суворов, вступив в этот разговор, подхватил: "Так, он умен! Очень умен! - вполголоса, - его сам Рибас не обманет". Покойный Рибас был также искусный и храбрый генерал, но муж тонкий и весьма хитрый.

     

    Когда Суворов прибыл в Вену и поехал ко Двору, все улицы были наполнены народом, все были в восторге. Все кричали: "Виват Суворов!" Граф, выйдя из кареты, громко сказал: "Немцы храбрые! С русскими - вы непобедимы! Виват Император Франц!.."

     

    Когда граф Суворов отправлялся из Вены к вверенной ему армии, Военный Совет требовал у него плана войны, которому он будет следовать. Суворов пообещал показать план. Он велел купить стопу белой бумаги, сел в дорожную кибитку и поехал в Военный Совет. Входит. Все ожидают плана. Он бросает на стол стопу белой бумаги и говорит: "Вот мои планы!" Затем выбегает вон, садится в кибитку и уезжает поражать врагов на вершинах Альпийских, прославляя имя русское. Так Суворов доказал, что его гений есть самый лучший и надежный план!

     

    Прибыв в Италию, граф сам объезжал рундом. Как-то он наехал на французский объезд. В происшедшей стычке объезд был весь изрублен, кроме двух французов, оставленных живыми. Граф приказал их отпустить и выпроводить, сказав им на французском языке: "Поезжайте, скажите своим, что Суворов прибыл. Вот он! вот он! Не забудьте же, скажите".

     

    После взятия Милана граф Суворов въезжал в город следующим образом: он приказал своему письмоводителю и другу, действительному статскому советнику Фуксу с другим генералом ехать впереди, а сам поехал за ними верхом в одной рубашке, по обыкновению положа шинель свою на шею лошади. "Я у вас буду ординарцем!" - сказал им Суворов. Народ наполнил все улицы и кричал: "Виват Суворов!" Но не думая, что странно одетый старик мог быть Великим Полководцем, обращал свои восклицания к едущим впереди. Фукс вынужден был снять шляпу и кланяться на обе стороны. На другой день граф Суворов выразил в приказе похвалу Фуксу за то, что тот хорошо умеет раскланиваться.

     

    Перед началом сражения с французским генералом Макдональдом австрийский полковник Шток упал в обморок, как он сам говорил, от "приключившейся чрезвычайной колики". В это время граф Суворов наехал на него и спросил: "Что такое?" Когда помогавшие полковнику рассказали о случившемся припадке, граф сказал: "Жаль! Молодой человек, помилуй Бог! Жаль, он не будет с нами! Как его оставить! Гей, казак!" Когда казак подъехал, граф продолжил: "Приколи его поскорее! Помилуй Бог, жаль! Французы возьмут. Чтобы наше им не доставалось, приколи поскорее!" Услышав такое необыкновенное и неприятное лекарство, больной тотчас вскочил и сказал, что ему стало легче. "Слава Богу, - сказал граф, отъезжая, - очень рад! Полегче стало, тотчас полегче стало".

     

    В ту же войну найдена была у австрийского майора Тура переписка с французами, и когда он был приведен к графу, то Суворов, взглянув на него, сказал: "Я не виноват, не виноват! Сам пропал!" и, не отсылая в Вену для суда, приказал расстрелять предателя из двенадцати ружей.

     

    Неожиданные успехи и быстрые победы графа Суворова в Италии привели Французскую Директорию в крайнее смятение. Она не знала, что делать. Обещала чрезвычайную сумму в награду тому, кто привезет голову Суворова. Узнав об этом, граф руками ощупал свою голову и сказал: "Ах! напрасно... Дорого! Помилуй Бог, дорого! - Моя головка маленькая, сухая, никуда не годится, дорого!.. Жаль!.." Потом приказал привести к себе пленного француза, отпустил его и сказал: "Желаю тебе счастливого пути домой. Но прежде всего объяви от меня Директории: сумма, за голову мою назначенная, велика. Да у вас и денег столько нет. Скажи своей Директории: я постараюсь сам принести к ним голову мою вместе с руками".

     

    Как-то взят был в плен молодой, красивый, щеголевато одетый человек, который назывался свойственником нынешнему французскому императору. Граф Суворов, взглянув на него, сказал: "Хорош! Прекрасный молодец, однако... поди к себе домой и не ходи сюда, не то русские зарежут. С Богом! Да не ворочайся, зарежут. Помни же: ступай, не оглядывайся".

     

    Однажды, в весьма холодную ночь, граф Суворов с Фуксом ехали верхом. Фукс зашел в крестьянскую избу обогреться. Граф поехал дальше. Отъехав несколько, увидел он солдата, стоявшего на часах, и спросил: "Знаешь ли ты, сколько на небе звезд?" "Знаю, - отвечал солдат, - сейчас доложу Вашему Сиятельству". Потом начал очень тихо считать, глядя на звезды: раз... два... три... и т. д. Когда Суворов был в движении, то холод был ему не так чувствителен, но стоя на одном месте, он очень озяб. Наконец, не вытерпев, спросил про звание солдата, пустился в избу, и едва успев войти, закричал Фуксу: "Скорее такого-то в унтер-офицеры - он богатырь!"

     

    Когда государь император Павел I благоволил надеть на графа большой крест Св. Иоанна Иерусалимского, то Суворов сказал: "Господи! Спаси Царя!" На это Государь возразил: "Тебе спасать Царей". - "С тобой, Государь, возможно", - произнес Суворов.

     

    Когда Суворов перед отъездом в Италию появился в первый раз при Дворе, то называл всех окружавших Государя красавцами и заметил, что они все похорошели. Один из этих людей спросил у Суворова: для чего он всем одно говорит? Суворов ответил: "Вы красавцы, а я кокетка, смеюсь и не боюсь".

     

    Пред отъездом в Вену граф Александр Васильевич во Дворце на балу разговаривал с Князем Ауерспергом, бывшим при Эрцгерцоге Иосифе, и говорил ему следующее: "Оборонительная война не хороша, наступательная лучше. Французы на ногах, а вы на боку. Они бьют, а вы заряжаете. Взведи курок, прикладывайся, пали, а они rinfreski (по-итальянски: прохладительное. Так Суворов в шутку назвал штыки). Пропорция три против одного. Идите за мной, я вам докажу". После чего повел он Князя Ауерсперга самыми скорыми шагами по комнатам, оставил его одного, а сам возвратился в зал.

     

    Граф Федор Васильевич Ростопчин рассказывал, что граф Суворов накануне отъезда в Вену разговаривал с ним наедине о войне и о тогдашнем положении Европы. Граф Александр Васильевич начал сначала вычитать ошибки цесарских начальников, потом сообщил свои виды и намерения. "Слова текли как река. Мысли все были человека чрезвычайного. Подобное от него красноречие, - рассказывал граф Федор Васильевич, - я слышал в первый раз. Но посреди этой реки, когда я весь был превращен в слух и внимание, Суворов сам вдруг из Цицерона и Юлия Цезаря обратился в птицу и запел громко петухом. Не укротив первого движения, я вскочил и спросил у Суворова с огорчением: Как это возможно? А он взял меня за руку и, рассмеявшись, сказал: "Поживи с моё, закричишь и курицей".

     

    Граф Суворов уверял, что был он ранен тридцать два раза: дважды на войне, десять раз дома, а двадцать при Дворе. И эти последние гораздо мучительнее первых.

     

    Желая узнать мнение его, продолжает граф Ростопчин, о знаменитых воинах и о военных книгах, перечислял я всех известных полководцев и писателей. Но при каждом имени он крестился. Наконец сказал мне на ухо: "Юлий Цезарь, Ганнибал, Бонапарте, "Домашний лечебник", пригожая повариха", - и... заговорил о химии.

     

    Он находил, что было только три самых смелых человека: Курций, Князь Яков Федорович Долгорукий и староста Антон. Первый потому, что для спасения Рима бросился в пропасть, второй для блага России говорил правду Петру Великому и третий, что один ходил на медведя.

     

    Граф Суворов спросил у генерала Милорадовича: "Знаешь ли ты трех сестер?" "Знаю", - отвечал генерал. "Так! - подхватил Суворов, - ты русский, ты знаешь трех сестер: Bеpy, Любовь и Надежду. С ними слава и победа, с ними Бог". И потом, обратясь к войску, продолжал: "Штыки, быстрота, внезапность суть вожди россиян. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чистого поля. А ты из-за гор крутых, из-за лесов дремучих налети на него как снег на голову, рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться. Кто испуган, тот побежден наполовину, у страха глаза больше, один за десятерых покажется. Будь прозорлив, осторожен, имей цель определенную. Возьми себе образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним в след, поравняйся, обгони, слава тебе! Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами, - Бог пред нами. Ура! Орлы Русские облетели Орлов Римских!"

     

    Суворов не любил "немогузнаев". Так называл он тех, которые отвечали ему: не знаю. Он требовал, чтобы ему отвечали решительно. А чтобы отвечать решительно, должно знать точно то, о чем спрашивается. Таким образом приучил Суворов безделками по наружности к прозорливости, быстроте и точности.

     

    Русские никогда не забудут разительного наставления Суворова: "Шаг назад - смерть! Вперед два, три и десять шагов позволю". Даже и при многочисленном строе, когда случалось какому-нибудь рядовому вперед выдаваться, то никто не смел подвигать его назад, но целая тысяча и более по нему равнялась. По скромности, свойственной герою, Суворов никому не разглашал о своей тактике, но явно показал ее в делах.

     

    Страстно любя славу, он желал, чтобы каждый его подчиненный пылал к ней равным жаром и строго наблюдал честь русских воинов. Как-то при разводе, будучи недоволен своим Фанагорийским полком, призвал адъютанта и сказал ему: "Поди скажи Мандрыкину, чтобы он написал прошение и подал Курису (бывший письмоводитель Суворова), пусть переведет меня в другой полк. Не хочу с ними служить, они немогузнайки". Весь полк приведен был в чрезвычайное уныние этими словами. В следующий раз развод был исправный. Суворов по обыкновению своему, начиная благодарность от полковника до рядового, закончил свою речь таким образом: "Я вам друг, вы мои друзья". Потом приказал адъютанту сказать Курису, чтобы он оставил его в том же полку и продолжил: "Они добрые солдаты, они исправились. Они русские". На лицах всех солдат было заметно сердечное восхищение.

     

    Некогда вышел спор с союзными войсками о пушках, взятых у неприятеля. Союзники требовали, чтобы им отдали половину. Суворов решил это таким образом: "Отдать им все пушки, все отдать. Где им взять? А мы себе еще добудем".

     

    После победы над Крупчицами неприятель ушел к Бресту Литовскому, чтобы там дождаться русских. Суворову доложили, что, наверное, нужно сушить сухари. Суворов ответил: "Не надобно!" И, дав войску небольшой отдых, вышел на неприятеля, отнял у него пушки и сказал генералу, предсказывавшему о сушении сухарей: "Если бы мы остались сушить сухари, то пушек бы не отняли, а неприятель бы ушел".

     

    Всем служившим под начальством Князя Италийского известно, что он любил в своих офицерах решимость и расторопность в ответах. Заминающихся, приходящих в смятение и не дающих ему скорого ответа, - хотя бы и некстати, - не с живостью, называл он "немогузнайками". С этим намерением он нередко испытывал всех своих офицеров. Укрепляя границу со шведами, прогуливался он (всегда не случайно), и увидел офицера, надзиравшего за некоторой частью работ. Офицер мерил шагами место, на котором следовало производить работу следующего дня. Суворов подошел к нему и вдруг спросил: "Знаешь ли, сколько верст до Луны?" "Знаю, Ваше Сиятельство!" "А сколько же?" "Два солдатских перехода", - отвечал офицер без запинки. Суворов тотчас поворотился и пошел от него прочь. Сделав несколько шагов, остановился, посмотрел на офицера, еще отошел на несколько шагов, опять остановился, и поклонясь офицеру в пояс, сказал: "Прощайте, Ваше Благородие!.. Прошу почаще ко мне обедать".

     

    Всем известно, что покойный Князь Италийский издавна приучил тело свое к "сношению всех воздушных перемен": он мог спать не только (как обыкновенно было) на соломе или сене, но и на голой земле, подложив под голову седло. В жестокие морозы обливался водою со льдом, и зимой, кроме дороги, шубы не надевал. В бытность его в Санкт-Петербурге блаженной памяти Императрица Екатерина II изволила заметить, что он разъезжает без шубы, и для того прислала ему шубу, стоившую великой цены, приказав с посланным сказать, чтобы "непременно шубу сию носил". "Как! - сказал Суворов, - солдату шубы по штату не положено". И когда присланный подтвердил, что на это есть непременное соизволение Ея Величества, Суворов сказал: "Матушка меня балует! Быть так!" После чего принял шубу с благодарением, но никогда ее на себя не надевал, только когда ездил во дворец. Но и тогда сажал с собой слугу, который эту шубу держал на руках и при выходе Суворова из кареты надевал на него. В этом наряде он доходил до передних комнат.

     

    Суворов в подчиненных своих офицерах не любил излишеств и щегольства, несогласного с порядком воинского убранства. Не терпел он также одобрительных и препоручительных писем о ком бы то ни было. Он требовал, чтобы офицера одобряли служба и поведение. Когда он препровождал с корпусом войск за Кубань татар, не пожелавших остаться в Крыму на прежних местах, прибыл к нему в корпус подполковник N. Он привез с собой несколько одобрительных писем от самых ближних к нему особ и явился к Суворову в щегольском наряде, облитый духами и в башмаках. Суворов, прочитав письма, принял его очень ласково. "Очень рад! - сказал он, - вы знакомы со всеми моими ближними. Хорошо! Помилуй Бог, хорошо! Мы сами постараемся сблизиться". И немедленно предложил ему прогуляться с собою верхом. N, обрадованный таким приветствием своего главного начальника, просил о позволении переодеться. "Не надобно, не надобно! - сказал Суворов. - B службе не до переодевания, должно быть каждый час готовым". N вынужден был сесть на казачью лошадь и ехать доброй рысью в след за своим начальником. Но, между тем, N очень ошибся, считая, что поездка эта составит небольшую прогулку. Они проездили двое суток по форпостам и редутам, так что у N от плохого казачьего седла не только не осталось чулок на икрах, но и ноги были все содраны. Таким образом ему было дано почувствовать, что придворный наряд для служащего в поле офицера не годится.

     

    После одного форсированного марша в Италии солдаты, не имевшие притом и провианта в рюкзаках, на отдыхе, сели на берегу речки, вынули ложки и начали хлебать оными воду. Неожиданно к ним пришел Суворов и сказал: "Здорово, ребята! Что вы делаете?" "Хлебаем итальянский суп, Ваше Сиятельство!" "Помилуй Бог! Как хорошо!" - сказал он. Солдаты хотели из почтения встать, но он не велел им этого делать, сел между ними, взял у одного солдата ложку и сам начал хлебать из речки воду, приговаривая: "Славный суп!.. Помилуй Бог, славный!.. Ваш фельдмаршал теперь сыт. Но молчок, ребята! Французишки близко, один переход: у них много напечено и наварено, все будет наше!" Сказав это, встал и отошел. Таким-то образом Великий Муж умел ободрить своих подчиненных к перенесению нужд и трудов и снискать к себе их доверие.

     

    Перед переходом через Сент-Готардские горы, когда российские войска после стольких побед и непрестанных военных трудов, оставив плодоносные равнины Пиемонтские и Ломбардские, с огорчением смотрели на высокие скалы ужасных гор, покрытые всегда снегом и льдом, и на которые приходилось взбираться, очищая почти каждый шаг оружием. Первые колонны солдат вознегодовали и не хотели идти дальше. Суворов, узнав о том, прибежал к ним. Он велел вырыть яму на дороге, лег в нее и закричал солдатам: "Заройте меня в землю, оставьте здесь своего генерала. Вы не мои дети, я не отец вам более. Мне пришлось умереть". Солдаты, услышав эти слова, столпились около Суворова и стали просить позволения взобраться на вершину Сент-Готарда и согнать оттуда французов.

