Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Репнин Николай Григорьевич.


Репнин Николай Григорьевич.

Сообщений 1 страница 10 из 40

1

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ РЕПНИН

http://sf.uploads.ru/Jvlwo.jpg
В.Л. Боровиковский. Портрет Н.Г. Репнина. 1806 г.

Николай Григорьевич был старшим сыном сподвижника Румянцева и Суворова, боевого генерала князя Г. С.Волконского, женатого на последней в роде княжне Репниной. Четырнадцатилетннм подростком Н.Г.Волконский уже окончил курс Сухопутного кадетского корпуса и начал службу в гвардии, а в двадцать два года был полковником. После смерти деда, фельдмаршала князя Н.В. Репнина, Николай Григорьевич в 1801 г. наследовал его фамилию.

Хотя Репнин уже в 1799 году принимал участие в сражении у Бергена (в Голландии, в корпусе Германа), настоящее боевое крещение он получил в 1805 году под Аустерлицем, когда во главе эскадрона кавалергардского полка участвовал в лихой атаке, описанной Толстым в “Войне и мире”. При этом из эскадрона Репнина уцелело всего восемнадцать человек, а сам он, раненный пулей в голову и контуженный, оказался в плену. Толстой привел и разговор Репнина с Наполеоном, заявившим: «Ваш полк честно исполнил свой долг».

Произведенный после войны в чин генерал-майора, Репнин в 1809 году был назначен русским послом при дворе вестфальского короля Жерома Бонапарта, а через полтора года перемещен с тем же званием в Мадрид, где незадолго до того королем стал другой брат Наполеона – Иосиф. Однако до места нового назначения Репнину добраться не удалось – его под различными предлогами надолго задержали в Париже. Положение испанского короля было весьма ненадежным, и Наполеон не хотел, чтобы свидетелями этого были европейские дипломаты.

В марте 1812 года Репнин получил в командование 9-ю кавалерийскую дивизию, входившую в корпус Витгенштейна, и во главе ее сражался под Клястицами, Полоцком и Чашниками. В 1813 году, командуя авангардным отрядом, он перешел Одер близ Кюстрина и занял Берлин, затем участвовал в сражениях под Дрезденом, Кульмом и Лейпцигом и, наконец, был назначен на почетный и ответственный пост генерал-губернатора Саксонского королевства.

Незадолго перед этим война продвинулась на территорию Саксонии, бывшей уже ряд лет одним из вассальных государств французской империи.

В Лейпцигской битве саксонские полки повернули оружие против французов, но преданный Наполеону король Фридрих-Август остался ему верен и был отстранен от управления государством.

Ни одно из совершенных до этого Репниным дел не было столь трудным, как то, что предстояло ему теперь. Страна, много лет отдававшая свои средства и силы непрерывным войнам Наполеона, оказалась истощенной и разоренной. Многие населенные пункты были сожжены во время недавних боев, правительственные чиновники деморализованы, государственная касса пуста. До пятидесяти тысяч раненых и больных солдат и офицеров всех национальностей оставались на территории Саксонии и требовали забот и лечения. Во многих местностях остро ощущался недостаток съестных припасов, а кое-где начались опасные эпидемии.

Первым вопросом, за решение которого взялся Репнин, были финансы. Рядом разумных мероприятий ему удалось в несколько месяцев добиться того, что курс саксонских ассигнаций повысился почти вдвое. По приказу генерал-губернатора большое количество дворцового столового серебра было перечеканено на монету. Уплата по государственным долгам не прекращалась, и кредит страны, управляемой русским наместником, постепенно укреплялся. Жалованье государственным чиновникам начали выплачивать наличными деньгами, в то время как при короле его часто заменяли фарфоровыми изделиями королевской Мейссенской фабрики.

Для прямой помощи населению Репнин учредил комиссию, ассигновав в ее распоряжение триста тысяч талеров. Бесплатно или на льготных условиях комиссия выдавала пострадавшим от войны продовольствие, зерно для посевов, распределяла рабочий и племенной скот, отпускала дрова и материалы для восстановления жилищ и других построек. Чтобы облегчить условия жизни саксонцев, многие пошлины и подати были отменены, а остальные снижены. Возобновлялась и упорядочивалась деятельность судебных, административных и почтовых учреждений. По всему государству отстраивались разрушенные общественные здания, исправлялись дороги.

В столице – Дрездене – восстановили через Эльбу каменный мост, одну из арок которого взорвали отступавшие французские войска. Приведенные в порядок, открылись для всего населения места общественных гуляний, так называемая Брюлевская терраса и Гросс Гартен, большая часть которых ранее была доступна только королю и придворным.

Восстановительные работы в Дрездене обошлись в семьдесят тысяч талеров. Эта сумма была выручена от продажи с торгов леса, камня и других строительных материалов, полученных при разборке ненужных более укреплений вокруг города, построенных французами, хотя по тогдашнему военному обычаю эти сооружения становились собственностью победителя, нового хозяина города.

Интересно отметить, что русский генерал-губернатор не только ничего не нажил за время своего управления страной, но еще и потратил значительные собственные средства, щедро расходуемые на благотворительность.

Возобновили свою деятельность академии – инженерная, артиллерийская, лесная, горная и художеств, находившиеся в различных городах Саксонии. В медико-хирургическую академию Репнин пригласил несколько новых профессоров, при ней учреждены были две новые клиники и бесплатная поликлиника для бедных.

Все распоряжения генерал-губернатора и бюджет королевства публиковались для всеобщего сведения в специальной газете.

Исторические события шли своим чередом. Весной 1814 года армии Наполеона были окончательно разгромлены и войска коалиции во главе с русскими вступили в Париж. Вскоре собравшийся в Вене конгресс приступил к обсуждению новых границ европейских государств.

В первых числах ноября 1814 года, через год с небольшим после начала своей деятельности в Дрездене, Репнин получил приказ покинуть город. В прощальной речи, обращенной к магистрату, он сказал: «Вас ожидает счастливое будущее. Саксония остается Саксонией; ее пределы будут ненарушимы. Либеральная конституция обеспечит ваше политическое существование и благоденствие каждого! Саксонцы! Вспоминайте иногда того, который в течение года составлял одно целое с вами...».

В 1816 году Репнин стал генерал-губернатором Малороссии. Не входя в подробности его деятельности, отметим только, что с редкой для своего времени широтой политических воззрений и гуманностью он неизменно отстаивал перед петербургскими бюрократами интересы свободного украинского казачества и не раз письменно и устно высказывался за освобождение крепостных крестьян, открыто обвиняя помещиков в отсутствии заботы о подвластных им людях, в невежестве и жестокости.

Отличаясь редкой добротой и отзывчивостью, Репнин был инициатором выкупа из крепостной зависимости великого русского актера М.С.Щепкина, внеся из своих средств четыре с половиной тысячи рублей – почти половину всей необходимой суммы. Его покровительством пользовались многие просвещенные украинцы; среди них назовем историка Д.Н. Бантыш-Каменского и драматурга И.П.Котляревского, пьеса которого «Наталка-Полтавка» была напечатана благодаря Репнину.

В 1826 году был осужден и сослан в Сибирь младший брат Репнина член Южного тайного общества С.Г.Волконский. При следствии по делу декабристов вскрылось, что много лет близкий к малороссийскому генерал-губернатору правитель его канцелярии М.Н.Новиков являлся учредителем первого политического тайного общества и автором проекта республиканской конституции, а состоявший адъютантом Репнина М.И. Муравьев-Апостол – также член тайного общества и участник революционного выступления Черниговского полка.

Несмотря на то, что Новиков умер в 1822 году, а Муравьев-Апостол давно не служил при Репнине, все эти связи несомненно повлияли на судьбу малороссийского генерал-губернатора, продолжавшего держать себя независимо и чуждого лести и угодничества.

Уже говорилось о замене Николаем I подавляющего большинства руководящих деятелей, участников войны 1812 года, избранными царем «генералами от чернил». То же произошло и с Репниным. Неожиданно для него после изъявлений «благоволения» за борьбу с неурожаем 1833 года он был заменен на Украине бездарным, жестоким и тупым генералом Левашовым – следователем и судьей по делу декабристов. А еще через год тот же Левашов обвинил Репнина в «хищении» двухсот тысяч рублей. И хотя позже было установлено, что бывший генерал-губернатор израсходовал их целиком на постройку здания одного из учебных заведений, приложив к этому еще шестьдесят пять тысяч рублей из собственных средств, и что виновен он только в несоблюдении неких формальностей, карьера Репнина как государственного деятеля была навсегда окончена, несмотря на то, что ему было всего пятьдесят шесть лет и он обладал большим и разнообразным опытом административной работы.

Отметим в заключение, что высокие душевные качества Репнина унаследовала его дочь Варвара Николаевна, бывшая истинным другом Гоголя и Шевченко.

Портрет Н.Г. Репнина, находящийся в Военной галерее, написан Доу с натуры, о чем свидетельствует подпись на холсте слева. Исполнен он около 1825 года, Репнин запечатлен в расцвете сил и в зените служебного поприща – генерал-губернатором Малороссии. Очевидно, Репнин был человеком скромным и, позируя для этого официального портрета, облекся в вицмундир без шитья, при котором не носились чересплечные орденские ленты.

Помимо воспроизводимого нами портрета, сохранилось еще несколько живописных изображений Н.Г. Репнина. Один из ранних портретов написан В.Л.Боровиковским. Художник передал образ молодого гордого кавалергарда времени Аустерлица. Со второго портрета, писанного известным швейцарским художником Д. Горнунгом, на нас смотрит бледный старик с грустным выражением лица. Он одет в статское, но с белым орденским крестом Георгия 3-й степени на шее, напоминавшим и ему самому и окружающим о боях Отечественной войны 1812 года, в которых он героически сражался.

Следует отметить, что сравнение обоих этих портретов с работой Доу говорит не в пользу последнего. Боровиковский и Горнунг сумели дать и более тонко обрисованный с психологической стороны, и более живописный образ Н.Г.Репнина, примечательную историю жизни которого мы кратко здесь рассказали.

0

2

http://sf.uploads.ru/hdFZo.jpg
Дж. Доу. Портрет Н.Г. Репнина. 1820-е гг.

0

3

ВОСПОМИНАНИЯ КНЯЖНЫ ВАРВАРЫ НИКОЛАЕВНЫ РЕПНИНОЙ

(1808—1839)

В составе архива Орловых — Репниных — Волконских — Кривцовых, хранящегося в рукописных фондах Государственного Литературного музея, есть воспоминания княжны Варвары Николаевны Репниной. Они были написаны по-французски в 1880—1889 гг. Это две тетради, переписанные набело (Фонд 1. Опись 2. Дела 17 и 18).

Записки В. Н. Репниной представляют собой довольно подробную семейную хронику от ее детских лет до 1839 г. В ней описывается жизнь княжны и всей ее знаменитой и многочисленной родни как в России, так и во время ее частых заграничных путешествий.

Автор рукописи — фрейлина княжна Варвара Николаевна Репнина (1808—1891) хорошо знакома литературоведам и историкам по ее воспоминаниям о Н. В. Гоголе и по ее переписке с Т. Г. Шевченко. Соседство этих двух великих имен говорит о незаурядности личности Варвары Николаевны, одной из выдающихся русских женщин XIX века. Она была не лишена литературного таланта и печаталась под псевдонимом «Лизварская». Широко известна была В. Н. Репнина и своей благотворительностью, дверь ее дома всегда была широко открыта для всех бедных и страждущих. Граф С. Д. Шереметев, приходившийся Варваре Николаевне троюродным братом, в своих воспоминаниях писал: «В ней было что-то кипучее, пламенное и отзывчивое на всякое доброе дело. <...>Потребность не бездействовать и постоянно делать добро, доискиваться до нужды и по-евангельски приходить к ней на помощь — вот отличительная черта Варвары Николаевны.»*

Свои воспоминания В. Н. Репнина посвятила внучатой племяннице — Елизавете Николаевне Орловой (1861—1940) — личности также примечательной. Она была внучкой декабриста М. Ф. Орлова и близкой родственницей декабристов С. Г. Волконского и С. И. Кривцова. Е. Н. Орлова обладала демократическими взглядами и все свои силы и время (как и ее «бабушка» В. Н. Репнина) посвящала делам благотворительности. Она первой в России начала вывозить на дачи детей московской бедноты; она организовала «Комиссию домашнего чтения», которая высылала требуемые книги людям, жаждущим знания, но не имеющим возможности поступить в учебные заведения. Наконец, она воспитывала в своем доме более 10 девочек-сирот. Хорошо знавший Е. Н. Орлову пианист А. Б. Гольденвейзер так писал о ней: «Елизавета Николаевна на всю жизнь осталась старой девицей. Все свои средства она почти целиком отдавала на воспитание девочек-сирот. Они жили в полном довольстве, учились и все вышли в люди.<...> Елизавета Николаевна была человеком незаурядным. Не отличаясь особенно глубоким умом, это была очень тонкая, деликатная натура, в лучшем смысле слова — аристократическая. Орлова обладала недюжинным художественным дарованием. <...> После революции, когда от ее богатства ничего не осталось, она стала работать как художник-профессионал — преподавала в одной из художественных школ Москвы и давала частные уроки живописи».

Как уже говорилось, воспоминания написаны по-французски с вкраплением некоторых слов на русском языке. При публикации перевода слова, написанные по-русски, выделены курсивом, сохранены авторские подчеркивания. В публикации использованы изобразительные материалы из архива Репниных, хранящегося в Государственном Литературном музее.

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ ЛИЛИ ОРЛОВОЙ

1880 ГОД

ТОМ ПЕРВЫЙ

Дорогая Лили1, на днях мне пришло на ум записать для тебя мои отрывочные воспоминания: те, что остались в моей памяти, и те, что мне довелось услышать. Начну с моего рождения. Сама я не сильна в хронологии, но мое второе «я», всегда столь склонное мне льстить, сохранило в памяти рассказ о моем рождении. Я родилась в Москве в Лефортове в загородном доме моих родителей2, находившемся рядом с прекрасным домом с садом, который принадлежал моему деду3 с материнской стороны.

У нас тоже был дом с красивым садом, там в 1816 году, когда родилась моя сестра Лили4 — твоя бабушка, была прелестная купа дубов, выросших из желудей, которые мой отец посадил в день рождения своего первенца, названного Василием5, родившегося в 1806 году, 20 июля. Вот и пошли отрывочные воспоминания: я собиралась рассказать тебе о своем рождении, а оказалась в тени Васиных дубов. Вернемся к моей персоне. Я родилась в 1808 году, 19 июля, в пять часов утра; от этого, полагаю, моя склонность к теплу и свету. Я неоднократно слышала, как мадемуазель Генриетта Калам6, гувернантка моей матери, рассказывала, что 19 июля 1808 года мой отец, со слезами на глазах, вошел к моей тетушке, маминой сестре, которая жила у моих родителей и тогда звалась Катенькой, а позже стала графиней Екатериной Алексеевной Уваровой7, и объявил ей, а также находившейся рядом мадемуазель Калам, о моем рождении; волнение отца было вызвано тем, что моя мать очень мучилась при моем рождении. Когда моей тетушке и мадемуазель Калам позволили на меня взглянуть, то последняя, много лет спустя вспоминая эту минуту, говорила мне: «Кто бы мог сказать, что это крошечное существо, такое худенькое и смуглое, станет моим ангелом-утешителем».

http://s3.uploads.ru/K3QUG.jpg
 

Моя мать кормила меня сама, как и моего брата; но когда мне было шесть месяцев, у нее сделалась лихорадка, молоко пропало, и пришлось воспользоваться козой; от этого, как говорил отец, у меня манера подпрыгивать. Но мне не понравилась пища, которой снабжала меня моя рогатая кормилица, потому что я всегда не любила молоко, а козье особенно. И вот мне опять придется перескочить на несколько лет вперед. Десяти лет я была маленькая и тощая, как щепка, и мама́ нашла полезным поить меня, сразу по пробуждении, парным козьим молоком, в него добавляли ложку рома. Однажды утром, когда на мое счастье брат вошел вместе с мама́ в мою комнату, я более, чем обычно, чувствовала отвращение к молоку и не пожелала его пить. Тогда мама́, после всяческих уговоров, хотела меня шлепнуть. Я извивалась, как червяк, чтобы избежать маминого шлепка. Добрый Вася стал умолять мама́ не наказывать меня — она согласилась, и я уже не помню, была ли таким образом избавлена от необходимости глотать это противное козье молоко. Вернемся назад. Вася, я и твоя бабушка, все трое, родились в одной и той же комнате. Я очень любила этот дом и сад. Позже мама́ подарила его мне, и если бы он не был продан, я передала бы его тебе, но он ушел туда, куда уходит все, куда уходит лепесток розы и лист лавра, — к сожалению, там не было ни роз, ни лавров. Этот дом был съеден долгами. Избави тебя Бог иметь их, дорогая Лили, когда ты станешь владеть чем-либо. Два, да что я говорю, три дома, имевшие честь носить мое славное имя, исчезли по той же причине. Если иной раз я об этом сожалею, потому что иметь свой угол и сад, где нынче я могла бы покоить свои 72 года в тени прекрасных деревьев, было бы очень приятно, но по зрелом размышлении лучше ничего не иметь и говорить себе, согласно Апостолу: «Ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего». (Послание к Евреям, гл. XIII, стих 14)8.

Год 1812, столь памятный патриотическими воспоминаниями (вспомни о твоем прадеде Раевском9, отличившемся при Бородине). Год 1812, хотя мне было всего четыре года, оставил у меня кое-какие воспоминания; прежде всего о моем втором брате Алеше, который был на год младше меня и родился в Касселе, когда мой отец был там российским посланником при Жероме10, брате Наполеона I. Отец рассказывал мне, что как-то раз мама́, набрав белых грибов, велела приготовить их по-русски, и мои родители с удовольствием их ели. Тамошний бургомистр явился предупредить папа́, что мама́ набрала ядовитых грибов! Папа́ выслушал это трагическое предостережение со смехом и пригласил упомянутого бургомистра отобедать на другой день. И ему удалось уговорить бургомистра угоститься этим так называемым ядом, которым, как он уже видел накануне, угощались мои родители. Еще один забавный случай: с нами был русский слуга, печник, по имени Иван. Мама́ приказала ему сделать в квартире русские печи, по крайней мере в детских комнатах. Нас было четверо: Саша11, Вася, я и Алеша. Жители Касселя восторгались этими печами, заменившими их ужасные железные печки, — но едва мои родители съехали, владелец дома приказал их разобрать! Что значит привычка! Поистине это — вторая натура.

Отец Виктора Гюго был французским посланником в Касселе, и мой брат <Вася> в раннем детстве играл с Виктором Гюго, что, однако, не сделало его склонным к поэзии.

В 1811 году мы были в Париже. То был год знаменитой кометы, которой приписывали благоприятное воздействие на урожай винограда. «Вино кометы», как говорили в моем детстве, ценилось особенно. Думаю, что именно в том году мои родители посетили в Эпернэ одного богатого владельца виноградников, изготовлявшего шампанское. Я забыла его имя. Он был очень гостеприимен, угостил слуг и кучеров и велел положить бутылки с шампанским в сумки при сиденьях экипажа.

Мой отец был назначен посланником в Испанию, где Наполеон I посадил на трон своего брата Жозефа12, но по причине, мне не известной, Наполеон удерживал папа́ в Париже. От той поры у меня есть всего одно воспоминание: возле дома, который мы занимали, был садик, куда меня водили гулять. Выше нас жила госпожа Лафон, не знаю, кто такая. Однажды она бросила мне из окна конфету, упавшую мне на голову. Когда позже я говорила, что помню это, то меня уверяли, что мне об этом рассказали. Я же настаиваю, что помню это сама.

Вернемся в Петербург. Я помню, как мой братик Алеша сидит у столика и пьет желудевый кофе — еще одна гадость, которой тогда поили детей ради здоровья. Он звал меня Вава. Как-то утром, войдя с Васей к мама́, мы нашли ее сидящей в кресле спиной к единственному окну и с необыкновенно грустным видом. Она сказала нам, что Господь забрал нашего братика. Я дернула Васю за руку позади маминого кресла и сказала: «Отчего мама́ не посылает прислугу в лес, чтобы найти Алешу?» Не понимаю, о чем я тогда думала. Не помню Алешиной болезни, — возможно, нам не разрешали входить в его комнату, когда он болел. Еще помню, что однажды я пошла вслед за мама́ в переднюю, где стояла какая-то женщина с ребенком на руках, лицо его было покрыто красными пятнами. Мама́ меня отослала, но было поздно, — я заболела корью и остальные вслед за мной.

Поскольку после вступления французов в Москву и всех сражений было много вдов и сирот, мама́ основала Дамское общество и стала его председательницей. Пособия носили по домам. Мама́ основала институт, существующий поныне и называемый Патриотическим институтом13. Все этому содействовали: купцы бесплатно снабжали мебелью и тканями, учителя давали уроки также без вознаграждения. Это продолжалось один год. Вспоминаю, что когда мы снова вернулись в Петербург и жили на даче на Аптекарском острове, мама́ устроила угощение для воспитанниц этого института и лотерею из разных вещичек, которые привезла из-за границы. Спустя годы я встретила двух воспитанниц: мадемуазель Херсонскую, что недавно умерла в Троице, и девицу Жукову, вышедшую за господина Даниэля, который был гувернером Алеши Уварова14, моего кузена. Этот господин Даниэль был большой оригинал: чтобы не стать, говорил он, рабом привычки нюхать табак, он прекращал это делать от начала июня до конца июля и снова принимался нюхать все прочие месяцы года!

