Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДОСЛОВИЕ И ПЕРСОНАЛИИ ПОТОМКОВ ДЕКАБРИСТОВ » Бибикова (Муравьёва) Софья Никитична.


Бибикова (Муравьёва) Софья Никитична.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Софья Никитична Бибикова-Муравьёва (10.05.1829-7.04.1892).

https://img-fotki.yandex.ru/get/58454/199368979.9/0_1a4922_cfa4836f_XXL.jpg

Никита Муравьев умер, его дочь осталась круглой сиротой. Четырнадцатилетнюю девочку с фельдъегерем отправляют к бабушке, в Москву. «Дай бог ей найти в том мире, где она скоро будет, по крайней мере часть тех забот и расположения, которые окружали ее до сих пор,— писал Якугдкин;—что кажется достоверным в настоящий момент, это то, что Катерина Федоровна будет очень рада иметь ее в Москве: надо надеяться, что провидение позаботится о бедной девочке и поможет ей найти путь среди всех горестей, которые окружат её» .
Девочку тут же определяют в Екатерининский институт под фамилией «Никитина», что дает Марии Волконской повод для справедливого возмущения: «Если честные люди находят искренно, что мы хорошо сделали, последовав за нашими мужьями в изгнание, то вот награда Александрине, этой святой женщине, которая умерла на своем посту для того, чтобы заставить дочь свою отречься от имени своего отца и своей матери».
Однако Софья Муравьева не отреклась. Она не откликалась на фамилию «Никитина» и ее звали по имени. Существует рассказ о посещении института императрицей Александрой Федоровной, которая спросила девочку: «Почему, Нонушка, ты мне говоришь «madame» а не называешь «maman», как все девочки?» И та ответила: «У меня есть одна только мать, и та похоронена в Сибири».
Xранительницей живых традиций декабристов в Москве до конца своих дней оставалась Софья Никитична — Нонушка — Муравьева.
Уехав в Москву после смерти в Сибири родителей и окончив институт, она вышла замуж за М. И. Бибикова, племянника декабристов Муравьевых-Апостолов. Дом ее в Москве был своего рода клубом, где собирались друзья и почитатели декабристов.
Бибиковы жили на Малой Дмитровке (сейчас улица Чехова). Отец Бибикова был известный вельможа начала прошлого века, проделавший весь поход против Наполеона и присутствовавший на Венском конгрессе, человек очень образованный и оригинальный. Когда он тяжело заболел, врачи, чтобы не волновать больного и скрыть от него его тяжелое положение, говорили между собою на консилиуме по-латыни.
Бибиков внимательно вслушался в их разговор и, открыв глаза, сказал окружавшим его врачам:
— Меня приводит в отчаяние не безнадежность моего положения, а те ошибки, которые вы делаете, говоря по-латыни...
Правнучка Александры Григорьевны Муравьевой, А. Бибикова, рассказывает в своих воспоминаниях, что «дом бабушки, Софьи Никитичны Бибиковой был настоящим музеем, и особая прелесть этого музея была в том, что у него была душа, что все эти картины и миниатюры, старинная тяжелая мебель и огромные молчаливые и таинственные книжные шкафы, точно скрывавшие в себе невысказанные истории, мраморный бюст прадеда, декабриста Никиты Михайловича Муравьева,— все это жило, все было полно воспоминаний. Каждая вещь имела свою историю и сохраняла в себе тепло семейной обстановки, печать привычек, вкусов, мыслей своих обладателей. Это все были живые свидетели прошлого, блестящего и трагического прошлого в шитых мундирах и арестантских шинелях, свидетели, связывавшие это прошлое с настоящим и неразрывно с самой Александрой Григорьевной Муравьевой.
Здесь царил особый культ воспоминаний. Каждая вещь была с кем-то и с чем-то связана: старинное кресло, на котором умер в Сибири прадед Никита Михайлович; старинный массивный п тяжелый рабочий столик в виде жертвенника, подаренный им жене, Александре Григорьевне; часы, сделанные Н. А. Бестужевым в Сибири и подаренные Муравьевой незадолго до ее смерти; всевозможные портреты и миниатюры родных и близких работы знаменитых художников Левицкого, Тропишша, Соколова, Изабэ. Все это были страницы жизни декабристов, собиравшихся по пятницам у Софьи Никитичны на Малой Дмитровке.
Среди всех этих немых свидетелей прошлого сидела бабушка, Софья Никитична, «в своем неизменно черном простом платье, с крупными морщинами на характерном лице, с белыми, как серебро, волосами. От всего ее облика веяло необычайной благородной красотой...».
А. Бибикова вспоминает, что как-то ей пришлось встретиться у бабушки с известным московским коллекционером П. И. Щукиным, которому удалось приобрести у нее ценные миниатюрные портреты Никиты Михайловича и Александры Григорьевны Муравьевых. Щукин был образованный и культурный человек, бесспорный ценитель и тонкий знаток искусства, но, получив эти миниатюры из дома бабушки Софьи Никитичны и вставив их в музейную оправу, он вынул из них душу. У бабушки тоже был музей, но этот ее музей жил, и главной его артерией была она сама, Софья Никитична, Нонушка, как звали ее все декабристы.

0

2

https://img-fotki.yandex.ru/get/53993/199368979.9/0_1a4aa4_4d844dfa_XL.jpg

Портрет Софьи Никитичны Бибиковой - дочери декабриста Н.М. Муравьёва.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/29984/199368979.9/0_1a4aa1_24d7f011_XXL.jpg

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/6514/19735401.a7/0_6e582_163a6564_XL.jpg

Портрет Михаила Илларионовича Бибикова (1818-1881) - мужа С.Н. Муравьёвой.
Фотография А. Бергмана. Москва. 1850-е гг.

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/6614/19735401.a7/0_6e584_ec10f7fc_XXL.jpg

Портрет Софьи Никитичны Бибиковой, урождённой Муравьёвой.
Фотография конца 1850-х - начала 1860-х гг.

0

6

А. Бибикова. Из семейной хроники
I

Дом бабушки Софьи Никитичны Бибиковой был настоящим музеем, и особая прелесть этого музея была в том, что у него была душа, что все эти картины и миниатюры, старинная тяжелая мебель и огромные книжные шкапы, мраморный бюст прадедов в большой двусветной зале, все это жило, все было полно воспоминаний. Каждая вещь имела свою историю и сохраняла в себе тепло семейной обстановки, печать привычек, вкусов, мыслей своих обладателей. Это все были живые свидетели прошлого, блестящего и трагического, прошлого в шитых мундирах и арестантской шинели, свидетели, связывавшие его с настоящим и неразрывно с самой бабушкой.

Как-то пришлось мне встретиться с известным московским коллекционером П. И. Щукиным, которому удалось приобрести в числе нескольких ценных миниатюр работы Вермеля портреты прадеда и самой бабушки Софьи Никитишны. Не могу передать, как мне стало неприятно, просто оскорбительно и больно за эти миниатюры. Мой собеседник был милый, образованный человек, бесспорный ценитель и знаток искусства, но, представив себе эти миниатюры вставленными в особые витрины и вспомнив, как они висели в бабушкином кабинете среди других сувениров, мне стало жаль их, как было бы жаль самое бабушку, если бы ей пришлось попасть в богадельню.

Щукин сохранил миниатюры для публики и искусства, но он вынул из них душу. С каким умилением и любовью ни был бы составлен музей, это всегда кладбище. Но бабушкин музей жил, и главной артерией его жизни была сама Софья Никитична. Бабушка была москвичка и любила Москву, ту Москву, в которой она прожила всю свою жизнь, с которой ее связывала многочисленная родня, ту старую, милую, всегда намного фрондировавшую Москву, Москву старого английского клуба, барских особняков и старого дворянства, ревниво берегшего родовые и семейные связи и предания, свысока и насмешливо говорившего о чиновном и придворном Петрограде, Москву, сосредоточенную в невозможных кривых переулках и теперь навсегда исчезнувшую. Когда мой отец вспоминал старый дом, вернее, усадьбу на Малой Дмитриевке, он говорил:“Сад у нас был с оранжереей и огородом, напротив Лодыженские жили, а у Сушковых дом на углу был”.

Бабушка была дочерью декабриста Никиты Михайловича Муравьева, родилась в Сибири, на Петровском заводе и до тринадцати лет, т. е. до самой смерти отца, прожила с ним в ссылке. Изображая декабристов, как каких-то веселых, взбалмошных молодых офицеров, по крайней молодости своей увлекшихся красивой и модной идеей и радостно и шумно играющих в страшных заговорщиков, г. Мережковский описывает и Никиту Михайловича Муравьева как ученого чиновника, с любовью пишущего свой проект конституции, лишенного увлечения и веры, идущего на такое дело, как вооруженное восстание, только потому, что так выходит по его книгам, но “аvant de se meler d'ecrire l'histoire, il faut apprendre a lire la verite”[прежде чем впутываться в написание истории, сначала надо научиться читать правду], сказал Тьер.