     

    Известно, что Суворов был не только великим полководцем, но и политиком, однако старался скрыть свои великие знания в политике. Желал, чтобы ошибались и не видели того, кем он являлся на самом деле. От этого и получилось, что его долго считали хоть и хорошим "партизаном", но странным чудаком. Таким изобразил его, возвратясь из армии ко Двору, Князь Потемкин самой Императрице Екатерине II. Однако премудрая Монархиня, зная о воинских успехах Суворова, желала сама его узнать поближе. И как только Суворов появился в Санкт-Петербурге, Государыня пригласила его в кабинет и вошла с ним в подробный и самый трудный разговор. Она удивилась ответам, суждениям, сведениям, доводам и заключениям этого Великого Мужа. Он больше знал, больше провидел и доказывал в науках, чем профессор, а в политике - чем дипломат, упражнявшийся в ней целый век. При первом свидании Государыня сказала Потемкину: "Ах, Князь! Как вы ошиблись: как худо вы знаете Суворова!" - "Возможно ли, Государыня! Я не смею, но кажется..." "Конечно, вам кажется; когда вы не старались его узнать, когда рассматривали его поверхностно. Но я доставлю вам случай выйти из этого заблуждения".
    Через некоторое время Императрица призвала Суворова в свой кабинет, а Князю Потемкину приказала стать в примыкающем к оному коридоре, в таком месте, где он весь разговор явственно мог слышать. Монархиня завела разговор с обыкновенной своей мудростью и требовала его советов в рассуждении тогдашних политических отношений Европы. Реки красноречья, основательные истины и тончайшая политика проистекли тогда из уст Суворова. Князь Потемкин долго и с изумлением слушая, не вытерпел. "Ах! Александр Васильевич, - сказал он, входя в кабинет, - служа так долго с вами, я до сего времени не знал вас". Суворов заговорил вздор и немедленно ушел вон. Однако с того времени Потемкин возымел к Суворову отменное уважение.

     

    Кто-то заметил при Суворове про одного русского вельможу, что он не умеет писать по-русски.
    - Стыдно, - сказал Суворов, - но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски.

     

    Однажды Суворов, разговаривая о самом себе, спросил всех, у него бывших: "Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою - меня хвалили цари, любили солдаты, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, при дворе надо мною смеялись. Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом, Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду, подобно шуту Балакиреву, который был при Петре Великом и благодетельствовал России, кривлялся я и корчился. Я пел петухом, пробуждал сонливых, угомонял буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарь, то старался бы иметь всю благородную гордость его души, но всегда чуждался бы его пороков!"

     

    При торжественном вступлении наших войск в Варшаву Суворов отдал такой приказ: "У генерала N взять позлащенную его карету, в которой въедет Суворов в город. Хозяину сидеть насупротив, смотреть вправо и молчать, ибо Суворов будет в размышлении". Надобно заметить, что хозяин кареты был большой говорун и отличался тщеславием, так что в походах его сопровождала карета.

     

    Один храбрый и весьма достойный офицер нажил нескромностью своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного сильного злодея, который ему много вредит.
    Офицер начал спрашивать, не такой ли NN?
    - Нет, - отвечал Суворов.
    - Не такой ли граф Б.?
    Суворов отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал, Суворов, заперев дверь на ключ и сказал ему тихонько: "Высунь язык!" И когда офицер это исполнил, Суворов таинственно ему сказал: "Вот твой враг!"

     

    Суворов любил все русское. "Горжусь, что я россиянин!" - нередко повторял он. Не нравилось ему, если кто тщательно старался подражать французам. Подобного франта он обыкновенно спрашивал: "Давно ли изволили получать письмо из Парижа от родных?"
    Еще в бытность Суворова в Финляндии один возвратившийся из путешествия штаб-офицер привез из Парижа башмаки с красными каблуками и явился в них на бал. Суворов не отходил от него и любовался башмаками, сказав ему: "Пожалуй, пришли мне башмаки для образца вместе с вновь изданным в Париже военным сочинением Гюберта".
    Чем, однако, этот штаб-офицер запастись не подумал и вынужден был, чтобы избежать преследований Суворова, удалиться с бала.

0

112

https://sun9-67.userapi.com/c639921/v639921558/42c88/6PI9lc8YY_k.jpg

Неизвестный художник по ориг. И. Шмидта 1800 г.
Портрет князя Александра Васильевича Италийского, графа Суворова - Рымникского. Начало XIX в.
Миниатюра. Кость, акварель, гуашь. (рамка слоновой кости).
Поступление: От А. А. Левицкого в 2006 г.
Всероссийский музей А. С. Пушкина. Источник


    Однажды какой-то иностранный генерал за обедом у Суворова без умолку восхвалял его, так что надоел и ему, и присутствующим. Подали прежалкий подгоревший пирог, от которого все отказались, только Суворов взял себе кусок. "Знаете ли, господа, - сказал он, - что ремесло льстеца не так легко. Лесть походит на этот пирог: надобно умеючи испечь, всем нужным начинить в меру, не пересолить и не перепечь. Люблю моего Мишку повара: он худой льстец".

     

    Когда Императрица Екатерина II была в Херсоне, то ее сопровождал Суворов. Здесь неожиданно подошел к нему какой-то австрийский офицер без всяких знаков отличия. Это был Император Иосиф. Суворов говорил с ним, притворяясь, будто вовсе не знает, с кем говорит, и с улыбкою отвечал на вопрос его: "Знаете ли вы меня?" "Не смею сказать, что знаю, - и прибавил шепотом, - говорят, будто вы император Римский!" "Я доверчивее вас, - отвечал Иосиф, - и верю, что говорю с русским фельдмаршалом - как мне сказали".

     

    Когда в Полтаве Императрица Екатерина II, довольная маневрами войск, спросила Суворова: "Чем мне наградить вас?" - он ответил: "Ничего не надобно, матушка, давай тем, кто просит. Ведь у тебя и таких попрошаек, чай, много?" Императрица настояла. "Если так, матушка, спаси и помилуй: прикажи отдать за квартиру моему хозяину, покою не дает, а заплатить нечем!" "А разве много?" - спросила Екатерина. "Много, матушка, - три рубля с полтиной!" - важно произнес Суворов. Впоследствии он, рассказывая об уплате за него долгов Императрицею, прибавлял: "Промотался! Хорошо, что матушка за меня платила, а то бы беда..."

     

    Bcтретившись в Киеве в 1787 году с французским полковником Ламетом, Суворов подошел к нему, уставил на него глаза и спросил отрывисто: "Кто вы? Какого звания? Как ваше имя?" Ламет также поспешно ответил ему: "Француз, полковник, Александр Ламет". "Хорошо!" - сказал Суворов. Немного оскорбленный допросом, Ламет также быстро переспросил: "Кто вы? Какого звания? Как ваше имя?" "Русский, генерал, Суворов". "Хорошо!" - заключил Ламет. Затем они оба расхохотались и расстались приятелями.

     

    Как-то Суворов был во дворце. К нему подошел один из не очень искусных генералов, который считал себя знатоком военного дела, и спросил: "Александр Васильевич, о вас говорят, что вы не знаете тактики". "Так - отвечал Суворов, - я не знаю тактики, но тактика меня знает. А вы не знаете ни тактики, ни практики".

     

    Князь Н. В. Репнин отправил к Суворову с поздравлением своего любимца, майора. Суворов принял его чрезвычайно вежливо, но всячески старался уловить в немогузнайстве, да никак не мог. На вопросы: "сколько на небе звезд? сколько в реке рыб?" майор сыпал - "миллионы". Наконец Суворов спросил его: "какая разница между князем Николаем Васильевичем и мною?" Несмотря на затруднительный ответ, майор ответил: "Разница та, что князь Николай Васильевич Репнин желал бы произвести меня в полковники, но не может, а вашему сиятельству стоит лишь захотеть". Это Суворову понравилось, и он поздравил майора с этим чином.

     

    В Польскую кампанию военные чиновники проиграли значительную сумму казенных денег. Когда Суворов о том узнал, то шумел, бросался из угла в угол, кричал: "караул! караул! воры!" Потом надел мундир, пошел на гаубвахту и, отдавая караульному офицеру свою шпагу, сказал: "Суворов арестован за похищение казенного интереса". Потом написал в Петербург, чтобы все его имение продать и деньги внести в казну, потому что он виноват и должен отвечать за мальчиков, за которыми худо смотрел. Но Екатерина велела тотчас все пополнить и написала Суворову: "Казна в сохранности". И он опять возложил на себя шпагу.

     

    Как-то граф Кутайсов, бывший брадобрей Императора Павла, шел по коридору Зимнего дворца с Суворовым, который, увидя истопника, остановился и стал кланяться ему в пояс. "Что вы делаете, князь, - спросил Кутайсов, - это истопник". "Помилуй Бог, - сказал Суворов, - ты граф, а я князь. При милости царской не узнаешь, что это будет за вельможа, так надобно его задобрить".

     

    Один генерал как-то заметил, что надлежало бы уменьшить число музыкантов и умножить ими ряды.
    "Нет, - отвечал Суворов, - музыка нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая. Она веселит сердце воина, равняет шаг, с ней мы танцуем и на самом сражении. Старик с большею бодростью бросается на смерть. Молокосос, стирая со рта молоко маменьки, бежит за ним. Музыка удваивает, утраивает армию. С крестом в руке священника, с распущенными знаменами и с громо-гласной музыкой взял я Измаил!"

     

    Суворов, как мы знаем, несмотря на то что любил простоту в одежде, являлся всегда во всех своих орденах. Раз так он был в церкви. По окончании службы одна великосветская барыня, желая над ним подшутить, заметила: "Ах, Александр Васильевич? Вы так слабы, а на вашей груди столько навещено. ...Я думаю, что вам тяжело". "Помилуй Бог, тяжело! Ох, как тяжело, вашим мужьям не сносить!" - заметил полководец.

     

    Перед отправлением Суворова в Италию навестил его П. X. Обольянинов - любимец Императора Павла I - и застал его прыгающим через чемоданы и разные дорожные вещи. "Учусь прыгать" - сказал Суворов. "Ведь в Италию-то прыгнуть - ой, ой, велик прыжок, научиться надобно!"

     

    Однажды к Суворову пришел важный гость. Суворов выбежал к нему навстречу, кланялся ему чуть не в ноги и бегал по комнате, крича: "Куда мне посадить такого великого и знатного человека! Прошка! стул, другой, третий". И при помощи Прошки Суворов ставил стулья один на другой и просил садиться выше. "Туда, туда, батюшка, а уже свалишься - не моя вина".

     

    Однажды к Суворову во время его приезда в Петербург (после опалы) приехал в мундирах и орденах какой-то выслужившийся царедворец. Суворов спросил его имя, получив ответ, покачал головой и произнес: "Не слыхивал, не слыхивал". "Да за что вас так пожаловали?", - спросил он весьма важно. Смущенный царедворец не смел произнести слова "заслуга", бормотал что-то о "милости и угождении". "Прошка, - закричал Суворов своему камердинеру, - поди сюда, дурак, поди, учись мне угождать. Я тебя пожалую: видишь, как награждают тех, кто угождать умеет".

     

    Еще с юного возраста Суворов любил выражаться коротко и ясно. В бытность свою рядовым солдатом он писал отцу: "Я здоров, служу и учусь. Суворов".

    Подойдя к Варшаве и разбив поляков, он донес, подобно Цезарю: "Пришел, посмотрел и разбил!"

    После взятия Праги он написал: "Прага взята, Варшаву отделяет от нас только река Висла".

    После взятия Милана Суворову устроили триумф. Он был очень тронут и, взволнованный радостным чувством, умиленно воскликнул: "Бог помог! Слава Богу! рад... рад. Молитесь Богу больше".

     

    Суворов терпеть не мог такие бумаги, в которых беспрестанно встречались ненавистные ему слова "предполагается", "может быть", "кажется" и пр. Однажды, получив такую бумагу, Суворов не мог дождаться, чтоб секретарь кончил чтение ее, вырвал ее и, бросив, сказал: "Знаешь ли, что это значит? Это школьники с учителем своим делают и повторяют опыты над гальванизмом. Все им "кажется", все они "предполагают", все для них "может быть". А гальванизма не знают и никогда не узнают. Нет, я не намерен такими гипотезами жертвовать жизнью храброй армии!" Затем, выбежав в другую комнату, он велел одному офицеру прочитать десять заповедей, который и исполнил это, не запинаясь. "Видишь ли, - сказал Суворов, обратясь к секретарю, - как премудры, кратки, ясны небесные Божия веления!"

     

    Суворов беспрестанно повторял, что солдат и в мирное время "нa войне" и поэтому кроме обыкновенного воинского ученья он изобретал свои особенные "экзерциции", где можно было показать силу, ловкость и отвагу. Устраивая с полком различные учения, он желал показать солдатам примерный штурм. Будучи еще в чине полковника, Суворов командовал Астраханским полком, который располагался в Новой Ладоге. И вот однажды, идя с полком из Ладоги в Петербург мимо какого-то монастыря, в пылу воображения он составил план приступа, скомандовал "на штурм" и полк его бросился на монастырские стены. Солдаты взобрались на них с криком "ура". Суворов извинился перед испуганным настоятелем, что учил своих солдат.

     

    Неизвестно по каким причинам Суворов не был однажды внесен в список действующих генералов. Это его весьма огорчило. Он приехал в Петербург, является к Императрице, бросается к ее ногам и лежит неподвижно. Императрица подает руку, чтобы его поднять. Он тотчас вспрыгнул, поцеловал Eе десницу, и воскликнул: "Кто теперь против меня? Сама Монархиня меня восстанавливает!"
    В тот же день было катание по Царскосельскому пруду на яликах. Суворов имел счастье быть гребцом Екатерины. Когда подъехал к берегу, то сделал из ялика такой отважный скачок, что Государыня испугалась. Он просил у нее извинения, что, считаясь инвалидом, возил Ея Величество "неисправно". "Нет! - отвечала Императрица, - кто делает такие прыжки, тот не инвалид".
    И в тот же день Суворов был внесен в военный список генералов, и получил начальство.

     

    Однажды в простой солдатской куртке Суворов бежал по лагерю.
    "Эй, старик, постой! - закричал ему вслед сержант, присланный от генерала Дерфельдена с бумагами. - Скажи, где пристал главнокомандую-щий". "А черт его знает", - отвечал Суворов. "Как! - вскричал сержант, - я привез к нему от генерала бумаги". "Не отдавай, - закричал Суворов, - он теперь или мертвецки пьян, или горланит петухом". Тут сержант, замахнувшись на него палкой, сказал: "Моли Бога, старичишка, за свою старость: не хочу рук марать. Ты видно, не русский, что так ругаешь нашего отца и благодетеля!" Суворов "давай Бог ноги". Через час он пришел домой. Сержант уж был там. Увидев Суворова, он хотел броситься к его ногам, но главнокомандующий обнял его и сказал: "Ты доказал любовь к начальнику на деле: хотел поколотить меня за меня же". И из своих рук попотчевал его водкою.

     

    Один генерал любил ходить в пучке, что было противно тогдашней форме. Суворов боялся, чтобы он не подвергся за это неприятностям, но, уважая его лета и службу, не имел духа ему запретить. Однажды в присутствии этого генерала Суворов сказал своему секретарю Фуксу: "Узнай под рукою, не кроется ли в пучке или под пучком что-нибудь важное?" Разными подобными шутками Суворов довел до того, что генерал начал носить косу.

     

    Тючков (генерал-поручик и начальник Инженерного Департамента при Императрице Екатерине II), поздравлял Суворова с победами, но между прочим заметил, что он не присылает по своей обязанности карт и планов сражений в его Департамент. Суворов признался, что виноват, тотчас вынес большую карту Европы, свернутую в трубку, положил ее на плечо, как ружье, отдал ею честь к ноге, и положил к стопам Тючкова.

     

    По невольной запальчивости Суворов сделал строгий выговор одному генералу, но вдруг, смягчив голос, продолжал: "Я говорил вам как раздраженный начальник, а теперь буду говорить как друг и отец. Я знаю все: вероломство и измена предали вас в руки неприятелей. Бог взыщет с них!.. Если можно, не вспоминайте о прошедшем".

     

    Один полковник, рассуждая о предстоявших военных предприятиях, осмелился предложить фельдмаршалу план отдельных операций своего полка. "Воюй, полковник. Твой успех будет эпизодом в истории. Но план главнокомандующего есть история его жизни и славы всего его войска".

     

    Один генерал любил говорить о газетах и постоянно повторял: "в газетах пишут", "по последним газетам" и т. д. Суворов на это выразил: "Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть и другие вещи, которые знать ему надобно, и о которых там не печатают".

     

    Суворов получил от одного генерала просительное письмо об определении его в армию, написанное прекрасным, отличным слогом, так что этого нельзя было не заметить. "Да, хорошо написано, - сказал Суворов, - но мне нужны воины, а не дипломаты. Мой Багратион так не напишет, зато имеет присутствие духа, расторопность, отважность и счастье. Ум его образован более опытами, нежели теорией. В беседе его не увидишь, но он исполняет все мои приказы с точностью и успехом. Вот для меня и довольно".

     

    В присутствии Суворова читали книгу, в которой было сказано, что один персидский шах, человек кроткого нрава, велел повесить двух своих журналистов за то, что они поместили напечатать в своих листках две неправды. "Как! - воскликнул Суворов, - только за две лжи? Если бы такой шах явился у нас, исчезли бы все господа европейские журналисты! Не сносить бы головы ни одному из них!"