Мама́ должна была снова ехать за границу и передала председательство в Патриотическом институте своей сестре, а моей тетушке Уваровой. Мадемуазель Калам была ее правой рукой: она посещала бедных, некоторые из них приходили к ней. Как-то раз одна женщина, которой она отказала в пособии по причине ее дурного поведения, явилась со своими требованиями прямо к ней в комнату, кричала и не желала уходить, тогда мадемуазель Калам, будучи одна, принялась кричать: «Иван, Федор, Василий, да возьмит эта женщин, прогонит ей!» Она очень плохо говорила по-русски, объясняя это тем, что за 45 лет, проведенных в России, имела возможность слышать русскую речь только от прислуги.

В том же 1812 году папа́ был на войне в корпусе Витгенштейна15. Мама́ говорила нам (нас теперь было только трое: Саша, Вася и я), что мы должны молиться за папа́, который сражается, на что я сказала, что будет смешно, если он вернется с одной рукой! Саша толкнула меня локтем и указала на мама́: по ее щекам текли слезы. Мои столь давнишние воспоминания бледнеют по мере того как я старею, и иной раз мне приходит в голову, что я выдумываю небылицы. Однако, я помню, что рассказывала этот случай много лет тому назад, думаю, что это правда, но не могу удостовериться, потому что мама́, Саши и Васи уже нет!

У меня была старшая сестра Маша, умершая до моего рождения, потом сестра Соня, прожившая лишь полгода, и брат Гриша, умерший шести недель; о них у меня нет никакого воспоминания. Алеша, Соня и Гриша погребены в Невском монастыре в Петербурге. Много лет назад я посетила их могилы: три совершенно одинаковые могилки! Я бы хотела побывать там еще. В тот же день я была с моей тетушкой Софи Волконской16 в монастырской церкви и испытала странное чувство, читая у своих ног столько знакомых имен, от коих остались только надгробные плиты, покрывающие весь пол церкви! Что касается моей сестры Маши, то Анна Николаевна Бантыш-Каменская17, мамина подруга, отвезла ее тело (она также умерла в Петербурге) в Москву и положила ее в могилу, где покоится тело папиного деда — князя Николая Васильевича Репнина18, в Донском монастыре.

Мы уехали за границу, думаю, в 1814 году. Папа́ был назначен генерал-губернатором Саксонии19. Я очень хорошо помню Дрезден, Брюлеву террасу с большой лестницей, заново устроенной папа́, и мост через Эльбу, две или три арки которого французы взорвали, а папа́ восстановил. Мы жили в королевском дворце. Я смутно помню некоторых офицеров, служивших под началом папа́ в то время: Иллариона Михайловича Бибикова20 — адъютанта, его брата Владимира21 — дежурного офицера, Бедрягу — тоже адъютанта, Ритикова — также адъютанта, господина Функе — немецкого офицера, которому я положила в карман лягушку и который умер, как я слышала, потому что выпил в Карлсбаде воду из источника, а при его слабой груди это вызвало скоротечную чахотку. Наш Иван ходил к этому источнику с куском хлеба и пил эту воду вместо чая: что русскому здорово, то немцу смерть!

Еще помню барона Мериана, правителя канцелярии, которого видела в 1825 году в Париже; Алексея Осиповича Имберга22, умершего несколько лет назад в Петербурге. Он поместил в «Русском Архиве» очень интересные воспоминания, в которых говорит о папа́ с большой приязнью и справедливостью. Еще помню мелкого служащего господина Гельбке, который лепил нам петушков из хлебного мякиша, и господина Адабашева, и простого казака по имени Степка, которого мы очень любили и имя которого для ушей мадемуазель Вильдермет23, нашей гувернантки, звучало как щечка, что нас весьма забавляло.

Мы жили также в Пильнице — загородном дворце саксонского короля24, который, кажется, был заключен Священным Союзом в крепость Кенигштейн, потому что был за Наполеона I. Однажды мы предприняли прогулку в окрестности Пильница — Саша, Вася, Адольф25 и я в сопровождении мадемуазель Вильдермет и доктора Пиццати26, друга нашего семейства. Мы спускались с холма, поросшего соснами и елями, хвоя которых устилала землю. Доктор, будучи охотником, заметил норы кабанов. То было время, когда эти животные имеют детенышей и, говорят, бывают очень злы. Доктор сказал нам поскорее сойти с холма, не объяснив причины. Он и мадемуазель Вильдермет взяли нас за руки и заставили идти как можно быстрее, но поскольку мы поскальзывались на сухих иголках, то без конца падали, что нас смешило, от чего доктор выходил из терпения, а мадемуазель Вильдермет ворчала. Она сильно порвала платье и подколола дыру всеми шпильками, что были у нее, у Саши и у меня, потому что, возвращаясь в Пильниц, мы должны были пройти мимо караула, и она не хотела, чтобы часовые видели ее в разорванном платье.

Во время нашего пребывания в Дрездене мама́ ездила в Вену повидаться со своим дядей князем Андреем Разумовским27, который некоторое время был там послом России. Когда мы остались без мама́, то по утрам завтракали не говяжьим бульоном, а ходили в покои папа́, и он велел давать нам кофе, что нам нравилось несравненно больше. Бульон же отдавали одной бедной женщине, по утрам приходившей за мясом, из которого его варили.

В передней папа́ стояли саксонские солдаты в красных мундирах, в больших меховых шапках; они были весьма красивы и очень учтивы с нами. Я думаю, что мама́ отсутствовала недели две и привезла нам из Вены прекрасные игрушки, среди прочего маленький пожарный насос, которым мы забавлялись, заливая из него подожженную бумагу. Папины адъютанты подарили мне казацкую форму, которую я очень любила надевать. Удивительно, что мама́ мне это позволяла, так как я была очень резва, играя только с Васей и Гойером, сыном саксонского капитана, овдовевшего и обремененного детьми: Каролиной, Натали, которую звали Натель, Карлом, Густавом, Робертом и Адольфом. Он <Гойер-отец> согласился вверить последнего мама́. Моя сестра Саша, кажется, никогда не играла, особенно в шумные игры, доставлявшие мне наслаждение, например, давать друг другу тычки кулаком в спину. Поскольку Вася и Гойер были вдвоем, а я одна, то я получала два тычка, а они только по одному, да еще от девочки худенькой и, конечно, менее сильной, чем они. Как я была глупа!

Принцесса Екатерина, сестра Императора Александра и супруга принца Ольденбургского, позже королева Вюртенбергская28, провела три недели в Дрездене. Нас несколько раз водили к ней поиграть с ее сыном. Она ездила верхом с мама́, которая, как и она, была очень хорошей наездницей. Принцесса ездила на боевом коне папа́ по кличке, если не ошибаюсь, Кумберланд, который позже жил на покое в Андреевке, имении, подаренном мама́ Васе к его свадьбе и проданном им, к моему большому сожалению, Василию Аркадьевичу Кочубею29.

Покидая Саксонию, мы проехали через небольшой город Аннаберг. Там перед гостиницей, в которой мы остановились, росло дерево, кажется, липа, посаженная ветвями в землю, а корнями вверх, и они превратились в ветви с листвою.

Я не помню, когда мы были в Кенигсберге; думаю, что перед поездкой в Саксонию. По берегам <озера> Фришгаф или Куришгаф мы собирали янтарь, и нам доставило большую радость, что из нашего янтаря нам сделали крестики. Еще помню, что мне позволили выстрелить в комнате из пистолета, и я была очень этим горда.

Чтобы покончить с моими подвигами, скажу тебе, что когда мне вырывали первый молочный зуб, я вела себя храбрецом, размышляя, сколько солдат лишаются на войне рук и ног. Еще один забавный случай: однажды папа́ отдыхал после обеда на канапе и, беседуя с мама́, восхищался какой-то воинской победой Наполеона. Я подошла к нему и, скрестив руки, сказала: «Ты плохой русский, раз хвалишь Наполеона!» Вид мой был полон достоинства, и хотя я была очень мала, он как бы оскорбил меня своими похвалами Наполеону.

Я забыла тебе сказать, что во время нашего пребывания в Дрездене мы побывали в Веймаре, и нас возили играть с дочерьми великой герцогини Марии30, сестры Императора Александра. Юные великие герцогини звались Мария и Августа. Мы с сестрой предпочитали старшую; Августа много-много позднее стала Императрицей Германии, когда Пруссия поглотила все герцогства, ее окружавшие!

Я забыла рассказать про <город> Рейхенбах в Силезии, где мы оставались какой-то срок во время перемирия31. Мы жили, как мне помнится, в доме аптекаря, так как у меня осталось смутное воспоминание о запахе лекарства. Какой-то фокусник был приглашен моими родителями показать чудеса ловкости, и вот что он проделал среди прочего: он попросил у папа́ и мама́ их обручальные кольца, и они их ему отдали. Он зарядил ими пистолет и выстрелил в открытое окно. Мама́ вздрогнула от неожиданности. Предварительно фокусник вручил мама́ ключ. Выстрелив, он принес шкатулку или, может быть, он вручил ее мама́ вместе с ключом, думаю, так и было. Поскольку с тех пор минуло 75 лет, мои воспоминания не очень отчетливы, но я отлично помню, что когда мама́ по просьбе фокусника открыла шкатулку, она там обнаружила двух голубей, на шеях которых на ленточках висели кольца моих родителей!

Мои сбивчивые воспоминания ведут меня в Прагу, думаю, что мы там побывали прежде Саксонии. Во дворе дворца в Градчине, где мы жили, находились пленные французы, которым мы кидали из окна монеты, а эти бедняги бросались их подбирать. В одно время с нами в Праге жило семейство Жомини32, и дети приезжали к нам играть.

Однажды мы вышли на прогулку в дворцовый сад, но часовой не пускал нашего Ивана идти за нами, принимая его, наверное, за пленного француза. Мадемуазель Вильдермет проговорила что-то по-немецки, и ему позволили нас сопровождать. В саду был один или два бассейна. Я скакала на палке и захотела намочить хвост моей воображаемой лошади. Поскользнувшись, я упала в воду вниз головой. Мой брат, которому было семь или, может быть, восемь лет, бросился спасать меня. Я, конечно, увлекла бы его за собой, если бы Иван не пришел нам на помощь: он удержал Васю и вытащил меня из воды. Я, разумеется, промокла насквозь. С меня сняли мой капот, как тогда говорили, и надели Сашин, Иван взял меня на руки, и мы вернулись домой. Меня уложили в постель и дали выпить чаю с красным вином, а две мои тетушки — Софья и Зинаида33 Волконские (мама́ не было дома) уселись у моей постели и принялись меня поучать. Поскольку мне это надоело, я притворилась, что сплю. Этот рассказ напоминает мне другое приключение. В Дрездене находился мой дядя Алексей Васильевич Васильчиков34, мамин кузен, который как-то вечером должен был сопровождать ее в театр. Покуда она занималась своим туалетом, дядя шутил со мной и щекотал своим бритым подбородком мое лицо. Я вырывалась и кричала: «Вы меня колете!» Потом я бросилась бежать — он за мной. Наконец, вероятно утомившись играть со мной, он сказал: «Я не хочу больше бегать за Варенькой». Но я летела, как стрела и, внезапно повернув за ширму, упала, ударившись об угол железной печки, и разбила себе лоб. Кровь заливала мне лицо. Моя няня — добрая Елизавета Христиановна подняла меня с пола и держала над тазом. Вася бросился к дверям маминой туалетной комнаты, крича: «Варенька убилась!» Они с Сашей плакали навзрыд. Дядя скрылся. Мне сделали перевязку, уложили в постель, заклеили рану пластырем. Позже мне сказали, что если бы я лежала спокойнее, то от этого происшествия не осталось бы и следа. У меня над левой бровью долго оставался весьма заметный шрам. Разумеется, мама́ не поехала в театр, и ей пришлось долго уговаривать дядю появиться у нас. Этим приключением я заслужила его совершенно особую привязанность, и с тех пор всякий раз, что я его видела, он говорил мне про этот случай и был очень ласков со мной.

Перед возвращением в Петербург мы поехали на Конгресс в Вену35. Мама́ устроила там празднество в честь своего дяди князя Андрея Разумовского. В юности это был ее любимый дядя. У нее были красивые зубы, но один зуб рос криво и портил ее. По просьбе дяди, чтобы доставить ему удовольствие, она имела мужество удалить этот совершенно здоровый зуб. Вернемся к празднику, который она устроила в его честь во время Конгресса. Его апартаменты были невелики, несмотря на это праздник удался на славу. Среди прочего разыграли пьесу под названием «Кошка, превратившаяся в женщину» или «Женщина, превратившаяся в кошку»*. Думаю, что это была комическая опера. Я, разумеется, там не присутствовала, но видела приготовления и помню, что граф Станислав Потоцкий, высокий и толстый, изображал мышь и был одет в серый халат, чтобы цветом его походить на мышь.

Именно на этом Конгрессе мама́ явилась на одном костюмированном балу в русском наряде и именно в том наряде была нарисована знаменитым Изабэ37. Твоя мама́38 унаследует этот портрет, а также портрет папа́, тоже нарисованный Изабэ. Во время пребывания в Вене мы несколько раз бывали в Шенбрунне, загородном императорском дворце, и видели там маленького Римского короля39, сына Наполеона I, бедную жертву этой гадкой политики, которая мне противна!

Мой дядя Петр Михайлович Волконский40, муж папиной сестры, очень часто обедал в Вене у моих родителей. Однажды он уговаривал мама́ ехать в маскарад. Мама́ отказалась, но когда он уехал, она послала за двумя домино, отправилась с мадемуазель Вильдермет на бал и развлекалась, интригуя дядю и доведя его до крайности, потому что она знала многое касательно дяди, чего ни одна иностранная особа знать не могла. На другой день, когда он приехал к родителям обедать, мама́ раскрыла ему тайну.

Однажды, когда мы прогуливались в Шенбрунне, Вася прищемил палец дверцей кареты. Мы попросили воды у смотрителя дворца, и он милостиво принял нас у себя, Васе перевязали палец. Происшествие познакомило нас с этим господином и его семейством. Его звали Эблинг, и мы несколько раз заезжали к нему и пили там кофе. Другой раз, во время прогулки в парке, собачка Претти, которую граф Шёнбург подарил мама́, принялась бегать по клумбам, и садовник ударил ее лопатой, повредив ей лапу. Мы кричали и горько плакали и привезли Претти домой, где ей вправили лапку. Бедное животное жалобно скулило, из-за чего мы убежали, а потом вернулись, и принялись так развлекаться — убегать, пока длилась операция. В конце концов мы стали смеяться над своей беготней — какое легкомыслие!

Еще помню, что однажды, когда мы направлялись к нашей бабушке Волконской во дворец, мы встретили на лестнице Императрицу Австрии41, которую несли, потому что она не могла ходить.

Теперь я полагаю, что мы можем, наконец, прибыть в Петербург. Мне было семь с половиной лет. Вся родня познакомилась с нами, говорили, что мой брат очень красив. Помню моих теток: Уварову, Кочубей42 — мамину кузину и сестру моего дяди Васильчикова; моих двоюродных бабушек Загряжскую43 и Апраксину44 (мою крестную мать); моего двоюродного деда Петра Разумовского45, называвшего меня «татарка».

Зимой этого года или осенью, не помню, из окон дома этого двоюродного деда мы видели торжественное шествие посольства Персии, в нем участвовали слоны, которым после африканских песков было неудобно идти по мостовым Петербурга. Им надели кожаные сапожки, они были круглые, по охвату ног, на которые их сшили.

Каждое воскресенье мы встречались с Волконскими: Алиной, Дмитрием и Григорием46, — детьми папиной сестры, одно воскресенье у нас, а другое у них. Нам всегда давали вафли, и я, помню, заметила, что у нас давали по одной, а у Волконских по две. Однажды мы играли у них в морское путешествие. Корабль был сделан из стульев. Их отец пришел взглянуть, как мы развлекаемся, и узнав, что мы в море, он велел принести железный лист из тех, что кладут перед печами, когда их топят. Он двигал его туда-сюда, производя гром, а мы опрокинули стулья, чтобы изобразить кораблекрушение! Их гувернанткой была мадемуазель Сесиль Вильдермет47, сестра нашей мадемуазель Виктории Вильдермет. Позже мадемуазель Сесиль вышла замуж за ученого по фамилии Раупах48. Наше морское путешествие имело место в 1815 году. Пасху 1816 года мы провели в Петербурге, так как я помню, что мы ездили к Волконским катать яйца. У Алины и Саши были замечательные куклы из Парижа с красивыми платьями, иногда они давали их Дмитрию, Васе и мне, а сами никогда не играли и держали их в коробках. В Петербурге также жила мамина подруга графиня Мария Воронцова49, воспитывавшая маленькую родственницу Аннету Станкер50, мать которой была Пушкина, из семейства поэта, но не знаю, в каком родстве. Аннета была немного старше меня, я ее очень любила. Графиня Воронцова была фрейлиной и жила в Зимнем дворце. Как-то раз, когда моя тетка Кочубей только что лишилась сына по имени Андрей, Аннета Станкер сказала мне: «Ты знаешь, что маменька Кочубей (она привыкла так ее называть, потому что часто ездила играть с Андреем), ты знаешь, что маменька Кочубей скоро родит?» — «Что значит родит?» — спросила я. «Это значит, что у нее скоро будет ребенок, и если мы будем молиться Богу, то Андрей, может быть, снова родится!» И мы молились! А родился Лев51, тот старый князь Кочубей, который нынче живет в Ницце и строит там дворец.

В Петербурге у нас было несколько учителей: по русскому языку господин Зубакович, переписавший для Саши две оды Ломоносова, которые мы долго хранили, а также один псалом, переложенный Помпиньяном52, который мама́ переписала своим красивым круглым старинным почерком. Досадно, что затерялись свидетельства нашего начального обучения: я очень люблю такие знаки памяти. Еще у нас был учитель танцев, кажется, некто господин Баллэ, он шлепал нас по голым рукам смычком своей карманной скрипки. Для рисования был господин Семиграцкий, родственник госпожи Брандт, которая гораздо позже была няней в семье моей тетки Уваровой.

Весной 1816 года мы приехали в Москву и жили в нашем доме в Лефортове. По воскресеньям мы ездили к нашей бабушке с материнской стороны графине Варваре Петровне Разумовской, урожденной графине Шереметевой53. У нее был дом на Покровке с круглым балконом, домовая церковь и, кажется, сад, примыкающий к дому. Когда в 1812 году французы заняли Москву, она переехала, по-моему, во Владимир, а как только смогла вернуться в Москву, оставалась в ней до года своей смерти, 1824 года, никогда не выезжая из дома. Как я сказала, по воскресеньям мы ездили к ней провести вечер. У нее жило много народу. Она просила нас танцевать, а когда мы уезжали, велела класть в наш экипаж астраханские арбузы, виноград, бисквиты и прочее. Мы говорили, что если на долгом пути от Покровки до Лефортова нам случилось бы заблудиться, то нам хватило бы еды на несколько дней. Один раз ее люди представили театральную пьесу: мне кажется, это был «Мельник».

12 сентября 1816 года появилась на свет твоя бабушка54. За два дня перед тем нас отправили в Новый Иерусалим55, где я, к большому сожалению, больше не бывала. Я, однако, помню большой храм и статую Спасителя позади решетки. Мы также ходили в башню, где жил Никон. Его постелью был камень и подушкой тоже камень, на стене висели его камилавка, ряса и посох. В доме, где мы провели ночь, нам дали на ужин соленых огурцов, которые были совсем пустые. Это стало поговоркой нашего детства: когда нам приходилось разрезать пустые огурцы, мы говорили: «Эти огурцы как в Новом Иерусалиме». В Новый Иерусалим нас отправили с мадемуазель Вильдермет и господином Аккерманом, воспитателем моего брата, немцем. Вспоминаю еще, что господин Пиццати, расставшийся с нами за границей, чтобы поехать в Виченцу — на свою родину, однажды утром прибыл в Москву. Я была еще в постели. Услышав его голос, я так обрадовалась, что вскочила и побежала, в рубашке и с босыми ногами, чтобы броситься ему на шею. Он крепко обнял меня со словами: «Cara benedetta»*. Северная Италия принадлежала Австрии, и господин Пиццати ее ненавидел. Я думаю, это он привил мне мое всегдашнее нерасположение к Австрии. Помню, как-то раз (в моем возрасте это было простительно) я ему сказала, что изжарила бы австрийцев, «а я, — ответил он, — помогал бы вам, cara benedetta!»

Итак, твоя бабушка родилась 12 сентября 1816 года. Когда папа́ сообщил мне, что Господь даровал нам сестрицу, я спросила, знает ли уже об этом мама́!.. Мой дед с материнской стороны56 был крестным отцом Лили, как и всех детей наших родителей. Но поскольку его не было в Москве, его заменил Вася, а Анна Николаевна Бантыш-Каменская была ее крестной матерью. Помню еще, что моя бабушка с отцовской стороны княгиня Александра Николаевна Волконская заметила, что я крещусь на католический манер, разумеется, не зная, что делаю, и бранила меня, приводя в пример сестру Сашу и брата Васю. Я была очень этим смущена.

Поскольку моя сестра Лили была очень слабенькая и поскольку пришлось пять раз сменить кормилицу, то нельзя было брать ее в долгое путешествие по дурной погоде (папа́ был только что назначен генерал-губернатором Малороссии, и мы должны были совсем уехать в конце октября или в начале ноября). Мама́ пристроила мою сестру у своей матери на Покровке и простилась с ней, думая, что больше ее не увидит. К счастью, случилось иначе: этот колосок должен был дойти до полной зрелости прежде, чем его сжали.