Никита Муравьев, фактический глава, вдохновитель и основатель сначала “Cоюза истинных и верных сынов отечества”, а позже “Северного союза”, автор первой "конституции Российского государства”, был, правда, человеком очень образованным, любившим и увлекавшимся наукой, но книга не была для него сухой материей: она была его жизнью, из нее он почерпнул тот идеал, которым жил, которому не боялся служить на деле, а не на одних словах, которого не потерял за девятнадцать лет каторги и ссылки и за который там же в ссылке и умер. Не увлекающееся воображение, восторженность и горячие речи привлекли Никиту Михайловича в кружок блестящей светской, по большей части богатой молодежи, которую давил окружавший мрак, не смогшей равнодушно пройти мимо стольких страданий и положившей душу свою за други своя. Но, с другой стороны, и не холодные выкладки, и не логические рассуждения привели его в “Северный союз”, это был естественный результат и семейной обстановки, и разговоров людей, среди которых он вырос. Он не мог иначе думать, не мог иначе говорить, и как честный и благородный человек не мог [не] бороться за то, что считал своим долгом и единой правдой. Никита Михайлович родился и вырос в семье, где Карамзин, Жуковский, И. П. Тургенев были лучшим друзьями и постоянными посетителями. Не мог не оказать большого влияния на него и отец его, Михаил Никитич Муравьев, ученый, страстный библиофил, поэт и царедворец, впоследствии государственный деятель, он был призван императрицей Екатериной состоять кавалером, как тогда говорили, при великих князьях Александре и Константине Павловичах, т. е. читал им “Наставления в российском языке, в нравственности и словесности”. Для своих воспитанников он написал “Краткое начертание российской истории”, являющееся первой книгой в этом направлении, про которую современная критика писала, это она "написана пером ученого, политика и философа". Перу Михаила Никитича принадлежат многие труды по отечественной истории и географии; что же касается его философии, то это была философия Руссо, перед которой он преклонялся, которой увлекался, воспевая ее и в прозе и в стихах, изданных Жуковским уже после его смерти. Еще императрицей Екатериной он был пожалован сенатором, что в то время имело не только почетное, но и государственное значение. Правда, эта философия Руссо, заставившая почтенного сенатора отпустить на волю своих крепостных, не помешала ему быть государственным деятелем, товарищем министра народного просвещения, веселым и милым светским человеком; но та же философия, пересаженная в душу сына, привела последнего к каторге и ссылке. Различные поколения воспринимали ее различно. Михаил Никитич за свои труды по русской истории и географии был избран членом императорской академии наук и разных других ученых обществ и назначен попечителем московского университета. Профессора относились к деду с уважением и большой любовью, что видно из предисловия к посмертному изданию его сочинений. Михаил Никитич, женившись на Екатерине Федоровне Колокольцовой, наследнице огромных имений в разных губерниях и миллионного состояния, всецело отдался своей любви к книгам и искусству. Он ж всегда очень любил живопись и постоянно посещал студии художников, но после женитьбы он помогал им и материально, что делал в широких размерах. Собранную им великолепную и обширную библиотеку он после смерти своей завещал московскому университету.

С женой Михаил Никитич жил любовно и дружно; их большой дом да Караванной улице был всегда открыт для друзей и родственников, которые по тогдашнему обычаю, приезжая из провинции, иногда целыми семьями подолгу жили у гостеприимной и бесконечно доброй Екатерины Федоровны. По воскресеньям у них бывали семейные обеды, и случалось, что за стол садилось человек семьдесят. Тут были и военные генералы, и сенаторы, и безусая молодежь, блестящие кавалергарды и скромные провинциалы, и все это были родственники, близкие и дальние. Был тут и старик Николай Муравьев, заслуженный генерал, основатель школы колонновожатых, т. е. нынешней академии генерального штаба. Государь недолюбливал его за то, что он у себя в имении устроил не только школу грамотности для своих крепостных, но обучал их ремеслам и всячески старался облегчить жизнь. Был тут и сын его, Николай Николаевич, получивший наименование Карского, впоследствии наместник Кавказа, который восемнадцати лет читал уже блестящие лекции в школе колонновожатых. Так как семья Николая Муравьева была очень небогата, то он сам занимался и подготовлял в учебные заведения своих братьев: Андрея, довольно известного путешественника по святым местам и духовного писателя, и Михаила; получившего потом титул графа.

Про старика Муравьева рассказывали следующий бывший с ним случай. Учился он в Дерптском университете. Среди студентов был один, служивший мишенью и предметом всевозможный насмешек и проделок со стороны товарищей. Однажды Муравьев особенно жестоко и оскорбительно подшутил над ним, и обиженный поклялся, что никогда этого не забудет и жестоко отомстит. И вот много лет спустя, во время одного похода, когда Муравьев, уже начальником штаба нашей армии, сидел как-то ночью у себя в палатке и писал диспозиции, пола палатки распахнулась и вошел студент Дерптского университета, одетый в форменную тогда студенческую венгерку. Муравьев тотчас же узнал своего когда-то столь жестоко оскорбленного им товарища. Думая, что тот пришел просить у него защиты и покровительства, он заговорил с ним, удивляясь только, что после стольких лет он нисколько не изменился, оставаясь все таким же молодым. Но вместо мирной беседы посетитель напомнил Муравьеву его жестокую обиду и свою клятву и сказал, что пришел объявить ему, что жена его, которую он так любил, в эту самую минуту умирает в жестоких мучениях. Взбешенный и отчасти испуганный, Муравьев выстрелил в непрошеного посетителя. На шум сбежались люди. Палатка была прострелена, но ни студента, ни даже следов его никак и нигде не могли найти. Как мог он, никем не замеченный, пробраться в середину лагеря, в палатку Муравьева и затем так же не замеченным скрыться - неизвестно. Сам Муравьев всегда твердо верил, что это был вещий призрак, тем более, что жестокое предсказание исполнилось. Жена его действительно скончалась в отсутствие мужа в страшных мучениях: ее по ошибке похоронили живою.
II

Особенно частым гостем бывал в доме Муравьевых Иван Матвеич Муравьев-Апостол, большой друг Михаила Никитича. Блестящий собеседник, умный, образованный, говоривший на нескольких языках, любивший и понимавший музыку, Иван Матвеич был в то же время большим эгоистом и большим гастрономом. В качестве русского посла в Испании он долго жил за границей, и дети его воспитывались в Париже, где двое старших сыновей, Сергей и Матвей, учились сначала в лицее S.-Louis , а потом в политехникуме. Прожив, вернее проев, все свое состояние, Иван Матвеич поселился в остававшемся у жены его небольшом имении в 600 душ в Малороссии, куда взял с собой своего метрдотеля-испанца, которого всюду возил с собой и с которым никогда не расставался.

Сергей и Матвей Ивановичи Муравьевы-Апостолы, вернувшись из-за границы, поступили в лейб-гвардии Семеновскй полк. Отец их после смерти первой жены вторично женился на Грушецкой и был не только равнодушен, но прямо-таки не любил детей своих от первого брака и был часто к ним несправедлив. Но старший брат, Сергей, благодаря своему уму и прекрасному сердцу имевший влияние не только на братьев и сестер своих, но и на отца, улаживал всегда раздоры в семье, где его все обожали и называли “notre genie bienfaisant”[наш благодетельный гений]. Старшая дочь Ивана Матвеича была за графом Ожаровским, вторая, Екатерина Ивановна, очень красивая собой, была сделана фрейлиной, принята при дворе и потом вышла замуж за Иллариона Михайловича Бибикова; старший сын их, Михаил, впоследствии женился на дочери Никиты Михайловича Муравьева, бабушке Софье Никитишне.

Оба брата, Сергей ж Матвей, делали поход четырнадцатого года вместе с Семеновским полком. Им приходилось очень плохо, потому что отец не посылал им ни гроша. Особенно трудно приходилось Матвею Ивановичу, который не был еще офицером, а только подпрапорщиком и не получал жалованья. Под Кульмом он был тяжело ранен и оставлен на излечение в доме богатого бюргера, который очень заботливо ухаживал за ним и за другим раненым офицером-казаком. Этот казак был настоящим первобытным сыном донецких степей. Он удивлял хозяев своими сапогами, в каблуках которых приделана была особая механика, наигрывавшая мелодию, когда он ходил. После обеда он благодарил хозяина, целуя его в обе щеки, и сконфуженную хозяйку прямо в декольте, которое тогда все носили. Вступив в Париж вместе с русскими войсками, Матвей Иванович пошел навестить своего бывшего профессора из политехникума, который встретил его очень радушно, но все не мог прийти в себя от изумления, что русские варвары никого не режут и не грабят. Он показывал ему при этом ружье и пистолеты, приготовленные им для своей защиты. Матвей Иванович боготворил брата, гордился им и бывало сердился, когда Сергей, не любивший показывать свой блестящий ум, держался в обществе в стороне и молчал. Сергей Иванович имел на брата огромное влияние и он же увлек его в тайное общество, в чем сам сознается ж просит прощенья у отца и брата в своем предсмертном письме. В этом случае Мережковский тоже несколько ошибся, когда в своей книге “Александр I” писал как раз обратное.

Матвей Иванович вышел из Семеновского полка еще до истории 1820 года, за которую Сергей Иванович был переведен в Бобруйск. Он был адъютантом князя Репнина в Киеве, когда на одном обеде в то время, как стали жить здоровье государя, отказался присоединиться к тосту и, не притрагиваясь, вылил на пол содержимое своего бокала. Историю удалось замять, но Матвею Ивановичу пришлось выйти в отставку. В сражении под Белой Церковью он участвовал уже в штатском платье и вместе с братом Сергеем Ивановичем был схвачен с оружием в руках, за что жестоко ж поплатился. Младший брат Ипполит, узнав о неудачном конце сражения и о том, что старший брат Сергей тяжело ранен, тут же выстрелом покончил с собой. Старик Муравьев-Апостол потерял сразу всех трех сыновей и ему самому было приказано выехать за границу. Матвей Иванович был отвезен в форт “Славу”, откуда потом с фельдъегерем его повезли в Петропавловскую крепость на допрос. Везли на простой ямщицкой тройке. Подъезжая к Петербургу, подвязали колокольчик, затянули кузов кибитки простой рогожей и в таком виде повезли по Невскому проспекту в крепость. Перед этим фельдъегерь умолял Матвея Ивановича не губить его ж не выглядывать из-за рогожи, пока поедут через город, что тот исполнил, как это ни было трудно. Долго пришлось ему сидеть в одиночной сырой камере Алексеевского равелина, а потом несколько лет в Свеаборге. Свиданья разрешалась с трудом, да и родных никого у него в то время в Петрограде не было, кроме сестры Екатерины Ивановны Бибиковой, которой к нему не допустили. На прогулку водили очень редко, да и то в сопровождении вооруженного конвоя и с завязанными глазами. Всегда на одном и том же месте какая-то таинственная, незримая личность накидывала заключенному мешок на голову, который снимался лишь по приходе на место. На обратном пути повторялась та же история. Как ни старался Матвей Иванович увидеть, кто проделывал эту процедуру, но она происходила так быстро, что ему не удавалось. В садике Алексеевского равелина сторож показывал ему могилу так трагически погибшей княжны Таракановой. Чтобы иметь хоть какое-нибудь движение, заключенный выпросил себе щетку и кусок воску и каждый день усердно натирал пол своей камеры, доведя его до такого совершенства, что он стал гладок, как зеркало, и входившие к нему тюремщики и комендант скользили и падали, что доставляло ему много радости. Из крепости Матвея Ивановича повезли не в острог к товарищам, а в далекую Якутскую область, где поселили в юрте, в которой он жил совершенно одиноко около трех лет. Лишь раз в месяц казак привозил ему мясо и хлеб. Впрочем, его однажды навестила ученая экспедиция, отыскивавшая магнитный полюс. Впоследствии на поселении он женился на дочери местного мелкого, бедного чиновника. Не имея детей, он удочерил двух девочек-сироток; одна из них потом уже под конец его жизни настолько завладела им, что он без нее не смел ступить и шагу, а она обирала его. Так как Матвей Иванович был последним в роде, то фамилия его перешла, благодаря проискам его воспитанницы, к младшей линии его внучатных племянников. Хотя манифестом государя Александра Второго и было разрешено ему вернуться и жить в Европейской России, но въезд в столицы был запрещен, так что дедушка Михаил Илларионович Бибиков, его родной племянник, брал его на поруки и ездил просить за него московского генерал-губернатора Закревского каждый раз, что ему надо было по делам приезжать в Москву. В свои приезды он всегда останавливался у своего племянника, дедушки Михаила Илларионовича, ж у бабушки Софьи Никитишны. Когда же наконец получил право жительства в столице, то окончательно поселился у них. Стальной организм и стальные нервы Матвея Ивановича выдержали все нравственные потрясенья, голодовку, годы полного одиночества в сибирской тайге, и до глубокой старости он был очень бодр, много ходил и обладал завидным аппетитом. Говорили про него, что к старости он сделался большим эгоистом, но я думаю, что слишком много было у него тяжелого и страшного в прошлом, о котором он не любил вспоминать. Говорил он с удовольствием о походах двенадцатого и четырнадцатого годов, о своей жизни в Париже, когда он учился в колледже S. - Lous. Отлично помнил коронацию Наполеона и рассказывал о сказочной роскоши ж блеске мундиров и карет коронационного шествия, на которое он смотрел, вскарабкавшись на фонарный столб. О деятельности тайного общества, о восстании и жизни в Сибири он говорил очень неохотно. Но впечатления детства и молодости, самые для него радостные, он сохранил в памяти лучше всех. Когда, уже разбитый параличом, в полубезжизненной сонливости, он бывало дремал в своих вольтеровских креслах и его спрашивали: “Матвей Иванович, спустить шторы, вам солнце мешает?”— старик вздрагивал, открывал глаза и бормотал: “Главнокомандующий не приказал”. На коронацию императора Александра II его принесли уже совсем больного в кресле, и, когда государь подошел к нему со словами ласки и участия, старик растрогался, заплакал и опустился перед царем на колени. Бабушка и многие в семье осуждали его за эту слабость, но где разбитому, больному старику было думать о силе характера. Умер он в 1884 году на девяносто третьем году жизни.