     

    Случился у Суворова спор о летах двух генералов. Одному было действительно пятьдесят лет, а другому сорок. Но Суворов начал уверять, что сорокалетний старее пятидесятилетнего. "Последний - говорил он, - большую часть жизни своей проспал, а первый работал на службе денно и нощно. Итог выходит, что сорокалетний чуть ли не вдвое старее пятидесятилетнего". "По этому расчету, - сказал маркиз Шателер, - Вашему Сиятельству давно уже минуло за сто лет". "Ах нет! - отвечал Суворов, - раскройте историю, и вы увидите меня там мальчишкой". "Истинно великие хотят всегда казаться малыми, но громкая труба молвы заглушает их скромность", - возразил Шателер. Суворов зажмурился, заткнул уши и убежал.

     

    Некто вздумал назвать Суворова поэтом. "Нет! извини, - возразил он, - у поэта вдохновение, а я складываю только вирши".

     

    Костров посвятил Суворову свой перевод Оссиана. Граф во всех походах имел его с собой и говорил: "Оссиан, мой спутник, меня воспламеняет. Я вижу Фингала, в тумане, на высокой скале сидящего, слышу слова его: "Оскар, одолевай силу в оружии, щади слабую руку". Честь и слава певцам! Они мужают нас и делают творцами общих благ".

     

    Однажды в большой праздник пришел Кулибин к Потемкину и встретил там Суворова. Как только завидел Суворов Кулибина из другого конца залы, быстро подошел к нему, остановился в нескольких шагах, отвесил низкий поклон и сказал: "Вашей милости". Потом, подступив к Кулибину еще на шаг, поклонился еще ниже и сказал: "Вашей чести". Наконец, подойдя совсем близко к Кулибину, поклонился в пояс и прибавил: "Вашей премудрости мое почтение". Затем, взяв Кулибина за руку, он спросил его о здоровье и, обратясь ко всему собранию, проговорил: "Помилуй Бог, много ума! Он изобретет нам ковер-самолет!"

     

    Однажды у Суворова были: Дерфельден, австрийский генерал Карачай и еще некоторые служившие с ним во время Турецкой войны. Суворов начал с Карачаем говорить по-турецки. Тот отвечал ему с большим трудом, извиняясь, что позабыл. Наконец после многих разговоров, Суворов спросил: "Зачем не взяли мы тогда Константинополь?" Карачай отвечал на это смеясь, что это было бы не так-то легко. "Нет, - возразил Суворов, - безделица! Несколько переходов при унынии турок, и мы в Константинополе, а флот наш в Дарданеллах". Тут остановили его Карачай и Дерфельден, утверждая о трудностях пройти их. На это Суворов отвечал: "Пустяки, наш Ельфинстон в 1770 году с одним кораблем вошел туда, не удостоив их и выстрела: посмеялся этой неприступности музыкою на корабле и возвратился, не потеряв ни одного человека. Знаю, что после барон Тот укрепил Дарданеллы. Но турецкая беспечность давно привела их в первобытное бездействие. Прочитайте описание Дарданелл Еттона, бывшего долгое время английским резидентом при Оттоманской Порте, и вы разуверитесь. Наш флот там был бы, но миролюбивая политика, остановившая его паруса и руль, велела ветрам дуть назад".

     

    Секретарь Суворова Фукс принес для подписи приказ, в котором был прописан весь его титул. Суворов все это вымарал и написал своей рукой: "Суворов приказал". "Неправда ли, так лучше?" - спросил он после этого у Фукса. "Да, - отвечал последний, - довольно сказать "Цезарь приказал", а еще лучше "он приказал", потому что кто не знает этого "он", которому все повинуется". Суворов с улыбкой взглянул на Фукса и сказал: "Вижу, что ты двенадцать лет служил при Безбородке".

     

    Говорили об одном военачальнике, бездействие которого походило на трусость. Вот что возразил на это Суворов: "Нет, он храбр, но бережет себя, хочет дожить до моих лет".

     

    Суворов по мере успехов Наполеона переменял ему разные имена и жаловал из "молокососов" в "мальчики", а потом уже называл "молодым человеком" и так далее. Часто пересчитывая Бонапартовы победы, он восклицал с жаром: "Мне, старику, становится уже завидно!"

     

    Один офицер ничего не пил кроме воды, но был пренесносный, пустой болтун. Суворов прозвал его "водопьяновым" и сказал: "Он пьет одну воду, но без хмелю колобродит пуще пьяного. Зато есть у меня приятель К., который в духе ржаных и виноградных соков поет Гомером и воспел Велизария". Этим именем называл он иногда себя.

     

    На совет доктора съездить на теплые воды Суворов отвечал: "Помилуй Бог! Что тебе вздумалось? Туда посылай здоровых богачей, прихрамывающих игроков, интриганов и всякую сволочь. Там пусть они купаются в грязи, а я истинно болен. Мне нужна молитва, в деревне изба, баня, кашица и квас".

     

    С дамами Суворов был забавно учтив. Он следовал наставлению лорда Честерфильда своему сыну: хвалить прелести каждой дамы неустанно. И Суворов, беседуя с ними, уменьшал всегда их года. Когда в Милане одна тридцатилетняя дюшесса представила ему свою двенадцатилетнюю дочь, Суворов притворился, будто не верит. "Помилуйте, сударыня, - сказал он, - вы еще молоденькая прелестная девушка". Но когда узнал от нее, что она с мужем в разводе, воскликнул: "Я никогда еще не видал на свете чудовища, пожалуйста, покажите мне его".

     

    Во время своего пребывания в Херсоне Суворов познакомился на вечеринке с сестрой нашего знаменитого адмирала Круза. Суворов узнал, что ее муж, капитан первого ранга Вальронд, разжалован в матросы. Тронутый несчастным положением этой благовоспитанной дамы, Суворов в день отъезда своего в армию, садясь в кибитку, сказал ей: "Молись Богу. Он услышит молитву твою!" И по взятии Варшавы написал в Петербург: "Знаю, что матушка царица меня наградит, но величайшая для меня награда - помилование Вальронда". И просьба Суворова была уважена.

     

    Вскоре по приезде своем с театра войны в Петербург Потемкин приготовил великолепный пир в Таврическом дворце и удивил столицу его роскошью. Но покорителя Измаила - Суворова - там не было. За три дня до этого Екатерина призвала его к ceбе, говорила с ним и как будто невзначай сказала: "Я пошлю вас, Александр Васильевич, в Финляндию". Суворов понял, бросился к ее ногам, поклонился ей в землю, а, возвратясь домой сел в почтовую тележку, и уже из Выборга написал Императрице: "Жду повелений твоих, Матушка!"

     

    Едучи на чухонской телеге по узким финским дорогам, Суворов не успел увернуться, и встретившийся с ним курьер ударил его плетью. Ехавший вместе с Суворовым его адъютант Курис хотел было закричать, что это главнокомандующий, но Суворов, зажав ему рот, сказал: "Тише! тише! помилуй Бог, курьер - дело великое!" По прибытии в Выборг Курис узнает, что курьер этот был поваром генерал-поручика Германа, отправившийся с курьерской подорожной за провизией в Петербург. Курис доносит об этом графу, на что Суворов отвечал: "Ну что же? Мы оба потеряли право на сатисфакцию, потому что оба ехали инкогнито".

     

    Проезжая мимо одной крепости в Финляндии, куда Суворов отправлен был для осмотра и укрепления российских границ, спросил он у своего адъютанта: "Можно ли взять эту крепость?" "Какой крепости нельзя взять, - отвечал адъютант, - когда взят Измаил". Суворов замолчал и, подумав несколько, сказал с важностью: "На такой штурм как Измаильский можно пускаться только один раз в жизни!"

     

    В 1791 году главная квартира Суворова находилась в Фридрихсгаме, а сам он жил в лучшем во всем городе доме г-жи Грин, вдовы тамошнего штаб-лекаря. Главнокомандующий занимал верхний этаж, хозяйка помещалась внизу. Она была женщина умная, ловкая, пользовалась общим уважением в городе, хорошо говорила по-русски и вполне умела угодить своему знаменитому жильцу. Суворов любил ее, приходил к ней в свободные минуты от своих занятий на чашку чаю, любил говорить с нею по-шведски и обыкновенно называл ее маменькой. У г-жи Грин были дочь и племянница, обе молодые девушки и обе невесты: одна сговорена была за доктора Л., родом итальянца, другая за голшинского уроженца У., бывшего в Фридрихсгаме учителем. Г-жа Грин желала, чтобы обе свадьбы совершились в одно время, и наконец назначила день. В доме начались приготовления. За день до свадьбы штаб-лекарша пришла к своему жильцу. Суворов был очень весел, бегал по комнате, и увидев свою маменьку, сам подал ей стул. Хозяйка сказала ему о наступающем дне свадьбы дочери и племянницы и просила графа осчастливить ее - быть посаженным отцом у ее дочери. Суворов согласился и сверх того вызвался быть посаженным отцом и у племянницы, говоря, что любит обеих невест и желает познакомиться с их будущими мужьями. Г-жа Грин благодарила графа за честь. "Не-за-что, не-за-что! - закричал он. - Я вас люблю, маменька. Прямо по-солдатски говорю, люблю. Я солдат, прямик, не двуличка, где мысли, тут и язык! Смотрите же, маменька, - прибавил он, прищуриваясь и грозя пальцем, - чтобы не быть у вас за ужином голодным. Я pyccкий солдатик, люблю щи да кашку!" "Позвольте мне, граф, - сказала хозяйка, - посоветоваться с вашим поваром". "Да, посоветуйтесь. Мой Мишка славный повар, помилуй Бог, такой мастер, на свете другого нет".
    Ободренная ласковым приемом графа, г-жа Грин откровенно призналась, что беспокоится о тесноте квартиры. Суворов предложил ей свою половину. "Но я буду в отчаянии, если обеспокою вас!" - сказала штаб-лекарша. "Помилуй Бог! - вскричал Суворов. - Обеспокоить солдата, русского солдата! Разве он неженка какой? Дайте мне чердачок, либо чуланчик да охапочку сенца и усну, захраплю, разве вот кто разбудит!" Тут он хлопнул руками и запел петухом.
    В тот же день граф перебрался в одну небольшую комнатку и предоставил свою квартиру в распоряжение хозяйки.
    Свадебный обряд, по желанию госпожи Грин, должен был совершиться у нее на дому. Комнаты уставили мебелью, но во всей квартире не было не одного зеркала из уважения к Суворову, который терпеть не мог зеркал.
    Наступил вечер. Дом осветили. Начали съезжаться гости, приехали и женихи. Доктор Л., человек лет тридцати, скромно одетый, имел характер хитрый, вкрадчивый, настоящий итальянский. Г-н У. был моложе его несколькими годами, веселого и ветреного характера и большой щеголь. Он одет был со всею изысканностью тогдашней моды: во французском фраке, нарочно выписанном из Петербурга. Белый туго накрахмаленный галстук высоко подпирал его голову, причесанную по последней, только что явившейся тогда, моде a lа Brutus, со множеством кудрей, завитых и взбитых к верху. Духи и помада разливали благоухание на несколько шагов.
    Все было готово. Ждали посаженного отца. Наконец явился Суворов, в мундире, в орденах. Г-жа Грин подвела к нему женихов. Граф подал им руки, но при первом взгляде на учителя сделал гримасу, и на лице его показалась насмешливая улыбка.
    Пастор начал обряд. Сначала венчали дочь г-жи Грин, потом племянницу. Во время обряда Суворов морщился, посматривая на учителя, нахмуривал брови, прищуриваясь глядя на его прическу, выставлял нос, нюхал и поплевывал в сторону. Видно было, что модный фрак, духи и в особенности огромная прическа молодого щеголя, произвели на него очень неприятное впечатление. Сначала он молчал, потом начал шептать: "Щеголь! помилуй Бог, щеголь! голова с походный котел! прыгунчик! пахучка!" Он вынул платок и зажал нос. По окончании обряда Суворов поздравил молодых. Доктор сумел ему понравиться. Граф обходился с ним очень благосклонно, почти по-дружески, с участием расспрашивал о его делах и называл запросто Карлом Карлычем. Но лишь только подходил бедный учитель к Суворову, он затыкал платком нос, посматривая с насмешкою на его прическу.
    Заиграла музыка. Граф открыл бал полонезом с дочерью хозяйки, потом с другой молодою. По какому-то странному ослеплению, У. не замечал дурного впечатления, произведенного им на своего посаженного отца, танцевал, веселился, перебегал с одного конца комнаты на другой и вполне выказывал всю беззаботность своего характера. По окончании одного танца, отводя на место даму, он был так неосторожен, что наступил Суворову на ногу в то время, когда тот проходил по комнате. Суворов сморщился, сделал гримасу и, схватив рукою за конец ступни, заголосил: "Ай! ай! ай! ходить не могу. Господи помилуй! хромаю, калекой стал!" Гости встревожились. Испуганная хозяйка не знала что делать, бедный У. походил на статую, молодая жена его готова была плакать. Наконец г-жа Грин приказала подать кресло, и, обращаясь к Суворову, умоляла его сеть. Суворов не слушал и продолжал говорить скоро: "Ох, кургузый щеголь! без ноги сделал! голова с хохлом, с пребольшим хохлом! Ой, помилуй Бог! калекой стал! ох, краснословка! вежливка! пахучка!" Хозяйка совершенно растерялась. Все гости с недоумением и страхом смотрели на эту странную сцену. Вдруг Суворов подошел к г-же Грин. "Маменька! - сказал он, - маменька! где та щетка, которою перед свадьбой обметали у вас потолки, круглая такая, вот как голова этого щеголя". Он показал на неподвижного У. "На дворе, граф", - прошептала штаб-лекарша. "Покажите мне ее!" Нужно было повиноваться. Принесли щетку на длинной палке. Суворов поднял голову. "Славная щетка!" - сказал он, посматривая искоса на бедного учителя, который в отчаянии пробирался к стене, точно парикмахерский болван. "Брутова голова! Важно причесана, помилуй Бог, как гладко, только что стены обметать! Бруты, Цезари, патриоты на козьих ножках, двулички-экивоки! языком города берут, ногами пыль пускают... а головы - пуф! щетка! ей Богу, щетка!" Тут он повернулся на одной ноге, и заговорил с хозяйкой о московских блинах и о том, как должно приготовлять их. Мало-помалу все успокоились, начали говорить, шутить, смеяться, и скоро все, кроме несчастного У., забыли приключение со щеткой. Только несчастный фридрихсгамский щеголь не мог возвратить своей прежней веселости и не только не смел подойти к Суворову, но избегал даже его взгляда.
    За ужином Суворов сел между двумя новобрачными дамами и выпил за их здоровье стакан вина. Перед ним поставили два горшка со щами и кашею. На другой день он прислал хозяйской дочери богатый серебряный сервиз. Бедный щеголь не получил ничего.