Мы выехали из Москвы: родители, Саша, Вася, я, Адольф Гойер, мадемуазель Вильдермет. Господа Аккерман и Гауптман57, два саксонца, которых мама́ приняла на службу в Дрездене, выехали вперед и отправились прямо в Полтаву. По крайней мере часть путешествия с нами ехал Алексей Осипович Имберг, еще в Дрездене служивший под началом папа́. Помню его в Туле. По поводу господина Имберга мне следует возвратиться назад. Во время нашего пребывания в Петербурге мы поехали в Кронштадт и остановились у родителей господина Имберга. Какое-то значительное лицо из Англии прибыло в Россию, и Император Александр принял его в Кронштадте. Все корабли были украшены флажками, матросы висели на реях. Мы были на адмиральском корабле. Кто был этот адмирал, я не знаю и не могу ни у кого спросить, поскольку из тех, с кем я тогда была, жива только я одна. Мы сидели в кают-салоне адмирала, и когда все пушки флота выстрелили одновременно, моя сестра и дочь адмирала страшно перепугались. Несколько картин, висевших на стенах салона, упали на пол. Мне же этот грохот очень понравился.

Вернемся к родителям господина Имберга. Мы там обедали, и я уже не помню, что было во время обеда, а ведь помнила много лет, теперь же это воспоминание стерлось из памяти, мне было семь с половиной лет, а на днях будет восемьдесят — если от 80 отнять 7½, получится 72½ — позволительно забыть!

Вернемся в Тулу, нет, сначала нужно вернуться в Москву. В день крестин твоей бабушки был дан обед. Ее крестил тот же священник, который крестил Васю и меня, досадно, что я забыла его имя и приход. Наша добрая маленькая Марфа Андреевна58 напомнила бы мне, но ее уже нет, как и многих других, с кем я прожила столько лет. Я вспомнила священника — он служил в церкви Петровско-Разумовского, когда-то принадлежавшего моему двоюродному деду Льву Кирилловичу Разумовскому59, который женился на разведенной женщине — княгине Голицыной. Этот почтенный священник отказался их венчать и предпочел лишиться столь выгодного места у моего двоюродного деда, чем поступить против совести. Поскольку я сказала тебе об ошибке двоюродного деда, о которой он сожалел (однажды он сказал маме, что, женившись, совершил большую ошибку, так как Евангелие, сказал он, запрещает жениться на разведенной женщине), то следует рассказать и о замечательном случае из его жизни. Однажды, в конце зимы, прогуливаясь по Английской набережной, он увидал перед собой человека, вид которого выражал отчаяние, он что-то громко говорил и глядел на реку. Дед подошел к нему и сказал: «Я не из любопытства, но из искреннего участия хочу узнать, чем вызвано ваше волнение». Несчастный ухватился за эти слова, как утопающий готов воспользоваться любым средством для своего спасения. Он сказал деду будто только что потерял 20 000 рублей, которые были завернуты в носовой платок. В те простодушные времена мелкие служащие не имели бумажников и носили жалованье, которое им следовало раздать, в носовых платках. Мой дед ни минуты не сомневался, что этот человек говорит правду. Он уговорил его вернуться домой, успокоиться, спросил его адрес и несколько часов спустя, взяв с собою 20 000 рублей, отправился в указанное место. Он приказал остановить карету на некотором расстоянии от жилища того, кого ехал утешить, пошел туда, постучал в дверь. Его пригласили войти. Он нашел своего утреннего знакомого с женой и детьми за столом, перед суповой миской, к которой никто не притрагивался. Отец семейства сидел, охватив голову руками. Мой дед бросил на стол сверток с 20 000 рублями, произнес: «Осушите свои слезы!» — и удалился.

Несколько лет человек, которого спас мой двоюродный дед, не знал, кто его благодетель. Однажды, когда граф Лев Кириллович прогуливался в Гостином дворе, куда ежедневно хаживал, заглядывая то в одну лавочку, то в другую, какой-то человек бросился ему в ноги и воскликнул: «Наконец-то мои дети узнают имя того, кого они должны поминать в своих молитвах!» Мой дед, позабыв о своем добром деле, сначала принял этого человека за сумасшедшего. Но тот, узнав у одного из торговцев его имя, напомнил ему о его благодеянии в 20 000 рублей, и таким образом об этом стало известно, так как сам он не сказал об этом даже родным.

Вернемся на обед в честь крестин твоей бабушки. Щи были из огромного кочана капусты с нашего огорода, и хотя это не изысканный овощ, папа́ велел его сварить ради курьеза. Мне кажется, что именно на этом обеде присутствовали граф Бутурлин и его семейство60: он, его жена — сестра графини Марьи Артемьевны Воронцовой, два его сына — Петр и Михаил, три дочери и мадемуазель Лёруа — воспитанница графини Бутурлиной. Старшие <дети> обедали за столом моих родителей, а младшие за нашим детским столом. При них была мадемуазель Ланц, сестра гувернантки Аннеты Станкер. Все семейство уезжало в Италию, чтобы поселиться во Флоренции. Граф Бутурлин страдал астмой, и его посылали в теплый климат. Бутурлины рассказывали нам чудеса о Малороссии, они описывали ее как страну казаков. Лицо второй дочери Бутурлиных, по имени Лиза, показалось мне таким прелестным, что я попросила у нее позволения ее поцеловать.

Наконец, мы отправились в путь. Прибыли в Серпухов — невозможно переправиться через реку: паром не ходил, потому что Ока покрылась льдом. Чтобы нас занять, мама́ велела нам по очереди мести и убирать комнаты. Мне это очень нравилось. Мы оставались в Серпухове неделю. По прибытии в Тулу, помню, что господин Имберг повел нас в магазин при гостинице, где мы остановились. Там продавались изделия из чугуна, изготовленные в Туле. Он купил несколько вещичек, и для нас устроили лотерею, что доставило нам большое удовольствие.

Перед прибытием в Лубны, город полтавской губернии, знаменитый своей аптекой, живописным расположением и монастырем, в котором находятся мощи святого Афанасия61, правитель папиной канцелярии господин Новиков62 (он путешествовал с папа́ в санях) подошел к экипажу, в котором мама́ ехала с нами, и сказал ей, что сани опрокинулись и папа́ немного ушибся и находится на почтовой станции. Мама́ тотчас туда пошла. Папа́ настолько сильно ударился при падении, что в голове у него помутилось, так как он спросил мама́, каким образом она здесь оказалась, — он забыл, что мы путешествовали вместе. Мы прибыли в Лубны, где оставались несколько дней из-за несчастного случая с папа́. Мы жили у господина Деля, аптекаря, затем мы тронулись в путь и вечером приехали в Полтаву. Прежде всего мы спросили у господина Гауптмана и у господина Аккермана, какие новости в стране казаков. Они нам сказали, что арбузы очень дешевы. В дороге мадемуазель Вильдермет велела нам выучить наизусть небольшое стихотворение, сочиненное господином Аккерманом в честь маминых именин. Мы поселились в генерал-губернаторском доме, стоявшем на площади в окружении казенных зданий. Посередине находится памятник в честь Петра I, который выиграл сражение, называемое «Полтавская битва», над шведским королем Карлом XII. Император Александр I приказал папа́ посадить вокруг памятника деревья, со временем разросшиеся в настоящий лес. Один из домов, а именно, как я полагаю, гражданского губернатора, не был еще построен, и один из папиных предшественников приказал сделать огромный деревянный щит, который раскрасили наподобие дома. Эта хитрость длилась несколько лет, пока в один прекрасный день ураган не навел порядок, и так называемый дом свалился. Я уже не помню, когда этот щит был заменен настоящим домом, где жил губернатор Тутолмин63. Позже этот дом стал добычею огня, мы наблюдали это зрелище из окон генерал-губернаторского дома, в котором жили.

0

4

При нашем прибытии дом генерал-губернатора был почти лишен мебели, было только несколько столов и несколько стульев, таких высоких и горбатых, что я с трудом на них влезала и с трудом сидела. Мои родители велели привезти свою мебель из Петербурга, а до ее прибытия мы обходились, как могли. Я помню, как мама́ нам рассказывала, что у нее был дом, кажется, на Мойке, и был садик, в котором удалось вырастить виноградную лозу, которую зимой заботливо сохраняли, и эта лоза давала несколько кистей винограда! Право, это удивительно, что на берегу Мойки, которую позже я называла «Неумойка» из-за нечистоты этого канала, можно было собирать виноград. Когда с обозом прибыла наша мебель, я нашла среди вещей длинную, какие были прежде, коробку из-под одеколона. В ней лежала моя кукла, которой я очень обрадовалась. Я развлекалась, таская мою дорогую куклу за веревочку по комнатам. <Среди вещей> был также папин портрет ребенком, который потом он отдал моей младшей сестре, и она называла его «маленький папа́». В память о ней, приехав в Яготин, я взяла этот портрет с собой в Москву.

4 декабря, в день маминых именин, в большой зале устроили сцену, и мы разыграли стихотворение, сочиненное господином Аккерманом и выученное нами в дороге. Вася был добрый гений, мы с Сашей — дочери незримой благодетельницы, Адольф — юноша, рассказывавший нам о благодеяниях нашей матери. В нужный момент добрый гений взмахнул палочкой в сторону вазы, установленной на пьедестале, и в вазе, куда был налит винный спирт, вспыхнуло пламя. Это Франц, немецкий слуга, привезенный из Саксонии, бывший искусным Feuerkunstler*, спрятался позади пьедестала и поджег спирт. На Рождество мама́ устроила нам прелестную ёлку. Франц весьма успешно потрудился над ней. Я была в восторге и бросилась мама́ на шею, а Вася и Саша как бы окаменели, и мама́ сказала: «по Вареньке видно, когда она довольна». Чтобы покончить с Францем, скажу тебе, что он подражал позе Наполеона I: скрещенные руки и треуголка на голове. Еще одно давнее воспоминание: как-то вечером мама́ вошла в комнату, где спали мы с Сашей и с мадемуазель Вильдермет, и найдя, что у нас душно, приказала перевести нас в гостиную, далеко от нашей комнаты. Поскольку я уже спала, мама́ взяла меня на руки, хотя мне было девять лет, и пока готовили мою постель, я дремала у нее на коленях, прижимаясь головой к ее груди. Это было так приятно, что еще долго потом я представляла себя мысленно в этом положении и очень этим наслаждалась.

На следующий год мы поехали в Почеп, одно из владений моего деда Разумовского, чтобы встретить мою сестричку Лили, твою бабушку, которая должна была прибыть туда из Москвы с целым двором: доктор Пиццати; Марья Антоновна — сиделка, которой мама́ очень доверяла; няня; кормилица Анна Севастьяновна Шитова — крестьянка из Горенок; прачка Марина, позже вышедшая за папиного повара Маслова, который сопровождал папа́ во всех кампаниях, а также кучер Антип, Егор, Маврушка и еще кто-то, кого я забыла. В то время мама́ называла твою бабушку «принцесса Бадрубулдур64» — это один из персонажей «Тысячи и одной ночи». Помню, когда мы жили в Москве, у Васи был товарищ по играм по фамилии Салис, и он иногда рассказывал нам сказки «Тысячи и одной ночи». Я помню про «Аладина или волшебную лампу». Позже, в Полтаве мама́ называла мою сестру Лили «прекрасная», а коротко Piek*.

Перед прибытием в Почеп мы остановились в Батурине — бывшей резиденции последнего гетмана, твоего прапрапрадеда графа Кирилла Григорьевича Разумовского65. Его отец был простым украинским казаком, а старший брат Алексей Григорьевич66 был певчим придворной капеллы. Там он пленил Императрицу Елизавету, дочь Петра I. Она обвенчалась с ним, и это событие составило фортуну всего семейства. Кирилл Григорьевич, отец моего деда Алексея Кирилловича, был послан своим старшим братом учиться за границу. Он сделался вельможей, женился на девице Нарышкиной и имел много сыновей и дочерей: Алексея, моего деда, маминого отца, Петра, Ивана, Льва, Григория, Андрея, Наталью, Елизавету, Прасковью и Анну.

В книге Александра Васильчикова67, моего кузена, которую я дала твоей маме, ты найдешь обстоятельный рассказ о семействе Разумовских, из которых больше никого не осталось. Мне нравится, что мой прадед, последний гетман Украины, хранил как память в шкафу кабинета свой кобяник*, посох и пастушью дудку. Мама́ знала его и сберегла о нем очень сердечное воспоминание. У него в Батурине она и вышла замуж 12 ноября не знаю, какого года. Возвращаясь в Петербург, она остановилась в Москве, чтобы повидать свою матушку Варвару Петровну Разумовскую, урожденную графиню Шереметеву. В Петербурге родились две мои сестры — Маша и Саша. Вася, как я тебе сказала, родился в Москве, как и я, Алеша — в Касселе, Соня и Гриша — в Петербурге, а твоя бабушка — в Москве.

В Батурине мадемуазель Вильдермет тяжело заболела и осталась на попечении господина и госпожи Либенау, он был управляющим Батурина, тогда принадлежавшего моему двоюродному деду Андрею Разумовскому. Они очень заботливо ухаживали за мадемуазель Вильдермет, как и один военный доктор, фамилию которого я позабыла и которому она, вернувшись в Полтаву, связала крючком шелковый кошелек с золотой нитью. Вот совет на случай, если бы ты захотела вязать золотой нитью: я помню, что мадемуазель Вильдермет держала моток в воде, чтобы нить не порвалась.

Мы приехали в Почеп, я снова увидала свою сестричку, которая отнеслась ко мне не очень любезно. Ей еще не было года, и однако московская бабушка, как мы ее называли в отличие от нашей бабушки с отцовской стороны, которую мы называли петербургская бабушка, дала ей много игрушек, которые я тотчас принялась трогать и рассматривать. Твоя бабушка рассердилась, и я рассудила своими почти девятилетними мозгами, что она будет жадной, но позже она это опровергла.

Я очень любила Адольфа Гойера. Это был маленький толстый Patapouf* (думаю, имя придумано мамой, так как я не нахожу его ни в одном словаре), любитель поспать. Однажды он заснул на кровати в какой-то комнате нашего огромного дома, а я посыпала его цветами шиповника, который только что нарвала в саду, и любовалась, как красиво он выглядит. Но поскольку я не оторвала колючки, то он, перевернувшись, укололся. Это его разбудило, и увидав причину уколов, он рассердился на меня и, если не ошибаюсь, хотел меня поколотить. Так закончилась эта пастораль!

Мы приехали в Полтаву. Твоя бабушка была моей отрадой. Она была очень хорошенькая. Заговорила она очень поздно. Когда, наконец, она начала говорить, вернее, произносить несколько слов кроме «папа́», «мама́», «няня», то звала Васю — Ася, Сашу — Лоло, меня — Вава, мадемуазель Вильдермет — Фо, господина Аккермана — Акака, господина Гауптмана — Ana, фрукты и цветы — ма.

Поскольку у нас не было загородного дома, мама́ сняла на лето 1817 года хутор недалеко от Полтавы, называвшийся Яковцы и принадлежавший господину Исопенко. Этот хутор орошала река Ворскла, на берегу которой расположена Полтава. В ней мы купались, а чтобы приучить твою бабушку к воде, в реку ставили кадушку с теплой водой, которая постепенно охлаждалась. Мама́ пришлось уволить Лилину няню (если я опять не ошибаюсь), но Марфа Андреевна уже была у нас. Иногда она хотела навестить своих знакомых, а если мама́ не позволяла, она ворчала, и тогда я начинала читать ей наизусть первые строки из «Оды к Иову» Ломоносова:

О ты, что в горести напрасно
На Бога ропщешь, человек
Внимай, коль в ревности ужасно
Он к Иову из тучи рек...68

В моем детстве был обычай в лечебных целях заставлять детей по весне пить сыворотку (гадость), отвар лопуха (гадость), чай из листьев черной смородины (довольно вкусно). Я прошла через все эти лечения.

Наконец, мама́ купила у господина Сохновского дом с садом, затем несколько участков земли у разных лиц по-соседству, что весьма увеличило наш сад, превратив его в прелестное владение, очень живописное. Мама́ прибавила к существующему дому другой, весьма просторный. Он стоял между двух садов, на бугре, поросшем травой, и имел большой двор. Под бугром был фруктовый сад с великолепными яблоками и сливами. Сколько раз я сбегала вниз по склону, хотя он был очень крутой.

Мама́ перевела из Москвы школу, которую устроила там на свои средства и открыла после смерти своей старшей дочери Маши, следовательно, в 1802 или 1803 году. Воспитанниц было, кажется, восемь. Во время нашествия французов они переехали из Москвы в Воронцово, а оттуда в Никольское, имение моего отца возле Нижнего <Новгорода>, потом возвратились в Москву и в конце концов в Полтаву. Среди этих девиц были сестры доктора Иноземцева69, отец которых был, кажется, управляющим у графа Бутурлина, и наша добрая маленькая Марфа Андреевна Коноплина, окончившая свои дни, как и княгиня Черкасская70, у меня в Петровском парке, где в глубине двора находился приют для старух. Нужно вернуться назад.

После Яковцов мы жили в доме, принадлежавшем моему двоюродному деду Разумовскому (Льву). Там в саду была длинная аллея из старых лип, и твоя бабушка проводила целые дни на ковре, постеленном в начале аллеи; она возвращалась в дом только ночевать. Это было в 1818 году. Лето было великолепное. В саду росли вишневые деревья, на которых Вася проводил много времени, лакомясь вишнями. У нас не было иных прогулок, кроме как по этому саду, и в сопровождении мадемуазель Вильдермет, за которой следовал господин Аккерман. Мы с Сашей непременно должны были прогуливаться по саду с целью гигиенической и воспитательной. Чтобы развлечься, я рвала какие-нибудь цветы и преподносила их мадемуазель Вильдермет и господину Аккерману со словами: «Соединитесь, дети мои!» Мне велели молчать, а я снова начинала.

Однажды, будучи одна в глубине сада, я услыхала раздирающие душу крики ребенка, которого секли, вероятно, с другой стороны ограды. Я залезла на перекладину и оттуда самым грубым голосом, на который была способна, закричала: «Перестаньте бить, я полицмейстер, я сейчас приду!»

Папа́ ездил в Москву, когда родился Император Александр II, сын Императора Николая и Императрицы Александры Федоровны, принцессы Прусской. Лето мы провели в доме моего двоюродного деда Льва Разумовского, а потом поселились в доме Семена Михайловича Кочубея71 кузена моего дяди князя Кочубея Виктора Павловича. Мама́ пришлось уволить няню моей сестры, потому что у няни бывали нервные припадки, вроде безумия. Хотя Марфе Андреевне было только 19—20 лет, у нее был такой ровный характер, что мама́ доверила ей Лили. Няня, которую звали Авдотья Федоровна Круглова, вернулась в Москву, где устроилась гувернанткой у какого-то купца. Когда в 1822 году мы приезжали в Москву, она пришла к нам и рассказала, что у этого купца велела называть себя «мадам Ментенон72»!

В 1820 году мама́ призвала дворянство полтавской и черниговской губерний учредить в Полтаве Институт благородных девиц. Был куплен дом Кочубея, при нем был обширный сад и много земли. На краю большой лужайки, расстилавшейся перед домом, стояла беседка, построенная владельцем в память посещения Императрицей Екатериной II. С двух сторон лужайки тянулись тенистые аллеи. По другую сторону аллеи росли орешник и фруктовые деревья, а за ними — невозделанная земля, овраги и множество полевых цветов. До учреждения Института Саша и Вася заболели дизентерией, первая очень тяжело: ее слабило до 100 раз в сутки. За ней ухаживали мама́, Анна Николаевна73 и мадемуазель Вильдермет. Я к ней не входила и вместе с Адольфом Гойером проводила время с братом, который был самым славным больным, какого можно сыскать: всегда веселый, всегда в хорошем настроении! Его поили салепным корнем. Хотя у нас был наш добрый друг доктор Пиццати, к сильно хворавшей Саше пригласили для консультации доктора из города Ромны господина Пласконного, пользовавшегося широкой известностью. Однажды, гуляя на лужайке, я сорвала землянику (ту, что называют «полиница») и поднесла ее к носу — она очень душистая. Господин Пласконный, будучи в зале, выходившей окнами в сад, крикнул, чтобы я ее не ела, и хотя я этого не сделала, он сказал мама́, что я ее съела. Я была возмущена, к счастью, мама́ мне поверила. Этот доктор мне не нравился.

 
В Полтаву приехала моя тетушка Софья Волконская с дочерью Алиной, мадемуазель Форвиль — художницей и господином Малоном. Последний стал гувернером моего брата. Когда наши больные оправились, мы ходили собирать растения в окрестностях имения Кочубея. Немногие названия растений, которые я помню, относятся к тому времени. Господин Малон и мадемуазель Вильдермет составили гербарии, и на всех стульях и столах лежали листы серой бумаги с засушенными растениями с французскими и латинскими названиями: «мать и мачеха» — tussilago, «бородавник» — verbascum и тому подобное.

Наконец, Институт был открыт. Из каждого повета (уезда) привезли девочку. Сначала их было пятнадцать по числу поветов Полтавской губернии: Усовская, Манжосова, Диздерева, Тухорелова, Ломоковская, Крамаровская, Ващенко, Богданович, Брошевская, Севоскулова, Мешальская, Проскурнина, Порохова, Науменкова, Вердеревская. Потом поступили пансионерки, даже из Одессы, где в то время еще не было Института. Дом разделили на две части: большую для Института, а меньшую для нас. В часы рекреации открывали дверь из одного помещения в другое, и мы ходили играть с ученицами; у каждой из нас была своя группа.