III

В 1807 году скончался Михаил Никитич Муравьев. Жена его Екатерина Федоровна бросила светскую жизнь и большую часть времени стала проводить на своей даче на Каменном острову. Дача эта еще недавно принадлежала купцу Утину. Здесь навещали ее друзья и между прочим довольно часто бывший воспитанник ее мужа, государь Александр Павлович. Тут она, продолжая дело мужа, занялась тщательно образованием и воспитанием своих двух сыновей, Никиты и Александра, которых безгранично обожала и ни за что не соглашалась отпустить на военную службу. Никита Михайлович, кроме иностранных, в совершенстве владел латинским и древнегреческим языком, читая классиков в подлиннике совершенно свободно. Он увлекался историей, философией и математикой. Еще во время Отечественной войны он убежал потихоньку из дома и отправился в Москву, чтобы вступить в ряды ее защитников. Но этот побег едва не кончился для него весьма печально. Бродя пешком в окрестностях Москвы, он был схвачен и обыскан казачьим разъездом. На нем нашли географическую карту и путевые записки на французском языке. Этого было вполне достаточно, чтобы принять его за шпиона, и с ним собирались уже покончить, когда проезжавший мимо профессор московского университета, часто бывавший в доме его отца, узнал его и спас. Но уже поход 1814 года Никита Михайлович, которому было в то время всего семнадцать лет, делал колонновожатым офицером и из Парижа обратно шел с гвардейским корпусом. Об этом походе он составил записку с чертежами и планом, представляющую интерес в военном отношении и хранящуюся в настоящее время у моего отца. После вступления русских войск в Париж молодежь, чтобы вознаградить себя за трудности длинного похода, бросилась веселиться и кутить. Но Никита Михайлович, наняв себе тихую комнату, читал и занимался целыми днями, ходил слушать лекции в парижский университет и все свои деньги тратил на покупку книг. Вернувшись в Россию, он еще совсем молодым человеком женился по любви на молоденькой красавице графине Александре Григорьевне Чернышевой.

Четырнадцатое декабря жестоким ударом поразило семью Муравьевых. Семь членов ее было арестовано: Никита Михайлович и младший брат его Александр, корнет Кавалергардского полка, Сергей, Матвей и Ипполит Сергеевичи Муравьевы-Апостолы, Артамон Захарович Муравьев и Александр Николаевич Муравьев. Началось следствие. Ипполит Иванович застрелился еще под Белой Церковью, Сергей Иванович был повешен, Никита Михайлович приговорен к повешению, но в последнюю минуту помилован и сослан на каторжные работы, где и умер, Артамон Захарович тоже скончался в Сибири, там же умер Александр Михайлович. Из ссылки вернулись только Матвей Иванович да Александр Николаевич. Несчастная Екатерина Федоровна Муравьева сразу потеряла обоих сыновей. Она чуть с ума не сошла от горя ж целые дни и ночи молилась. От долгого стояния на коленях у нее на них образовались мозоли, так что она не могла ходить и совершенно ослепла от слез. Прабабка Александра Григорьевна Муравьева, рожденная Чернышева, потеряла не только мужа, которого обожала, но и единственного любимого брата своего графа Захара Григорьевича Чернышева, участвовавшего также в восстании и сосланного в Сибирь. Александра Григорьевна решила ехать за мужем, хотя сердце ее разрывалось при мысли о разлуке с детьми, которых было трое, и младшему всего несколько месяцев. Но, оставив их на попечении свекрови, она отправилась за мужем. Волконская, Трубецкая и Муравьева первые отправились за мужьями в ссылку. Насколько к декабристам все, даже начальство, начиная с фельдъегерей и кончая губернатором, относились сочувственно, настолько все ужасались, ставили всевозможные препятствия женам их в их безумном, как все находили, предприятии. Волконская и Трубецкая вдвоем приехали на Нерчинские рудники, Александра Григорьевна одна и первая добралась в Читинский острог. Ей первой пришлось вынести на себе всю тяжесть и невзгоды не только материальные, но и происходившие как от не определившегося положения самих ссыльных, так и от не выясненного отношения к ним начальства. Во-первых, надо помнить, что в то время Чита не была даже городом. Это было небольшое, заброшенное селение, насчитывавшее едва триста душ жителей, темных и бедных, едва добывавших скудным хлебопашеством себе хлеб насущный. Для прибывших ссыльных декабристов было построено три каземата. Их трудами засыпались ямы, рылись канавы и проводились дороги и мосты. Жены же их, стараясь устроиться получше, отстраивали и покупали дома, так что под конец пребывания декабристов Чита приняла мало-помалу чистенький и приглядный вид, а главная улица стала носить название Дамской. Александра Григорьевна первая купила дом и приспособила его к жизни. Многие декабристы были заброшены богатыми и знатными родственниками своими, старавшимися позабыть компрометирующее и опасное родство, и потому они терпели большую нужду, особенно в первое время. Не так было с Никитой и Александром Муравьевыми. Мать их Екатерина Федоровна после отъезда невестки переехала с тремя внучатами в Москву в приготовлений для них заранее Жуковским дом и отсюда, пользуясь всякими представлявшимся случаями, посылала сыновьям деньги. Так как через третье отделение можно было посылать только ограниченная суммы, то Екатерина Федоровна пользовалась всяческими оказиями. Конечно, многое пропадало, но все же сыновья ее получали около сорока тысяч в год. Благодаря хлопотам жены и матери, Никите Михайловичу удалось получить в Сибири почти всю свою богатую библиотеку, так что он мог читать своим товарищам по заключению интересные и блестящие лекции по истории и военному искусству. К бабушке Софье Никитишне еще приезжал иногда бывший сибирский купец-миллионер, потом разорившийся,— Кузнецов. Он был один из посредников по передаче денег Никите Михайловичу, и при этом единственным честным посредником. Бабушка встречала его радостно и с почтением, а он для этих посещений одевал парадные клетчатые брюки в обтяжку, огромный шелковый галстук бабочкой, крахмальные воротнички, подпиравшие подбородок, завивал кок на голове ж был очень похож на Далматова в “Свадьбе Кречинского”. Благодаря получаемым деньгам, Александра Григорьевна могла устроиться довольно сносно и очень много помогать другим. Не только для мужа, но и для остальных заключенных она, являлась истинным провидением “Ея красота внешняя ,— пишет барон Розен в своих воспоминаниях,— равнялась ее красота душевной, она была нашим ангелом-хранителем”. В других записках ее называют “незабвенной и праведной”. И действительно, много кротости, любви и вместе с тем твердости выказала эта молодая двадцатичетырехлетняя женщина. Придя в первый раз на свиданье с мужем, она нашла его в кандалах, в душной, тесной каморке, совсем больного. Кроме того, и видеться она могла с ним не больше часа в день и то лишь два раза в неделю и в присутствии дежурного офицера. Удавалось ей видеть в свое окно, как мимо вели на работу закованных в кандалы мужа и брата. Всегда веселая и спокойная на свиданьях своих с мужем, она в одиночестве своем жестоко мучилась и тосковала по оставленным в России детям. Несчастная мать не обманывалась в своих горестных предчувствиях; через год после ее отъезда умер ее единственный сын, а дочери вдали от матери, лишенные ее забот, обе тяжело заболели. Одна умерла совсем юной, другая но вынесла тяжелого горя, висевшего мрачным покровом над осиротевшим домом, почти монашеского затворничества с ослепшей, убитой горем бабкой, тоски и постоянного ожидания свидания с любимой матерью ж сошла с ума. Никогда ни единым словом не проговорилась Александра Григорьевна мужу о своем горе. Три года в Читинском остроге строго соблюдались правила затрудненных свиданий жен декабристов с мужьями. Правила эти были ослаблены только перед переходом заключенных в Петровский завод. Но недолго пользовалась Александра Григорьевна тем правом, для которого принесла столько жертв. Печальный случай, имевший место на, одном из ее свиданий с мужем, подорвал ее здоровье и силы. Чтобы чаще видеть мужей своих дамы во время прогулок заключенных подходили к частоколу, окружавшему острог, и простаивали там по нескольку часов с тем чтобы перекинуться с ними хоть несколькими словами. В одно из таких свиданий пьяный дежурный офицер, некто Дубинин, набросился на Александру Григорьевну, стал ругаться самыми грубыми, площадными словами и так толкнул, что она упала. Молодая женщина была беременна и преждевременно произвела на свет ребенка, который очень скоро и умер. Когда в остроге узналось это происшествие, то возмущенные узники стали упрекать офицера; тот спьяну, решив, что это бунт, приказал караулу сомкнуть штыки. На шум прибежал плац-адъютант, племянник отсутствовавшего коменданта, Лепарского, и кое-как увел разбушевавшегося офицера. После этого случая Александра Григорьевна стала слабеть, а нездоровая, низкая и сырая местность, где был построен Петровский завод, постоянная ходьба в острог во всякую погоду и часто за неимением возможности, недостаточно теплая одежда, заботы и тревоги, все это подорвало ее силы окончательно, и она скончалась в 1832 году, оставив мужу четырехлетнюю дочь— бабушку Софью Никитишну. Смерть Александры Григорьевны была тяжелой потерей для всех. Она больше всех заботилась и помогала своим товарищам по несчастью. “Кошелек ее был открыт для всех”, вспоминает Якушкин. Ей принадлежала мысль достроить больницу, и она же выписала из Москвы аптеку и хирургические инструменты. Хоронили Александру Григорьевну в Чите в деревянном гробу работы Н. А. Бестужева, поставленном в другой свинцовый гроб работы того же Бестужева. Чтобы почтить память дорогой всем покойницы, декабристы на ее могиле соорудили неугасимую лампаду.
IV [В публикации ошибочно поставлено VI]