     

    В том же 1791-м году, находясь в Финляндии и заботясь о возобновлении укреплений на шведской границе, Суворов спешил в Нейшлот, который в то время по своему положению почитался одной из важнейших пограничных крепостей во всей северной части русской Финляндии. Его ждали туда со дня на день. Наконец в один день явился курьер с известием, что граф выехал уже из Фридрихсгама, где была его главная квартира, и завтра будет в Нейшлоте.
    Настало долгожданное утро. День был весенний, светлый и теплый. С рассветом в городе начались приготовления к приему дорогого гостя. Небольшой деревянный домик, в котором помещались Нейшлотские присутственные места, был убран цветными коврами и флагами. На пристани перед крепостью стоял уже большой десятивесельный катер, покрытый красным сукном. В зале городского дома собрались бургомистр, комендант крепости, офицеры, чиновники и почетные жители. Улица была полна народа. Все посматривали на михельскую дорогу, куда отправлен был верхом крестьянин с приказом дать знать, как только покажется граф. Суворова знали во всей старой Финляндии еще с 1773 года, когда он по поручению императрицы обозревал этот край. Нейшлотский бургомистр был в то время при какой-то депутации и видел его не один раз, а комендант крепости, подполковник М., служил прежде под начальством графа в каком-то походе.
    Прошло часа три в ожидании знаменитого гостя.
    Между тем небольшая двухвесельная лодка подошла к пристани. В ней сидят два финна в простых крестьянских балахонах и широкополых шляпах, опущенных, по обыкновению, на самые глаза. Один усердно работал веслами, другой управлял рулем. Лодку не пустили на пристань, и она должна была подойти к берегу несколько подальше. Старик, сидевший у руля, вышел на берег и начал пробираться к городскому дому. В это время на другом конце улицы у михельского въезда показался крестьянин на бойкой шведской лошади. Он скакал во весь опор и махал рукою. Все пришло в движение. Бургомистр, комендант, депутаты вышли из зала и расположились поперек улицы с хлебом и солью. Bсе глаза обратились на михельскую дорогу в нетерпеливом ожидании. Старик с трудом пробрался между толпами к дверям городского дома. У входа его остановил полицейский солдат.
    - Куда, куда ты? - закричал он по-чухонски.
    - К господину бургомистру, - сказал старик.
    - Нельзя.
    - Я по делу.
    - Какие теперь дела... ступай прочь!
    - Бургомистра по закону всякий может видеть, - продолжал старик с обыкновенной финской настойчивостью.
    - Сегодня нельзя.
    - Отчего же?
    - Ждут царского большого генерала... убирайся.
    Старик смиренно выбрался из толпы.
    В это время народ взволновался: вдали показалась коляска. Городские власти и депутаты выровнялись, народ начал снимать шляпы. Коляска подъехала, и из нее вышли трое военных. Бургомистр и комендант двинулись на встречу, но с удивлением заметили, что Суворова между ними не было. Поздравив прибывших с благополучным приездом, комендант осведомился о фельдмаршале.
    - А разве граф не приехал? - спросил один из генералов.
    - Никак нет! - отвечал озадаченный комендант.
    - Он выехал водою прежде нас и верно сейчас будет.
    Городские власти встревожились. Депутация вместе с прибывшими генералами отправилась к пристани. Посадили в лодку гребцов и послали ее на озеро, в ту сторону, откуда надобно было ждать графа. Толпы народа хлынули на возвышение, с которого открывается вид на юго-западную часть Саймы. Прошло с полчаса. Нетерпеливое ожидание выражалось на всех лицах.
    Вдруг за проливом из стен крепости пронесся стройный гул сотен голосов, и одним громовым криком пролетел по тихой поверхности озера.
    - Не проехал ли граф прямо в крепость? - спросил один из приехавших генералов.
    - У нас везде часовые, - отвечал комендант.
    Несмотря на это, в крепость тотчас же послали офицера узнать, что там делается. Между тем все с нетерпением посматривали то на озеро, то на крепостные стены. Вдруг гром пушечного выстрела потряс все сердца, гул отгрянул по окрестным горам и густое облако дыма взвилось над одною из крепостных башен. За ним грянул другой, третий выстрел. Народ бросился к крепостному проливу.
    - Фельдмаршал в крепости! - сказали в один голос генералы.
    В эту минуту от крепостной пристани показалась лодка с посланным офицером. Через минуту он был уже на берегу.
    - Граф Суворов, - сказал он, подходя к коменданту, - осмотрел крепость и просит к себе вас и всех желающих ему представиться.
    Все остолбенели. Комендант, бургомистр, приезжие генералы, депутаты и городские чиновники поспешно сели в катер и лодки и переправились в крепость. Гарнизон выстроен был под ружьем на крепостном плаце, канониры стояли при орудиях, а Суворов со священником и двумя старшими офицерами был на юго-западной башне. Унтер-офицер прибежал оттуда и объявил, что граф просит всех наверх. Тут узнали, что Суворов уж с час находится в крепости, что он приехал в крестьянской лодке с одним гребцом, в чухонском кафтане, строго приказав молчать о своем приезде, пошел прямо в церковь, приложился к кресту, осмотрел гарнизон, арсенал, лазарет, казармы и приказал сделать три выстрела из пушек. Озадаченные такой неожиданной развязкою нейшлотские сановники поспешно поднимались по узким каменным лестницам на высокую угловую башню. В самом верхнем ярусе они остановились на площадке, едва переводя дух от усталости, и увидели бодрого худощавого старика в широкополой шляпе и сером чухонском балахоне, под которым виднелся мундир Преображенского полка с широкой георгиевской лентой через плечо. Это был Суворов. Приставив к левому глазу сложенные один на другой кулаки, он обозревал в эту импровизированную трубу окрестности замка, и, не замечая, по-видимому, присутствия нейшлотских чинов, говорил вслух:
    - Знатная крепость! помилуй Бог, хороша: рвы глубоки, валы высоки, через стены и лягушке не перепрыгнуть!.. Сильна, очень сильна! с одним взводом не возьмешь!.. Был бы хлеб да вода, сиди да отсиживайся! пули не долетят, ядра отскочат!.. Неприятель посидит, зубов не поточит... Фашинник не поможет, лестницы не нужны... Помилуй Бог, хорошая крепость!
    Вдруг он опустил руки, быстро повернулся на одной ноге и с важным видом остановился перед нейшлотскими властями, которые не успели еще отдохнуть от восхождения своего на вершину высокой башни. Комендант выступил вперед и подал рапорт. Не развертывая его, Суворов быстро спросил:
    - Сколько гарнизона?
    - Семьсот двадцать человек, - отвечал комендант, знакомый с лаконизмом своего бывшего начальника.
    - Больные есть?
    - Шестеро.
    - А здоровые здоровы?
    - Все до одного.
    - Муки много? крысы не голодны?
    - Разжирели все.
    - Хорошо! помилуй Бог, хорошо! а я успел у вас помолиться и крепость посмотрел, и солдатиков поучил. Все хорошо, аминь! Пора обедать... Есть чухонская похлебка?
    Бургомистр объяснил фельдмаршалу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми шагами пошел с башни. Все отправились за ним почти бегом. Он еще раз обошел ряды солдат и, оборотясь к коменданту, приказал выдать им по чарке водки. Заметно было, что Суворов в хорошем расположении духа и всем доволен. Наконец он напомнил еще раз, что пора обедать, и сел в катер.
    Между тем бургомистр уехал вперед и сделал все нужные распоряжения, так что обед в городском доме был уже совершенно готов, и водка стояла на особом столике. Знаменитый гость не хотел сесть в приготовленную для него коляску: от пристани до самого городского дома шел пешком, в своем сером балахоне, и на приветствие народа приподнимал беспрестанно обеими руками свою широкополую шляпу. Костюм его возбудил в городе общее удовольствие.
    При входе в городской дом он спросил полицейского солдата, который не хотел пустить его к бургомистру. Солдата отыскали. Он был в отчаянии. Суворов весело мигнул ему и сказал по-чухонски.
    - Можно видеть господина бурмистра? Я по делу!
    Солдат молчал, с трепетом ожидая решение своей участи.
    - У, какой строгий! - сказал Суворов, обращаясь к свите. - Помилуй Бог, строгий! Не пустил чухонца, да и только!.. А можно видеть господина бургомистра?
    Бедняга молчал по-прежнему. Суворов опять подмигнул ему, вынул из кармана серебряный рубль и отдал солдату.

     

    Занимаясь устройством крепостей, однажды Суворов поручил одному полковнику надзирать за работами на новых укреплениях. За недосугом или за леностью полковник передал это поручение младшему по рангу. Приехав осматривать работу и найдя неисправности, Суворов выговаривал полковнику, который в свое оправдание обвинял подчиненного. "Ни он и ни вы не виноваты", - отвечал Суворов. При сих словах потребовал он прут и начал сечь свои сапоги, приговаривая: "Не ленитесь, не ленитесь! Вы во всем виноваты. Если б вы сами ходили по работам, то этого бы не случилось".

     

    Помощником Суворова при постройке крепостей в Финляндии был инженер генерал-майор Прево-де-Люмиан. А известно, что Суворов если полюбит кого, то непременно называл по имени и отечеству. Так и этот иностранец получил от Суворова наименование Ивана Ивановича, хотя ни он сам и никто из его предков имени Ивана не имели. Это прозвище так усвоилось генералу Прево-де-Люмиану, что он до самой кончины своей всем известен был и иначе не назывался как Иваном Ивановичем.

     

    Встретив однажды жида, Суворов остановился и сказал своим спутникам: "Вот и с еврейским пятисотным полком сражался я под Прагою и положил всех на месте, кроме осторожного их полковника Гиршко, который весьма благоразумно оставался в Варшаве и оттуда командовал. Жив ли он? - спросил Суворов, обратясь к жиду, но, не дождавшись ответа, поскакал, присовокупив, - Напрасный вопрос. Я знаю, что он животолюбив".

     

    Дюк де Полиньяк приходит в Варшаве к Суворову и велит тотчас о себе доложить. Занятый делами и желая дать ему почувствовать такую нетерпеливость, Суворов не выходит более часа из своего кабинета. Вдруг выбегает с криком, нагнувшись, придерживая свой живот: "О, проклятая колика! Она на час задержала вас, как мне это больно".
    В продолжение разговора Полиньяк плюнул в платок. Тут отскочил от него граф, начал опять кричать, харкать, плевать на пол. Прошка тотчас подал чистый платок Дюку, а заплеванный взял в мытье. Подполковник Тищенко начал окуривать его курилицею со всех сторон. Равнодушная при этой церемонии неподвижность Полиньяка столь понравилась графу, что они после сблизились.

     

    После взятия Измаила Суворову подвели редкую лошадь, которой не было цены, и просили принять ее в память знаменитой эпохи, но он отказался, сказав: "Нет, мне она не нужна. Я прискакал сюда на донском коне, с одним казаком. На нем и с ним ускачу обратно".
    Тогда один из генералов заметил ему, что теперь он поскачет с тяжестью новых лавр. На это Суворов отвечал: "Донец всегда выносил меня и мое счастье".

     

    За взятие Суворовым города Туртукая без ведома и воли главного начальника отдан был он фельдмаршалом Румянцовым под суд. Вот как выразился об этом событии сам Суворов: "Рим меня бы казнил. Военная коллегия поднесла доклад, в котором секретарь коллегии не выпустил ни одного закона на мою погибель. Но милосердие Великой меня спасает. Екатерина пишет: "Победителя судить не должно". Я опять в армии на служение моей Спасительнице".

     

    Генерал К. представил Суворову семилетнего своего сына, крестника Суворова, мальчика избалованного, резвого, который начал прыгать и скакать по стульям. Отец начал его унимать, а Александр Васильевич уговаривать отца: "Оставь его, пусть шалит и резвится. Это меня тешит. Скоро, скоро поблекнет этот золотой без золота возраст, при первом звуке слова "этикет". Тогда прощай невинная простота и веселость младенчества".

     

    Во время разговора про одного хитрого и пронырливого иностранного министра Суворов выразился: "Ну, так что же? Я его не боюсь. О хамелеоне знают, что он принимает все цвета, кроме белого".

     

    За обедом шел разговор о трудностях узнавать людей.
    "Да, правда, - сказал Суворов, - только Петру Великому предоставлена была великая тайна выбирать людей: взглянул на солдата Румянцева, и он офицер, посол, вельможа. А тот за это отблагодарил Pоссию сыном своим, Задунайским. Вот мои мысли о людях: вывеска дураков - гордость; людей посредственного ума - подлость; а человека истинных достоинств - возвышенность чувств, прикрытая скромностью".

     

    Многие очень ошибались, думая, что отвечая Суворову хоть и нелепо, но скоро, тем угождали ему. Правда, Суворов замолчит, но оценит пустослова.
    При присоединении к нашей армии 3500 сардинских войск Суворов хотя и знал точное число, но несмотря на то он подходил к каждому из присутствовавших с вопросом о числе их. Всякий отвечал наобум. Один - 5000, другой - 200, а некто - 20000.
    "Ах, помилуй Бог, как ты щедр!" - вскрикнул Суворов и отскочил от него.
    Но один генерал объявил истинное число. Тотчас шепнул Суворов своему адъютанту, чтобы пригласил этого генерала к обеденному столу. За завтраком потчевал его из своих рук редькою, что у него почиталось особенным отличием.

     

    Суворов часто говаривал, что не дурно иногда спросить у служивых, с кем они хотят воевать. Они знают и не ошибаются в своих начальниках. Так, однажды надо было отрядить для нападения на неприятеля два батальона. Он подослал спросить, за кашицею, солдат одного полка, с кем бы они хотели поработать? Все в один голос назвали фамилию полковника, несмотря на то что, по-видимому, в том полку были гораздо достойнейшие. Суворов тотчас исполнил их желание, и дело увенчалось успехом.

     

    Отъезжающий в Рим английский путешественник был у Суворова и спросил его, не сделает ли он ему каких-нибудь туда поручений? Суворов отвечал: "Зачем вы туда едете? Вы, по пословице, в Риме будете, а папы не увидите. Он в руках разбойников. Но поезжайте. Рим останется Римом и без похищенных статуй Аполлона и Лаокоона. Пока Тибр его орошает, память величия его не исчезнет. Кланяйтесь от Скифа Капитолию и теням великих бессмертных. Скажите им, что он плачет, не видя их потомков, а только лишь выродков".

     

    Отдавая английскому курьеру письмо к адмиралу Нельсону, Суворов сказал: "Кланяйтесь другу моему, Нильскому герою, сказавшему накануне Абукирского cpaжения: "Завтра я - или лорд, или ангел".

     

    В Дерпте явился к Суворову какой-то его старый сослуживец. Суворов обрадовался, разговорился с ним и вдруг спросил: "Какие будут станции от Дерпта до Риги?" Не зная названия их, но зная, что немогузнайство рассердит старика, сослуживец важно отвечал:
    - Первая Туртукай, вторая Кинбурн, третья Измаил.
    - Помилуй Бог! - важно сказал Суворов, - видно, названия переменили. А за Ригой что?
    - Там первая Милан, вторая Турин, третья Париж.
    - Ох, да как же ты географию знаешь хорошо, хорошо!" - сказал Суворов и потрепал по плечу старого знакомого.

     

    У Суворова за обедом рассказывали о Шеpepе, что по прибытии его в итальянскую армию главнокомандующим на первом смотру армии в Mантуе поднимал он сам головы солдат, оправлял шляпы и заметил тотчас недостающую на мундире пуговицу. Суворов на это сказал: "Ну, теперь я его знаю. Такой экзерцирмейстер не увидит, когда его неприятель окружит и разобьет".

     

    Узнав, что французский главнокомандующий Шерер сдал свое начальство генералу Моро и удалился в Париж, Суворов сказал: "И здесь вижу я перст провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть".

     

    Мелас выразил сомнение, когда Суворов изъяснил ему свой новый план.
    - Знаю, что вы генерал vorwarts (вперед), - сказал он Суворову.
    - Полно, папа Мелас - сказал Суворов, - правда, что вперед - мое любимое правило, но я и назад оглядываюсь.
    Мелас спорил не долго. Вникнув во все распоряжения Суворова, он с восторгом воскликнул:
    - Где и когда успели вы все это обдумать?
    - В деревне. Мне там было много досуга, зато здесь думать некогда, а надобно делать, - отвечал Суворов.

     

    Почти все письма Суворова содержат в себе черты характеристические. В 1796 году писал он к российскому послу в Вене, графу Андрею Кирилловичу Разумовскому, о тогдашней войне австрийцев с французами. Рассуждения свои заключал он следующими словами: "хоть бы один день посмотреть на военные действия дал бы здешний праздный год".

     

    В Павии приглашали Суворова посетить университетскую библиотеку, но он отговорился недосугами и, обратясь к секретарю своему Фуксу, сказал: "Сходи посмотреть этот макулатурный магазин. Сколько миллионов гусей должны были поставлять свои перья? Какой чернильный океан должен был разлиться, чтобы белое сделать черным? Но скажи им, что Суворов в Варшаве не был Омаром в Александрии, что Суворов не сжег библиотеки, но поднес плод оружия отечеству".

     

    У Суворова собралось много знатных французских эмигрантов, которые в запуски говорили о своих пожертвованиях в пользу несчастного короля. Суворов прослезился при воспоминании о добродетельном государе, падшем от злодейской руки своих подданных, и сказал: "Жаль, что во Франции не было дворянства. Этот щит престола защитил в Стрелецкий бунт нашего Помазанника Божия".
    После этого все эмигранты замолчали.

     

    Суворову доложили о приходе портного для снятия с него мерки мундира Сардинского генералиссимуса. Он тотчас спросил: "Какой он нации? Если француз, то я буду говорить как с игольным артистом. Если немец, то как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета. Если итальянец, то как с маэстро или виртуозо на ножницах".
    Когда же было объявлено, что итальянец, то Суворов сказал: "Тем лучше. Я не видал итальянца, хорошо одетого: он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздолье".

     

    В Пиаченце один маркиз, хозяин дома, в котором жил Суворов, был истинный чудак. В шитом золотом кафтане розового цвета, с громким хохотом, не говорил, а кричал он беспрестанно о погоде и повертывался, чтобы показать свой камергерский ключ. Суворов едва от него избавился, причем сказал: "Ради Бога, спасите меня от этого гостя, который хуже татарина. Он измучил меня своими метеорологическими разговорами. Сто раз показывал мне ключ, который ничего не отпирает и не запирает, и верно, не из благородного металла, но только прикрытый золотом, как и сам он шитым своим кафтаном".