Поскольку мой брат и Адольф были довольно ленивы, и между ними не было никакого соревнования в учении, мама́ решила послать Адольфа с тетушкой Софи в Одессу, где недавно был открыт Ришельевский лицей. За год до того тетушка Софи послала туда своих сыновей Дмитрия и Григория и двух мальчиков по фамилии Баллю, не знаю, кто они были.

Вася получил в подарок телегу, запряженную тремя козлами, приученными к упряжи, и когда кузены Волконские проезжали через Полтаву в сопровождении госпожи Жилле, урожденной Гольцер, воспитанницы моей бабушки, которую в семье Волконских звали Верочка, то мальчики носились в этой телеге, запряженной тройкой козлов! Это невероятно, но так.

Муж госпожи Жилле был пожилой человек74, прежде он был гувернером графа Петра Бутурлина. В 1812 году, когда последний отправился на войну, господин Жилле, чтобы с ним не расставаться, записался в армию. Мама́ благословила молодого графа образком, который он повесил на шею и который уберег его от смерти, потому что пуля от него отскочила.

Когда мне было 11 лет, мама́ однажды вошла в нашу комнату, где мы с Сашей занимались уроком с мадемуазель Вильдермет, и сказала нам, что собирается ехать в Петербург. Я залилась слезами, и несколько дней, предшествовавших отъезду (она брала с собой Сашу и мадемуазель Вильдермет), мама́ не переставала меня ласкать, что мне было очень приятно. Особенно один раз, когда она села со мной на сундук, принесенный в комнату, и несколько раз меня поцеловала. Я была счастлива. Мама́ уехала, и ее подруга Анна Николаевна Бантыш-Каменская стала жить в одной комнате со мной. Все ее семейство75, то есть брат — отец моей подруги Анны, его жена и Анна Николаевна, а также ее сестра Екатерина Николаевна, поселились в Полтаве. Кажется, их брат Дмитрий Николаевич был правителем канцелярии генерал-губернатора. Он был весьма ученый человек, во время своего пребывания в Полтаве он написал историю Украины.

Я замечаю, что мои 80 лет испортили мой почерк, так как у меня получаются ужасные каракули, и я принялась переписывать то, что написала в 1880 году, а то, что пишу сейчас, написано гораздо хуже. Будь снисходительна к твоей старой бабушке, как ты меня называешь, милая Лили!

Все это происходило в 1819 году. Мама́ отсутствовала недолго. Во время ее отсутствия меня рано отсылали спать, и я оставалась в нашей комнате одна. Иногда мне бывало страшно, особенно в мрачную пору, когда к папа́ привозили фальшивомонетчиков. Император Александр I поручил папа́ обнаружить их по всей Украине, и когда одного из них ловили, его привозили в дом генерал-губернатора, всегда по ночам. Едва услыхав, что почтовая повозка остановилась у лестницы, ведущей в канцелярию, которая была под моей комнатой, я вскакивала с постели, забиралась на окно, открывала форточку и глядела, как вылезает жандарм, а потом злополучный преступник с кандалами на ногах и холщовым мешком на голове. Я трепетала от ужаса и ложилась в кровать, вся дрожа.

Обнаружение фальшивых ассигнаций привело к тому, что изменили их внешний вид. У одной богатой помещицы, госпожи Базилевской, в кладовой стоял сундук, набитый ассигнациями. Когда понадобилось обменять их на новые, оказалось, что старые, долгие годы пролежавшие в сундуке, отсырели, и пришлось их выбросить как негодные. Позже эта дама хранила свои ассигнации в сундуке, стоявшем в ее комнате, и спала на нем.

Папа́ посылал либо адъютанта, либо надежного чиновника туда, где по его предположению находились фальшивомонетчики. Однажды и господин Имберг получил это тяжкое поручение. Мама́ дала ему сахара, чая и хлеба, посоветовала, чтобы воду из колодцев брал его слуга и чтобы он не ел на почтовых станциях. Вот причина таких предосторожностей: незадолго перед тем папа́ послал с подобным поручением одного из своих адъютантов, очаровательного молодого человека — господина Панина, и тот был отравлен чаем, который выпил на почтовой станции. Когда он сел в повозку, то почувствовал себя дурно и понял, в чем дело. У него хватило присутствия духа сказать слуге, чтобы он собрал в бутылку то, чем его вырвало, и запечатал ее, а также все бумаги. Он вернулся в Полтаву и умер, а где и как, я не знаю. Мне только помнится, что исследование содержимого бутылки доказало, что бедный Панин был отравлен мышьяком. Известие о его смерти ужаснуло всех. Папа́ очень сожалел о нем, а его брат, мой дядя Сергей Волконский76, часто приезжавший в Полтаву, также был очень опечален, как и господин Малон — все любили этого молодого человека, у которого, насколько я могла тогда судить, была очаровательная внешность. Мой дядя командовал полком в Сумах, небольшом городе Харьковской губернии. Однажды, когда мы сидели за столом, он приехал, весь покрытый грязью, с грязными сосульками в усах. Папа́ и мама́ сказали, чтобы он умылся прежде, чем они его обнимут, я же, храбрая в пустяках, бросилась ему на шею и поцеловала, несмотря на грязь, что ему чрезвычайно понравилось. Он нашел мою сестру Лили прелестной и сказал мне: «Варя, я нарушу верность тебе ради твоей сестрички». Я так любила свою маленькую сестру, что не помню, чтобы ревновала к ней. Во время маминого пребывания в Петербурге в Полтаву приехала моя тетушка Зинаида Волконская с сыном Сашей77, одетым черкесом, ему было семь лет, и его звали Сашу́. С тех пор я видела его в Италии, затем в год коронации Императора Александра II, затем вдовцом и подагриком, но очаровательным и очень симпатичным. Чуть не забыла сказать, что прежде всего этого я видела его в Петербурге, когда мы с мама́ жили в доме бабушки Волконской.

Наши уроки шли своим чередом. Господин Гауптман давал мне уроки музыки, и иной раз я просила его сократить урок, на что он всегда соглашался, а я прыгала верхом ему на спину. Мадемуазель Вильдермет вела журнал нашего поведения, который на другой день мы должны были показывать мама́, и записывала туда мои проказы. Меня бранили, но при случае я снова повторяла это безобразие. Я понимаю, что господин Гауптман, со своей стороны, спешил избавить свой слух от фальшивых нот, которыми я его угощала. Это был большой музыкант, композитор, пользовавшийся известностью в Германии. Вдруг мне вспомнилось, что в 1818 году, когда мы жили в доме Кочубея, доктор Пиццати сильно расхворался, и нашли нужным послать его в Одессу, наверное, принимать морские ванны. Поскольку он был в тесной дружбе с господином Гауптманом, последний сопровождал его в этой поездке. Его кухарка, служившая у него, думаю, до его смерти, осталась у нас. Кажется, ее звали Марианна, она была полька. Потом мы иной раз обедали у господина Пиццати, и он угощал нас bigolis u stufato*. Позже, когда он сопровождал мою тетушку Софи после ее тяжелой болезни в Италию, она называла эту Марианну serva padrona*. У нее были необыкновенные ноги, круглые почти как у слона, и многие башмачники отказывались ее обувать, на что она ворчала.

Для господина Гауптмана было несчастьем жить в таком немузыкальном семействе, как наше, потому что кроме твоей бабушки, которая в ту пору была крошкой, никто из нас не имел музыкальных способностей. Господин Аккерман во время уроков был гораздо строже, чем его соотечественник, зато вне уроков он тоже был очарователен, играл с нами, и мы его очень любили. Он давал Васе, кроме немецкого языка, уроки греческого и латинского. Русскому языку нас обучал Константин Иванович Левицкий, служивший в канцелярии папа́. Он был рябой после оспы, и у него на носу с одной стороны был рубец, похожий на букву «к». Для уроков танца и рисования был Дмитрий Михайлович Шпицмейстер, наш Гидо78. Рисование не пошло далее кружков, которые должны были обозначать зрачки, а глаза были скорее похожи на рыб, чем на глаза. Прочие уроки, как история, география, арифметика, давала мадемуазель Вильдермет, а мама́ — Закон Божий. В одиннадцать лет мне, Васе и Саше уроки давал архимандрит Сильвестр79, весьма ученый человек, преподававший Закон Божий в Полтавском институте. Одно время он жил у своего родственника по фамилии Горбовский. Он был прокурор, и однажды (гораздо позже), когда я спросила его, что такое прокурор, он поднес палец к глазу и ответил: «Око правительства».

Мы очень любили архимандрита, и поскольку возле нашего дома был большой сад, мама́ дала каждому четырехугольную грядку, и мы выращивали там цветы и овощи, полные корзины которых посылали архимандриту; тогда он жил по-соседству. Иногда он прогуливался с нами по нашему саду, и для нас это было большое удовольствие. При всей моей живости я любила беседовать с важными персонами, как мы говорили. У твоей бабушки, слишком маленькой для серьезной работы в саду, был прелестный садик, разбитый для нее под руководством господина Малона. Среди прочих кустов там рос великолепный куст белых роз. Помню, как-то зимой я посадила его в ящик с песком, он пустил корни и вырос довольно высоким, а весной я пересадила его в Аилин садик, где он зацвел вопреки предсказаниям Марфы Андреевны.

В конце обширного сада находилась небольшая беседка, перед которой устроили крольчатник, куда посадили несколько кроликов. В мамином кабинете жил ручной кролик, и когда она входила в эту комнату, он подбегал к ней, она говорила: «Кролик, служи», — и он тотчас вставал на задние лапки и грыз лист салата или капусты, который она ему протягивала и который он держал передними лапками. Когда мама́ уехала, его поместили в крольчатник с другими кроликами, а чтобы его отличать, ему на шею повязали красную бархатную ленту. Он был очень хорош в этом украшении. Но однажды кролика-аристократа и его компаньонов-плебеев нашли в крольчатнике мертвых: вероятно, туда проникла ласка и высосала у них кровь, так как тушки были нетронуты. А ведь были приняты такие меры предосторожности! Крольчатник был обнесен стенкой, на земле проложены желобки из кирпича, имелся крытый закуток от непогоды, а поверх всего была натянута сетка, чтобы защищать их от коршунов, и несмотря на все это, невидимый враг добрался до них!

Я помню, мама́ рассказывала нам, что в молодости у нее была канарейка, летавшая по ее комнатам, а ночи проводившая под оборками ее подушки, и когда она поднимала руку и протягивала палец, говоря «фи-фи», канарейка мигом подлетала и садилась на палец. Она тоже кончила плачевно — была раздавлена дверью! Словом, мне кажется, что всякое живое существо должно оставаться на своем месте, а перенося их в условия, не свойственные их природе, их делают несчастными. Доказательством служат зверинцы с животными, пойманными в пустынях Африки и других стран! Потому я ненавижу зоологические сады...

Возле крольчатника стояла очень высокая мачта, на которой поднимали разноцветные флаги, каждый со своим значением. Был один, означавший seccatura*; и когда приезжал один из кузенов папа́, называвший мама́ «несравненная кузина», то поднимали флаг, означавший seccatura.

Я забыла тебе сказать, что в 1817 году мама́ купила дом с садом некоего господина Сохновского. Затем она приобрела у разных лиц по-соседству несколько участков земли, что весьма увеличило наш сад, который стал прелестным или, вернее, живописным. На бугре стоял дом между двух садов и с обширным двором, в конце которого были небольшие дома, фасадами выходившие на обсаженную деревьями улицу, что вела к Институту благородных девиц. Под засеянным травой бугром был фруктовый сад, где росло множество яблонь и слив, дававших великолепный, обильный урожай. Сколько раз я лазила на яблони, трясла ветки, и яблоки сыпались дождем.

Я только что заметила, что выше уже говорила тебе о расположении дома Сохновского, все равно, не стану рвать эту страницу, а добавлю, что в одном месте нашего сада была небольшая лужайка, которая весной покрывалась великолепными темными фиалками, такими душистыми, что их запах чувствовался на некотором расстоянии.

В 1818 году, в начале сентября, в Полтаву прибыл Император Александр I, и мама́, которая не кичилась своими детьми, как римлянка Корнелия80, а просто любила их in petto*, не хотела, чтобы мы оставались в Полтаве, и отослала нас за четыре версты в село Требы, принадлежавшее господину Базилевскому81, которого прозвали «вышло из моды», потому что, возвратившись из Петербурга, он говорил «это вышло из моды», когда вещи не были на высоте изящества, которое он вывез из столицы. Он был женат на племяннице моего дяди Петра Михайловича Волконского — мадемуазель Грёссер.

Мы отправились в Требы: Анна Николаевна Бантыш-Каменская — мамина подруга детства, мадемуазель Вильдермет — наша гувернантка, Адольф Гойер, который поправлялся после сильной лихорадки, няня, кормилица твоей бабушки, мы вчетвером, а также слуги и горничные. В доме почти не было мебели. После передней шла зала, где стояли кровать, стол, ширма и, кажется, стул; там устроилась Анна Николаевна. Оттуда одна дверь вела в заднюю комнату, там поместили твою бабушку с кормилицей и няней. Другая дверь вела в большую комнату, имевшую выход в сад, там мы все спали на полу на соломе, кроме Адольфа, который как выздоравливающий имел кровать. Рядом была комната мадемуазель Вильдермет, там стояла конторка. Я не знаю, зачем принялись мыть ступеньки лестницы, которая вела из двора в переднюю, и считать грязное белье в комнате Анны Николаевны, ведь мы должны были оставаться Требах только четыре дня. Вдруг у ворот остановилась коляска, мы видим бегущего Петра Волконского, моего дядю, он, задыхаясь, говорит Анне Николаевне, что Государь желает остановиться здесь, чтобы сменить мундир на дорожный сюртук. Анна Николаевна воскликнула, что это невозможно. Мой дядя — преданный слуга самодержца — с негодованием отверг возражения Анны Николаевны и поспешил к Государю! В одно мгновение кучера (откуда взялись кучера?) набрали в полы своих кафтанов песок и посыпали им ступеньки, а мы все, схватив грязное белье, разбросанное на полу, покидали его за ширму, закрывавшую кровать Анны Николаевны. Это было очень смешно. В суматохе кто-то свалил с ног Адольфа, который был еще слаб, и он заплакал. Саша и Вася спрятались в амбаре. Я же без колебаний осталась в ожидании Высочайшего визита и стояла рядом с Анной Николаевной в дверях нашей детской комнаты. Почему она не вышла Ему навстречу — я понять не могу! Государь подъехал, вышел из коляски, вступил в первую комнату. Его камердинер, видя, в какую пустыню попал его Августейший повелитель, хотел проникнуть в комнату, где спала твоя бабушка. Кормилица, стоявшая на пороге, не пустила его, говоря: «Нельзя, здесь спит моя княжна!» — и так низко поклонилась Государю, что повойник упал с ее головы, она его подняла, а Государь сказал камердинеру: «Оставь, оставь, здесь можно». Наконец, Он направился к нам. Анна Николаевна была в шелковом пюсовом82 платье, а я в розовом ситцевом с чернильным пятном на груди. Государь остановился, Он очень любезно поговорил с Анной Николаевной об ее отце Николае Николаевиче Бантыш-Каменском83, который в 1812 году спас архивы во время пожара Москвы, спросил, сколько детей у моих родителей. Анна Николаевна ответила: «Трое»! Она забыла твою бабушку! «А для кого же кормилица?! И где старшие?» — спросил Государь. — «Они пошли гулять». — «Они уже настолько рассудительны, что им позволяют выходить одним?» — спросил Государь. Я снова внутренне негодую: они прячутся, а она лжет, чтобы скрыть их испуг. Но в те времена молчание почиталось обязанностью детей. Я хотела поцеловать руку Государя, но Он не позволил и поцеловал мою. «У княгини Репниной, — сказал Государь, — при детях находится сестра мадемуазель Маргариты Вильдермет, которая состоит при Великой княгине Александре Федоровне (позже Государыни), если бы она пожелала дать Мне поручения к своей сестре, Я был бы рад их исполнить». Между тем наша мадемуазель Вильдермет в красном, как сургуч, платье, стояла у конторки в своей комнате, куда была открыта дверь, издавая губами звук, который невозможно выразить словами, и не двигаясь с места, хотя Анна Николаевна сказала ей довольно громко: «Мадемуазель Вильдермет, Его Величество желает говорить с вами». Совершенно окаменев, мадемуазель Вильдермет не шевелилась! Наконец, камердинер объявил, что все готово. Государь поклонился и пошел одеваться. В это время мой дядя разговаривал с Анной Николаевной, не помню, о чем он говорил. «Волконский», — произнес Государь, приоткрывая дверь. Дядя пригласил Его пройти через нашу комнату, имевшую выход в сад, но Он не пожелал, под предлогом, что Он в дорожном сюртуке. Думаю, мы Ему надоели после столь необыкновенного приема!

Другой раз, когда Государь приехал в Полтаву, нас не отослали, но мы Его не видали. Он поехал в Институт, и из глубины нашего двора я увидала коляску, в которой Он сидел. Я закричала «Ура!», но, разумеется, мой голос до него не дошел. Он очень любил малину, и хотя была довольно поздняя осень, она еще росла у стены, окружавшей наш сад. Ягоды были маленькие, но очень вкусные, и я собрала целый стакан к завтраку Его Величества. Вечером Он пил чай у мама́, Он пил только зеленый чай. Едва Он уехал, мы с Васей поспешили в гостиную и налили себе чаю, полагая, что тот, который пил Государь, должен быть замечательный! Он показался нам отвратительным!

Возле той стены, где росла малина, которую я собрала к завтраку Государя, несколько лет спустя мы с твоей бабушкой закопали воробышка, и она сочинила ему следующую эпитафию:

Кто здесь лежит?
Он уже не полетит.

В 1820 или 1821 году мадемуазель Вильдермет и господин Гауптман уехали в Германию. Она заливалась слезами, покидая нас, и мы также. Она провела у нас 10 лет. Позже уехал и господин Аккерман.

Однажды ночью Марфа Андреевна подожгла полог у кровати, в которой спала твоя бабушка — моя сестрица Лили. Она совершенно потеряла голову и вместо того, чтобы вытащить малышку из кровати, она принялась тушить пламя руками. Мы все спали. Саша, кровать которой в <нашей> смежной комнате стояла против всегда открытой двери в комнату Лили, была разбужена криком, вскочила с постели, увидала пламя в комнате Лили и, охваченная ужасом, застыла! Мама́, чья комната была в конце коридора, куда выходила наша комната, услышала тот же крик, который издала, как я думаю, Марфа Андреевна, выбежала из комнаты и столкнулась с горничной, разбуженной тем же криком, он, верно, был необыкновенный! Горничная сказала: «Это у княжен». Мама́ бросилась к нам — к Лили входили через нашу комнату. Мама́ видит Сашу в рубашке, возле кровати, бледную, с безумными глазами, видит огонь в комнате твоей бабушки, видит Лили в горящей кровати, Марфу Андреевну, пытающуюся руками потушить огонь, и посреди пламени ребенка с открытыми глазами. Первым движением мама́ было выхватить Лили из кровати, отнести ее в свою комнату, разбудить меня (так как посреди этой суматохи я продолжала спать), послать меня к твоей бабушке, затем подумать о несчастной Марфе Андреевне, продолжавшей сбивать пламя своими бедными ручками, уложить Сашу в постель, послать за Анной Николаевной, которая жила в другом конце дома, чтобы поручить ее заботам несчастную Марфу Андреевну, у которой ужасно обгорели руки, и ей всю ночь прикладывали яичный белок и квасцы. А что же делала я? Я не доспала: я села на скамеечку для ног, всегда стоявшую у очень высокой маминой кровати, и заснула! О ужас! Я проснулась от шума, вызванного падением моей сестрички, и от ее плача. Не привыкшая спать на горе, каковой была для нее мамина кровать, она скатилась на пол. На этот раз я окончательно проснулась. Я взяла Лили на руки (мне было четырнадцать лет, а ей шесть) и баюкала ее, как делают с маленькими детьми. Мне удалось ее укачать, и я снова положила ее на кровать, возле которой, разумеется, больше не заснула. После этой бурной ночи наступил тревожный день: Марфа Андреевна ужасно страдала, у Саши расстроились нервы, испуг вызвал у нее довольно долгую болезнь.

В том же году из Женевы приехала мадемуазель Сюзанна Фабр, чтобы стать моей гувернанткой. Прежде всего она тяжело заболела. Мы переехали — мама́, сестры, я и Марфа Андреевна — в Институт, бывший рядом с нашим домом. Мадемуазель Фабр, мой брат и господин Малон остались там. Думаю, что в том же году мама́ вызвала из Петербурга молодого человека, которого помещала в Петербурге в гимназию. Его звали Петр Иванович Осинский, он был веселым компаньоном. Кажется, немного раньше или немного позже мама́ взяла к себе маленькую девочку Таню Псиол, ей было четыре года. И, наконец, она позволила мне просить <Танину> бабушку совсем доверить мне Глафиру84, младшую сестру Тани. Я не могу уточнить даты всех этих событий. Теперь я припоминаю, что это было позже, в 1823 или 1824 году, нет, кажется, еще позже, так как это было по нашем возвращении из-за границы, где мы были в 1825 году, в год кончины Императора Александра I.

Итак, мы переехали в Институт. Думаю, папа́ был в Чернигове. Мама́ пожелала установить в Институте порядок, объявив правила, которые велела написать на больших досках превосходным почерком господина Малона. В то же время это было упражнением для девиц во французском языке, потому что доски были вывешаны на стенах разных помещений. В том же году мы переехали обратно в наш дом. В Институте разыграли трагедию Расина «Гофолия»85. Костюмы шили у нас, дом превратился в настоящую мастерскую. Господин Малон ходил разучивать с девицами роли. У них получалось очень хорошо. Главные роли замечательно исполнили: Иодай, первосвященник — мадемуазель Ольга Лукина, Иосавефа, его жена — мадемуазель Александрина Лукашевич (которая годы спустя стала инспектрисой, а затем начальницей Института), Гофолия — мадемуазель Мария Сушкова, Иоас — мадемуазель Меркалова, Матфан, главный языческий жрец — мадемуазель Амелия Ланг.