Совершенно убитый тяжелым горем, прадед Никита Михайлович искал утешения в вере и молитве. Если раньше у него был серьезный характер, то теперь он стал нелюдим, молчалив, еще больше замкнулся в себя, целые дни проводя за книгами. Декабристы, переходя на поселение, получали по пятнадцати десятин земли, и многие с увлечением занялась земледелием, разводя неизвестные дотоле Сибири овощи, фрукты и даже лошадей и овец улучшенной породы. В последней отрасли особенно удачно хозяйничал Н. А. Бестужев, мастер на все руки. Еще в остроге он умудрился, не имея никаких инструментов, смастерить прекрасные часы, которые подарил А. Г. Муравьевой, впоследствии долго хранившиеся у бабушки Софьи Никитишны. Чтобы успешнее пасти своих овец, Бестужев построил себе на лугах хижинку и гонял свое стадо, не расставаясь в то же время с книжкой Тацита на латинском языке. Никита Михайлович был поселен в местечке Урике, недалеко от Читы, и тоже занимался огородничеством, разводя с большим успехом дыни и арбузы. С ним, кроме дочери, жил брат Александр Михайлович, который, благодаря тому, что был “младшей категории”, гораздо раньше должен был уехать на поселение из острога, но выхлопотал разрешение остаться в нем со старшим братом до окончания его срока и жить с ним. В доме была еще немка, гувернантка бабушки, Каролина Карловна, присланная ей ее бабкой после смерти матери. Екатерина Федоровна не имела большой возможности выбирать; мало кто решился бы в то время ехать из Москвы в Сибирь, и немка оказалась отвратительным существом, так что бедной бабушке пришлось много от нее вынести. Приехав в Сибирь, эта особа влюбилась в Никиту Михайловича и всячески старалась привлечь его внимание, надеясь, что он в конце концов на ней женится. Но тот даже не замечал ни ее, ни ее проделок, всецело поглощенный своим горем и она всю досаду и злобу за свои неудачи вымещала на бабушке. Она ее всячески преследовала, щипала и тиранила. У бабушки Софьи Никитишны были чудные, густые и длинные волосы, и любимым занятием этой отвратительной женщины было, причесывая ее по утрам, систематически каждый день вырывать по пряди волос. Но бабушка, которой было всего девять лет, потихоньку плакала, скрывая свои мученья от отца. Она так любила его, что не хотела увеличивать его горя, прибавляя новые заботы. Эту любовь к отцу она сохранила на всю жизнь, с глубоким уважением и нежностью относясь к его памяти и ко всему, что его касалось. Никита Михайлович сам занимался образованием дочери и передал ей ж свою страсть к книгам, и свою глубокую веру и религиозность. Он умер, когда бабушке было всего тринадцать лет. Согласно приказу императора Николая, дети декабристов приписывались к мещанскому сословию. Как дети государственных преступников, они лишались фамилии своих отцов, вместо нее нося фамилии, переделанные из преступного имени отца, теряя в то же время все права ж преимущества. Кроме того, по смерти родителей дети подлежали отдаче в казенные учебные заведения. То же случилось ж с бабушкой. Когда скончался Никита Михайлович, гувернантка ее, жившая и воспитывавшая ее со смерти матери, отравилась, и бабушка осталась совершенно одна. А между тем, согласно воле государя, ее надо было везти немедленно в институт в Москву. И вот, убитая горем, неожиданно выброшенная из колеи привычной семейной обстановки, тринадцатилетняя бабушка помчалась навстречу новой жизни в сопровождении своей няни и с фельдъегерем на козлах брички. Примчались они к московской заставе вечером. При помощи большой суммы денег родным удалось подкупить караул у заставы ж фельдъегеря, который согласился привезти Софью Никитишну в дом ее бабки, где она провела ночь среди родных. Перед рассветом фельдъегерь отвез ее обратно за заставу и тогда уже шлагбаум поднялся, чтобы пропустить девицу мещанского звания Софью Никитину. Под этой фамилией бабушка была записана в Екатерининский институт, куда ж была отвезена все в той же бричке ж тем же фельдъегерем. Такая резкая перемена всего жизненного уклада, недавняя смерть обожаемого отца, полное одиночество не могли не повлиять на бабушку, и она сильно затосковала. Бабка ее, Екатерина Федоровна и тетки по матери, пользуясь сильными связями своими при дворе и опасаясь за ее здоровье, стали хлопотать о разрешении увезти ее за границу, что им и удалось. Бабушка долго жила со своей теткой гр. Чернышевой-Кругликовой в Италии, а потом в Висбадене, где тетка ее скончалась и была похоронена. После смерти бабки Софья Никитишна осталась на попечении своих теток со стороны матери и очень их полюбила. У графа Григория Ивановича Чернышева, кроме старшей дочери Александры Григорьевны, бывшей замужем за Никитой Михайловичем Муравьевым, было еще пять дочерей. Все они были красивы, все славились своей эксцентричностью и все были замужем. Вторая его дочь, Софья, была за Кругликовым. Так как единственный сын и наследник огромного майоратного именья и последний в роде был лишен всех прав состояния, находясь в разряде государственных преступников, то Софья Григорьевна принесла мужу в приданое и именье и фамилию, откуда и пошли графы Чернышевы-Кругликовы. Третья дочь, Елизавета Григорьевна, была за московским губернским предводителем дворянства Григорием Дмитриевичем Чертковым, очень умным и образованным человеком, нумизматом, приобретшим известность описанием древнерусских монет, но почти таким же оригиналом, как и его жена. Он был большим библиофилом и, обладая огромной библиотекой, проводил в ней целые дни и ночи, устраивая в ней себе спальню и кабинет. Впрочем, для спальни у него определенного места не было, и он кочевал по всему дому, иногда даже устраивая себе ночлег в огромной зале своего дома на Мясницкой. В таких случаях ставились ширмы, и за ними Чертков совершал свой туалет и иные надобности, не стесняясь посетителей. Жена его одевалась неизменно в какой-то черный гладкий балахон вроде рясы, носила на голове турецкую феску, и ее комната была полна попугаями, которых она кормила орехами. Она была очень добрая женщина, но по-своему. Заботясь обо всех, даже о незаконной дочери своего мужа, которую воспитывала со своими детьми, она о последних совершенно забывала. Их единственный сын Григорий Александрович Чертков пользовался колоссальным успехом у дам и любил вытворять всевозможные шутки, что тогда в Москве сходило с рук. Над такими шалунами смеялись и даже поощряли. Так, он однажды побился о заклад с товарищами, что в Большом театре во время представления пробежит по борту лож первого яруса. И действительно, во время какого-то парадного спектакля в присутствии грозного генерал-губернатора Закревского, нарядной публики и дам из крайней ложи выскочила стройная фигура в обтянутом до последней степени трико огненного цвета ж, ловко лавируя среди испуганны зрителей, пошла вдоль борта лож. За ней устремилась переполошившаяся театральная полиция, тоже перебегая из ложи в ложу в надежде поймать проказника и лишь увеличивая переполох. Впоследствии, будучи адъютантом при московском генерал-губернаторе, в отместку за его строгость и придирчивость Чертков перебил камнями стекла в окнах его дома. Но подобные проказы не помешали ему на всех занимаемых им впоследствии должностях выказывать строгую добросовестность и усердие и заслужить всеобщее уважение, хотя, уже будучи отцом семейства и при том прекрасным, он все же не мог отказать себе в удовольствии подшутить над кем-нибудь. В доме у него жила пожилая англичанка очень чопорная, и церемонная, и вот, ее-то он и избрал предметом, вернее жертвой своей шутки. Прокравшись вечером в ее комнату, он насыпал в одну необходимую ночную принадлежность какого-то порошку, страшно шипевшего и пускавшего пар при соприкосновении с жидкостями, сам же спрятался в платяной шкап для наблюдений. Он пресмешно рассказывал, как у англичанки было несметное количество юбок и строгая методичность и неторопливость в движениях. Когда поднялось шипение и пар, англичанка, как сумасшедшая, не успев привести в порядок свой туалет, бросилась к жене Григория Александровича, уверяя, что в нее вселился черт. Насилу ее успокоили. Но никогда в царской охоте еще было того порядка, как тогда, когда начальником ее был Чертков. Вступая в исполнение своей службы, он собрал своих подчиненных и сказал им, что увеличивает им жалованье (чуть ли не втрое), но строго будет преследовать воровство. Служащие были этим недовольны. Очевидно, воровство, процветавшее в широких размерах в то время в придворной части, было выгоднее всяких прибавок. Но Чертков строго следил, чтобы раз отданное приказание исполнялось, и при нем хищения достигли своего минимума. Вера Григорьевна Чернышева была за графом Паленом. Наталья Григорьевна за Николаем Николаевичем Муравьевым-Карским младшая, Надежда Григорьевна, за князем Долгоруким. Отец их, граф Григорий Иванович Чернышев, был большим чудаком и мотом, но все же не успел спустить всего огромного своего состояния. У него именья были чуть ли не во всех губерниях. Отец его, Иван Григорьевич Чернышев, фельдмаршал по флоту, приходился родным братом Захару Григорьевичу, другу и постоянному посетителю небольшого двора цесаревны Екатерины Алексеевны. В своих записках государыня говорит, что Захар Чернышев был первым мужчиной, ухаживавшим за ней. Кажется, он имел счастье понравиться, потому что между ним и цесаревной завязалась оживленная переписка с помощью так называемых девизов, которые передавала фрейлина княжна Гагарина. Но всему этому был скоро положен конец. Чернышев был посажен под стражу в “увеселительную дачу”, составлявшую собственность императрицы Елизаветы Петровны, где и просидел два месяца на хлебе и воде, а потом переведен в армию. Впоследствии он был генерал- губернатором Белоруссии, фельдмаршалом, президентом военной коллегии и наконец генерал-губернатором, или, по -тогдашнему, наместником, Москвы, которой и подарил нынешний генерал-губернаторский дом.