     

    Когда в Линдаве поздравляли Суворова с переходом через Альпийские горы, он отвечал: "Бог помог нам одолеть их и пройти сквозь громовые тучи. Но поможет ли нам отвести громовые удары, устремленные на престолы?.. Его святая воля!"

     

    В Италии в театре дана была пьеса, в которой представлены буффонады, а войско должно было делать разные военные эволюции. Оно превзошло всякое ожидание. Стройность, размеренные шаги, точность в движениях - все восхитило зрителей. Суворов, говоря об этом представлении, сделал свои замечания: "Нет, пьеса мне не нравится. Нравственной цели не вижу. Вся пьеса из лоскутков, как платье арлекина. Но солдаты дрались храбро. Зачем не показали они такого проворства против французов?"

     

    Когда под Нови сказали Суворову, что одним отрядом французских войск командует польский генерал Домбровский, Суворов сказал: "Ах! как я рад. Это знакомый. В польскую войну этот мальчик-красавчик попался в плен. Я его тотчас отпустил к маменьке, сказав: беги скорее домой и кланяйся мамаше, а не то рyccкие тотчас убьют. Как бы я хотел возобновить с ним знакомство!"

     

    Когда Суворову донесли, что один из достойных офицеров помешался, он начал спорить. Но когда выяснилось, что он говорит совсем о другом офицере, то Суворов сказал: "Ну, теперь вижу, что ошибся. А готов был спорить до завтра. И вот причина: тот, о котором я думал, не имеет у себя того, что этот потерял. Жаль! Но время ли теперь сходить с ума? когда и вся война - хаос".

     

    "Что, разобьем ли мы французов, старик?" - спросил Суворов старого гренадера австрийского. "Мы бивали неприятеля с Лаудоном, а с вами еще лучше бить будем!" - отвечал гренадер.

     

    Граф Сент-Андре, почтенный сардинский генерал, преданный Суворову, сказал ему однажды в разговоре: "Ваше сиятельство имеете врагов, но не соперников".

     

    Суворов приготовился к сражению с турками. Распределив все, он хотел начать действие, но австрийский генерал, тут же бывший, спросил у Суворова, где он назначает место ретирады в случае неудачи? "На месте сражения!" - отвечал герой.

     

    Один иностранный генерал, желая дать почувствовать Суворову, что с французами вести войну - не то что с турками или поляками, сказал Суворову:
    - Ваше сиятельство теперь на поприще гораздо знаменитейшем, нежели когда-либо. Ибо народ французский не равняется ни с турками, ни с поляками.
    - Без сомнения, - отвечал Суворов, - народ этот превознесся и над англичанами, которые хотят владеть всеми морями. А французы, с помощью своих Монгольфьеров и Бланшаров, даже воздухом вселенной.

     

    Одному иностранцу, слишком приверженному идеям Французской революции, Суворов сказал: "Покажи мне хоть одного француза, которого бы революция сделала более счастливым? При споре о том, какой образ правления лучше, надобно помнить, что руль нужен, но важнее рука, которая им управляет".

     

    Во время разговора о вступлении в Рим французского генерала Бертье и о грабежах и злодеяниях там французов-республиканцев Суворов, вздохнув из глубины сердца, произнес: "Если бы я вступил в эту столицу миpa, то строго запретил бы касаться памятников, святотатствовать. К ним должно благоговеть. Они - торжество древности, а нашего века - отчаяние. Но я велел бы срыть до основания ту башню, которая, как мне сказывали, стоит близ садов Мецената, где Вергилий и Гораций песнями своими обессмертили покровителя своего. С этой башни чудовище Нерон тешился вожженным им пламенем Рима и воспевал на арфе пожар Троп. Память такого исчадия ада должна изгладиться навеки".

     

    После Новийского сражения секретарь Суворова Фукс пришел к нему для получения приказания, чтобы писать реляцию.
    Суворов с восторгом воскликнул:
    "Конец и слава Богу!
    Ты будь моей трубою".

     

    Перед Турином некоторые генералы в рассуждении о взятии города осмелились представить Суворову различные затруднения. Он рассердился и воскликнул: "Пустое! Аннибал, пройдя Испанию, переправясь через Рону, поразив галлов. Перейдя Альпы, взял в тря дни Турин. Он будет моим учителем. Хочу быть преемником его гения".

     

    В Аугсбурге поставлена была к дому, где жил Суворов, в караул рота. Он тотчас велел отпустить ее, сказав: "И в мирное и в военное время охраняюсь я любовью моих сограждан. Два казака - вот моя прислуга и стража".

     

    После взятия австрийским генералом Кеймом Турина Суворов возносил его похвалами и пил за его здоровье. Один из генералов знатнейшей древней австрийской фамилии сказал: "Знаете ли, что Кейм из самого низкого сословия и из простых солдат дослужился до генерала?" "Да, - возразил Суворов, - его не осеняет огромное родословное дерево. Но я почел бы себе особенной честью иметь его после этого подвига, своим, по крайней мере, хоть кузеном".

     

    Суворов любил, чтобы каждого начальника подчиненные называли по-русски, по имени и отчеству. Присланного от адмирала Ушакова иностранного офицера с известием о взятии Корфу спросил он:
    - Здоров ли друг мой Федор Федорович?
    Немец стал в тупик, не знал, о ком спрашивают. Ему шепнули, что об Ушакове. Он, как будто очнувшись, сказал:
    - Ах! да, господин адмирал фон Ушаков здоров.
    - Возьми к себе свое "фон". Раздавай кому хочешь, а победителя турецкого флота на Черном море, потрясшего Дарданеллы и покорившего Корфу, называй Федор Федорович Ушаков! - вскричал Суворов с гневом.

     

    Суворов, проказничая, был всегда серьезен и никогда не улыбался, как будто бы все это в порядке вещей.
    На одном балу в Праге он пустился в танцы. Люди вправо, а он влево: такую затеял кутерьму, суматоху, штурм, что все скакали, прыгали и сами не знали куда. По окончании танцев подбежал он к секретарю своему Фуксу и с важностью сказал:
    - Видишь ли ты, как я восстановил порядок: забыли курс, направление, шоссе.
    - Как же, видел, - отвечал Фукс, - как вы восстановили шоссе.

     

    На обратном пути из Швейцарии в Россию, на Святках в Праге, провел Суворов время очень весело. Он завел у себя на банкетах святочные игры, фанты, жмурки, жгуты, пляски и прочее. Мило было смотреть, как престарелый седой военачальник бегал, плясал, мешался в толпе своих подчиненных и с какой точностью исполнял то, что ему назначалось делать, когда его фант был вынут. Все знатнейшие богемские дамы, австрийский генерал Бельгард, английский посланник при венском дворе лорд Минто и множество иностранцев путались в наших простонародных играх. Но это была последняя песнь лебедя на водах Меандра: в Кракове ожидали его немощи и телесные, и душевные, ускорившие кончину знаменитой его жизни.

0

113

https://sun9-21.userapi.com/c836230/v836230910/64a4d/1vYh5IGVa-8.jpg

Василий Иванович Суриков (1848 – 1916).
Портрет генералиссимуса Александра Васильевича Суворова. 1907.
Холст на картоне, масло
Пост. в 1940 из Комитета по делам искусств при СНК СССР, Москва
Михайловский дворец, Зал 36
Государственный Русский музей. Источник


Мысли и афоризмы Александра Васильевича Суворова

    Без добродетели нет ни славы, ни чести.

    Безбожие поглощает государства и государей, веру, права и нравы.

    (О безбожии). Зрите ад, над которым царствует безумие еще сильнее в исходе века. Сей ад распрстя челюсти свои до гор Альпийских, воздвигает новый Рим, основание которого близ бездны.

    Благомудрое великодушие часто полезнее, нежели стремглавый военный меч.

    Благость и милосердие потребны героям.

    Ближайшая к действию цель лучше дальней.

    Баба бьет задом, передом, а дело идет чередом.

    Вежлив бывает и палач.

    Будь чистосердечен с друзьями своими, умерен в своих нуждах и бескорыстен в своих поступках.

    Великие приключения происходят от малых причин.

    Властвуй счастьем, быстротой Цезаря, столь хорошо умевшего захватывать врасплох врагов даже днем.

    Вольность и равенство не могут стоять долго против веры и властительства.

    Вот мои мысли о людях: вывеска дураков - гордость, людей посредственного ума - подлость, а человека истинных достоинств - возвышенность чувств, прикрытая скромностью.

    Мужественные подвиги достовернее слов.

    Время драгоценнее всего.

    Вся земля не стоит даже одной капли бесполезно пролитой крови.

    Выше денег время страшно.

    Где меньше войска, там больше храбрых.

    Где тревога, туда и дорога; где ура - туда и пора; голова хвоста не ждет.

    Геройство побеждает храбрость, терпение - скорость, рассудок - ум, труд - лень, история - газеты...

    Главное дарование великого человека - уметь избирать особ по их талантам.

    Голова хвоста не ожидает, оный всегда в свое время поспеет.

    Голод - лучшее лекарство.

    Гражданские доблести не заменят бесполезную жестокость в войсках.

    Два хозяина в одном дому быть не могут.

    Дело мастера боится. И крестьянин не умеет сохой владеть - хлеб не родится.

    Деньгам по-пустому лежать не надлежит.

    Деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего.

    Дипломатичный слог - обманчивая двуличность.

    Добро делать спешить должно.

    Добродетель всегда гонима.

    Единство дает согласие. Смотри на дело в целом.

    Если любишь горячее, будь способен и к холодному.

    Жалко подражание, похвально соревнование. Подражание есть признание в недостатке собственных своих способностей. Соревнование - порыв благородной души, которая хочет выказать оспариваемое у нее преимущество.

    Загребающий жар чужими руками после свои пережжет.

    Идя вперед, знай, как воротиться.

    Знаешь ли ты трех сестер? Вера, Любовь и Надежда. С ними слава и победа. С ними Бог.

    Искренность отношений, правда в общении - вот дружба.

    Искусство не может терпеть порабощения.

    Истина - благосклонна одному достоинству.

    Истинная слава не может быть оценена: она есть следствие пожертвования самим собою в пользу общего блага.

    Как тягостно равнодушие к самому себе!

    Крестьянин богатеет не деньгами, а детьми. От детей ему и деньги.

    Кто удивил, тот победил.

    Кто хорош для первой роли, не годен для второй.

    Люби истинную славу.

    Лень рождается от изобилия. Ближайший повод к лени - безначалие.

    Лесть похожа на пирог: надобно умеючи испечь, всем нужно начинить в меру, не пересолить и не переперчить.

    Льстец гордый и безнаказанный - величайший злодей.

    Милосердие покрывает строгость. При строгости надобна милость, а иначе строгость - тиранство.

    Мудрый и кроткий владыка не в крепостных оградах, но в сердцах своих подданных заключает свою безопасность.

    Мудрый не дерется нечаянно.

    На себя надежность - основание храбрости.

    Не бросайте никогда апельсина, пока в нем есть еще содержимое.

    Не льститесь на блистание, но на постоянство.

    Невинность не терпит оправданий.

    Недорубленный лес опять вырастает.

    Ненависть затмевает рассудок.

    Непрестанная наука из чтениев!

    Нет земли на свете, которая так была бы усеяна крепостями, как Италия. И нет так же земли, которая бы была так часто завоевана.

    Нет ничего страшнее отчаянных.

    Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет.

    Ноша службы легка, когда дружно подымают ее многие.

    Нужнее неприятное известие для преодолевания, нежели приятное - для утешения.

    Опасности лучше идти навстречу, чем ожидать на месте.

    Отличай честолюбие от гордости и кичливости.

    Победителю прилично великодушие.

    Повелевай счастьем, ибо одна минута решает победу.

    Подозрение - мать премудрости.

    Предположения и предрассудки все расстраивают.

    Предположенное не окончить - Божий гнев!

    Приучайся к неутомимой деятельности.

    Раз счастье, два раза счастье - помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения.

    С юных лет приучайся прощать недостатки ближнего и никогда не прощай своих собственных.

    Скорость нужна, а поспешность вредна.

    Самоблюдение и самолюбие суть различны: первое повелено Богом, второе - в начале испорчено гордостью.

    Самолюбие утопает в неведении жребия своего, однако имеет желания.

    Служба и дружба - две параллельные линии - не сходятся.

    Собственностью своею во всякое время жертвовать - правило высочайшей службы.

    Стоянием города не берут.

    Счастье зависит от правил, фортуна - от случайностей.

    Таинство одно твердой связи достойных друзей - уметь прощать недоразумения и просвещать неотложно в недостатках.

    Тактика и дипломатика без светильника истории - ничто.

    Твердый дуб падает не от ветра или сам, но от секиры.

    Теория без практики мертва.

    Тот не велик еще, кого таковым почитают.
    Тот не тонок, кто слывет тонким.
    Тот уже не хитрый, о ком все говорят, что он хитер.

    Три главных достоинства вождя: мужество, ум, здоровье (телесное и душевное).

    Трудолюбивая душа должна быть занята своим ремеслом, и частые упражнения для нее столь же живительны, как обычные упражнения для тела.

    Удивительно, право, что у вас хитрость предпочитают рассудку и конец берут за начало! Прилично так поступать с одними шутами придворными.

    Удивить - победить.

    Ученые мужи своим бессмертием больше чем кто-либо уподобляются богам: это они увлекают нас к вершинам добродетели. Их гений указует нам, сколь сладостно посвятить жизнь общественному благу. Они наставляют нас не пещись о собственной нашей персоне, презирать превратности фортуны и жертвовать собой для блага Отечества и человечечства.

    Ученье - свет, а неученье - тьма.

    Фамильярное обращение порождает пренебрежение.

    Фортуна вертит счастьем как колесо спицами.

    Фортуна имеет глаза на затылке, власы короткие, полет ее молниеносен: упустишь раз - не поймаешь. (Есть иной вариант: Фортуна имеет голый затылок, а на лбу - длинные висячие волосы: не схватил... уже не возвратиться!)

    Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, если не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях и затвержениях каждому должности его.

    Чем больше удобств, тем меньше храбрости.

    Чистому - все чисто.

    О РОДИНЕ

    Велик Бог русский! Мы пойдем с ним по стезям древней славы!

    Всемогущий Боже! Даруй, чтоб зло для России не открылось прежде 100 лет, но и тогда основание к сему будет вредно.

    Крепость сильна, гарнизон - целая армия. Но ничто не устоит против русского оружия - мы сильны и уверенны в себе.

    Кто любит свое Отечество, тот подает лучший пример любви к человечеству.

    Легкие победы не льстят сердцу русскому.

    Медленность наша умножит силы неприятеля. Быстрота и внезапность расстроят его и поразят. Широта реки не сузится, высота берегов не понизится. Русский Бог силен. С Ним перелетим полетом богатырским, с Ним победим!

    Мы русские, мы все одолеем.

    От храброго русского гренадера никакое войско в свете устоять не может.

    Природа произвела Россию только одну. Она соперниц не имеет.1

    Попробуйте сдвинуть этот камень. Не можете? Так и русские не могут отступать.

    Покажи на деле, что ты русский!

    Россиянин отличается верой, верностью и рассудком.

    Русак не трусак.

    Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять?

    Русский Бог велик! Охают французы, усмиряются цесарцы!

    Русскому должно все испытать.

    Смерть или плен - все одно!

    Там, где пройдет олень, там пройдет и русский солдат. Там, где не пройдет олень, все равно пройдет русский солдат.

    Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдет там Фермопилы, Леонида1 и свой гроб.

    Умирай за Дом Богородицы, за Матушку-Царицу, за Пресветлейший дом. Церковь Бога молит. Кто остался жив, тому честь и слава!

    Штык, быстрота, внезапность - это вожди россиян.

    В сущности нет ничего вреднее и даже более - никто не может быть так жесток, как вредны и жестоки по результатам своих действий сентиментальные люди. Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, - должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая.

    Готовься в войне к миру, а в мире к войне.

    Победа - враг войны.

    Солдат и в мирное время на войне.

   ВОЕННАЯ НАУКА

    Атакуй с чем пришел! Коли, руби, гони, отрезывай, не упускай! Ура! - чудеса творит, братцы!

    Береги пулю в дуле.

    Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять.

    Будь терпелив в военных трудах, не поддавайся унынию от неудач.

    Братцы! Бей штыком, колоти прикладом! Не задерживайся: шибко иди вперед! Ух, махни! Головой тряхни, вперед, братцы! Чудо-богатыри, вперед! Мы русские!

    Будь прозорлив, осторожен. Имей цель определенную. Умей предупреждать обстоятельства ложные и сомнительные, но не увлекайся местной горячностью.

    В кабинете врут, а в поле бьют.

    Быстрота и внезапность заменяют число. Натиски и удары решают битву.