Господин Локес, испанец, был учителем рисования в Институте, а прежде декоратором в каком-то театре. Он нарисовал акварелью образцы костюмов для трагедии «Гофолия». Твоя бабушка присутствовала на нескольких репетициях и, вернувшись домой, забавлялась, представляя на свой детский манер некоторые сцены. Помню, она произносила, закутавшись вместо плаща в шаль: «Гофолия, на колени!»

Она начала говорить по-французски после приезда к нам мадемуазель Фабр, и однажды, когда та хотела произнести несколько слов по-русски, твоя бабушка сказал ей: «Вы ничего не знаете, вы швейцарка».

В 1822 году мама́ получила эстафету от Алексея Перовского86 из Почепа, где жил ее отец, сообщающую, что дедушка опасно болен. Она отправилась в тот же день с доктором Пиццати, не останавливаясь ни днем, ни ночью, и велела нам ехать следом. Папа́ был в Петербурге. Мы выехали из Полтавы: мадемуазель Фабр, Марфа Андреевна, я и мои сестры в четырехместном экипаже, Вася и господин Малон в коляске. Это было в апреле месяце на Страстной неделе.

На Украине весна почти всегда прекрасна, а в том году была особенно хороша. Мы прибыли в Прилуки накануне Пасхи87. В дороге Вася схватил лихорадку, ему и господину Малону дали лучшую комнату. Остальные устроились, как могли, в комнате рядом. На единственную кровать уложили Сашу, также расхворавшуюся. У твоей бабушки была дорожная кроватка. Я же легла на столе, стоявшем посреди комнаты, мадемуазель Фабр села с одной стороны стола, а Марфа Андреевна с другой. Было много тараканов. Мадемуазель Фабр, никогда их не видавшая, при их появлении подпрыгивала. Наконец, она заснула от усталости и во сне вскрикивала: «Отец, отец!»

Всю ночь за стеной стряпали. На другой день мы, сестры, пошли с Марфой Андреевной в церковь, а вернувшись, увидали стол, на котором я спала, покрытым скатертью, и на завтрак было подано множество колбас разных сортов. Мы отправились в путь и прибыли в Нежин, где провели день и ночь, чтобы дать отдых нашим больным.

Приехав в Почеп, мы уже не застали в живых нашего дедушку; он умер и был погребен возле церкви. Мама́ приехала за три дня до его кончины, и он испустил последний вздох в ее присутствии, целуя распятие, которое она ему поднесла. Среди прочих, мы застали в Почепе старшего брата мама́ — графа Петра Алексеевича Разумовского88, только что приехавшего из Одессы, где он жил уже несколько лет. Никогда я не видела, чтобы мужчина плакал так, как плакал мой дядя во время панихиды, которую отслужили на могиле его отца!

Много лет спустя Почеп был продан, и перед передачей его покупателю, графу Клейнмихелю89, гроб с останками моего деда выкопали и перевезли в монастырь в Глухове. Мы были в Италии, когда это случилось. Мама́ очень переживала из-за этого, и твоя бабушка, живя с нею в одной комнате, сказала мне, что очень рада тому, что у меня другая комната, — так велико было мамино горе! Это посчитал необходимым сделать один так называемый друг папа́, чтобы, так сказать, устроить наши дела; он имел полную доверенность совершить эту продажу!

Выехав из Почепа, мы остановились в Яготине. Оттуда мама́ отослала Сашу с доктором Пиццати и горничной, немкой Каролиной Борот — славной девушкой, но неумелой горничной, допустившей, что моль попортила мамины турецкие шали. Мы прозвали ее «Ich furchte»* потому что при каждой своей оплошности она повторяла эти слова. Мама́ отдала Сашу на попечение одной из своих кузин — Елизавете Ивановне Лизогуб, урожденной графине Гудович90, которая собиралась ехать за границу. Поскольку здоровье моей старшей сестры после испуга, вызванного загоревшейся кроватью Лили, не улучшалось, то нашли необходимым прописать ей лечение минеральной водой. Мама́ уехала в Киев с Васей, которого посылала в Женеву для завершения образования. Бедная мама́, какой тяжелый для нее год! Она была очень привязана к своему отцу, потеряла его, а через несколько месяцев ей пришлось разлучиться с двумя из своих детей!

После всех расставаний мы отправились в Москву — твоя бабушка и я, и жили в доме деда, графа Разумовского, перешедшем к моему дяде, маминому старшему брату. Потом мы поехали в Горенки91 где был ботанический сад — третий <по значению> в Европе. Я слышала, как мама́ рассказывала, что ее отец пил свой чай и свой кофе, выращенные в его оранжереях. Мой дядя продал это превосходное имение по частям: оранжереи были куплены казной, а некоторые экзотические деревья — частными лицами. Продажа случилась не сразу после смерти деда, так как я помню, что в тридцатые годы твой дед Орлов92 купил несколько редкостных деревьев. Как-то раз я пила кофе у твоей бабушки Екатерины Николаевны Орловой, а твой двоюродный дед Николай Николаевич Раевский93 (он был очень красив) сидел на низком стуле. Твой дед Орлов принес большой опавший пальмовый лист, поднял его над головой шурина и сказал мне: «Смотрите, княжна, что за красавец-бедуин мой шурин!»

Но вернемся в 1822 год. Итак, из Почепа мы на несколько дней вернулись в Яготин, а затем в Полтаву. Я забыла в своем месте написать, что во время нашего пребывания в Москве мы несколько раз бывали у нашей бабушки Варвары Петровны — маминой матушки, а также в Поречье у моей тетушки Уваровой. У нее было две дочери: Саша и Наташа94. Первая была на четыре года младше меня, а вторая — еще грудным младенцем. Я охотно играла с ними, несмотря на мои 14 лет. По пути в Поречье мы меняли лошадей в Верее. Помню, что мы ждали на площади подставу, и один купец, дом которого стоял там, узнав, что мама́ сидит в экипаже и что она дочь графа Алексея Разумовского, почтительно просил ее войти в дом и отдохнуть*. Мама́ согласилась. Твоя бабушка, кажется, осталась в экипаже с Марфой Андреевной. Мы вошли к купцу, его жена предложила маме чаю. Возле открытого окна стоял стол с закуской: на тарелках лежали кусочки колбасы. Я брала их и, забавляясь, бросала в окно, где их хватали собаки, принявшие участие в неожиданном завтраке, хотя и без приглашения. На столе был также крыжовник. Тогда носили рукава под названием á l’imbécile, они были широкие и застегивались у запястья. Я наполнила левый рукав крыжовником. Мы вышли и когда сели в экипаж, я спросила мама́, не хочет ли она полакомиться
крыжовником. «Где ты его возьмешь?» — ответила мама́. Я расстегнула рукав и высыпала из него, как из рога изобилия, множество крыжовника.

 
В Можайске, тоже во время подставы, какая-то женщина подошла к экипажу и, думаю, попросила у мама́ милостыню. С ней была маленькая девочка с почти опущенными веками, она могла смотреть, только закидывая голову назад. Мама́ поднесла к ее глазам граненый хрустальный флакон и спросила, что она видит. Она ответила: «Огонек». Это было отражение солнца в гранях. Мама́ дала женщине записку, не помню, к кому, и посоветовала отправиться в Москву, где могли бы вылечить ее дочь.

В Поречье было много грибов, и однажды, когда мы катались в линейке, я соскочила, чтобы их собрать. Мой дядя Петр Разумовский, сидевший возле меня, сделал мне мягкий выговор, в котором сквозило восхищение моей ловкостью. Я очень любила дядю, он был очень ласков со мной и Лили. Он жил в Одессе затворником и, как и я, не читал газет. Я помню, как он спрашивал дядюшку Уварова95, кто король Франции! С ним был грек по фамилии Аврамиоти. Как-то раз, когда мы разошлись за грибами каждый в свою сторону, господин Аврамиоти торжественно принес свою шляпу, полную мухоморов (словарь Макарова96 называет их мухоловками). Их красный цвет с белыми крапинками показался ему столь привлекательным, что он был уверен будто это лучшие грибы. Он был весьма огорчен, когда ему сказали, что его находка ничего не стоит!

0

5

У моей тетушки Уваровой были птенчики канарейки, которых она кормила через клюв, и мне было очень интересно, когда, вооружившись лопаточкой, тетушка вкладывала в клювики растертые крутые яйца. У дядюшки Уварова был секретарь — Геннадий Владимирович Грудев, тогда ему было лет 24—25. Этому старику, столь любезному со мной, в этом 1888 году исполнился 91 год!

В Москве мадемуазель Фабр покинула нас и перешла к тетушке Уваровой, чтобы стать гувернанткой Сашеньки Уваровой. Я горько плакала, расставаясь с ней, так горько, что у меня началась лихорадка. Я знала, что мы должны ехать в Женеву, где жили ее отец и мать.

Итак, мы некоторое время оставались в Яготине, который дедушка по завещанию подарил мама́ в память того, говорил он, что никогда не имел огорчений от нее! Мой дядя Петр Разумовский, возвращаясь в Одессу, провел несколько дней в Яготине.

Наконец, мы вернулись в Полтаву, откуда выехали в Женеву и прибыли туда к русскому новому 1823 году. Я нашла, что Вася вырос, а голос его погрубел. Мама́ сильно захворала. По дороге в Женеву мы сделали крюк и заехали в Прагу, куда дядюшка Лизогуб97 привез нам из Дрездена сестру Сашу. Они прождали две недели, каждый день отправляясь на большую дорогу встречать нас. Мы задержались, потому что твоя бабушка заболела в Ланкуте — владении графа Артура Потоцкого98. Мама́ давно знала его, он был женат на графине Браницкой, сестре княгини Воронцовой. Я помню, что в детстве мы были на водах во Франценбаде99. Графиня Браницкая была там с дочерьми и, отправляясь на бал, оставляла их на мамином попечении. Там устроили пикник, и я сама прислуживала мама́. Мы с Васей нарвали для графини Браницкой ежевики, которую она очень любила. Среди персон, присутствовавших на пикнике, был англичанин, я забыла его имя, он нарисовал этот пикник, а себя изобразил с полою сюртука, которую ухватила курица, посаженная на вертел! Этот рисунок должен быть в одном из портфелей в Яготине. Во Франценбаде был торжественно открыт мост через какую-то реку. Из комнат графини Браницкой мы наблюдали целый кортеж экипажей, которые должны были проехать по мосту вслед за пушками, пущенными вперед, чтобы проверить прочность моста. И вдруг как раз посередине мост обрушивается и множество народу проваливается. Я помню юношу, которого несли на носилках, он был очень бледный, наверное, мертвый! Слышались крики, мольбы — это было ужасно!

Вернемся в Ланкут. Мама́ отказала графу Артуру Потоцкому, явившемуся к ней, переехать в его замок, она предпочла остаться на постоялом дворе, к моему большому сожалению: замок графа Потоцкого, который я видела только снаружи, произвел на меня очень поэтическое впечатление. Мы провели 4 декабря100 в Ланкуте. Я помню, что возле кровати моей сестрички на столе была тарелка с мармеладом и со сливами, нарезанными кубиками и ромбиками, и <книга> «Швейцарский Робинзон»101, которая так долго доставляла мне наслаждение, — это был подарок мне к Варварину дню.

Мы прибыли в Прагу, где, я полагаю, мама́ от души поблагодарила любезного дядюшку Лизогуба за доказательство приязни, которое он выказал, привезя Сашу и так долго оставаясь в Праге, ожидая нас. Он уехал в Дрезден к своей жене, а мы отправились в Женеву, куда прибыли к нашему новому году, как я тебе уже сказала. Мы возобновили уроки. Для французского языка у нас был господин Гайяр, он бывал по вечерам три раза в неделю. Мы приготовляли для него жаровню — отвратительная привычка женевцев, из-за которой они подвергаются обморожениям. Чтобы уменьшить запах угля, мы клали в жаровню яблочную кожуру. Для русского языка [у нас был] Андрей Гаврилович Глаголев, для музыки — лютеранский пастор господин Вендт, для танцев — господин Лоберо, для английского языка — господин Монроу, который был шотландцем и дал нам, говорят, плохое произношение, для рисования — милейший господин Горнунг.

По прибытии в Женеву мама́ тяжело заболела. Когда она стала поправляться, ее доктор Вейяр прописал ей мороженое, а поскольку кондитер согласился приготовить только большую порцию, которую мама́ не могла съесть, то оно было у нас на десерт все время ее выздоровления. За мама́ замечательно ухаживала Марфа Андреевна. Мама́ так похудела, что когда твоей бабушке позволили к ней войти, она, кажется, заплакала и сказала: «Это не мама́, это палка».

Когда мадемуазель Батч — девица, которую тетушка Лизогуб взяла в услужение Саше и которая некоторое время оставалась у нас в Женеве, — забывала отдать господину Монроу билет102 за урок, тот брался обеими руками за шляпу, произносил «I beg your pardon»* и ждал. Эта церемония раздражала мадемуазель Батч. Однажды, вспомнив о билете, она положила его на спинку стула, на котором сидел господин Монроу. Мадемуазель Батч стояла возле конторки позади учителя английского языка. Но вот он пошевелился, билет упал в его оттопыренный карман, и я вижу, как мадемуазель Батч старается с помощью вязальной спицы вытащить билет из кармана. Если бы ей это не удалось, она должна была бы сказать в ответ на «I beg your pardon»: «Месье, билет у вас в кармане». Хотя я была очень смешлива, мне удалось сохранить серьезный вид. Наконец, с большим трудом, билет был извлечен!

Иногда мы ездили обедать к родителям господина Малона, и его матушка угощала нас каштанами, приготовленными с колбасками, — мы очень любили это кушанье.

В Женеве находилась старая дама Анна Степановна Протасова (графиня)103. Это была бывшая фрейлина Императрицы Екатерины II. Она была слепа и прислала просить мама́ посетить ее. Мама́ отправилась к ней. Знакомство состоялось, и мы также ездили к ней, а она приезжала к нам обедать. Однажды мама́ ловила рыбу с мостков на берегу озера возле загородного дома господина Пети, где мы жили и который назывался «Гранат», потому что при входе висело изображение позолоченного граната. Итак, однажды, когда мама́ предавалась удовольствию рыбной ловли, удовольствию, которого я никогда не понимала, приехала графиня Протасова и была встречена слугой по имени Яков, приехавшим с моим братом в качестве камердинера. Мы с Сашей готовили уроки. Пока посылали за мама́, Яков вел чинный разговор с графиней. Вдруг он устремился в нашу комнату, потому что графиня, спросив его, нравится ли ему в Швейцарии и прочее, стала говорить «о каких-то науках». Тогда Яков сказал ей: «Извините, графиня, я должен на стол накрывать». Мы поспешно занялись туалетом, но мама́ опередила нас и вошла к графине. Мы обедали в беседке, служившей летней столовой и находившейся в глубине сада. По мере того, как мы туда входили, мама́ называла нас графине. Когда пришел черед господина Глаголева, графиня сказала: «Я уже имела удовольствие беседовать с ним». Она приняла Якова за господина Глаголева. Осинский, товарищ моего брата и большой насмешник, в продолжение всего обеда подтрунивал над господином Глаголевым — мама́, дескать, пригласила его приехать из московского университета, чтобы накрывать на стол к обеду. По этому поводу он говорил sottovoce* тысячу глупостей, от которых мы тайком смеялись. Когда мы прибыли в Женеву и не нашли там моего брата, выехавшего навстречу нам в Коппэ, этот Яков, ставший знаменитым в нашем кругу, послал нарочного, чтобы предупредить брата, и сказал ему: «Лошадь Коппэ быстро говорить князю княгиня приехать!»**

Недалеко от Женевы находятся две горы — Большой и Малый Салев. Как-то раз мы отправились в расположенное поблизости небольшое имение матушки господина Малона, называвшееся Вандёвр. Там у нее был двухэтажный дом из четырех — пяти комнат и садик с великолепными фруктовыми деревьями и виноградом, вьющимся по стене дома. Осенью Вася мог рвать кисти винограда прямо из окна верхней комнаты. Мы ночевали в Вандёвре, куда приехали в экипаже. Был замечательный вечер. Мы были вшестером — мама́, господин Малон, Вася и мы, три сестры. Мама́ сказала: «Пойдемте погуляем в парке». Между тем, этот парк был не больше ладони, а вдоль нескольких дорожек росли карликовые яблони с очень вкусными яблоками.

Ранним утром следующего дня, выпив кофе, мы пустились в путь и пришли к подножию Салева. Подниматься на него нужно было по дороге, которую называют «ступеньки лестницы». Поскольку твоя бабушка была слишком мала, чтобы шагать как следовало, Вася и господин Малон по очереди несли ее на спине. Наконец мы достигли вершины Салева, откуда был прекрасный вид на озеро. Но это для глаз, а надо было подумать и о желудках, ведь от нашей довольно утомительной прогулки разыгрался аппетит. На вершине горы стоял трактир, который содержала француженка. По нашей изысканной манере говорить по-французски она приняла нас за соотечественников. К обеду она подала нам салат, и я сказала мама́: «Размешивай салат руками, как делают у нас во Франции». Мы недавно прочитали в какой-то книге, что во времена, кажется, Людовика XV щеголихи при его дворе размешивали салат своими ручками, унизанными драгоценными перстнями. Потом им подносили серебряную или позолоченную полоскательницу и омывали им ручки водой и эфирными маслами, они же при этом грациозно их поворачивали, чтобы дать ими полюбоваться. Саша была возмущена ложью, которую я допустила, говоря как у нас, она, кажется, даже толкнула меня ногой под столом — это был способ общения, которым мы обычно пользовались. Отдохнув, мы спустились с горы и вернулись в Вандёвр, а оттуда в Женеву.

На время сбора винограда мама́ сняла недалеко от Веве небольшой загородный дом с виноградником, чтобы мы имели удовольствие собирать его. Виноград был превосходный, мы приносили большие корзины и для себя, и для наших друзей. Однажды твоя бабушка сказала: «Надень Васенькину фуражку, а я сделаю штуку». Я села на землю и надела на голову фуражку брата. Лили разбежалась и вместо того, чтобы сбить фуражку с моей головы, как намеревалась, изо всей силы ударила меня в глаз своим ботинком на толстой подошве. Я кричала, Лили плакала, Саша рассердилась на нее, Вася бросился за водой, чтобы промыть мне глаз. Мама́ прогуливалась, а Марфа Андреевна была, не знаю где. У меня на веке долго оставалось нечто вроде шарика.

Другой раз мы вознамерились обойти <Женевское> озеро пешком, начав со стороны Савойи. При нас был небольшой экипаж для отдыха, для тех, кто устанет, особенно для маленькой сестры. Не доходя до [города] Тонон, Марфа Андреевна, Лили и я сели в экипаж. Мама́, Вася и господин Малон шли за нами. Вдруг Вася побежал, чтобы догнать экипаж, вскочил на запятки, но поскольку место было узкое, он по легкомыслию просунул ногу между спицами колеса. Увидав, что он упал, мама́ в первый момент подумала, что он проказничает, но затем, видя, что он не может подняться, она побежала к нему, Саша и господин Малон за ней. Они подбежали к Васе, который вывихнул ногу, крикнули нам остановиться, что мы и сделали. Васю отнесли к роднику, которые в этом прекрасном краю попадаются на каждом шагу. Саша села на землю, прижала Васину голову к груди, а мама́ и господин Малон разули его. Вася очень страдал. Ему сделали примочки с помощью мокрых носовых платков. Мы были недалеко от какой-то деревни. Васю отнесли в экипаж, мама́ села с ним, и мы направились к этой деревне. Там Васю отнесли, уложили на кровать, а нам в соседней комнате подали обед. Речи уже не было о продолжении нашей пешей прогулки. Мы наняли повозку с грядками104, как называют в Швейцарии телегу для перевозки сена. Васю, изумительно терпеливого, как можно удобнее устроили в нашем экипаже, а всех прочих в телеге. Это было бы весьма забавно, если бы не столь печальный повод. Покидая Женеву, мы сказали своим людям, что будем отсутствовать неделю. Мама́ поместилась с Васей. И вот мы приезжаем в Женеву, но дверь заперта и никого из людей нет на месте. К счастью, соседка знала, где они. Они прибежали, и мы вошли. Послали за господином Монуаром, искусным хирургом, с просьбой поскорее приехать к нам. Он приехал, вправил Васину ногу, приведя меня в негодование, сказав мама́: «Вы надрали ему уши?» К Васиной ноге приложили пиявок, и когда они сделали свое дело, каждый удалился в свою комнату. Поздно ночью господин Малон постучал в дверь к мама́ и позвал ее к Васе, который почти лишился чувств: укусы пиявок раскрылись, и он плавал в крови! Я уже не помню, сколько времени Вася не покидал своей комнаты.

Наша злополучная прогулка напоминает мне, как один англичанин тоже путешествовал вокруг Женевского озера. Он нанял повозку вроде небольшой линейки, закрытую с одного бока и открытую с другого, где садятся. И вот англичанин начал прогулку, имея вид на озеро с закрытой стороны. Вернувшись туда, откуда выехал, он спросил как истинный англичанин: «А где же озеро?»