Все Чернышевы отличались независимостью, простотой, презрением к условностям большого света, любили искусства, не боялись говорить правду сильным мира и были большими чудаками. К фавориту Николая Павловича, светлейшему князю Чернышеву, относились с презрением и говорили даже, что он из крепостных; хотя последнее ничем и нельзя было доказать. Во время суда над декабристами князь, бывший членом комиссии, обратился к молодому Захару Чернышеву со словами: “mon cousin”. “Votre cousin, monsieur? Jamais!”—с живостью ответил тот.[«Мой кузен» - «Ваш кузен? Никогда!»] Когда в один из приездов государя в Москву князь явился было на правах родственника в дом Чернышевых, его не приняли, хотя в то время подобный поступок в отношении всесильного военного министра и любимца государя мог повлечь за собой большие неприятности.

Дочери графа Григория Чернышева отличались большой чудачливостью. Рассказывали про них, что на балу, который московское дворянство давало в честь приезда государя, две из них появились, натягивая вместо перчаток белые шелковые чулки и обмахиваясь рожком для надевания туфель вместо веера. Одна из них, кажется, Наталья Григорьевна приехала на бал в Зимний дворец в валенках, говоря, что там полы холодные, и уверяла государыню, что она терпеть не может придворных балов, потому что на них всегда убийственно-скучно. Рассеянность этой тетки моей бабушки была положительно необычайна. Как вся родня бабушки, да и сама бабушка Софья Никитишна, Наталья Григорьевна была помешана на простоте и очень мало придавала значения нарядам, одеваясь очень просто, почти бедно. Правда, что в такой скромности и простоте таилась большая доля гордости и презрения ко всему, твердая уверенность в своей барственности и превосходстве, не нуждающемся во внешней поддержке роскоши и обстановки. Поистине унижение паче гордости. Так вот Наталья Григорьевна, выйдя из своего дворца в бытность мужа кавказским наместником, отправилась гулять и, как это с нею иногда случалось, не заметила, как потеряла свою шубу. Когда она с прогулки вернулась домой, сменившийся в ее отсутствие часовой не стал пускать ее, говоря: “Ступай, матушка, бедных сюда пускать не велено”. Тщетно уверяла его Наталья Григорьевна, что он должен пустить ее, что она всегда ходит именно с этого подъезда, но так как она забывала сказать солдату, кто она, то тот ее упорно не пропускал, и неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы адъютант, увидя эту сцену из окна, не поспешил на помощь. По улицам Москвы можно было встретить иногда довольно необычайное шествие: впереди Наталья Григорьевна, за ней какая-нибудь лохматая, несчастная собака (она очень любила их и если встречала на улице брошенных и бродячих псов, то всех подбирала), а позади собаки два здоровенных лакея в ливреях со множеством перелинок и с предлинными кнутами, чтобы отгонять докучных людей и собак. Помню в своих семейных альбомах, в толстых, тисненых кожаных переплетах с массивными застежками, похожих на молитвенники, портреты “бабушки Натальи Григорьевны”, как называл ее мой отец, которого она очень любила. Небольшая, худощавая старушка в чепце с широкими лентами, всегда подбоченившись и с неизменной папиросой в руке. Она была страстной курильщицей, из-за чего с ней раз случилась довольно комичная история; рассказывал ее отец мой, бывший ее свидетелем. Наталья Григорьевна и бабушка, обе очень набожные, собрались слушать торжественную обедню, которую служил в своей домовой церкви очень тогда популярный викарный архиерей Леонид. Наталья Григорьевна с самого начала стала проявлять даже для нее необычайную рассеянность. Войдя в карету, она, желая прочитать кучеру наставление о том, как ехать, вдруг забыла, как его зовут, и обратилась к нему с вопросом: “Кузьма, а Кузьма, да как же тебя зовут!” Получив ответ и прочитав наставление, поехали. В церкви и Наталья Григорьевна, и бабушка углубились в свои молитвенники, как вдруг Наталья Григорьевна вспомнила, что давно уже не курила, И, вытащив из кармана портсигар, преспокойно закурила папироску у одного из паникадил. Бабушка Софья Някитишна в ужасе. Наталье Григорьевне напоминают, что она в церкви и что курить поэтому нельзя. Она соглашается и, уже несколько взволнованная происшедшим, тушить свою папироску о затылок стоявшего перед ней лысого господина, которого приняла за колонну. Кажется, в тот день бедной бабушке не удалось дослушать обедню. Наталья Григорьевна очень любила бабушку и ее детей, особенно же отца моего, который был очень подвижный и шаловливый мальчик. Она же по своей живости увлекалась в своих играх с ним до того, что через окна вылезала за ним на выступ крыши нижнего этажа, и там они продолжали бегать друг за другом в назидание прохожим. И это когда ей было уже около семидесяти лет!

V

Бабушка Софья Никитишна вышла замуж за своего дальнего родственника Михаила Илларионовича Бибикова; Отец его, Илларион Михайлович хотя и не участвовал в, декабрьском восстании и не был членом никаких обществ, все же пострадал четырнадцатого декабря. Прадед был очень хорошо образованным человеком, окончив Дерптским университет. Потом он поступил в Александрийский гусарский полк, но во время отечественной войны перешел в отряд известного партизана Фигнера, женатого на его сестре, Вере Михайловне Бибиковой. С отрядом Фигнера он проделал весь поход. Под Дессау Фигнер, у которого в отряде появилось много итальянцев, баварцев и вообще всякого бродячего люда, отставшего от великой армии и присоединившегося к русским, распущенного и не дисциплинированного, благодаря плохой разведочной и сторожевой службе, был окружен неприятелем прижат к реке. Вероятно, Фигнер в ней и утонул, потому что лошадь его, уже без седока, вышла на другой берег. Прадед, который совершенно не умел плавать, благополучно переправился через реку, держась за хвост своей лошади. Так как в то время между частями войск не было той связи, как теперь, то он не мог узнать, где находился его полк, и совершенно потерялся. Его взял к себе адъютант князь Волконский, начальник штаба государя. С ним прадед был в Париже, сделал обратный поход и в конце концов попал на Венский конгресс. Будучи очень образованным человеком, он писал и составлял для князя различные бумаги. Они часто попадали в руки государя, и Александр Павлович нашел их столь содержательными и хорошо написанными, что захотел узнать, кто их автор, а узнав, пожаловал Иллариона Михайловича своим флигель-адъютантом. Тогда флигель-адъютантов было всего двенадцать человек, и попасть в число их было большою честью и очень трудно. Причисленный к лейб-гвардии Гусарскому полку, полковник свиты государя, прадед был на пороге блестящей карьеры. Он был женат на Екатерине Ивановне Муравьевой-Апостол, сестре декабристов Сергея и Матвея Ивановичей. Когда разразился бунт, прадед вышел к Гвардейскому экипажу, уговаривая солдат разойтись. Те приняли его в палаши. Видя это, Рылеев и некоторые другие офицеры, знавшие его, как зятя Муравьевых-Апостолов и встречавши его у них, закричали солдатам: “Стойте, братцы, это наш!” В беспамятстве удалось им спасти Иллариона Михайловича и, накрыв его солдатской шинелью, чтобы не видно было вензелей на эполетах, отнесли его во двор Семеновских казарм. Но нашлись добрые люди, донесшие обо всем государю. Слова: “он из наших” погубили прадеда. Николай Павлович снял с него вензеля и всю жизнь не давал ему ходу по службе, мытаря его губернатором то калужским, то саратовским. Так как у прадеда состояния не было никакого, но была огромная семья, то ему приходилось очень плохо. К концу царствования Николая Павловича прадед был самым старым генерал-майором во всей русской армии. Только с водворением Александра Второго, когда декабристы были прощены, снята была опала и с прадеда. Его произвели в генерал-лейтенанты, потом назначали сенатором. Как и большинство его современников, Илларион Михайлович был очень образованным человеком и отлично знал древние языки. Когда он заболел и был при смерти, созвали консилиум, и врачи, чтобы больной не узнал о своем безнадежном положении, говорили между собою по-латыни. Тогда больной, открыв глаза, сказал им, что его приводит в отчаяние не безнадежность его состояния, а те ошибки, которые они делают, разговаривая по-латыни. Дедушка Михаил Илларионович был старшим сыном его. Служил он сначала в Петербургском уланском полку, а потом, чтобы быть ближе к дяде Матвею Ивановичу Муравьеву-Апостолу и восстановить с ним хоть какую-нибудь связь, устроился адъютантом к генерал-губернатору Сибири, графу Строганову. В Сибири он впервые и познакомился с бабушкой. Теперь, когда возникло столько легенд по поводу разных таинственных ссыльных старцев, особенно же Федора Кузьмича, я позволю себе привести рассказ деда и Матвея Ивановича, которые оба, в свою очередь, слышали его от одного ссыльного поселенца. Этот поселенец был слесарем Зимнего дворца и на каторгу попал потому, что, напившись, толкнул жену, надоевшую ему своими упреками. А так как он был огромной силы, то спьяну не рассчитал удара и толкнул так, что жена умерла. Его осудили на каторжную работу, били кнутом и рвали ноздри. Сам он считал, что пострадал заслуженно, по грехам. Отбыв срок каторги, он женился и открыл постоялый двор, гоняя тройки по большому тракту. Его все знали и все, даже начальство, уважали. Вот что он рассказывал: “Прискакала раз ко мне на двор тройка с фельдъегерем. Вижу, из кибитки выходит высокого роста человек в шинели и не простой, видно, как с ним фельдъегерь почтительно обращается. Входит он в горницу, и обомлел я совсем: “Батюшки! Да ведь это сам великий князь Константин Павлович! Ведь знал я его хорошо, сколько раз ходил к нему работать”. Мне довелось слышать, что в то самое время, к которому относится рассказ слесаря, в Петрограде был арестован офицер, поразительно похожий на великого князя, и сослан, за самое ли сходство, или за мошенничества, которые он мог делать благодаря этому сходству,— неизвестно. Может быть, это и был виденный слесарем незнакомец.