    Быстрота и натиск - душа настоящей войны.

    В баталии в полевой три атаки: первая в крыло, которое послабее. В середину нехорошо - самого сожмут. Атака всеми силами в обход хороша только для малого корпуса.

    В осадах времени не терять... Всего лучше открытый штурм. Тут меньше потери.

    Взор! Быстрота! Победа!

    Воевать не числом, а умением.

    Военная наука - наука побеждать.

    Военной науке должно учится на войне. Каждый театр войны есть новый.

    Военные добродетели: для солдата - отважность, для офицера - храбрость, для генерала - мужество, руководствуемые началами порядка и дисциплины, управляемое бдительностью и предусмотрительностью.

    В случае возникновения препятствий нельзя много отвлекаться ими, время дороже всего - нужно уметь беречь его. Часто наши предыдущие победы оставались безрезультатными из-за недостатка людей. Самым ложным правилом является убеждение, что после поражения врага все закончено, в то время как нужно стремиться к более крупным успехам.

    Выше всего глазомер, т. е. пользование положением места, трудолюбие, бдение и постижение.

    Делай на войне то, что противник почитает за невозможное.

    Деятельность есть важнейшее из всех достоинств воинских.

    Дисциплина - мать победы.

    Должно стремиться к одной главной точке и забывать о ретираде1. Натиск и удары решают битву, и приступ предпочтительнее осады.

    За ученого трех неученых дают. Нам мало трех, давай нам шесть, давай нам десять на одного, - всех побьем, повалим, в полон возьмем...

    Если желать умереть на войне, то надобно желать умереть в деле со славою, как Тюренн1.

    Идешь бить неприятеля, умножай войска, опорожняй посты, снимай коммуникации. Побив неприятеля, обновляй по обстоятельствам, но гони его до сокрушения.

    Исправная стрельба в мишень - великой важности: умножает гибель неприятеля и отвращает в действии лишнюю трату патронам.

    Истинное правило военного искусства - прямо напасть на противника с самой чувствительной для него стороны, а не сходиться, робко пробираясь окольными дорогами, через что самая атака делается многосложною, тогда как дело может быть решено только прямым, смелым наступлением.

    Кто испуган, тот побежден на половину. У страха глаза велики, один за десятерых покажется.

    Кто отважен и смело идет прямо на неприятеля, тот одержал уже половину победы.

    Местный (житель) в его близости по обстоятельствам лучше судит.

    Мы обязаны всеми подвигами соединению двух первых армий в Европе в непобидимую Российско-Австрийскую армию. И если снова начинать кампанию, то необходимо сблизиться в системах1. Иначе не может быть ни спасения для человечества, ни восстановления угнетенных государей и религии.

    На войне деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, время дороже всего.

    Надо бить умением, а не числом.

    Не нужно методизма, а верный взгляд военный.

    Неутомимость солдат и решимость офицера - вот вожди к славе!

    Ни одного поста не должно считать крепостью... нет стыда уступить пост превосходному в числе неприятелю. Напротив того, в том и состоит военное искусство, чтобы вовремя отступить без потери. Уступленный пост можно снова занять, а потеря людей невозвратима: нередко один человек дороже самого поста.

    Никакой баталии в кабинете выиграть не можно.

    Никогда сил не раздроблять для занятия пунктов. Обошел неприятель - тем лучше: он сам идет на поражение.

    Ничего - кроме наступательного.

    Обывателя не обижать: он нас поит и кормит. Солдат - не разбойник. Святая добыча: возьми лагерь - все ваше, возьми крепость - все ваше. Без приказа отнюдь не ходить на добычу.

    Пальбой не должна пехота много заниматься, но только идти в штыки и брать в полон.

    План операционный в корпус, в колонну. Ясное распределение полков. Везде расчет времени. В переписке между начальниками войск следует излагать дело ясно и кратко, в виде записок, без больших титулов. Будущие же предприятия определять вперед на сутки или на двое.

    Победа зависит от ног, а руки только орудие победы.

    Полк - подвижная крепость, дружно, плечом к плечу, и зубом не возьмешь!

    При всяком случае наивреднее неприятелю страшный наш штык, которым наш солдат исправнее всех на свете работает.

    Ров не глубок, вал не высок. Бросься в ров, скачи через вал. Ударь в штыки, коли, гони, бери в полон!!!

    Ружье, сухарь и ноги береги пуще глаза!

    С пленными поступать человеколюбиво, стыдится варварства.

    Сикурс (помощь), опасность и прочие слова служат бабам, кои боятся с печи слезть.

    Смерть бежит от штыка и сабли храброго. Счастье венчает смелость и отвагу.

    Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, опрятность, здоровье, бодрость, смелость, храбрость, победа, слава, слава, слава!

    Смерть на постели - не солдатская смерть.

    Стреляй редко, да метко. Штыком коли крепко. Пуля дура, штык молодец.

    Субординация или послушание - мать дисциплины или военному искусству.

    Твердость, предусмотрительность, глазомер, время, смелость, натиск, поменьше деталей и подробностей в речах солдатам.

    Три воинских искусства: первое - глазомер, второе - быстрота, третье - натиск.

    Трое наскочат: первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун. В атаке не задерживай.

    Тяжело в учении - легко в походе, легко на учении - тяжело в походе.

    Умный военный человек не должен действовать на авось, без крайности.

    Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, токмо тщетны они, ежели не будут истекать из искусства.

    Шаг назад - смерть. Вперед два, три и десяток - позволяю.

    Штыки, быстрота, внезапность!.. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив шаг богатырский, нагрянь быстро, внезапно. Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чистого поля, а ты из-за гор крутых, из лесов дремучих налети на него как снег на голову. Рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться.

    Штыком может один человек заколоть троих, где и четверых, а сотня пуль летит на воздух.

    О НЕПРИЯТЕЛЯХ

    Бегущего неприятеля истребляет одно преследование.

    Бей неприятеля, не щадя ни его, ни себя самого, держись зло, дерись до смерти, побеждает тот, кто меньше себя жалеет.

    Беспрерывное изучение врага сделает тебя великим полководцем. Никакой баталии в кабинете выиграть невозможно. Умей пользоваться местностью, управляй счастьем.

    Богатыри, неприятель от вас дрожит, да есть неприятель больше: проклятая немогузнайка, намека, загадка, лживка, лукавка, краснословка, краткомолвка, двуличка, вежливка... от немогузнайки было много беды.

    Не меньше оружия поражать противника человеколюбием.

    Неприятелю времени давать не должно, пользоваться сколько можно его ошибкой и брать его всего смело со слабейшей стороны.

    Нет вшивее пруссаков. Лаузер или вшивень назывался их плащ. В шильдгаузе1 и возле будки без заразы не пройдешь, а головною их вонью вам подарят обморок.

    Никогда не презирайте вашего неприятеля, каков бы он ни был, и хорошо узнавайте его оружие, его образ действовать и сражаться. Знай в чем его сила и в чем слабость врага.

    О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой, он чудо-богатырь, он колдун! Он побеждает и природу и людей. Он обошел Альпы, как будто их и не было вовсе. Он спрятал в карман грозные их вершины, а войско свое затаил в правом рукаве своего мундира. Казалось, что неприятель тогда только замечал его солдат, когда он их устремлял, словно Юпитер свою молнию, сея всюду страх и поражая рассеянные толпы австрийцев и пиемнтцев. О, как он шагает! Лишь только вступил на путь военачальства, как уж он разрубил Гордиев узел тактики. Не заботясь о числе, он везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Ему ведома неодолимая сила натиска - более не надобно. Сопротивники его будут упорствовать в вялой своей тактике, подчиненной перьям кабинетным, а у него военный совет в голове. В действиях свободен он как воздух, которым дышит. Он движет полки свои, бьется и побеждает по воле своей!
    Вот мое заключение: пока генерал Бонапарт будет сохранять присутствие духа, он будет победителем. Великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастье свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, - он погибнет.

    Остальным сдающимся давай пощаду: грех напрасно убивать. Они такие же люди.

    Оттеснен враг - неудача. Отрезан, окружен, рассеян - удача.

    Победителю прилично великодушие.

    У неприятеля те же руки, да русского штыка не знают.

    Французам, а особливо неаполитанской коннице, кричать "Пардон", чтобы оная к нам переходила.

    Французы горячи, им жарко: побили их много, сберечь трудно.

    Французы - нарушители общей тишины и враги общего спокойствия. Французы отвергли Христа Спасителя, они попрали законное правительство. Страшитесь их разврата... Вы были счастливы верой - храните ее. Дорожите совестью своей: да не упрекнет она вас в том, что вы были сопутниками утеснителей веры и прав народных. Бегите от лжеучетелей.

    О КОМАНДИРАХ

    Бдение начальника - лучшее спокойствие подчиненных. Прозорливость оного побеждает нечаянности.

    Генералу необходимо образовывать себя науками.

    Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть и другие вещи, которые знать ему надобно.

    Командиру необходимо непрерывное образование себя науками с помощью чтения.

    Необходимо чтобы войска предводителя своего разумели.

    Научись повиноваться, прежде чем повелевать другими.

    Начальник на войне не должен себя ничем связывать, а поступать соответственно обстоятельствам и всегда быстро.

    Не употребляйте команды "стой". А в сражении: "нападай", "руби", "коли", "ура", "барабаны", "музыка".

    Непрестанное изощрение глазомера сделает тебя великим полководцем.

    Ночные поражения противников доказывают умение вождя пользоваться победой не для блистания, но для постоянства.

    Обучение нужно, лишь бы с толком и кратко. Солдаты его любят.

    От строгости до жестокости полсажени, пол-аршина, полвершка, пол-полвершка.

    Полная мочь избранному полководцу.

    Свой пай съедай, а солдатский солдату отдавай.

    Тщательно обучай подчиненных тебе солдат и подавай им пример.

    Храни в памяти имена великих людей и в своих походах и действиях с благоразумием следуй их примеру.

    Последуй Аристиду в правоте, Фабрициану - в умеренности, Эпаминонду - в нелживости, Катону - в лаконизме, Юлию Цезарю - в быстроте, Тюренну - в постоянстве, Лаудону в нравах.1

   О СОЛДАТАХ

    Без честолюбия, послушания и благонравия нет исправного солдата.

    Зри в части - семью, в начальнике - отца, в товарище - родного брата.

    Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог, больше вредный, чем полезный. Болтун и без того будет наказан.

    Нужное солдату полезно, а излишнее вводит в роскошь - мать своеволия.

    Сам погибай, а товарища выручай. За убитых Церковь Бога молит!

    Солдат дорог. Береги здоровье, чисти желудок, коли засорился. Голод - лучшее лекарство.

    Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву.

    Ты присягал. Умирай за веру, царя и Отечество. Знамя защищай до последней капли крови.

    О СЕБЕ

    Баталия мне покойнее, нежели лопатка извести и пирамида кирпичей.

    Богатство мое состоит в жалованных бриллиантах и наделанных в Санкт-Петербурге мундирах да серебряных ложках, выписанных недавно из Москвы.

    В письме Вашем... употреблено на мой счет слово "отступление". Отвечаю, что не знал его во всю мою жизнь, как не знал и оборонительной войны, стоивший в начале кампании только в Тироле жизни свыше 10000 человек, чего мы за всю итальянскую кампанию не потеряли...

    Ваша кисть изобразит черты лица моего - они видны. Но внутреннее человечество мое сокрыто. Итак, скажу вам, что я проливал кровь ручьями. Содрогаюсь. Но люблю моего ближнего. Во всю жизнь мою никого не сделал несчастным. Ни одного приговора на смертную казнь не подписал. Ни одно насекомое не погибло от руки моей. Был мал, был велик. При приливе и отливе счастья уповал на Бога и был непоколебим.

    Горжусь тем, что я Россиянин!

    Возьми себе в образец героя древних времен. Наблюдай его. Иди за ним в след. Поравняйся. Обгони. Слава тебе! Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами. Бог перед нами. Ура! Орлы российские облетели орлов римских.

    Да я ж служил за дьячка, пел басом, а теперь поеду петь Марсом.

    Доброе имя должно быть у каждого честного человека, лично я видел это доброе имя в славе своего Отечества. Мои успехи имели исключительной целью его благоденствие.

    Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может. Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более всего я не требую того, кто почтет достойным трудиться обо мне, думать и писать. Сей есть масштаб, по которому я желал бы быть известным.

    Ищите истинной славы, идите по следам добродетели. Последней я предан, а первую замыкаю в службе Отечеству.

    Если б я не был полководцем, то был бы писателем.

    Кабинет мне предписал более крепостей не брать.

    Каменский знает воинское дело, но оно его не знает, Суворов не знает воинского дела, да оно его знает, а Салтыков ни военного дела не знает, ни оно его не знает.1

    Лучше голова долой, нежели утратить свою честь. Смертями пятьюстами научился смерти не бояться.

    Мою тактику прусские принимают, а свою протухлую оставляют.

    Между тем, покуда мир европейский и тактика обновляются, я цепенею в постыдном бездействии, я изнемогаю под бременем жизни праздной и бесполезной.

    Мне солдат дороже себя.

    Моя тактика: отвага, мужество, проницательность, предусмотрительность, порядок, умеренность, устав, глазомер, быстрота, натиск, гуманность, умиротворение, забвение...

    Никогда самолюбие, чаще всего порождаемое мгновенным порывом, не управляло моими действиями, и я забывал себя, когда дело шло о пользе Отечества.

    О матушке Екатерине может говорить Репнин - всегда, Суворов - иногда, а Каменский - не должен говорить никогда.

    Одна минута решает исход битвы, один час - успех кампании, один день - судьбы империи. Я действую не часами, а минутами.

    Почитая и любя нелицемерно Бога, а в нем и братий моих, человеков, никогда не соблазняясь приманчивым пением сирен роскошной и беспечной жизни, обращался я всегда с драгоценнейшим не земле сокровищем - временем - бережливо и деятельно, в обширном поле и в тихом уединении, которое я везде себе доставлял. Намерения, с великим трудом обдуманные и еще с большим исполненные, с настойчивостью и часто с крайнею скоростью и неупущением непостоянного времени. Все сие, образованное по свойственной мне форме, часто доставляло мне победу над своенравной Фортуной. Вот что я могу сказать про себя, оставляя современникам моим и потомству думать и говорить обо мне что они думают и говорить желают.

    Правда, я не много общался с женщинами. Но забавляясь в их обществе, я соблюдал всегда почтение. Мне недоставало времени заниматься с ними, и я страшился их. Женщины управляют здешней страной как и везде. Но я не чувствовал в себе достаточной твердости защищаться от их прелестей.

    При дворе язык с намеками, догадками, недомолвками, двусмыслием. Я - грубый солдат - вовсе не отгадчик.

    Природа не одарила меня беспечностью, перемениться поздно, буду всегда тот же.

    Пришел в Беллинцон1... нет лошаков, нет лошадей, а есть Тугут, и горы, и пропасти... но я не живописец: пошел и прошел.

    Пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, а я не немец, а настоящий русак.

    Семьдесят лет гонялся я за славой. Стою у гроба и узнаю мечту ее: покой души у Престола Всемогущего.

    Титулы мне не для меня, но для публики потребны.

    Увы мне с любовью моей к Отечеству - интриги препятствуют мне ее выказать.

    Честь моя мне всего дороже. Покровитель ей Бог.

    Я живу в непрестанной мечте.

    Чувствую ныне и прежние мои раны, но доколе жив - служить, хотя иногда и отдыхать. Таков долг христианина! Чистый рассудок без узлов. Мой стиль не фигуральный, но натуральный - при твердости моего духа!

    Штыки, холодное оружие, атаки, удар - вот мои рекогносцировки.

    Я бы законно желал быть иногда на публике в иностранном мундире: Великому Императору это слава, что его подданный их достойно заслужил.

    Я был счастлив, потому что повелевал счастьем.

    Я как раб умираю за Отечество и как космополит1 - за свет. Жду увольненья от Балтийских мирских сует.

    Я лучше прусского покойного короля. Я милостью Божией баталий не проигрывал2.

    Я люблю правду без украшениев.

    Я не любитель Демосфеновой болтовни, не люблю ни академиков, кои только вносят путаницу в здравые суждения, ни сената Ганнибалова. Я не люблю соперничества, демонстраций, контр-маршей. Вместо этих ребячеств - глазомер, быстрота, натиск - вот мои руководители.

    Я не могу оставить 50-летнюю привычку к беспокойной жизни и моих солдатских приобретенных талантов.

    Я солдат, не знаю ни племени, ни рода. Поле - один мой элемент.

    Я тот же, дух не потерял. Обманет меня всякий в своем интересе, надобна кому моя последняя рубашка, ему ее отдам, останусь нагой. Чрез то я еще не мал.