Твоя бабушка, моя сестричка, начала брать в Женеве уроки фортепьяно у девицы Бури́. Рассчитав, что учительница музыки приходит на один час, ни больше, ни меньше, плутовка спряталась в саду за кустом и сидела там целые полчаса несмотря на многократные крики Марфы Андреевны: «Лили, Лилечка, где вы?» Наконец, Лили важно появилась и имела только получасовой урок, чего и желала.

Еще анекдоты о графине Протасовой и признание насчет Саши и меня. Графиня Протасова попросила Лили станцевать танец с шалью, который Лили исполняла с большой грацией. «Не думайте, — сказала ей графиня, — что я не увижу ваших движений» (бедная старушка хотела убедить других и себя, что она не слепа). Лили обычно робела перед посторонними, но, зная, что графиня слепа, начала танцевать без музыки, а я, стоя напротив нее, выделывала такие штуки будто меня дергают за ниточки. Это было так потешно, что мама́ не могла удержаться от смеха. Затем она поставила перед графиней блюдо с конфетами. Бедная старушка водила пальцами по блюду, а мы с Сашей, добродетельной Сашей, выхватывали конфеты прямо из-под ее пальцев. Мы проделали это несколько раз, а потом, задыхаясь от смеха, бросились в мамину спальню, находившуюся рядом с гостиной, и там упали на кровать, чтобы вволю посмеяться. Какое легкомыслие, нынче непостижимое для меня. За тем обедом, когда графиня Протасова приняла Якова за господина Глаголева, она, кушая телятину, спросила, та ли это рыба, что поймала мама́!

Мы возвратились в Россию в конце сентября 1823 года. Папа́ сохранил на холме в одном из садов Яготина лозы, покрытые великолепным виноградом, и мы получили удовольствие от второго сбора и, на этот раз, собственного урожая.

В 1824 году мы лишились, почти одновременно, дедушки с отцовской стороны — князя Григория Семеновича Волконского и бабушки с материнской стороны — графини Варвары Петровны Разумовской, рожденной графини Шереметевой. Когда известие о дедушкиной кончине дошло до нас, моя тетушка Софи, сестра папа́, находилась у нас в Яготине. Она горько плакала, упрекая себя, что потеряла время в Крыму, и это помешало ей вовремя приехать в Петербург, где она еще застала бы своего отца в живых.

Летом этого года мы возвратились в Женеву: мама́, мои сестры, я, Марфа Андреевна и госпожа Инбер де Сен-Брис105, с которой мама́ познакомилась годом раньше в Женеве, где та была компаньонкой графини Протасовой. Последняя, устав ездить по Европе, чтобы обрести зрение, вернулась в Петербург, где госпожа Инбер покинула ее, и Анна Николаевна Бантыш-Каменская, мамина подруга, предложила ей поступить к нам, на что она согласилась и приехала в Полтаву. Это была замечательная и душевная женщина. Она родилась в швейцарском [городе] Байон, кажется, кантона Во. Не знаю, кто был ее отец — негоциант или книжный человек, — не важно. Одиннадцати лет она вышла замуж за француза господина Инбер де Сен-Брис и, согласно брачному договору, должна была четыре года, если не ошибаюсь, оставаться у родителей. Но старшая сестра так ее обижала, что во время одного визита мужа она кинулась ему на шею, плача и говоря: «Возьми меня с собой». Чтобы расторгнуть договор, пришлось обратиться к нотариусу. Муж отвез ее в Париж к своей матушке. В подарок она получила куклу! Пятнадцати лет она родила своего первого сына, которого назвали Пенн в честь Уильяма Пенна — законодателя <штата> Пенсильвания в Америке, названного в его честь. Шестнадцати лет госпожа Инбер родила второго сына, которого назвали Поль. Когда ей было 17 лет, в разгар Великой революции во Франции, ее муж попал в тюрьму и потом казнен на гильотине. Я помню, что видела у госпожи Инбер портрет ее мужа, сделанный одним из его товарищей по несчастью. Он был изображен с шейным платком на голове. Пока ее муж был в заключении, госпожа Инбер приходила взглянуть на него через зарешеченное окно, за которым он находился. Когда его не стало, госпожа Инбер отправилась с детьми в Овернь, где находилось поместье ее покойного мужа — Обенас. Там эта убитая горем семнадцатилетняя мать и вдова часами лежала на спине на скамье перед дверьми своего замка. Но дети подрастали, ей пришлось превозмочь свое скорбное оцепенение и заняться ими. После революции, когда они достигли нужного возраста, их поместили в военное училище.

После падения Наполеона I она стала компаньонкой жены Жерома Бонапарта, которую она называла королева (то была принцесса Вюртембергская). Не знаю, сколько времени она при ней оставалась. Я очень любила рассказы госпожи Инбер. В Париже она была знакома с Гримо де ла Реньером106, автором «Календаря гурманов», у которого были не руки, а культяпки. Не знаю, правильно ли я называю его имя и то, что заменяло руки, потому что я не нашла ни того, ни другого в словарях, которые просмотрела. Старший сын госпожи Инбер был женат, и первую невестку госпожи Инбер звали Пелажи. Она не была ею довольна. Но жена ее сына Поля, испанка по имени Мария, очень нравилась свекрови. Поль женился на ней в Испании, когда при Карле X107 была война между Францией и Испанией. Поль был офицером французских войск, и когда мы были в Париже, она ездила в Льеж, где ее сын стоял со своим полком. Трокадеро был взят французами под командованием герцога Ангулемского108 — сына Карла X. Помню, у меня было гроденаплевое платье с синим и красным отливом109, и гроденапль называли: Трокадеро и Карл X.

Госпожа Инбер была, как, кажется, я тебе сказала, компаньонкой графини Протасовой. Она находилась с ней в Ливорно, где укрылся один архиепископ или греческий патриарх во время ужасных гонений Али-паши110. Не знаю, каким образом графиня с ним познакомилась. Хотя и слепая, она часто отказывалась от помощи, когда ей предлагали проводить ее на место. Как-то раз она обедала у святого отца вместе с госпожой Инбер. Подойдя к канапе, на котором по-восточному, скрестив ноги, сидел архиепископ, она уселась ему на ноги и, ощупывая позади себя, чтобы понять, на что она села, провела рукой по бороде архиепископа, который отстранялся, как мог. Госпожа Инбер и жена его секретаря поспешили ему на помощь и пересадили графиню на более приличное место рядом с ним. Он попросил розовой воды, чтобы протереть лицо: руки графини не были чисты, так как она иногда ела с их помощью. Однажды госпожа Инбер, будучи на балконе возле двери, открытой в спальню графини, увидала, что графиня бродит по комнате и, приняв оставленный открытым ящик комода за удобства, устраивается на нем и... Г-жа Инбер кричит: «Настасья, Настасья!» Горничная вбегает, но дело сделано на кружева графини! Разве могла бы я рассказать про этот случай перед стенографом, как уговаривал меня князь Кочубей!

В 1824 году мы возвратились в Женеву: мама́, мои сестры, я, госпожа Инбер и Марфа Андреевна. Мама́ вызвала из Кольмара свою прежнюю горничную, которая была у нее в России, — Зельму Гекман. Она была доверенным лицом и более, чем просто скромная горничная. Нам же прислуживала девушка из Вандёвра, которую звали Туанон. Мои сестры, госпожа Инбер и Марфа Андреевна остались в Женеве, а мама́, я, Вася и господин Малон поехали в <город> Тун, где годом раньше Вася находился в лагере с союзными войсками. Наполеон III, тогда частное лицо, тоже был там. Мы видели красивые водопады Гисбах и Рейхенбах, плавали по Бриенцскому озеру. В той же шлюпке находились жительницы Берна, они хором пели песни своего края. Мы побывали также в <городке> Шамони, на ослах поднялись на гору Овер, затем отправились в кантон Вале, где полно зобастых людей. Этих бедняг, среди которых много кретинов, не назовешь несчастными, так как родные считают их юродивыми Христа ради — трогательная вера.

Мы остановились неподалеку от города Сион, где полковник Пинон, с которым мы познакомились, кажется, в Женеве, имел завод, работавший день и ночь. Из любезности к мама́ большой молот остановили, но тот, что называли водяным молотом, стучал всю ночь так, что дрожали стекла. Однако, что значит привычка: жена полковника говорила, что ничего не слышит.

Возвратившись в Женеву, мы уложили вещи и поехали в Париж, который я была очень рада узнать. Мы прибыли туда вечером, и я увидела лишь грязные улицы. Мы с сестрой Сашей должны были начинать выезжать в свет. Мама́ с моей двоюродной бабушкой Разумовской111, женой маминого дяди Льва Кирилловича, отправились по магазинам и заказывали нам шляпы.

Несколько дней спустя наступило 6 декабря — день именин папа́. Уезжая в русскую церковь при посольстве, мы сказали Жозефу, старому камердинеру папа́, приготовить шампанского, чтобы мы могли выпить за здоровье папа́. После обедни к мама́ подошла моя залитая слезами двоюродная бабушка и сказала: «Император скончался». Я почему-то подумала про Императора Австрии и не поняла слез бабушки. Но, узнав истинную причину ее слез, я была потрясена. Мы вернулись домой, мама́ послала господина Малона в Российское посольство, откуда он возвратился, подтверждая бабушкины слова. Не было уже речи ни о туалетах, ни о выездах, мы надели траур. Единственный выезд, который мы себе позволили, был ради концерта знаменитой певицы госпожи Паста112.

Ты много раз слышала все, что случилось после кончины Императора Александра I при восшествии на престол Императора Николая I. Все эти молодые люди, с благородными сердцами, но, к несчастью, не имеющие религиозных правил, сбились с пути. Все их замыслы были раскрыты. 14 декабря 1825 года часть войск примкнула к недовольным. Это было начало стольких тяжелых наказаний, которые принесли скорбь во многие семейства и стали первопричиной стольких печальных событий. Были казни и приговоренные к каторжным работам в Сибири. Младший брат113 папа́ был из числа последних.

Мама́ решила, что весной мы вернемся в Россию. Вася с господином Малоном уехал в Англию, Бельгию и Берлин.

Итак, мы остались в Париже на зиму: мама́ и мы, три сестры, Марфа Андреевна и госпожа Инбер де Сен-Брис. Мы жили на Елисейских полях в бывшем особняке Мабёф, принадлежавшем английскому пастору Вэю, тогда отсутствовавшему. К дому примыкала часовня, и по воскресным дням мы наблюдали приходивших англичан и англичанок. Часовня была убрана весьма уютно, пол устлан сукном и коврами, казалось, что идешь по перине, — англичане очень любят уютную обстановку. Мы заходили туда раз в неделю. Дом был двухэтажный: наверху — спальни, внизу — гостиные, столовая, кухня, буфетная, людская. Однажды у мама́ была мигрень, и мы на весь день спустились в гостиные. Вдоль стен самой большой располагались диваны с подушками, в другой гостиной стояли две небольшие козетки. То был год возмущения греков, хотевших освободиться от турецкого ига. Я восхищалась храбростью греков. Я вполне сочувствовала Колокотронису114 и многим другим и придумала разыграть бой под Миссолонги115. Подушки большой гостиной превратились в ядра, козетки — в брандеры (небольшие суда, которые греки, поджигая, цепляли к турецким кораблям). Госпожа Инбер, твоя бабушка и я были греками, господа Глаголев и Осинский — турками. Мы использовали все подушки большой гостиной. Я никому не давала спуску, воображала себя в самом деле на войне, и на другой день господин Глаголев пришел давать нам урок с распухшим носом. Он и господин Осинский похитили Лили, мы, греки, отбили ее, и не знаю, как мы не ушибли ее, бросившись спасать: мы тащили ее в одну сторону, а они — в другую. Наконец, мы ее отняли! Слава нам! Мне было тогда семнадцать лет. Саша, как обычно, не участвовала в нашей игре, ее объявили нейтральной Австрией. Я была в своей стихии и веселилась по-царски. Увы, это выражение более, чем когда-либо, неверно! Быть самодержцем в наше время (1881 <год>) значит быть жертвой, преследуемой злодеями без чести и совести.

Еще когда брат был с нами, мы познакомились с преподавателем Виктором Одониным, очаровательным человеком. Он давал нам уроки зоологии и обедал у нас по четвергам, как и мой кузен Григорий Волконский со своим гувернером господином Деканом. Господин Одонин очень любил твою бабушку и называл ее своей девчуркой. Он бегал с ней по саду. Их дружба напоминала дружбу Кати116 и Дмитрия Дмитриевича с той разницей, что господин Одонин был очень живой, а твоя бабушка очень замкнутая и недотрога.

Перед домом, в котором мы жили, была большая овальная площадка, служившая для того, чтобы садиться верхом. Она была обсажена деревьями и покрыта гравием, в котором попадалось много ракушек с красными и лиловыми крапинками. Я набрала их и приклеила на крышку и по бокам коробочки, которую Лили подарила господину Одонину. А он подарил ей бонбоньерку из слоновой кости, сделанную в Дьепе, в которой лежали белые и зеленые пастилки. Преподнося бонбоньерку твоей бабушке, он сказал: «Белые пастилки — это вы, а зеленые — надежда вас снова увидать». Лили горько плакала, простившись со своим другом Одониным, как она называла его в своей вечерней молитве, которую мы с Сашей слышали.

В самом отдаленном уголке сада мы с твоей бабушкой обнаружили белые барвинки, я никогда не видала подобных ни до, ни после. Мы хранили это в тайне — твоя бабушка и я — и время от времени ходили любоваться этими барвинками!

Однажды мой двоюродный дед Андрей Разумовский, находившийся в Париже (обычно он жил в Вене) нанес визит мама́. Она приняла его в саду и велела нам принести ее дядюшке скамеечку для ног. Это был очень любезный старик с приятным лицом. Он был очень ласков с нами. Он был женат на венке117. Через много лет она посетила мама́ во Фраскати. Она уже овдовела. У нее была сестра, которую близкие звали Лулу. Это была очень светская дама, и нынче я думаю, что из-за этого мама́ не возила нас, Сашу и меня, к ним.

Однажды по выходе из манежа, где Вася брал уроки верховой езды, слуга каким-то образом сильно поранил Васе палец, опуская ступеньки, которые были тогда у экипажей. Господин Малон пришел сообщить об этом мама́, у которой был с визитом господин Чичагов. Выслушав подробности случившегося, он сказал, что палец придется, наверное, отрезать. Мама́ возразила: «Надеюсь, нет, ведь речь идет о моем сыне». Господин Чичагов извинился, вышел из гостиной и более не бывал у мама́. Пригласили господина Луи, доктора, который руководил воспитанием моих кузенов Волконских. Он перевязал Васе палец, и тот долго ходил с подвязанной рукой. Я помню, что когда мы посетили Королевскую библиотеку, то господин, служивший нам чичероне, спросил господина Малона, думая, что Вася дрался на дуэли: «Верно, горячая голова?» Перед входом в библиотеку возвышалась бронзовая статуя Вольтера в натуральную величину с отвратительным выражением лица. Мы побывали в Версале, на фабрике гобеленов, на фарфоровой фабрике в Севре. Путеводители могут указать тебе все интересующие тебя подробности обо всех этих местах.

По пути в Париж мы заезжали в <город> Экс в Савойе, потому что местный душ был рекомендован для Васиной ноги. Саша, Марфа Андреевна и я тоже принимали этот душ. После обливания горячей водой нас заворачивали в простыни и фланелевые одеяла, сажали в переносные кресла, несли, словно мумии, и укладывали на кровати, после чего подавали по чашке бульона, и мы какое-то время лежали и потели.

Мы заезжали также в Шамбери — город, интересующий меня из-за милейшего графа Ксавье де Местра118, автора «Путешествия вокруг моей комнаты» и «Прокаженного из долины Аоста» — прелестных сочинений этого чудесного старика, с которым я познакомилась в Неаполе. Из Шамбери мы отправились пешком через каштановую рощу в <деревушку> Шармет, где некоторое время жил Ж.-Ж. Руссо.

Сестра Саша часто страдала головной болью. Доктор Депин посоветовал лечение электрической машиной, и однажды, когда я была у него с сестрой, которую он зарядил электричеством, он сказал мне: «Поцелуйте сестру». Я поцеловала и отскочила назад из-за электрической искры, которой сестра ответила на мой поцелуй.

У доктора Депина мы повстречали графа Десэза119, который смело защищал короля Людовика XVI перед Конвентом 26 декабря 1792 года, был посажен в тюрьму как вызывающий подозрения и вышел из нее только после 9 термидора. Это был красивый старик с седыми волосами. Не знаю, в том ли году мы побывали в <городке> Шамони. Как-то в воскресенье, когда мы проезжали через одну деревню, какой-то человек бросил мне на голову овес, которым была наполнена его шляпа. Я сняла свою шляпу, и овес попал мне за шиворот, за пазуху и очень неприятно колол, но неприятно было и то, что сказала мне мама́: «Ты что, передразнила этого человека? Почему он опростал свою шляпу на тебя, а не на меня или твоего брата? Мы сидели с открытой стороны экипажа, — почему?» Трудно объяснить, но я была решительно невинна, словно новорожденное дитя.

Перед ночлегом в <городе> Саланш у мама́ разболелась голова. Я спустилась на кухню за горячей водой и встретила англичанина, который спросил, когда я подам ему чай. Я ответила: «Я не прислуга» — «Простите», — сказал он. Я возвратилась. Окно на улицу было открыто, шумели мальчишки. Я им сказала, что в комнате больная дама и чтобы они угомонились. Но поскольку они не послушались, я вылила на них полоскательную чашку с водой и отпрянула от окна, думая, что они, в отместку, станут бросать камни.

Выше я говорила о Шамони и прочих местах, которые мы посетили. Вернемся в Париж. Приехав туда, мы жила сначала на улице Гренель в особняке Синэ, но скоро его покинули, потому что там было очень холодно. Привратник этого особняка рекомендовал нам местного слугу, так плохо знавшего Париж, что завез не туда моего брата и господина Малона. Когда последний пожаловался привратнику, тот сказал: «Что вы хотите, сударь, и величайшие гении иной раз ошибаются!»

Неподалеку от особняка Синэ находится аббатство О-Буа — монастырь, в котором госпожа де Жанлис120 заканчивала свою полную приключений жизнь.

Я очень хотела, чтобы мама́ посетила ее и взяла меня с собой. Но это желание, как и столько других, не исполнилось. Мне сказали, что у госпожи де Жанлис в гостиной был ряд ее портретов от самого нежного возраста до того, который она имела тогда, в 1825 году. Позже, прочитав ее мемуары, помню, она там говорит, что прежде у нее нос был римский, но, наткнувшись на сундук, она его сломала, и он из римского стал как у Роксоланы121! Какая удача!

Во время нашего пребывания в особняке Синэ случилась распродажа для бедных. Туда явилась [будущая] королева Амелия, супруга Луи-Филиппа122, тогда принца Орлеанского. О ее доброте много говорили. Несчастная женщина, ее жизнь не была безоблачной! На площади, где был обезглавлен Людовик XVI, освятили покаянную часовню. Эта площадь меняла названия в разные времена. Из окон квартиры одного генерала, знакомого госпожи Инбер, мы наблюдали торжественный проезд королевской семьи (кроме герцогини Ангулемской123 — дочери Людовика XVI). Было много войска и народа. Карл X ехал верхом. Он был безобразен, а в молодости, говорят, был очень красив. Господин Одонин рассказал нам, что при короновании в Реймсе, когда он направлялся в собор для этого обряда, одной девушке удалось, несмотря на войска, подать ему прошение. Король взял его и произнес: «Давайте, дочь моя, я за ним и приехал». Французы, по словам господина Одонина, были рады иметь короля, который может ездить верхом. Для французского тщеславия было мучением после Наполеона I иметь королем толстого Людовика XVIII124, которого возили в кресле на колесиках. Он не желал короноваться в Реймсе, потому что одна гадалка сказала, что это принесет ему несчастье. Следовательно, Карл X был последним коронованным королем Франции.

Во времена Людовика XVIII ходило следующее четверостишие о министре Виллеле125:

Самый низкорослый слуга
Самого толстого короля Галлов —
При нем деньги упали в цене,
А плечи приподнялись.

Насколько мал ростом был Виллель, настолько толст Людовик XVIII.

Мы часто ездили на прогулку в сад Тюильри, и там маленькие девочки приглашали твою бабушку поиграть с ними. Несмотря на свою робость она соглашалась. Тогда у нее были красивые белокурые волосы, позже ставшие каштановыми. Марфа Андреевна очень ловко ее причесывала, завязывая их узлом Аполлона, а спереди у нее были букли, которые мы, старшие, еще не носили. Мама́ слегка гордилась красивым личиком и осанкой младшей дочери. В Париже мы с Сашей стали носить букли. К концу нашего пребывания я предложила Саше и Васе написать нашей бабушке по отцу126 и попросить ее прислать нам в подарок денег. Она сделала это и выслала на наше имя 1000 франков: по 300 каждому из старших и 100 франков для маленькой сестры. Мы с Сашей разменяли свои 300 франков на экю и с набитыми кошельками отправились по лавкам, но купили только пустяки.

Саша была очень пуглива. Мы втроем спали к одной комнате между комнатами мама́ и Марфы Андреевны. Как-то ночью из глубины своей кровати, которая была с пологом, а наши — нет, Саша разбудила меня: «Варенька!» — «Что вам угодно?» — ответила я. Она прошептала: «Говори по-русски, этот кто-нибудь меня убьет». Ей, наверное, приснилось, что кто-то вылез из камина, и она указала пальцем на оконную нишу с занавесями до пола. Я отдергиваю занавеси — ничего. «Другое», — говорит Саша вполголоса. Я иду к другому окну — ничего. «Там», — говорит Саша, указывая на кровати. Я заглядываю под три кровати и, укладываясь в свою, говорю ей по-французски: «Довольно, больше я не пошевельнусь». Но иной раз я задумывалась, как поступить, если какой-нибудь злоумышленник в самом деле спрячется в нашей комнате: надо ли будет разбудить мама́ или отнести сестричку к Марфе Андреевне, и что делать нам с Сашей? Но прежде, чем принять решение, я засыпала.