Вот как возникают легенды.

После свадьбы дедушка Михаил Илларионович вышел в отставку и поселился с женой своей в Москве. Купили они дом Фонвизина на Малой Дмитриевке. Дом этот с садом, прудом, оранжереей, конюшнями, даже с огородом и амбарами, был довольно обширной усадьбой, , кишевшей многочисленной дворней. Каждый имел свою строго разграниченную специальность, и все ничего не делали. Был тут повар, по специальности кондитер, ученик знаменитого в то время француза Трамбле; он готовил изумительное пирожное и конфеты, но уже до других кушаний не дотрагивался. Был часовщик, заводивший каждый день все часы в доме. Был ламповщик, на обязанности которого лежало зажигать лампы, потому что бабушка до самой смерти своей ни разу не зажгла, да и не сумела бы зажечь , ни одной лампы. Пешком она тоже никогда не ходила и когда изредка представлялась необходимость перейти пешком улицу, то бабушка была в сильном волнении и крестилась, как перед опасным путешествием. В этой же усадьбе, но в отдаленном двухэтажном флигеле жила Екатерина Никитична Муравьева, сумасшедшая сестра бабушки, окруженная массой мамок, сиделок, разных вдовиц и приживалок. У нее был свой штат прислуги и свой отдельный выезд. Возили ее по Москве в огромной четырехместной карете, запряженной в унос, с форейтором. В то время уже так ездили только она, старая графиня Бобринская, да возили икону Иверской Божией Матери. Случалось часто, что, завидев странный возок Екатерины Никитишны, прохожие снимали шапки и крестились. Этот флигель со своим странным женским царством, с тяжелой старинной мебелью, на которой неподвижно по целым часам просиживала Екатерина Никитична, погруженная в свои страшные, печальные мысли, был вечным грустным и тяжелым воспоминаньем прошлого.

Да и самый дом был не совсем обыкновенным. Про строившего его Фонвизина говорили, что он был мастером одной из масонских лож и дом свой предназначал для каких-то масонских обрядов или собраний, почему и построил его особенно. Почти весь дом был занят огромной двухсветной залой, имевшей вид храма прямоугольной формы. В одном конце к ней примыкали кабинет и гостиная полукругом, так что весь дом имел форму корабля. При этом особенность самой стройки была в том, что гигантские бревна были поставлены стоймя. В этот старинный и странный дом бабушки вносила столько воспоминаний прошлого, столько духа “не от мира сего”, так молчаливо и таинственно, точно скрывая в себе невысказанные истории, стояли огромные шкапы с книгами и тяжелая мебель, что весь дом представлялся мне каким-то храмом, где царил культ какого-то прекрасного и далекого бога, культа воспоминаний. И в самом деле, каждая вещь была с ним связана. Старинное кресло, на котором в Сибири умер прадед Никита Михайлович; рабочий столик в виде жертвенника, старинный массивный и тяжелый, подарок прадеда жене; всевозможные часы, портреты, миниатюры, изображавшие разных прабабок и кузенов. Важны были не имена Левицкого, Тропинина, Изабэ, Соколова, а история жизни изображенных лиц.

Как все это благоговейно показывалось и смотрелось! Это все были страницы жизни, и при этом в рассказах и воспоминаниях проходили, как китайские тени на экране, фигуры декабристов Волконского, Трубецкого, Свистунова, Оболенского, Поджио, барона Розена, Сутгофа, Якушкина и многих других, вернувшихся из Сибири и собиравшихся у бабушки в доме по пятницам. Львиная голова А. П. Ермолова, характерная фигура Николая Николаевича Муравьева-Карского, Закревского, tante Nathalie, tante Lise и многих, многих других.

И среди всего этого прошлого бабушка Софья Никитишна, в своем неизменном черном, простом платье, с круглыми морщинами на характерном лице, с белыми, как серебро, волосами. Несмотря на скромное, почти бедное платье, от нее веяло таким благородством, такой истинной барственностью, которая невольно всеми чувствовалась. На всю ее жизнь и на характер неизгладимый отпечаток наложила ее жизнь с отцом, все, что она видела и слышала в детстве. Бабушка не только любила своего отца, она его просто боготворила и свято чтила его память и все, что он успел передать ей из своих знаний. Передал он своей дочери и свою глубокую, непоколебимую веру. Бабушка верила просто, искренно и крепко, верила без критики, не мудрствуя, как верит простой народ ; она строго соблюдала посты, истово посещала все службы, выстаивая иногда в Великом посту на ногах по нескольку часов кряду. Она была глубоко и искренне равнодушна к блеску, свету и почестям и ни за что не захотела записать сыновей своих в пажеский корпус. Вместе с тем Софья Никитишна не могла не унаследовать много семейных черт со стороны Чернышевых, и получилось много странностей. Жила бабушка совершенно в стороне от действительной, практической жизни, живо интересуясь лишь литературой, политикой и искусством. Она прекрасно знала всю Италию, Францию, Швейцарию, которые изъездила вдоль и поперек, но совершенно не знала географии собственного дома и однажды, не желая доставлять прислуге лишних хлопот, решила вернуться к себе через черный ход, заблудилась и кончила тем, что попала в комнату камердинера и переполошила весь дом. Вообще эта скромность, это желание оставаться как можно незаметней, одеться как можно проще, эта боязнь помешать, дать людям лишнюю работу — характерная черта Чернышевской семьи, часто приводившая к большим курьезам и как раз обратным результатам.

Дедушка жил своей жизнью. Большую часть времени он проводил в английском клубе, где был старшиною, и имел довольно много хлопот с огромным и запутанным наследством жены.

Бабушка Софья Никитична пережила много горя в своей жизни, схоронила одного за другим всех, кто более всего были ей дороги, и единственным утешением ее была вера. Еще совсем молодою она видела вещий сон. Явилась ей Божия Матерь с Младенцем на руках в клубах кадильного дыма. Христос нагнулся и поцеловал ее сына Сергея и дочь и оказал ей: «Не бойся, не страшись, терпи и жди». Через несколько лет умерла ее шестнадцатилетняя единственная дочь, а еще через несколько лет скончался на двадцать втором году жизни ее младший и любимый сын Сергей. Бабушка надела траур, которого уже никогда больше не снимала, терпела и ждала. Ждала она смерти, ждала радостно, без страха, но с твердой надеждой, что там, за дверями гроба, она встретит всех, кого любила. И она дождалась прекрасной смерти. В тот год, как и всегда, Софья Никитична весь Великий пост почти ничего не ела и целыми часами простаивала в церкви, очень устала и чувствовала слабость; но на Страстной говела и причащалась, а на второй день Светлого праздника, вернувшись из церкви, почувствовала себя дурно, схватилась за сердце и упала мертвой. На простом мраморном памятнике на ее могиле стоят слова Спасителя: «Приидите ко Мне все страждущие и обремененные, и Я успокою вас».

А. Бибикова.
А. Бибикова. Из семейной хроники//Исторический вестник, 1916, № 11, С. 404-426

0

7

История рода привела мадам Вуарен в Берново

Лето 2013 – такое богатое на встречи! В июле Берновский музей А.С.Пушкина посетила гостья из Франции, праправнучка декабриста Никиты Михайловича Муравьева – мадам Вуарен, урожденная Бибикофф (Бибикова).

http://img-fotki.yandex.ru/get/9103/138221085.59/0_a8e1e_7d70aa72_XL.jpg

Это приятная, очень живая и энергичная в свои 84 года женщина. Она понимает и говорит по-русски. Впрочем, с трудностями перевода блестяще справлялась сопровождавшая ее Татьяна Николаевна Ознобишина, тоже потомок декабристов.

Общение с этой женщиной, в которой ничто не выдавало возраста, было сплошным удовольствием. Поражали ее живой ум, уникальная память, серьезные вопросы и глубокие знания истории России. Мари (Мария) вполне современна: в совершенстве владеет компьютером, ведет переписку по электронной почте. Глядя на нее, понимаешь: в самом деле – возраст – это состояние души.

Жизнь Мари Вуарен была связана с медициной. Она училась в Англии и там же работала в больнице, затем во Всемирной организации здравоохранения в Женеве.

Мари исследует историю России и все, что связано с ее семьей. Она почти ежегодно приезжает в нашу страну, сама все хочет увидеть, осмыслить, понять.

Это немало – четыре поездки в Сибирь по местам проживания декабристов – Чита, Тюмень, Ялуторовск Тобольской губернии… Она исследует усадьбы, где жили ее предки Муравьевы, Чернышевы, Бибиковы. География поездок по России все расширяется.

Беседовать с нею интересно. Эта приятная седовласая женщина оказалась детальным исследователем. Представьте себе: Мари ведет свои изыскания во Франции, не имея возможности там работать с первоисточниками, при отсутствии интересующей ее литературы и справочного аппарата на французском языке. Она пользуется русскими текстами, переводит их на французский, систематизирует, обобщает, сама иллюстрирует тексты, объединяет по темам в папки. Ее труд составляет 8 папок на листах с двухсторонней печатью.

Эта работа оказалась настолько серьезной, что научная библиотека МГУ согласна принять ее на хранение. Кстати, там же хранятся и книги, когда-то принадлежавшие ее предкам Михаилу Никитичу и Никите Михайловичу Муравьевым.

Ее взгляд на исторический пласт России XIX века интересен тем, что все пропущено через себя. Мадам Вуарен уверена: иногда через одно слово, через одну фразу может раскрыться целая история.

Одна из таких фраз привела ее в Старицу. А для меня обернулась неожиданными вопросами. Мари узнала, что ее мать София крестилась в Тверской губернии, в Старице или уезде в 1887 году. В каком храме? И почему на старицкой земле? — Вопросы, на которые она ищет ответ.