    Материалы, принадлежащие к истории моих военных действий, столь тесно сплетены с историей моей жизни, что оригинальный человек и оригинальный воин должны быть между собой нераздельны, чтобы изображение того или другого сохраняло существенный свой вид.

Главное правило Суворова: Торопиться делать добро.

0

114

https://sun9-65.userapi.com/c853420/v853420320/1ab132/bf4DLPq26PQ.jpg

Неизвестный художник
Портрет Александра Васильевича Суворова
1-я половина XIX в.
Музей-усадьба "Кусково". Источник

0

115

https://sun9-14.userapi.com/c853528/v853528527/19ecac/m_6XI0frDPA.jpg

Неизвестный художник. Портрет Александра Васильевича Суворова.
1-я половина XIX в.
С гравюры Н. Уткина 1818 г. по оригиналу И. Шмидта 1800 г.
Музей-усадьба "Кусково". Источник

0

116

https://sun1-18.userapi.com/94nTKaVIGd6y6TMCGQ6OxY0ITvyVQOcVBMABfg/xs-0EJ6-zOA.jpg

Иоганн - Фридрих Антинг (1753 - 1805)
Портрет Александра Васильевича Суворова. Около 1796.
Бумага; черная акварель, гуашь
Государственный Эрмитаж. Источник

0

117

https://sun9-24.userapi.com/c858432/v858432860/14056e/vbE62mNhc1I.jpg

Иоганн Генрих Шмидт (1749 - 1829)
Портрет Александра Васильевича Суворова. 1800 г.
Пергамент, пастель, дерево, бронза, стекло (рама)
Государственный Эрмитаж. Источник

0

118

https://sun9-6.userapi.com/c855732/v855732305/1f5935/UO2xFFvouy0.jpg

Михаил Васильевич Кучкин (1818 - 1873) с оригиналов Карла Александровича Леберехта (аверс) и Иоганна Балтазара Гасса (реверс).
Медаль в честь графа Александра Васильевича Суворова. XIX в.
Санкт - Петербургский монетный двор.
Серебро, чеканка
Государственный Эрмитаж. Источник

0

119

https://sun1-21.userapi.com/Jc8zWFL81TzaDy4FQmS8qPBwtf2Z2kSDBBlxuQ/ca2kUGmYHAs.jpg

Джованни даль Пьян (1764 - 1800)
Портрет А. В. Суворова. XVIII в. Италия, Венеция (?)
Бумага, акватинта, отпечаток сепией
Государственный Эрмитаж. Источник

Переписка князя Александра Васильевича Суворова с разными особами

***

А. И. Бибикову. 25 ноября 1772 г. Крейцбург

Животное, говорю я, нам подобное, привыкает к трудам, пусть даже заботам сопряженным, и лишившись их, почитает себя бессмысленной тварью: продолжительный отдых его усыпляет. Как сладостно мне воспоминать прошедшие труды! Служа августейшей моей Государыне, я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди коего я находился. Неудачи других воспламеняли меня надеждою. Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека, но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд.
... Теперь изнываю от праздности, привычной тем низким душам, кои живут для себя одних, ищут верховного блага в сладостной истоме и, переходя от утех к утехам, находят в конце горечь и скуку.
... Трудолюбивая душа должна всегда заниматься своим ремеслом: частое упражнение так же оживотворяет ее, как ежедневное движение укрепляет тело.

***

Письмо Принца де Линя, Генерала Австрийского к Суворову

Любезный мой брат Александр Филиппович! 1 Любезный зять Карла XII, Любезный племянник Рыцаря Баярда 2, потомок де Блуаза и Монмана! 3 Ты заставил меня проливать слезы чувствительности и удивления. Надеюсь с тобою же вместе проливать и кровь неверных батальонов каре, который никогда не остается пуст, ибо всегда будет наполнен твоею благоразумною храбростью. Увидишь меня подражателем тебе сколько возмогу, обнимая тебя от всего сердца, подражателем славе Императрицы нашей, нашего Князя, нашей с тобою собственной. Уповательно, что скоро будет еще чем похвалиться. Ты оправдал мою догадку, любезный сотоварищ, когда слушал слова людей, что они говорили о тебе. Кажется мне, что могу подобного ожидать и от тебя нисколько дружбы ко мне во мзду наижарчайшего моего к тебе привержения.

***

Ответ Суворова

Ноябрь 1789 г.
Любезный мой дядя! отрасль крови Юлия Цезаря, внук Александров, правнук Иисуса Навина! Никогда не прервется мое к тебе уважение, почтение и дружество: явлюсь подражателем твоих доблестей героических. С радостью, с обычайным нашим хладнокровием, при содействии силы, оросим мы плодоносные поля кровию неверных, которою покроются они так, что после ничего уже на них расти не будет. Толстый и плотный батальон-каре, развернутый фалангою, решит судьбу. Счастье поможет нам. Пожнем колонну огромную и колыхающуюся, подобно как бы ударяло во оную великое стенобойное орудие. Во вратах, в которых душа оставила тело Палеологов 4, будет наш верх. Там-то заключу я тебя в моих объятиях и прижму к сердцу, воскликнув: я говорил, что ты увидишь меня мертвым или победоносным. Слава обоих наших Юпитеров, Северного и Западного 5, и Aнтуанетты 6, подобной Юноне, обоих Князей наших 7 и собственная наша с тобою слава как некий гром наполнит нас мудростью и мужеством. Клеврет знаменитый, имеющий чистое сердце, чистый ум! Ты - Сюлли 8 Великого Иосифа! Марс - родитель твой. Минерва родила тебя. Обожают тебя Нимфы Цитерские. Внутренние изгибы сердца твоего устроены только для вмещения чести, славы, прочные владычицы вселенной. Ты, как осторожный Улисс, преданный Великому Иосифу, как великодушный лев - укротитель неверных. Страна Бельгская усердствует к тебе, ты ее опора, ты будешь для нее соединителем между нею и престолом. Имя твое сопровождаться будет от столетия к столетию, самые судьбы участвовать в том станут. Провидение печется о продолжении лет твоих.
Граф А. Суворов-Рымникский

***

Измаильским властям

7 декабря 1790 г.
от Генерал-Аншефа и кавалера Графа Суворова-Рымникского Превосходительному Господину Сераскиру Мегамету-паше Айдозле, командующему в Измаиле; почтенным Султанам и прочим пашам и всем чиновникам.
Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но, соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие Вашему Превосходительству и почтенным Султанам! И требую отдачи города без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей! О чем и ожидаю от сего чрез двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто как Вы и все чиновники пред Богом ответ дать должны.

***

Письмо Суворова принцу Кобургскому о взятии Измаила

Гарнизон состоял действительно из 35000 вооруженных людей, хотя Сираскир и получил провианту на 42000. Мы полонили: трех-бунчужного Пашу Мустафи, 1 Султана, сына Сираскова, Капиджи Башу, множество Бим-Башей и других чиновников. Всего 9000 вооруженных людей из коих в тот же день 2000 умерло от ран. Около 3000 женщин и детей в руках победителей. Тут было 1400 армян, всего 4285 христиан, да 135 жидов. Во время штурма погибло до 26000 турок и татар, в числе коих Сираскир сам, 4 Паши и 6 Султанов. Нам досталось 245 пушек и мортир, все почти литые, 364 знамена, 7 бунчугов, 2 санджака, превеликое множество пороху и других военных снарядов, магазины полные съестных припасов для людей и лошадей. Добычу, полученную нашими солдатами, ценят свыше миллиона рублей. Флотилия турецкая, стоявшая под батареями измаильскими, совершенно почти истреблена так, что мало осталось из оной судов, которые бы можно было, вычиня, употребить на Дунае.
Мы потеряли убитыми в приступе: 1 бригадира, 17 штаб-офицеров, 46 обер-офицеров, да 1816 рядовых. Ранено: 3 генерал-майоров, граф Безбородко, Мекноб и Львов, около 200 штаб- и обер-офицеров, да 2445 рядовых.

***

Письмо Павлу Николаевичу Скрипицыну.

Октябрь-ноябрь 1793 г.
Дражайший Павел Николаевич!
Посылаю тебе копию с наставления, писанного к одному из моих друзей, родившемуся в прошедшую компанию посреди знаменитых побед, одержанных его отцом, и названному при крещении моим именем. Упомянутой герой
весьма смел без запальчивости;
быстр без опрометчивости;
деятелен без суетности;
подчиняется без унижения;
начальник без высокомерия;
победитель без тщеславия;
ласков без коварства;
тверд без упрямства;
скромен без притворства;
основателен без педантства;
приятен без легкомыслия;
единоравен без примесей;
расторопен без лукавства;
проницателен без пронырства;
искренен без панибратства;
приветлив без околичностей;
услужлив без корыстолюбия;
решителен, убегает неизвестности.
Основательное рассуждение предпочитает он остроумию;
будучи врагом зависти, ненависти и мщения, низлогает своих недругов великодушием и владычествует над друзьями своею верностью.
Он утомляет свое тело для того, чтобы укрепить его;
стыдливость и воздержание - закон его;
он живет, как велит религия, его добродетели суть добродетели великих людей.
Исполненный чистосердечия, гнушается он ложью;
праводушен, рушит замыслы двуличных;
знается он только с добрыми людьми;
честь и честность составляют его особенные качества;
он любезен командиру своему и всему войску, все ему преданы и исполнены к нему доверия.
В день сраженья или похода размеряет он все предлежащее, берет все нужные меры и вручает себя совершенно промыслу Вышнего.
Он никогда не отдает себя на волю случая, но напротив, покоряет себе все обстоятельства по причине прозорливости своей;
он во всякий миг неутомим.

***

Июль 1793 г.

Любезный мой крестник Александр!
Как человек военный вникай прилежно в сочинения Вобана, Кугорна, Кюраса, Гюбнера. Будь знающ несколько в богословии, физике и нравственной философии. Читай прилежно Евгения, Тюренна, записки Цезаря, Фридриха II, первые тома истории Роллена и "Мечтания" Графа Сакса. Языки полезны для словесности. Учись понемногу танцам, верховой езде и фехтованию.
Военные добродетели суть: отвага для солдата, храбрость для офицера, мужество для генерада, но они должны быть руководимы порядком и дисциплиной, управляемы неусыпностью и прозорливостью.
Будь чистосердечен с друзьями, умерен в нуждах и бескорыстен в поведении. Являй искреннюю ревность к службе своему Государю, люби истинную славу, отличай честолюбие от надменности и гордости, приучайся сызмальства прощать погрешности других и никогда не прощай их самому себе.
Обучай тщательно своих подчиненных и во всем подавай им пример. Упражняй непрестанно глас свой - только так станешь великим полководцем. Умей пользоваться положением места. Будь терпелив в трудах военных, не унывай от неудач. Умей предупреждать случайные обстоятельства быстротой. Различай предметы истинные, сомнительные и ложные. Остерегайся безвременной запальчивости. Храни в памяти имена великих мужей и подражай им с благоразумием в своих военных действиях. Неприятеля не презирай, каков бы он ни был. Старайся знать его оружие и способ, как оным действует и сражается; знай, в чем он силен и в чем слаб. Приучай себя к деятельности неутомимой, повелевай счастьем: один миг иногда доставляет победу. Счастье покоряй себе быстротою Цезаря, коий и средь бела дня умел своих неприятелей уловлять и окружать и нападал на них когда и где хотел. Не упускай пресекать неприятелям жизненные припасы, а своему войску учись всегда доставлять пропитания вдоволь. Да возвысит тебя Господь до геройских подвигов знаменитого Карачая!

***

Письмо к Тимофею Ивановичу Tутолмину, извещающее о победе и взятии Костюшки

Брежецк. 4 октября 1794 г.
Милостивый Государь мой Тимофей Иванович!
Поспешаю уведомить Ваше Превосходительство о знаменитой победе, одержанной Генерал-Мaйором Денисовым с его отделенною частью войска над главным бунтовщиком Костюшкою в 29 день сентября при замке Мушковском, на правой стороне Вислы. Неприятель, бывший в девяти тысячах, с 22 пушками, упорно сражался 7 часов; но потерпел совершенную гибель, и сам Костюшко в тяжелых ранах, с Генералами Каминским и Сираковским и всею артиллериею достался в ваши руки.
Пребываю впрочем с совершенным почтением и преданностью,
Милостивый Государь мой!
Вашего Превосходительства
Граф А. Суворов

***

Ответ Бакалавру Кострову, на присланную от него эпистолу

Варшава. 3 апреля 1795 г.
Христос Воскрес!
Милостивый Государь мой Ермил Иванович!
В священный мудрые водворены быв лог,
Их смертных просвещать есть особливый долг;
Когда ж оставят свет, дела их возвышают,
К их доблести других примером ободряют.
Я в жизни пользуюсь, чем ты меня даришь,
И обожаю все, что ты в меня вперишь.
К услугам общества, что мне не доставало,
То наставление твое в меня влияло:
Воспоминаю я, что были Юлий, Тит,
Ты к ним меня ведешь, изящнейший пиит,
Виргилий, Гомер, о! естьли бы восстали,
Для превосходства бы твой важный слог избрали.
Милостивый Государь, мой!
Вашего Высокоблагородия
покорнейший и преданнейший слуга
Граф А. Суворов-Рымникский

***

Письмо Его Высокопревосходительства Гавриила Романовича Державина, при котором он прислал поздравительные стихи на покорение Польши

Милостивый Государь!
Преисполнен будучи истинной любви Отечеству, почтения ко всему тому, что называется мужество или доблесть, уважения к громком славе Россиян, обознания к великому духу нашей Государыни, беру смелость поздравить Ваше Сиятельство и сотрудников ваших с такими знаменитыми и быстрыми победами. Ежели б я был Пиит, обильный такими дарованиями, который могут что-либо прибавлять к громкости дел, и именно героев, то бы я вас избрал моим, и начал бы петь таким образом:
Пошел - и где тристаты злобы?
Чему коснулся, все сразил;
Поля и грады стали гробы,
Шагнул - и царства покорил...
Но как ненадежность на мой талант удерживает меня пуститься в cие ристалище чести - ибо достойно воспеть героев, надобно в их же духе - то между тем прося Вашего Сиятельства о благосклонном принятии сего моего искреннего и патриотического поздравления в молчании, с особливым высокопочитанием и глубокою преданностью пребываю...

***

Ответ Александра Васильевича

Варшава. 21 декабря 1794 г.
Милостивый Государь Гаврила Романович.
Простите мне, что я на сей раз чувствуя себя утомленным, не буду вам ответствовать так, как громкий лирик; но в простоте солдатского сердца моего излию чувства души своей:
Царица, севером владея,
Предписывает всем закон;
В деснице жезл судьбы имея,
Вращает сферу без препон,
Она светилы возжигает,
Она и меркнуть им велит;
Чрез громы гнев свой возвещает,
Чрез тихость благость всем явит.
Героев Росских мощны длани
Ея веленья лишь творят;
Речет - вселенная заплатит дани,
Глагол Ея могуществен и свят!
О вы, Варшавские калифы!
Какую смерть должны приять!
Пред кем дерзнули быть строптивы?
Не должно ль мстить вам и карать?
Ах, сродно ль той прибегнугь к мщенью,
Кто век свой милости творит?
Карать оставит Провиденью;
Сама как солнце возблестит,
Согрея всех лучом щедрот -
Се царь иль Бог... исполненный доброт!

Счастлив вития, могущий воспеть деяния толико мудрого, кроткого, человеколюбивого, сидящего на троне Божества! Вы, имея талант, не косните вступить в cиe поприще: слава ожидает Вас. Гомеры, Мароны, Оссианы и все доселе славящиеся витии умолкнут пред вами. Песни Ваши как важностию предмета, равно и красотою искусства возгремят в наипозднейших временах, пленяя сердце... душу... разум.

Парнасский юноша на лире здесь игpaeт:
Имянник князя муж достойно стих сплетает.
Как Майков возрастет, он усыпит сирен:
Попрет он злобы ков... прав им ты, Демосфен!

Венчаю себя милостьми Вашего Превосходительства; в триумфе моей к Вам, Милостивому Государю моему, преданности, чистейшая моя к особе Вашей дружба не исчезнет, и пребуду до гроба моего с совершеннейшим почтением
Государь мой Вашего Превосходительства покорнейший слуга
Граф Александр Суворов-Рымникский

***

Просьба Графа Александра Васильевича об увольнении его в Нилову пустынь

Всепресветлейший Державнейший Великий Монарх!
Вашего Императорского Величества всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову Новогородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердный Государь. Повергаю себя к освященнейшим стопам Вашего Императорского Величества.
Всеподданнейший богомолец Божий раб
Граф Александр Суворов-Рымникский

***

Письмо Г-жи Синицкой к Графу Александру Васильевичу о предстательстве за сына ее, сосланного в Сибирь

Сиятельнейший Граф,
Милостивый Государь!
Семьдесят лет живу на свете, шестнадцать взрослых детей схоронила. Семнадцатого, последнюю мою надежду, молодость и запальчивый нрав погубили: Сибирь и вечное наказание достались ему в удел. А гроб для меня еще не отворился... Государь милосерд, Граф Рымникский милостив и сострадателен: возврати мне сына и спаси отчаянную
мать, Лейб-гренадерского полку Капитана Синицкого.