На последней неделе нашего пребывания в Париже управляющий домом <пастора> Вэя надерзил мама́, и она пожелала тотчас же покинуть дом. Мы сняли меблированные комнаты на улице Мира, неудачно названной, так как шум там не прекращался, и когда мама́ принимала гостей и деловых людей, приходилось закрывать окна, потому что ничего не было слышно.

Наконец, мы покинули Париж и прибыли в Яготин, где, как я тебе говорила, папа́ сильно захворал от огорчения, вызванного приговором его брату — моему дяде Сергею Волконскому. Я забыла в своем месте рассказать о женитьбе дяди Сергея. Он женился на мадемуазель Раевской (Марии), и когда родился первый ребенок127, дядя был арестован, отвезен в Петербург и посажен в крепость. Печальное время — годы <18>25, <18>26 и <18>27.

Я забыла рассказать про <город> Аннеси, где находится рака с мощами Св. Франциска Сальского. В той же церкви находится рака с мощами Св. Шанталь128, которая не была еще канонизирована, когда мы были в Аннеси, но нам говорили, что она была другом и духовной дочерью Св. Франциска Сальского. Если бы тогда я узнала и поняла их, как сегодня, с каким почтением преклонилась бы я пред их мощами! Неподалеку от Аннеси есть аббатство От-Конб, расположенное на берегу озера, название которого я забыла, кажется, озеро Бурже. Гораздо позже мы катались по этому озеру: папа́, мама́, Глафира, я и мой дядя Никита Волконский129 — брат папа́. Дядя вспоминал о такой же прогулке с госпожой Рекамье130 и госпожой де Сталь131, когда последняя была изгнана Наполеоном I из Франции. Мы высадились перед монастырем От-Конб. При входе в монастырь один горбатый монах, не знаю, кем он служил, вышел к нам и сказал, что дамы не могут входить внутрь монастыря. Дядя ради потехи стал отпускать шуточки, которые монах дурно истолковал. Дядя не снял шляпу, что сделал папа́, стоявший позади. Монах сказал дяде: «Вот он вежлив, не то что вы». На что дядя с невинным видом отвечал: «Еще бы, ведь он меня старше». Монах обиделся. Дядя сказал: «Святой отец! Святой отец! Не гневайтесь, а то не попадете на Небеса!» Папа́, осмотрев монастырь, подошел к нам, и мы вернулись в лодку. Озеро прелестно. У меня был вид <монастыря> От-Конб в тетради, которая затерялась, как и многое другое; там Глафира нарисовала по памяти сердитого монаха.

Когда папа́ оправился от болезни, мы выехали в Петербург. Моя тетушка Мария Волконская, урожденная Раевская, приезжала в Яготин со своей матушкой и сестрой Софьей132. У нас они расстались, как полагали, навсегда, так как тетушка Мария решила ехать к мужу в Сибирь. Их прощание раздирало душу!

Мы приехали в Петербург. Тетушка Мария с сыном и доктором Пиццати приехали почти в то же время. Тетушка остановилась на Мойке в доме моей бабушки133. Она заняла то же помещение, где годы спустя умер Пушкин.

Для нас сняли дом Голицына, очень некрасивый. Мама́ в Яготине неудачно лечили ногу, она не могла ходить и оставалась в своей комнате. Эта болезнь продолжалась, кажется, восемь месяцев. Чтобы попасть в ее спальню, следовало пройти через столовую, гостиную и небольшую комнату. Мама́ посещали многие родственники. В двух углах гостиной были камины с колоннами над ними. Как-то раз Вася схватил Марфу Андреевну и посадил ее на одну из колонн. Она принялась кричать и требовать, чтобы брат снял ее (сама она не могла спуститься), она боялась, что кто-нибудь придет с визитом и увидит ее на колонне. Наконец, брат согласился спустить ее на пол... По просьбе бабушки он был назначен пажом. Он блестяще выдержал экзамен в Пажеский корпус, но мама́ не желала, чтобы он стал военным. Досадно, потому что он не был создан для гражданской карьеры и стал бы хорошим военным. Он поступил на службу в канцелярию графа Нессельроде134 в Министерство иностранных дел.

Моя тетушка Мария Волконская готовилась к отъезду в Сибирь. Ее отец, а твой прадед Николай Николаевич Раевский не желал соглашаться на ее отъезд, но она настаивала, и он, наконец, согласился. Она оставила сына Николеньку на попечение мама́ и уехала. Ее отъезд очень меня огорчил, я ею восхищалась. После этого мы переехали на Английскую набережную, дом Шабо. Мама́ устроила для Николеньки то, что она называла «куточек». Он был квадратный со стенками в рост ребенка, обитый со всех сторон простеганным тюфяком, чтобы ребенок мог учиться ходить и падать, не причиняя себе вреда. Много лет спустя мама́ велела сделать такой же куточек для твоего дяди Кривцова135, когда он оставался у нас в Женеве.

Твоя бабушка часто играла с Николенькой в этом куточке. Летом того же года все мы поехали в Ревель. Николеньку сажали в нагретый солнцем песок. Он был очень мил. Мама́ сняла дачу некоего сахарного фабриканта Клеменца. В лесу возле дачи было множество белых грибов. Однажды за довольно короткое время я набрала сорок два гриба и, когда они оказались в корзине, принялась громко кричать: «Грибы!» Все прибежали, но они были уже в моей корзине, то есть грибы.

За лесом находился Екатеринентальский дворец136 — царское владение, где проводили лето мои дядя и тетя Кочубей с детьми137. Мы часто бывали у них. Там были Лев, Василий, Михаил и Сергей — лишь первый из них жив нынче, когда я пишу. Была также Лиза Вяземская138, которая потом вышла за Александра Хитрово — внука Кутузова. Мне было очень весело у Кочубеев. Мы встречали там графинь Тизенгаузен139: старшая впоследствии вышла за Захаржевского, коменданта Царского Села; вторая, самая умная, за Стакельберга, но жила недолго; младшая стала женой Виктора Панина, за которого моя бабушка желала выдать одну из своих внучек.

У губернатора господина Будберга состоялся бал, на котором я очень веселилась. Еще один был у нас, и один, устроенный русскими для жителей Ревеля, — в клубе. Вернувшись из Ревеля, мы провели неделю в Царском Селе у дяди и тети Кочубей и возвратились в Петербург.

Я ездила с мама́ к Императрице-матери (Марии Федоровне). Она показалась мне очень доброй. Она расспрашивала мама́ о маленьком Николеньке Волконском, назвав его «дитя несчастья». Она приказала лакею принести из спальни портрет Императора Александра I, который находила более похожим, чем те, что были в кабинете, где она нас приняла. Я видела ее лишь два раза и частным образом, у нее, и воспоминание о ней запечатлелось в моей памяти. Если не ошибаюсь, она скончалась в октябре месяце 1828 года. Мой дебют при Дворе пришелся на траурные церемонии по случаю ее кончины140.

Но мне опять нужно вернуться назад. Вскоре после возвращения из Ревеля мама́, сестра Лили, Марфа Андреевна и я уехали в Полтаву. Сестра Саша, госпожа Инбер и Николенька остались в Петербурге у бабушки Волконской.

Саша провела лето 1828 года в Павловске при Дворе Императрицы-матери. Она внушила любовь графу Кушелеву-Безбородко141, пославшему мама́ эстафету, прося руки моей сестры. Я ничего не знала. Мама́ не сказала графу Кушелеву ни да, ни нет. Мы возвратились в конце августа или в начале сентября. Он прибежал за ответом. Мама́ и Саша дали свое согласие, и с того дня граф Кушелев приезжал к нам ежедневно и оставался от полудня до полуночи.

Императрица-мать скончалась, кажется, в октябре месяце. Поскольку мы были фрейлинами, то несли дежурство возле тела усопшей, что каждый раз продолжалось сутки. Это был, как я сказала выше, мой дебют при Дворе: глубокий траур, фланель, креп, двойная вуаль — это было мрачно, но весьма красиво. Императорское семейство было безутешно. Я помню, что когда тело усопшей переносили из комнаты, в которой она умерла, в залу, чтобы положить на парадное ложе, то Император Николай I и Императрица Александра шли следом. За ними шел Наследник — позже несчастный Император Александр II со своими сестрами, Великими княжнами Марией и Ольгой142 — все трое еще дети и все трое очень печальные. Спустя некоторое время тело усопшей Императрицы перенесли на так называемый «castrum doloris»* в залу, затянутую черным сукном с серебряными плерезами. Гроб поставили на возвышение, над которым находился балдахин также из черного сукна с серебром. Дежурство несли четыре фрейлины: две возле головы, две возле ног; два камергера, два камер-юнкера; офицеры-кавалергарды и других полков; двенадцать пажей. Дежурство продолжалось сутки, сменялись каждые два часа. Присутствовали также статс-дама, городские дамы, статс-секретари. Свободные часы мы проводили у бабушки. Будучи обер-гофмейстериной, она имела помещение в Зимнем дворце. Не помню, когда было погребение, но вспоминаю, что мы пешком следовали за погребальным кортежем и за ним вошли в крепость, которая является усыпальницей Императорской семьи. Я была там один раз, и она произвела на меня мрачное впечатление при мысли о стольких несчастных, которые там содержались и, быть может, содержатся.

После помолвки моей сестры мама́ принимала гостей по субботам, и легкомыслие общества таково, что вопреки трауру мы развлекались на этих вечерах. Следует поместить здесь один рассказ, слышанный после кончины Императрицы-матери. Она была неутомима в заботах о Смольном институте и в разного рода благодеяниях. Даже будучи больной, она работала с секретарями, получала доклады из Обуховской больницы. Ей сказали, что какой-то женщине должны отнять ногу. Она удивляется, что ей об этом не доложили, и спрашивает, почему. В конце концов ей сообщили, что эта женщина не хочет позволить отнять себе ногу, если Государыня не будет присутствовать на операции. Это было незадолго до того, как она заболела. Она рассердилась, приказала заложить карету, поехала в больницу и в продолжение всей операции держала руку женщины в своих руках, подбадривая ее. Это замечательно, ведь в то время хлороформа не знали. Представляю себе крики и стоны бедной женщины и восхищаюсь Государыней.

Летом, проведенным в Павловске, моя сестра познакомилась с фрейлинами, которые, как и она, состояли при Государыне: мадемуазель Эйлер — позже графиней Зубовой, мадемуазель Дальгейм — вышедшей за господина Дьякова, мадемуазель Россети — ставшей госпожой Смирновой, мадемуазель Ярцевой — вышедшей за князя Суворова, мадемуазель Козловой — ставшей госпожой Арсеньевой. Моя сестра первой вышла замуж и после свадьбы устроила для своих павловских приятельниц143 танцевальный вечер.

Наконец, 30 января 1829 года моя сестра венчалась в церкви Почтового департамента, построенной, если не ошибаюсь, князем Безбородко — двоюродным дедом моего зятя Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко. Поскольку князь не имел наследников, то его фамилию присоединили к той, что мой зять получил от своего отца. После венчания сестры, моя кузина Алина Волконская144 и Софья Козлова приехали к нам. Тогда не было в обычае, чтобы девицы присутствовали на свадебном ужине. Мадемуазель Калам — мамина гувернантка и друг нашей семьи — там была, и мой дядя Никита, всегда готовый пошутить с мадемуазель Калам, спросил ее: «Мадемуазель, по какому праву вы здесь?» — «По праву кокетки и по праву рождения», — отвечала мадемуазель Калам. Я думаю, что это слова из скучной «Генриады» Вольтера.

0

6

Позднее Алина вышла за Павла Дмитриевича Дурново, а Софья Козлова еще позже — за господина Арсеньева. Мой кузен Дмитрий Волконский145, всегда очень любезный со мной, принес нам со свадебного ужина конфет. Он женился еще позже и стал отцом: Сони Репниной — жены моего племянника Николая; Кинет, вышедшей за Ивана Всеволожского; Пети, женившегося на дочери графа Клейнмихеля, который был одним из фаворитов Императора Николая. Однажды брат Государя, Великий князь Михаил Павлович посадил Ему на шею еще совсем маленького младшего сына <Клейнмихеля>146. Государь занимался, сидя за столом. Он спросил, что это значит. Брат ответил: «Это, Ваше Величество, у Вас на шее Клейнмихель сидит». Он любил каламбуры и игру слов. Как-то в Риме я пила чай у моей тетушки Зинаиды Волконской. Там был и Великий князь, а также твой дед Кривцов147. Великий князь заговорил о короле Пьемонта — деде нынешнего короля объединившейся Италии, чем он обязан своему отцу и Гарибальди148, — и сказал, что ему непременно нужно, возвращаясь в Россию, остановиться в Турине, потому что король был с ним очень любезен. Твой дед спросил Великого князя, слышал ли он, как король поет. «А разве он поет?» — удивился Михаил Павлович. «Он владеет своим голосом (Савойей)»149, — отвечал твой дед, и Великий князь захохотал. Нынче этот каламбур уже не имеет смысла.

Куда завели меня каламбуры Великого князя Михаила! В день Сашиной свадьбы у папа́ был первый приступ подагры. Он с большим трудом дождался окончания ужина, вернулся домой, страдая от боли, и несколько дней не покидал своих комнат. Мама́, у которой почти никогда не болели зубы, мучилась от зубной боли и также оставалась дома. У брата, который никогда, ни прежде, ни потом, не страдал глазами, случилось весьма серьезное воспаление глаза. И только я из всего нашего семейства бывала на обедах в честь новобрачных. В день Сашиной свадьбы был сильный мороз. По-моему, не следует в стужу устраивать свадьбы и парадные обеды, в таких случаях несчастные кучера — это настоящие мученики. Я желала бы, чтобы выезды и празднества устраивали только в теплое время года и чтобы дома были одноэтажными. Усталость и тяготы, которыми богатые, так называемые (совершенно неправильно) баловни судьбы, обременяют тех, кто находится в зависимости от них, возмущают до глубины души.

Весной 1829 года мы уехали на Украину: мама́, твоя бабушка и я.

Я упустила сказать, что по возвращении из Малороссии мы застали дорогую госпожу Инбер на смертном одре, однако, она меня узнала. Она должна была расстаться с нами совсем иначе, рассчитывая вернуться во Францию к своим детям. Еще прежде ее болезни, Николенька, за которым она заботливо ходила, также покинул этот мир. По этому случаю Пушкин сочинил прелестные стихи, которые я, к большому сожалению, позабыла. Быть может, П. И. Бартенев сможет их сказать. На этот случай оставляю место, чтобы их вписать:

В сиянии, в радостном покое,
У трона вечного Творца
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца.

Пушкин.
Младенцу Николеньке,
сыну С. Г. и М. Н. Волконских150.

Мы привезли в Петербург Таню Псиол. Мама́ поместила ее в пансион швейцарцев Курвуазье — хороших знакомых мадемуазель Калам. Однажды по пути из Полтавы в Яготин, на почтовой станции Решетиловка нам передала ее из рук в руки сестра ее матери. Мы остановились недалеко от <города> Хорол у Алексеевых151, владельцев имения Богачка. Госпожа Алексеева была достойная женщина, расположенная ко мне. Их дом был построен в глубине обширного двора, с галереей вдоль всего дома. По обеим сторонам двора находились все хозяйственные постройки: погреба, амбары, сараи. Дом был одноэтажный, какими, я считаю, должны быть все дома. По другую сторону дома, на задах, был сад. Мы приехали в Богачку вечером, и Танечка впервые оказалась в большом обществе: мы, господин и госпожа Алексеевы, сестра последней, две воспитанницы, сын и кто-то еще. В другой раз мы остановились <у них> на две ночи и день, и вот как провели время: вечером обильный ужин; на утро чай, кофе, потом беседа; обед со щедрой закуской возле стола, за которым мы обедали, весьма обильный. После обеда папа́ ушел отдохнуть. Госпожа Алексеева, мама́, я, невестка, две воспитанницы, жена священника — все мы перешли в длинную комнату рядом со спальней, которую хозяйка дома уступила мама́. Мы расселись по старшинству: господин Алексеев, мама́, я и т. д. Нам подали разные лакомства: пастилу, орехи и прочее. Когда настало время полдничать, появилось изобилие земляники и молочных кушаний. Потом мама́ и господин Алексеев перешли в гостиную, а я оставалась в столовой, где стояло фортепьяно, у которого клавиши, которые обычно бывают черными, были белыми, а белые — черными. Воспитанница по имени Анюта, довольно хорошенькая девица с прекрасными волосами, села за фортепьяно и небольшим голоском, весьма монотонно пропела романс «Исступление». Куплетам не было конца, это наводило сон. Настало время ужинать — опять изобилие блюд, а сын Алексеевых, невысокий толстяк, муж красивой особы — воспитанницы Полтавского института — проглотил гору вареников! Я распространилась об этом визите как о картинке нравов помещиков.

Мы приехали в Яготин, и в комнате, где спали мы с Сашей, наскоро устроили постель для Тани, которая засыпала на ходу. Пока ей стелили, она дремала у меня на руках, прижавшись головой к моей груди. Как трогательна была такая детская доверчивость, ведь она знала меня лишь со вчерашнего дня!

В конце 1829 года мы возвратились в Петербург. Мама́ заболела перемежающейся лихорадкой и пригласила для лечения господина Мертенса — ученого и врача, совершившего кругосветное плавание с Крузенштерном. Перед этим путешествием он для чего-то приезжал в Полтаву и влюбился в начальницу Полтавского института, которая была старше его и рябоватая от оспы, но умная и имевшая разные таланты. Они дали друг другу обещание соединиться по возвращении господина Мертенса, чего пришлось ожидать три года. Господина Мертенса было очень интересно слушать, а поскольку он лечил одну только мама́, его визиты были ежедневными и очень продолжительными, я их очень любила. Он много рассказывал про митрополита Иннокентия152, который во время пребывания господина Мертенса на Камчатке был простым священником. Он говорил о нем с восхищением, называл его «настоящим Апостолом», сам будучи лютеранином.

Госпожа Реньи, невеста доктора, приехала в Петербург и поселилась у нас, в доме бабушки Волконской. Я присутствовала на венчании в католической церкви и затем на лютеранской свадьбе у господина Мертенса. Спустя несколько дней я обедала у них. Из своих путешествий доктор привез много интересных вещей. Он подарил мне несколько колибри, прелестный, замечательной работы перламутровый ножик, кажется, из Японии, и рисовую бумагу. Он привез с собой туземца с какого-то, не помню, острова — высокого и красивого малого, которого одел, ради меня, в костюм островитянина из рыбьей чешуи.

Побуждаемый любовью к науке, через несколько месяцев после женитьбы (кажется, через полгода) господин Мертенс уехал в Исландию, откуда возвратился умирающим, прожил недолго и оставил бедную вдову посреди всех своих коллекций и заметок. Она была в добрых отношениях с братом мужа и его семейством. Она стала тайком давать уроки в Петербурге, потом я потеряла ее из виду. Она воспитывалась в Англии во французском пансионе, открытом во времена революции. Она не была замужем, но мама́ заявила ей, тотчас по прибытии в Полтаву, что ей следует называться госпожой де Реньи, а не мадемуазель, иначе она потеряла бы должное уважение родителей учениц! Рожденная во Франции, воспитанная в Англии, начальница Института в Полтаве, жена ученого, четыре года хранившего ей верность, наконец, осевшая в Петербурге и овдовевшая спустя несколько месяцев — есть о чем написать роман, а ведь это подлинная история.

В конце 1829 года моя сестра родила дочь — Вареньку (госпожу Кочубей)153. Мама́ и Император Николай были крестными матерью и отцом. Государь приехал к сестре, заявившей своему мужу, что она ни за что на свете не согласилась бы, чтобы посреди зимы ее ребенка везли во Дворец. Государь соизволил приехать к сестре. Разумеется, я присутствовала при крещении. Вдруг кадило погасло, и пономарь передал его служке, чтобы тот положил новых углей. Служка принес его, но поскольку пономарь был занят чем-то другим, я взяла кадило и несколько времени раскачивала его, пока пономарь не забрал его у меня. После отъезда Государя моя бабушка, также присутствовавшая при крещении, упрекнула меня: «Из-за тебя меня чуть удар не хватил. — Почему, бабушка? — Когда я увидала, что ты будто пономарь размахиваешь кадилом. Что сказал бы Государь, увидав княжну Репнину, фрейлину, за этим занятием?» Я же считала это простым делом и продолжаю так считать, несмотря на мои 74 года.

Весной 1830 года мы вернулись в Малороссию. Сестра приехала туда с мужем и Варенькой. Проезжая через Москву, она предложила маминой подруге Анне Николаевне Бантыш-Каменской ехать с ней к мама́. Та согласилась с большой радостью, и вот мы все в Яготине. После чаю долго сидели в гостиной, слабо освещенной ради больных глаз Анны Николаевны. Твоя бабушка, Евдокия (потом госпожа Лукашевич) и я, находя разговор неинтересным, пошли спать. Вдруг кто-то сказал нам, что в гостиной появились Осинский и Киселев, думавшие, возможно, что мы там. Мы проворно оделись и выдумали какую-то причину для своего возвращения. Мне решительно нужно сократить свои наивные рассказы, чтобы перейти ко временам, лучше сохранившимся в моей памяти и более интересным.