А что привело ее в Берново? — Родственные связи с Муравьевыми. Иван Петрович Вульф (умер в 1814 году), хозяин Бернова, был женат на Анне Федоровне Муравьевой. Та доводилась двоюродной сестрой Михаилу Никитичу Муравьеву (1757-1807), воспитателю и другу Александра I, отцу декабристов Никиты и Александра. Михаил Никитич частенько гостил в Бернове и описал его в своих стихотворениях и прозаическом произведении «Эмилиевы письма», которые он даже назвал «Берновские письма». Гостила у Вульфов и родная сестра М.Н.Муравьева – Федосья Никитична, Фешенька, мать декабриста Лунина. Приезжала вместе с детьми и супруга его, Екатерина Федоровна. Вот как об этом вспоминает А.П.Керн, внучка И.П.Вульфа: «Я помню Никиту и Александра, приезжавших к нам из Москвы в Берново. Они были ужасно резвы, сорви-головы, и я их не любила за бесцеремонность обращения со мной и моей кузиной Анной Николаевной Вульф».

Историю семейства Муравьевых иначе как драматичной и не назовешь. Все начиналось так прекрасно. Супружеский союз Михаила Никитича и Екатерины Федоровны обещал быть счастливым и долгим. Для этого, казалось, было все: положение в обществе, связи, богатство. Их дети получили лучшее по тому времени образование, их ждала блестящая карьера. Но у судьбы свои законы.

Старший сын Никита – прапрадед нашей гостьи, прошел кампанию 1813-1814 гг., участвовал в сражениях при Дрездене и Лейпциге, в военных действиях против Наполеона, возвратившегося с о. Эльба. В Россию Никита Михайлович вернулся только в 1816 году и стал одним из основателей «Союза благоденствия». Вместе с младшим братом Александром участвовал в создании Устава Союза, разрабатывал Конституцию.

В 1825 году он уже женат на графине Александрине Григорьевне Чернышевой (1804-1832 гг.). Семейное счастье молодых супругов было недолгим. Свадьба состоялась 22 февраля 1823 года, менее чем через два года начались для них тяжелейшие испытания. Отсчет их пошел от восстания декабристов.

В июне 1826 года Никита Михайлович был приговорен к каторжным работам на 20 лет и отправлен в Сибирь. Его ждали Читинский острог, Петропавловский завод и поселение в Урике, в 10 верстах от Иркутска. Любовь молодых супругов не сломили ни арест мужа, ни Петропавловская крепость, ни Алексеевский равелин – одиночка в крепости. Не разлучили их ни рудники, ни остроги.

Александрина, оставив троих детей на попечение свекрови и сестер, последовала за мужем. Это о ней написал Н.А.Некрасов:

    «Пленителен образ отважной жены,
    Явившей душевную силу,
    И в снежных пустынях суровой зимы
    Сокрывшейся рано в могилу…»

В 16 суток молодая женщина преодолела путь от Москвы до Иркутска, несмотря на чинившиеся ей в дороге препятствия. Она писала свекрови: «Дорогая матушка, 800 верст от Москвы до Казани за 5 дней не так уж плохо. А что бы Вы сказали, узнав, что от Казани до самого Иркутска я делала по 300 верст в сутки? Пишу Вам и неотступно думаю о детях. Стараюсь гнать прочь тоску по ним, но разлука еще очень свежа». Кто тогда мог предположить, что эта разлука навсегда?

Рядом с мужем Александрина жила мыслями об оставленных детях. Несчастья одно за другим обрушивались на нее: разлука с детьми, смерть сына, уход из жизни родной матери (1828 г.) и отца (1831 г.). В ссылке семейство Муравьевых пополнилось еще тремя детьми. В Петропавловском заводе двое умерли, осталась одна, София. Ближние звали ее Ноннушкой.

Семейству Муравьевых, как, впрочем, и всем декабристам, были присущи порядочность, безукоризненная честность во всех проявлениях жизни, проходившей у всех на виду. Александрину Муравьеву звали ангелом-хранителем. В семьях декабристов ее обожали за душевное тепло, за умение поддержать, успокоить. Любил ее и простой народ. Забывая о себе, она успевала помочь всем. Казалось, ее любовь к семье и людям не закончатся никогда.

Но здоровье слабло, силы покидали Александрину. За полгода до смерти она писала свекрови: «Я старею, маменька, сколько у меня седых волос…» Накануне роковой развязки, чувствуя, что ее минуты сочтены, она позвала Е.И.Трубецкую, продиктовала той письмо к сестре, в котором просила позаботиться о муже и дочери Ноннушке. Она оставила Никите Михайловичу залог своей нежной, неограниченной любви – четырехлетнюю дочь, и стала первой жертвой неумолимого рока. Сибирская земля навсегда приняла прах молодой женщины. Ей было всего 28 лет.  Так завершила свой земной путь прапрабабушка нашей гостьи. Там же были похоронены и две дочери Муравьевых, рожденные и умершие в ссылке. На Петровском кладбище над захоронением матери и дочерей установили памятник из камня, изготовленный Н.А.Бестужевым.

Никита, на 36-ом году поседевший у гроба жены, пережил ее на 11 лет. Он сам воспитывал дочь Сонечку. Екатерина Федоровна, потрясенная смертью невестки, утратила чувствительность в ногах и с трудом передвигалась по дому. Она отправила в Сибирь к внучке гувернантку, Каролину Карловну.

Сонечка была «очень прелестным существом, необыкновенно одаренной прекрасными чувствами», несмотря на то, что первыми ее воспитателями были тюрьма и оковы.

Все декабристы беспрестанно заботились о воспитании и образовании своих детей. Они сами и их товарищи занимались с детьми русским и иностранными языками, музыкой, живописью, литературой, историей и другими дисциплинами.

Декабристы вдохнули в своих детей, а те – в своих любовь к ближним и веру в возможность и силу всего доброго и хорошего.

На воле матушка Никиты и сестры Александрины просили государя о возвращении Софии (Ноннушки) в Москву. Все прошения отклонялись.

Никита так и не смог оправиться от удара судьбы – потери жены. Октябрь и ноябрь – месяцы ее болезни и смерти – он всегда молчаливо тосковал и грустил. Он был разделен с женой только по смерти, которая настигла его на поселении в деревушке Урик. Горькими слезами оплакали декабристы эту потерю.

Только после смерти отца осиротевшую Сонечку доставили в Москву. Там ее нашли «румяной девочкой, до крайности живой и бойкой, ласковой, умненькой, разговорчивой и удивительно напоминающей свою мать». Девочку определили в Екатерининский институт. Екатерина Федоровна не дождалась, когда внучка закончит обучение. Она ненамного пережила старшего сына и не смогла обнять младшего. Ноннушка вспоминала свою бабушку так: «Она чуть с ума не сошла от горя и целые дни и ночи молилась. Она не могла ходить и совершенно ослепла от слез».

Девочка выросла, вышла замуж за дальнего родственника Бибикова Михаила Илларионовича. Все сложилось. Появились дети. Наладилась жизнь.

Софья Никитична, теперь уже Бибикова, до конца дней своих была хранительницей традиций декабристов в Москве. Жили Бибиковы на Малой Дмитровке. В этом доме собирались друзья и почитатели декабристов. Они имели возможность «прикоснуться к живым свидетелям прошлого». В доме стояла мебель, висели картины, миниатюры, принадлежавшие декабристам, мраморный бюст Никиты Михайловича, его старинное тяжелое кресло из Сибири – в нем хозяин и умер. Рядом – часы, сделанные в Сибири Н.А.Бестужевым и подаренные Александрине Муравьевой незадолго до ее смерти. В доме на Малой Дмитровке бывал Лев Толстой, работавший в то время над романом о декабристах. Хозяйка, живая история, много показала и рассказала ему.

Судьбу Софьи Никитичны тоже не назовешь безоблачной. Умерла ее 16-летняя дочь, тяжело болели два сына. С потерей третьего сына, двадцатидвухлетнего Сержа, она никогда не снимала траура и вся ушла в веру. Умерла она внезапно 7 апреля 1892 года.

Но с уходом Ноннушки не прервалась история семейства, где слились родословные связи Муравьевых, Чернышевых, Бибиковых, Луниных. После революции внучка Ноннушки, София, уехала из России. Сегодня дочь той самой Софии, мадам Вуарен, урожденная Бибикофф, терпеливо и тщательно исследует историю своих предков, которую невозможно понять и отделить от истории России. И не одна она. Потомки многих декабристов изучают эти вопросы.

Мари побывала в Яропольце, усадьбе Чернышевых, и с грустью говорит о постигшем ее запустении. Впереди – поездка в Псков и область – туда «зовет» ее линия Чернышевых.

Берновский дом и усадьба Вульфов раскрыли еще несколько страниц из жизни ее предков, подарили ей много светлых минут и оставили самые добрые впечатления. Впрочем, вот письмо Мари, отправленное в Берново из Франции по электронной почте:

«Я прочитала и перевела «Эмилиевы письма» и попыталась выяснить, что значит Берново для Муравьевых. Как вы понимаете, автор «Писем» — Михаил Никитич Муравьев – мой прямой предок. Благодаря Татьяне Ознобишиной я увидела дом, где он провел так много часов. Я плохо пишу по-русски, но я уверена, что вы поймете, как я заинтересована и благодарна вам. Сейчас я нахожусь во Франции в Альпах на лето.

Мари Вуарен, урожденная Бибикофф.»

Провожая гостей и прощаясь с ними, я размышляла о том, что кем бы ни стали дети, внуки, правнуки декабристов, в подражание предкам они будут стараться вести достойную жизнь и уж точно – беспамятством они не заболеют. Ведь предки их – декабристы – по словам Л.Н.Толстого, «… были всегда интересны и вызывают самые серьезные мысли и чувства».

Тамара КОЧНЕВА, старший научный сотрудник музея А.С.Пушкина в Бернове.

Источник

0

8

C. Н. Бибикова
Воспоминания о моем отце Никите Михайловиче Муравьеве

Вступление.

Москва. Сего 28 августа 1871 г.