***

Ответ Графа

Милостивая Государыня!
Я молишься Богу буду, молись и ты, и оба молиться будем мы, с почтением пребуду 9.

***

На марше подле Меллы. М.Ф. Меласу

11 апреля 1799 г.
До сведения моего доходят жалобы на то, что пехота промочила ноги. Виною тому погода. Переход был сделан на службе могущественному монарху. За хорошей погодой гоняются женщины, щеголи и ленивцы. Большой говорун, который жалуется на службу, будет, как эгоист, отрешен от должности. В военных действиях следует быстро сообразить - и немедленно же исполнить, чтобы неприятелю не дать времени опомниться. У кого здоровье плохо, тот пусть остается назади. Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели. Ни к какой армии нельзя терпеть таких, которые умничают. Глазомер, быстрота, натиск! - этого будет довольно.

***

К.В.Кейму

2 июня 1799 г. Александрия
Любезный мой генерал Кейм.
Я отправляюсь в Пиаченцу; иду разбить Макдональда. Возьмите скорее цитадель Туринскую, чтобы я не пел благодарственного молебна прежде Вас

Примечания

1 Принц де Линь был другом Суворова. Он называл его Александром Македонским, сыном Филипповым, и отечество Филиппович ставил в письмах вместо Македонского.

2 Легендарный воин французского короля Франциска I.

3 Знаменитые полководцы, бывшие при Королях французских — Генрихах III и IV.

4 Константин Палеолог, последний греческий император, убит во вратах градских при взятии Константинополя Магометом II в 1453 году.

5 Екатерины II и Иосифа II.

6 Мария Антуанетта (1755–1793) — жена французского короля Людовика XVI, родная сестра Иосифа II. Гильотинирована в 1793 г. во время Французской революции.

7 Князя Потемкина и Принца Кобургского.

8 Герцог Сюлли Максимильен де Бетюн, барон Рони (1560–1641) — выдающийся государственный деятель, один из ближайших соратников Генриха IV.

9 Через некоторое время Суворов нашел удобный случай, испросил у Государя прощение Синицкому и он был возвращен из Сибири.

0

120

https://sun9-23.userapi.com/c857424/v857424305/185a8f/cwoENaIrMYM.jpg

Петр Егорович Доброхотов (1768 - 1831), резчик.
Камея с портретом А. В. Суворова. Около 1825 г.
Агат, золото, резьба, полировка, литье, ковка, пайка
Государственный Эрмитаж. Источник

ПИСЬМА А. В. СУВОРОВА К ДОЧЕРИ НАТАЛЬЕ (СУВОРОЧКЕ)

***

Кинбурн. 20 декабря 1787 г.
Любезная Наташа!
Ты меня порадовала письмом от 9 ноября. Больше порадуешь, когда на тебя наденут белое платье; и того больше, как будем жить вместе. Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну; или она тебя выдерит за уши да посадит за сухарик с водицею. Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди Новой и многие годы! Я твоего прежнего письма не читал за недосугом; отослал к сестре Анне Васильевне. У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцевали, то я с балету вышел - в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театру в камеру. Я теперь только что поворотился; выездил около пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть! Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя Матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту "За веру и верность". Целую тебя. Божье благословение с тобою.
Отец твой Александр Суворов

***

Кинбурн. 16 марта 1788 г.
Милая моя Суворочка!
Письмо твое от 31 января получил. Ты меня так утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла. Милостивой Государыне Софье Ивановне мое покорнейшее почтение! О! ай да Суворочка, как же у нас много полевого салата, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у Вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петухи поют. Когда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать какую приятную историю о твоих великих мужах в древности. Поклонись от меня сестрицам. Благословение Божие тобою!
Отец твой Александр Суворов

***

Кинбурн. 29 мая 1788 г.
Любезная Суворочка, здравствуй!
Кланяйся от мена всем сестрицам. У нас уж давно поспели дикие молодые зайчики, уточки, кулички. Благодарю, мой друг, за твое письмо от 6 марта; я оное сего дня получил. Не ошиблась ли ты уж в месяце? Тут же письмо получил от Елисаветы Ивановны Горехвостовой. Правда, это попозже писано, 15 марта. Кланяйся ей от меня, и обеим вам благословение Божие! Недосуг много писать: около нас сто корабликов; иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студена и так солона, что барашков можно солить. Когда буря, то нас выбрасывает волнами на берег. Прощай душа моя!
Отец твой Александр Суворов

***

Кинбурн. 2 июня 1788 г.
Голубушка Суворочка, целую тебя!
Ты меня еще потешила письмом от 30 апреля. На одно я вчера тебе отвечал. Коли, Бог даст, будем живы, здоровы и увидимся. Рад я с тобою говорить о старых и новых героях, лишь научи меня, чтоб им последовал. Ай-да Суворочка, здравствуй, душа моя, в белом платье. Носи на здоровье, расти велика. Милостивой Государыне Софье Ивановне нижайшее мое почтение. Уж теперь-то, Наташа, какой же у них по ночам в Очакове вой, - собачки поют волками, коровы лают, кошки блеют, козы ревут! Я сплю на косе; она так далеко в море, в лиман ушла. Как гуляю слышно, что они говорят: они так около нас, очень много, на таких превеликиx лодках, - шесты большие, к облакам, полотны на них на версту. Видно как табак курят, песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, - красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие как камера, где ты спишь с сестрицами.
Божие благословение с тобою!
Отец твой Александр Суворов

***

Кинбурн. 21 июля 1789 г.
Ma chere Soeur!
Baises pour moi mes autres amies, et la main a 10 Софья Ивановна! В Ильин и на другой день мы были в Refectoire 11 с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины. У нас были такие длинные булавки, да ножницы кривые и прямые: рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть голову. Ну, полно с тебя, заврались!
Кончилось иллюминациею, фейерверком. Хастатов весь исцарапан.
С Festin 12 турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего. Прости душа моя. Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов

***

Берлад. 21 августа 1789 г.
Суворочка душа моя, здравствуй!
Mes baisemains 13 а Софья Ивановна. Поцалуй за меня сестриц. У нас стрепеты поют, зайцы летят, скворцы прыгают на воздухе по возрастам: я одного поймал из гнезда, кормили из рота, а он и ушел домой. Поспели в лесу грецкие и волоцкие орехи. Пиши ко мне изредка. Хоть мне недосуг, да я буду твои письма читать. Молись Богу, чтобы мы с тобою увидились. Я пишу к тебе орлиным пером: у меня один живет, ест из рук. Помнишь, после того уж я ни разу не танцевал. Прыгаем на коньках, играем такими большими кеглями железными, насилу подымешь, да свинцовым горохом: когда в глаз попадет, так и лоб прошибет. Прислал бы к тебе полевых цветков, очень хороши, да дорогой высохнут. Прости, голубушка сестрица, Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов

***

22 сентября 1789 г.
Речка Рымник в Валахии, место сражения
Сего дня победил я Огинского... Я и принц Саксен-Кобургской соединенными силами разбили и обратили в бегство большую армию неверных в количестве от 80 до 90000 или больше. Сражение продолжалось целый день. Наш урон не велик. Турок положено на месте 5000. Мы захватили три лагеря и все их обозы. Трофеи: от 50 до 100 штандартов и знамен, пушек и мортир 78, то есть вся их артиллерия. Поздравляю тебя, душа моя, с сею знаменитою победою.
Отец твой Александр Суворов
Р. S. Великий Визирь сам начальствовал. 81 пушка со всею упряжью и амунициею, вьючного скота 20 быков. Благодарение Богу! Я здоров, лихорадка была, да во время похода отступила.

***

Берлад. 24 октября 1789 г.
Душа моя, сестрица Суворочка!
Целую руки милостивой государыне Софье Ивановне, нижайше кланяюсь любезным сестрицам. Твое письмо от 7 сентября только ныне получил и благодарствую.
У нас сей ночи был большой гром, и случаются малые землетрясения. Ох, какая ж у меня была горячка: так без памяти и упаду на траву, и по всему телу все пятна. Теперь очень здоров. Дичины, фруктов очень много, рыбы пропасть, такой у вас нет - в прудах, озерах, реках и на Дунае; диких свиней, коз, цыплят, телят, гусят, утят, яблоков, груш, винограду. Орехи грецкие и волоцкие поспели. С кофеем пьем буйволое и овечье молоко. Лебеди, тетеревы, куропатки живые такие, жирные, синички ко мне в спальню летают. Знаешь ли рой пчелиный? У меня один рой отпустил четыре роя.
Будь благочестива, благонравна и здорова. Христа Спасителя благословение с тобою!
Отец твой Граф А. С. Р.

***

Берлад. 3 ноября 1789 г.
Ай да любезная сестрица. Ich kusse die Hande meiner gnedigster 14 Софьи Ивановны, она твоя матушка. Je salue tres respectueusement avec devotion mes tres cheres soeurs 15. У меня козочки, гуси, утки, индейки, петухи, тетерьки, зайцы; чижик умер. Я их выпустил домой. У нас еще листки не упали и зеленая трава. Гостинцев много: наливные яблоки, дули, персики, винограду на зиму запас. Сестрицы, приезжайте ко мне, есть чем подчевать: и гривенники, и червонцы есть. Что хорошего, душа моя сестрица? Мне очень тошно; я уж от тебя и не помню, когда писем не видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куда, право, какая. Еще тебя ждать 16 месяцев, а там пойдешь домой. А как же долго! Нет, уже не долго. Привози сама гостинцу, я для тебя сделаю бал. Кланяйся, как увидишь, Катерине Ивановне и обеим. Adieu, mа chere Comtesse 16 Суворочка. Цалую тебя, душа моя. Божие благословение с тобою.
Отец твой Граф Александр Суворов-Рымникский

***

Берлад. 8 ноября 1789 г.
Comtesse de deux empires 17, любезная Наташа-Суворочка! В этом ай да надобно тебе всегда благочестие, благонравие, добродетель. Скажи Софье Ивановне и сестрицам: у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит. Слышала, сестрица душа моя, еще de ma Magnanime Mere 18 рескрипт на полулисте будто Александру Македонскому. Знаки Св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, Первый класс Св. Георгия. Вот каков твой папенька. За доброе сердце, чуть право от радости не умер. Божие благословенье с тобою.
Отец твой Граф Александр Суворов-Рымникский

***

Май 1790 г.
[Начало отрезано] ...Сберегай в себе природную невинность, покамест не окончится твое учение. На счет судьбы своей предай себя вполне промыслу Всемогущего и, насколько дозволит тебе твое положение, храни неукоснительно верность Великой нашей Монархине. Я ея солдат, я умираю за мое отечество. Чем выше возводит меня ея милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нея. Смелым шагом приближаюсь к могиле, совесть моя не запятнана. Мне шестьдесят лет, тело мое изувечено ранами, но Господь дарует мне жизнь для блага государства. Обязан и не замедлю явиться пред Его судилище и дать за то ответ. Вот сколько разглагольствований, несравненная моя Суворочка, я было запамятовал, что я ничтожный прах и в прах обращусь. Нет, милая моя сестрица, я больше не видал Золотухина, быть может, с письмом твоим блуждает он средь морских просторов, бурных и коварных. Деньги, данные на гостинцы, ты могла бы употребить на фортепьяны, если Софья Ивановна не будет против. Да, душа моя, тебе пойти будет домой. Тогда, коли жив буду, я тебе куплю лутче с яблоками и французские конфеты. Я больше живу, голубушка сестрица, на форпостах, коли высочайшая служба не мешает, как прошлого году, а в этом еще не играли свинцовым горохом. Прости, матушка!
Милость Спасителя нашего над тобою.
Отец твой Г. А. С. Р.

***

Берлад. 20 мая 1790 г.
И я, любезная сестрица Суворочка, был тож в высокой скуке, да и такой черной, как у старцев кавалерские ребронды 19. Ты меня своим крайним письмом от 17 апреля так утешила, что у меня и теперь из глаз течет. Ох, как же я рад, сестрица, что Софья Ивановна слава Богу здорова! Куда как она умна, что здорова. Поцелуй ей за меня ручки. Вот еще, душа моя, по твоему письму: ты уж умеешь рассуждать, располагать, намерять, решить, утверждать в Благочестии, Благонравии, добродушии и просвещении от наук: знать, тебя много Софья Ивановна много хорошо сечет. У тебя другой батюшка, мой дядюшка Петр Васильевич. Как будешь видеть, ему руку поцелуй. Здравствуйте, мое солнце, мои звезды сестрицы. У нас в поле и в лесу дикая петрушка, пастернак, свекла, морковь, салаты, трава - зеленые спаржи и иного очень много. Великие овощи еще не поспели и фрукты. Гуси маленькие ай да такие выросли большие! Караси белые больше скрыпки, стрепеты да дунайские стерляди и овечье толстое молоко. Прости, сестрица Суворочка, Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Г. А. С. Р.

***

Начало февраля 1791 г.
Да хранит тебя вечно богиня невинности. Положение твое переменяется 20. Помни, что вольность в обхождении рождает пренебрежение; остерегайся сего; привыкай к естественной вежливости, избегай подруг, острых на язык: где злословие, там, глядишь, и разврат. Будь сурова и немногословна с мужчинами. А когда они станут с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием. Уповай на провидение! Оно не замедлит утвердить судьбу твою... Я за это ручаюсь. Будешь ты бывать при Дворе и, если случиться, что обступят тебя старики, покажи вид, что хочешь поцеловать у них руку, но своей не давай. Эти: Князь Потемкин, И. И. Шувалов, Графы Салтыковы, старики Нарышкины, старый Князь Вяземский, также Граф Безбородко, Завадовский, гофмейстеры, старый Граф Чернышев и другие.

***

15 июля 1791 г.
Душа моя Наташа!
Божие благословение с тобою! Будь благочестива, благонравна и в праздности не будь. Благодарю тебя за письмо с дядюшкой. Тетушке кланяйся. Как будто мое сердце я у тебя покинул. Ай да здесь у нас великое катанье на воде, в лесу на Каменных горах, и много очень хороших вещей: рыбы, диких птиц, цветов, маленьких цыплят жаль. Как наш колдун приехал к нам в гости, то и время теперь хорошее. Поют ласточки, соловьи и много птиц. Мы вчера кушали на острову. Завтре хотим плавать на немецкую обедню, а там пойдем далеко. Я везде буду тебя за глаза целовать. Кланяйся Софье Ивановне и Маргарите Яковлевне. Как пойдешь куда гулять и придешь назад домой и будешь скакать дома, то помни меня, как я тебя помню.
Отец твой Г. Александр Суворов-Рымникский

***

Уведомляю сим тебя, моя Наташа:
Костюшка злой в руках, взяли, вот так-то наши!
Яж весел и здоров, но лишь не много лих,
Тобою, что презрен мной избранный жених.
Когда любовь твоя велика есть к отцу,
Послушай старика! дай руку молодцу;
Нет, впрочем никаких не слушай, друг мой,
вздоров.
Отец твой Александр
Граф Рымникский-Суворов

Ответ Графини Натальи Александровны Суворовой

Для дочери отец на свете всех святей,
Для сердца же ее любезней и милей;
Дать руку для отца, жить с мужем по неволе,
И Графска дочь ни что, ее крестьянка боле.
Что может в старости отцу yтехой быть:
Печальный вздох детей? Иль им в веселье жить?
Все в свете пустяки: богатство, честь и слава,
Где нет согласия, там смертная отрава.
Где ж царствует любовь, там тысяча отрад,
И нищий мнит в любви, что он как Крез богат.

Примечания

10 Моя любезная сестрица! Поцелуй за меня моих приятельниц и ручку Софье Ивановне.

11 Обед, трапеза. Смысл фразы: попировали с турками.

12 Пиршества.

13 Целую ручки.

14 Целую ручки почтеннейшей.

15 Почтительнейше и благоговейно приветствую моих любезнейших сестриц.

16 Прощай, моя любезная Графиня.

17 Графиня двух Империй.

18 От моей Высочайшей Матери, т. е. от Императрицы.

19 Парадная одежда кавалеров российских орденов, которую носили в торжественные дни орденских праздников. Длинное платье с накидкой темных тонов.

20 Графиня Наталья Александровна назначена была во Фрейлины ко Двору Ее Императорского Величества.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Суворов Александр Васильевич