Многие часто говорят мне, зачем я не пишу воспоминаний моего детства, не оставляю детям моим письменного рассказа о выдающихся из ряду обыкновенной жизни событиях, выпавших на мою долю с раннего детства? Сама я всегда желала передать им, во всей возможной целости, очерк такой высокой и чистой личности, какою был мой отец. Но меня всегда останавливала боязнь не суметь передать все виденное и слышанное мною, страх не найти того горячего сочувствия, того понимания характера отца моего, без которого я считала бы мой рассказ святотатством, повержением святыни моей праздному любопытству. Наконец, и это главная причина, останавливающая до сих пор мое перо. По ученикам судят об учителе, и я боялась, сознавая вполне свое недостоинство и нравственную нищету, подпасть под осуждение Апостола: «Ради вас хулится имя Христово между языками». Еще одно побуждение останавливало меня. Единственное, что уцелело во мне из всего духовного наследства отца моего, это, кроме горячей любви к моей Родине, любовь к правде и отвращение ко лжи. Описывая все, что мне пришлось видеть и испытать, мне придется коснуться лиц, память которых я уважаю, но которые имели свои слабые стороны, которых и не могла не заметить и которых не всегда могу оправдать. К величайшему моему счастью, личность отца моего так светла и чиста, что мне не придется скрывать ни одного пятнышка. Все его действия, слова, побуждения были прямы, светлы , и двигателями его были любовь к Богу, к Родине, к правде и к ближнему. Он всегда до конца готов был пожертвовать и своей жизнью и даже детьми своими за святость своих убеждений.

Цель моя – оставить сыновьям моим воспоминание об отце моей и желание, чтобы пример его жизни прошел для них не бесследно.

Гл. Характер отца.

Сего 26 ноября 1872 г.

Не знаю, удастся ли мне довести до конца дело и оставить сыновьям воспоминание об их деде. Если бы Богу угодно было сохранить мне отца моего, я уверена, что не только я сама была бы совсем другою, но и влияние его распространилось бы и на сыновей моих и укрепило бы в них и развило все врожденные задатки добра. Вся жизнь моя потерпела от того, что я так рано лишилась отца моего (мне еще не минуло 14 лет. Я родилась 10 мая 1829 года, а отец скончался 28 апреля 1843 года [текст приписан Бибиковой на полях]), так рано осталась без руководителя, которому верила смело во всем, видя в нем поборника добра и истины. Сильный и яркий свет, как заря прекраснейшего летнего дня, озаривший мои первые годы, померк, и туман, окруживший меня, все сгущался, и взор мой понапрасну искал светоча, по которому направить свои шаткие шаги.

Я начинаю помнить отца моего во время болезни моей матери. Помню его грустное, озабоченное лицо.

Ни у кого не встречала я такого сильного религиозного чувства, такой веры, как у отца моего. Вместе с тем, он не бросался в глаза исполнением обрядовой стороны религии, хотя и не пренебрегал ею. Здоровье его не позволяло ему ни соблюдать всех постов, ни ходить в суровую сибирскую зиму в холодную церковь. Но дома он молился.

Когда бывало приезжала к нам из Иркутска жена губернатора, женщина довольно ветреная, хотя добрая, и говорила всякий вздор и жеманилась, отца, видимо, коробило, он молчал и краснел. Дама догадывалась, что хозяину неприятен ее тон, и переменялась и избегала бывать у нас. На ты, кроме с братом, он был только с двоюродным своим братом М. С. Луниным, с двоюродным братом моей матери Ф. Ф. Вадковским и с Ив. Дм. Якушкиным.

В 1836 году 1 апреля он сломал себя ключицу, упав с лошади, которая споткнулась, возвращаясь от кн. Мар. Ник. Волконской (которая была именинница) из Усть-Куды. Не желая огорчить престарелую свою мать, которую он обожал, он скрыл от нее этот случай и продолжал писать ей как ни в чем не бывало каждую почту, причем в первый раз с ним сделался обморок.

Помню, как он на меня рассердился за то, что я не встала, чтобы отвечать на поклон хозяину нашему 70-летнему крестьянину Дм. Водохлебову. Я была девочкою 8 лет и сидя ему поклонилась вполуборот. Сословные предрассудки не существовали для него. Он сажал с собою за стол крестьянина (или вернее посельщика Анкудинова) к великому негодованию своего камердинера и в то время единственного нашего служителя Семена, должна признаться, должна признаться, избалованного отцом, которого если можно было в чем упрекнуть, так это в мягкости характера, доходящей иногда до слабости. Доброту его люди иногда употребляли во зло. Он обращался с ними всегда приветливо и иногда давал прозвища. Афанасьевну, мою старую няню, он называл Афанас; Семена — Симеон странноприимный, нашу стряпку Фролову (так зовут в Сибири кухарок) — Фролиха быстроногая. Она была действительно чрезвычайно усердна и проворна и варила отличный квас, который всегда заходил пить В. Льв. Давыдов (в Петровском Зав.), отлично пекла хлеба и блины. Помню я, как однажды какой-то заезжий чиновник после обеда у нас закричал в беседке: «Человек, подай трубку» и Семен не тронулся с места, к великому его негодованию. Отец спокойно сказал: «Семен, подай, пожалуйста, трубку», что сию минуту и было исполнено. Потом, обратясь к гостю, сказал: «Что ж делать, он уже так привык, может быть и немного избалован моим обращением».

Никогда не забуду я, как он усовещевал одного работника (отец занимался хлебопашеством и держал летом до 90 человек работников и поденщиков) сознаться в том, что он умышленно сломал плуг. Работник, по прозвищу, которое он вполне оправдывал, Дурнов долго запирался, но когда отцу удалось убедить его в гнусности лжи, усугубляющей его вину, и он сознался, отец тотчас же отпустил его с миром и даже с радостью, что убедил человека не лгать. Дурнов нарочно испортил плуг из закоснелости и неприязни к нововведениям, которые отец проводил в земледелии и которые составляли для него большое утешение.

12 марта 1886 г.

Забыла я еще сказать одно про отца моего. Я росла, как сказано уже выше, без матери; с 4 лет до 10 при мне находилась гувернантка, посланная моею бабушкою в Сибирь. А когда мне шел 11-й год, дядя мой (брат отца) женился на племяннице Каролины Карловны, гувернантки моей, и мы все жили в одном доме. Обе они уже покойницы и не хочу говорить что бы то ни было против их пошлости, но истина вынуждает меня сказать, что от обеих много мне пришлось перенести горя и обид, часть мною не заслуженных. Первая женщина умная, имела много прекрасных качеств и даже доброе сердце, но ее натура пылкая, страстная, ее природное властолюбие и самолюбие составляли несчастье ее жизни, внутренняя борьба ее разряжалась порывами, и мне безвинно приходилось терпеть от них. Ребенка более всего возмущает несправедливость, и я сильно страдала. Отец в утешение всегда говорил мне: «Не плачь, не огорчайся; лучше и легче быть обиженной, чем обижать самой».

Вообще хотя отец несомненно всем сердцем и душою любил меня, единственную его отраду в ссылке, не разделял того мнения, что от детей надо скрывать все [слово неразборч., прим. публикатора (С.Ф. Коваль)], а напротив, по его понятиям, человек с детства должен привыкать к мысли, что жизнь полна горя и страданий, и потому отец никогда не скрывал от меня печальных событий и не старался (как я видела многих других родителей) представлять всегда в другом, более розовом виде, развлекать детей. Его убеждение было, что горе и страдания неизбежны в жизни, что надо привыкнуть смолоду глядеть на них прямо, что они закаляют душу для терпения, служат предохранением от излишней привязанности к непрочным земным благам и укрепляют веру.

Примечания

Воспоминания Софьи Никитичны Бибиковой (урожд. Муравьевой) о своем отце Никите Михайловиче Муравьеве сохранились в очень небольших отрывках в фонде Муравьевых (ЦГАОР, ф. 1153, оп. 1, д. 155 и 156). Воспоминания в рукописи в двух толстых тетрадях с хорошим переплетом, написаны набело и представляют собой две редакции (раннюю 1870-х и более позднюю 1880-х гг.). Обе редакции не выдержаны в задуманном плане. Можно сказать, что из четырех глав и «Вступления» С. Н. Бибикова только частично написала «Вступление» и первую главу «Характер отца». Вторую и третью главы, посвященные каторге в Чите и Петровском Заводе, и четвертую «Поселение в Урике» она даже не начинала писать. Вторая редакция была скорее сокращенным вариантом ранее написанного текста, подвергшегося основательному пересмотру. Кое-что даже было уничтожено. 5 марта 1887 г. Софья Никитична делает запись: «Даже многое, перечитав, уничтожила, чтобы не огорчать своих ближних...» (там же, д. 156, л. 74). Семейные несчастья (смерть единственной дочери и любимого сына в 1870-е гг., болезнь, приковавшая надолго к постели мужа, Михаила Илларионовича Бибикова, и смерть его в 1881 г., болезнь двух или трех оставшихся сыновей) настолько потрясли С. Н. Бибикову, что она уже была не в состоянии продолжить свои «Воспоминания об отце». Они так и остались в набросках 1872–1873 гг., дополнившись небольшими позднейшими заметками, отражавшими неизлечимый физический и нравственный недуг когда-то волевой и сильной женщины, интересовавшейся литературой, политикой, искусством. Последняя запись от 26 декабря 1891 г. — стихотворение о тяжести жизни. В 1892 г. С. Н. Бибикова умерла в Москве, в собственном доме на Малой Дмитровке. Воспоминания ее внучки А. Бибиковой «Из семейной хроники», опубликованные в журнале «Исторический вестник», 1916, XI, с. 404–426, составлены по воспоминаниям С. Н. Бибиковой и ничего нового из сибирской жизни семьи Н. М. Муравьева не содержат. Поэтому в настоящий сборник включены воспоминания С. Н. Бибиковой, известной в кругу декабристов и их современников под именем Нонушки. Ее детские воспоминания, суждения о жизни с отцом в Сибири, несомненно, представят интерес для массового читателя и специалиста.

Публикуемый текст воспоминаний взят в основном из дела 155 и дополнен частично по тексту дела 156 записями, имеющими связь с главным сюжетом. Купюрам подвергнуты очень немногие места, преимущественно касающиеся детского восприятия переживаний отца.

В потомках ваше имя оживет. Воспоминания о декабристах в Сибири. Иркутск, 1986. С. 62–65
С. Н. Бибикова, 1858–1859 гг.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДОСЛОВИЕ И ПЕРСОНАЛИИ ПОТОМКОВ ДЕКАБРИСТОВ » Бибикова (Муравьёва) Софья Никитична.