Вася, готовившийся к поступлению в военную службу, пожертвовал своими вкусами ради мама́ и ее беспокойного попечения. Он поступил в канцелярию графа Нессельроде в Министерстве иностранных дел. Саша родила вторую дочь Сашеньку154. Было решено, что я отправлюсь в Петербург и поселюсь у сестры. Я часто бывала на балах во Дворце, у Алины Дурново, у Кочубеев, в Министерстве Двора и Уделов, где мой дядя Петр Волконский давал великолепные балы, один раз была у Фикельмонов155. Однажды, возвратясь с бала, я узнала, что моя сестра родила сына Гришу156. Мой зять был без ума от радости. Весной мама́ и твоя бабушка приехали в Москву, я присоединилась к ним, и мы все поехали в Петербург, а потом вернулись в Малороссию. Вася был послан в Берлин состоять при графе Алопеусе157. Там он влюбился в Александрину Алопеус. Мои родители не очень желали этого брака — молодая графиня была лютеранкой. В конце концов брат добился согласия наших родителей, и Алопеусы согласились увенчать его желания. Он стал счастливым женихом этой девицы, и его счастье длилось полгода, после чего ему было дано поручение в Петербург, но с тайной просьбой к графу Нессельроде не посылать его более в Берлин. Невеста отказала ему и вернула его подарки! Непостижимая история!

Вскоре после этого неверная вышла за графа Лаферонэ и сделалась святой, как говорит ее золовка, госпожа Кровен в своей книге, озаглавленной «Рассказ сестры». У постели умирающего мужа она перешла в католичество.

Мой брат глубоко страдал. Все приготовления, сделанные в Яготине, где должна была быть свадьба, оказались напрасными. Я отправила невесте портрет, который она мне прислала. У нас был настоящий траур. Мама́ особенно разделяла горе брата. Папа́ смирился, так как не желал этого брака.

Сестра Саша родила мою дорогую племянницу Любеньку158, у которой я была крестной матерью. Мы вернулись в Петербург, где большую часть зимы я страдала невралгией. Наконец, я оправилась настолько, что могла выезжать, хорошенько закутавшись. Я познакомилась со всем семейством Балабиных159, узнала мать, Лизу, позже ставшую моей невесткой, и ее братьев Ивана и Виктора, но ездить к ним стала значительно позже. Познакомилась с господином Балабиным, его третьим сыном Евгением и младшей дочерью Машей. Вторая дочь моей сестры умерла незадолго до рождения Любеньки. О! Последовательность событий определяют прожитые времена — говорит словарь Академии, я же всегда была с нею не в ладах.

Мне нужно опять вернуться назад. Готовясь к свадьбе брата, в июле месяце папа́, мама́ и я съездили в Ромны на ярмарку, потом ее перенесли в Полтаву. В Яготин приехали: тетушка Уварова — мамина сестра с детьми Александриной, Наташей и Алешей, а также тетушка Лизогуб — мамина кузина, рожденная графиня Гудович. Папа́ вызвал из Чернигова оркестр господина Гамзекова. Из Ромен мы поехали в Обуховку, имение Капнистов. Матушка Алексея Васильевича160, моего друга (деда Веты, Ары и Алеши), приняла нас очень любезно, это была весьма достойная женщина, выполнявшая долг супруги и матери так, как его понимали прежде. В Обуховке я впервые увидала Алексея Васильевича, который очень мне понравился. Мы вернулись в Яготин, Вася тоже приехал туда. Сестра Саша написала мама́, что графиня Алопеус отказывает брату и чтобы мама́ объявила ему об этом. Вася написал своей вероломной невесте, и все было кончено! Брат был в отчаянии. Все приготовления к празднествам омрачились. Вася уехал в Петербург, он не знал, что везет с собой портрет графини Алопеус, который она мне прислала. Я посылала его моей кузине Алине с просьбой передать его графу Александру Алопеусу, брату неверной Александрины. Копию этого портрета, заказанную мама́, мы сожгли в мамином камине. Мы с мама́ возвратились в Петербург. Твоя бабушка осталась в Полтаве с папа́ и мадемуазель Фабр.

Нужно снова возвращаться назад. Отец Глафиры, жена которого умерла через неделю после рождения Глафиры, тоже умер спустя три месяца после жены, оставив семерых детей: старшую (госпожу Лукашевич), Александрину (тетю Сашу), Николая, Степана, Михаила, Таню и мою Глафиру. Когда последней, которая жила при бабушке с отцовской стороны в небольшом им принадлежавшем имении, исполнилось три года, ее тетка — сестра ее отца — привезла Александрину к мама́, чтобы поместить в Полтавский институт. Не желая оставлять малышку дома одну, она взяла ее с собой. Евдокия уже была в Институте. У мама́ была мигрень, поэтому я приняла Екатерину Михайловну с племянницами. Покончив с делами по приему Александрины в Институт, я принялась ласкать Глафиру и довольно глупо спрашивала, любит ли она меня (она впервые меня видела). Она обвила свои ручонки вокруг моей шеи и поцеловала меня. С этого мгновения я так сильно почувствовала родство с Глафирой, что просила мама́ позволить мне получить от Глафириной бабушки согласие доверить мне заботы о ней. Мама́ согласилась, но велела написать папа́, который был в Петербурге, и спросить его согласия. Я тотчас это сделала и такими пылкими словами, что позже папа́ сказал мне, что пока он не дошел до моей просьбы, то думал, что речь идет о замужестве и что я влюблена. Как объяснить это событие, кажущееся таким простым, иначе как промыслом Божиим, который вручил мне дитя, подругу, советчицу и молельщицу в лице маленькой девочки, безотчетно бросившейся в мои объятья!

Не помню, как долго мы оставались в Малороссии, вернувшись из Петербурга. Затем мы возвратились в Петербург. Я очень страдала от зубной боли, которая длилась годами. Я обращалась к врачу-гомеопату доктору Адамсу, приятному человеку. Он вылечил меня, я начала выезжать и познакомилась со всем семейством Балабиных. Я часто у них бывала. Это было очень милое семейство: отец Петр Иванович — славный и своеобразный человек, его жена Варвара Осиповна — умная и добрая, Иван, Лиза, Виктор, Евгений и Мария. Вася привязался к Лизе и женился на ней. Он сказал мне однажды: «Я очень люблю Лизу, но это чувство не может сравниться с тем, которое я испытывал к Александрине Алопеус. Так сильно можно любить лишь раз в жизни!» Бедный Вася! Ему не повезло в любви, так как Лиза, несмотря на свои достоинства, несмотря на свои таланты, не смогла сделать его счастливым161.

Мой брат венчался во дворцовой часовне Зимнего дворца, чтобы бабушка — мать папа́, могла там присутствовать. Будучи обер-гофмейстериной она жила во Дворце. Отобедав у нее, мы отправились на дачу Балабина возле Стрельны, под названием Монкальм. Потом она была продана одному из Великих князей.

Мы возвратились в Малороссию, куда приехали и Вася с Лизой: сначала в Полтаву, потом в Яготин. Там Осинский и Киселев участвовали с нами во многих шалостях.

Мы с твоей бабушкой попросили у папа́ клочок земли за оградой парка. Там нам сложили шалаш, мы сами разровняли это место, спилили кусты и ветки деревьев, перекопали, проложили дорожки, разбили огород, а перед шалашом — клумбу, куда посадили два куста жимолости, очень любимой мама́. Мы назвали это место «Лизвар» — от соединения двух наших имен. Вася с Лизой вернулись в Петербург, родился Коля Репнин. Я же очень страдала зубами, нынче бы сказали — невралгией. Лиза очень расхворалась после рождения Коли, и было решено, испробовав морские ванны в Гельсингфорсе, послать ее для лечения за границу. Вася предложил мама́ отпустить меня с ними, и она согласилась. Итак, мы возвратились в Петербург, откуда я выехала с братом, его женой и Колей, которого называли Шуша.

Прежде чем двигаться дальше, я вернусь к моему детству, чтобы снова поговорить о столь отдаленном времени! Сегодня, 19 января 1889 года, будучи восьмидесяти с половиной лет, я вновь становлюсь маленькой девочкой 9, 10, 11 лет!

В первые годы жизни в Полтаве у меня, у сестры Саши и у брата учителем был замечательный человек Иван Никитич Зозулин — образованный, простодушный, очень добрый. Он был инспектором гимназии. Он учил нас понемногу всему: русской грамматике, истории России, географии, даже начаткам физики и естественной истории. Помню, что иной раз он приносил в синем клетчатом носовом платке образцы минералов. Он восхищался Божьим твореньем, любил все до малейшего насекомого. Помню, говоря про муравьев, он рассказал нам, что направляясь пешком по бульвару в Институт, он увидал длинную цепочку муравьев, которые, вероятно, ползли в муравейник, что он постарался не наступить на них: «Зачем причинять им зло?» — сказал он. В Пизе, после тяжелой болезни, я получила от него письмо, сообщавшее, что он недавно потерял последнего сына, и он добавил: «Я молюсь и несу мой крест». По поводу этого сына есть милая подробность. Иван Никитич ложился в постель в 9 часов вечера и любил, чтобы сын оправлял ему одеяло. И где бы не был этот сын, уже мужчина, он никогда не упускал вернуться домой, чтобы подоткнуть отцу одеяло! А с каким удовольствием рассказывал он про свой садик, про песчаные дорожки и травяной бордюр вдоль дорожек. У него было три дочери. Старшая вышла замуж еще при нас в Полтаве. Отец выделил ей дом, к которому также прилегал небольшой сад. В первые годы замужества она была счастлива, имела несколько детей, но позже дурное поведение мужа стало причиной того, что дом был продан за долги. Будучи хорошей музыкантшей, она стала давать уроки, и из уважения к ней начальник Кадетского корпуса в Полтаве дал место ее мужу. Они имели помещение в самом корпусе. По нашем возвращении из заграницы я ездила в Полтаву и нанесла ей визит. Сидя рядом со мной на стареньком диване, она рассказывала о своих горестях и призналась, что на этом самом диване пролила много виноватых слез — так она говорила. Она умерла, и я потеряла из виду ее детей. Еще до этого, как-то приехав в Полтаву, я остановилась у вдовы господина Малона — гувернера моего брата. И. Н. Зозулин посетил меня в окружении трех своих дочерей. Я вспомнила своего отца162, и слезы навернулись мне на глаза, а милый Зозулин, у которого, когда он был взволнован, подрагивали губы, повторял: «Варвара Николаевна, Варвара Николаевна»! — не в силах вымолвить ничего более, так он был растроган. Я задержалась на этом воспоминании — столь давнем и столь приятном! Что же касается прочих учителей и наставников, не стоит труда их перечислять. Но хочу рассказать тебе еще кое-что о прошедшем времени. Весной мы ездили в городской сад, который папа́ превратил в прекрасный парк. За ним была еще невозделанная земля с оврагами, где в изобилии росли фиалки. Едва они появлялись, мы бежали их рвать и наперегонки возвращались, чтобы поднести их мама́. Позже они появились в нашем саду, который был разбит на неровной местности. Что только не росло в этом прелестном уголке!

В Гамбурге Шуша едва не умер от прилива крови в мозг. Мы провели ужасные дни. Бедное дитя кричало день и ночь. Наконец, он заснул и спал так долго и так покойно, что невестка встревожилась. Господин Фишер [доктор] был в отъезде. Она просила приехать доктора Диенера, который был в Гамбурге с графиней Чернышевой. Он сказал невестке, что этот сон означал, быть может, перелом болезни, — и в самом деле, когда Коля проснулся, его подушка была совершенно мокрая, настолько она пропиталась водой, которая вытекла из ушей ребенка.

Мы оставались в Гамбурге еще некоторое время ради выздоровления Шуши. Когда он поправился достаточно, чтобы продолжить наше путешествие, мы поехали в Киссинген. Досадно, что затерялся дневник, который я вела тогда.

Москва, 1884 год.

Я нашла несколько листков моего тогдашнего дневника 1835 года и выпишу из него то, что сможет тебя заинтересовать.

Мы отплыли на пароходе в мае месяце 1835 года.

После посадки в Кронштадте моей первой мыслью было опасение, что потерялась моя корзинка. Вася разыскал ее. Эта тревога отрезвила меня. Я пребывала в невыносимом расположении духа. Ничто не может сравниться с состоянием гнетущей вялости, в котором я находилась со вчерашнего дня! Это одиночество посреди толпы и невозможность ни на миг побыть одной тяготят меня и вывели бы из себя, если бы я не повторяла себе по сто раз на дню, что нельзя быть эгоисткой, что я должна владеть собою, чтобы быть годной на что-нибудь, и что мои горести и страдания — это истинное благо, которое, к счастью, я научилась понимать. (Примечание: я уезжала за границу с Васей, его женой и Колей, их первенцем, и только что разлучилась с родителями, сестрой — твоей бабушкой и Глафирой).

<10>/22 мая н. ст. 1835 года

Я думаю, что нигде нельзя так легко полюбить, как на пароходе в открытом море! Чувствуешь себя таким одиноким, таким грустным, так хочется успокоиться возле дружеского сердца, быть нужным кому-либо, что я советую молодому человеку, который любит, но не уверен, что любим, броситься в лодку, уносящую его возлюбленную, и там, посреди водной равнины, где не на чем отдохнуть усталому и печальному взгляду, пусть он смотрит на любимую глазами, выражающими всю его любовь, — его счастье обеспечено. (Примечание: какая глупость, говорю я нынче, в 1888 году).

Любек, 16/<28> мая 1835 года

Мне очень нравились дома в Любеке — с обилием окон, уставленных цветами, с огромными прихожими, занимающими большую часть нижнего этажа и позволяющими заглянуть в глубину помещения и даже в сад позади дома.

Как ужасна дорога от Любека до Гамбурга. Меня весьма заинтересовал Ортопедический институт и очень понравился его основатель доктор Лейтхоф, но мучительно видеть, как молодые особы либо лежат на спине, либо катятся в креслах на колесиках, либо ковыляют на вывернутых ногах, с уродливыми фигурами. Мне даже казалось, что жестоко приходить глядеть на них, я старалась по возможности, чтобы в моих глазах было как можно меньше любопытства и удивления, старалась быть очень учтивой и мало озабоченной уродством, нас окружавшим. В этом Институте находились две русские девицы, их представили моей тетушке Софье Волконской, с которой я посещала это заведение. В отдельной комнате находился русский молодой человек с приятным лицом, он давно уже лежал на спине, в окружении книг и словарей. Он с безмятежным видом сказал, что ему придется еще год, если не ошибаюсь, пролежать на спине!

В Любеке мы увиделись с нашей бывшей гувернанткой мадемуазель Викторией Вильдермет, вышедшей за господина Аккермана, оба они раньше жили у нас. Она была очень рада повидать нас с Васей. Мы отобедали у Аккерманов. Помимо всего прочего, она угостила нас замечательным пирогом, несколько кусочков которого я привезла Лизе, и она нашла его очень вкусным.

Вернемся на пароход. До сего дня единственными происшествиями, нарушившими однообразие нашего плавания, были: история с парусом, унесенным ветром, рассказанная восьмилетней девочкой необыкновенно своеобразно и занимательно, и еще злоключения воробья, невесть откуда прилетевшего и такого перепуганного, что в конце концов он сел на палубу. Но если событий нам недоставало, зато была поэзия: в волнующемся море, ударявшем в наш пароход; в черном дыме, висевшем над нашими головами и понемногу рассеивающемся; в языках пламени, по временам вырывавшимся из трубы; а также в палубе, на которой располагались молодые женщины, закутанные в шубки. Помню госпожу Смирнову, рожденную Россет, она лежала рядом с моей невесткой (у меня не было морской болезни, как у них), и я могла любоваться красивым лицом госпожи Смирновой. Во время нашего плавания произошел забавный случай: один хворый молодой человек лежал на некотором расстоянии от наших. Мой брат, чтобы уберечь его от ветра и брызг, набросил на него холстину, которой был прикрыт наш экипаж, взятый нами с собой (в то время не было железных дорог). Молодой человек, весьма довольный, готовился предаться сну, как вдруг какой-то человек подходит к нему и просит позволения положить возле него, под тот же защитный покров, свою кузину, опасавшуюся простуды! Бедный больной нехотя согласился, но эта просьба вызвала бешеный хохот!

Эти группы страдающих унылых людей, звездное небо над головой, пароход, уносивший столько различных судеб, — все это было для меня, почти всю жизнь проведшей в узком семейном кругу, картиной новой и не лишенной интереса.

Гамбург, 25 мая/6 июня 1835 года

Наконец, мы покидаем Гамбург. Мне нетерпелось ехать и, однако, в момент отъезда у меня сжимается сердце. Я объясняю свое сожаление тем, что окончательно удаляюсь от России и от возможности, как знать, появления путешественников, которых мне было бы приятно встретить... Недавно вечером мы были у российского консула господина Бахарата. И он, и его жена были весьма любезны. Все наши попутчики разъехались в разные стороны. Прощай же, чистый, холодный, наводящий сон город, жить здесь было бы для меня истинным несчастьем, возвратиться — может быть, радостью.

Ганновер, < 27 мая>/8 июня <1835 года>, около полуночи

Я не смогла ничего написать после нашего отъезда из Гамбурга. Во время плавания на пароходе до Гамбурга я очень мучилась зубами. Я лежала, пока мы не пристали к берегу. Местность отвратительная, и ничто не показалось мне достойным внимания.

(Я разыскала страничку про Гамбург).

На днях мы совершили очень милую прогулку, которая началась с посещения магазинов, а закончилась чашкой кофе в саду трактирщика, расположенном на прелестной аллее, вдоль которой тянутся дома один красивее другого. Я думаю, что поговорка «доволен, как горбун» родилась в Гамбурге, так как здесь встречаешь необычайное множество горбунов и разных калек, и все прилично одеты и имеют такой довольный вид, что улыбка не покидает их уста. На днях я видела на променаде сидевшего на скамейке уродца с вывернутыми ногами, переброшенными одна на другую. Голова его была закинута назад, он поглаживал платком огромный красный нос и при этом что-то напевал. Почти все женщины некрасивы, с безобразными ступнями. Я полагаю, что в Гамбурге никто не раздражается: всегда непременное «Ja wohl» и обязательное «Schön»*, произносимые певучим голосом, с наклоном головы. В общем, если бы мне пришлось здесь жить, я бы, конечно, отупела. Военные таковы, что можно лопнуть от смеха: почти все небольшого роста, много пузатых. О, если вдруг эти военные вскружат какую-нибудь головку, я их поздравляю. Как-то раз мы видели солдат, кружившихся в вальсе словно безумные, с ранцами за спиной. Здесь царит большая чистота и любой крестьянин учтив. Это хорошо, как и красота местности, и большое число приятных променадов, но как все это усыпляюще и скучно. Я посетила с графиней Нессельроде163 два кладбища: они слишком уж красивы, так ухожены, так украшены цветами, так приятны глазу, что исчезает всякая таинственность и торжественность, которые, по-моему, должны быть в подобном месте. И особенно тягостна мысль, что там пребывают лишь некоторое время, что когда срок, на который оплачено место, истекает, то погребенных цереносят и что бывает с этими костями?

Нам рассказали, что есть человек, который три года после смерти своей жены не пропускает ни одного дня, посещая ее могилу в любую погоду. Меня весьма заинтересовал этот рассказ. Не думаю, что есть много подобных этому человеку. Сильный пол, как его называют, не отличается постоянством к живым! Кто бы подумал, что среди них найдется один, способный испытывать чувство, торжествующее над разлукой и смертью!

1835 год. Эймбек.<28 мая>/9 июня, около полуночи

За Ганновером некрасивый и унылый край принимает совсем иной вид. Мы пообедали в прелестном и очень живописном местечке Брюген и приехали переночевать в Эймбек. Веселый сельский пейзаж подействовал на меня успокоительно. «Надежда, даже обманывая, дает истинную радость», — сказал кто-то, и у меня появилась надежда. Одного дня хватило, чтобы немного ободриться. Из окон нашей гостиницы можно почти коснуться рукой хорошо сохранившихся развалин старинной готической церкви. Проемы окон отчетливо вырисовываются на ясном небе, то здесь, то там сверкают звезды, и луна таинственно освещает темную громаду, которую я хотела бы обойти со всех сторон в ночной тишине! (Примечание: мерси, в 1889 году я бы побоялась). Мы проехали через Геттинген — весьма грязный городок, полный студентов, очень смешных на вид, и окруженный прелестными променадами. Местность по-прежнему очень живописная. Чем ближе к Касселю, тем красивее становится дорога, это настоящий сад. По обеим сторонам дороги растут деревья, а под ними на одинаковом расстоянии друг от друга стоят каменные тумбы. Прощай, чистота Любека и Гамбурга и вид общего достатка, приятный для глаз. Кассель — красивый город: купы благоухающего розового боярышника, розовых каштанов, желтой акации, аллеи фруктовых деревьев. Ночлег в деревне Хальсдорф, обед в Дизене; шумные студенты.

1835 год. Киссинген. <12>/24 июня

Вот уже неделя, как мы в Киссингене, а я не нашла еще минуты, чтобы написать несколько строк в дневник, хотя не принимаю во́ды, следовательно, я вне закона. Я в одиночестве совершила прелестную прогулку: поднялась на вершину горы, где находится беседка. Я приятно провела время и обещала себе вернуться туда, но в 28 лет человек предполагает, а Бог располагает: прогулки стали невозможны, им помешал дождь. Киссинген окружен прелестными променадами. Когда вернулась хорошая погода, мы совершили несколько прогулок, а в других я участвовала с некоторыми попутчиками по пароходу.

Приехала бедная сестра Саша с мужем и детьми. Мой зять оставил ее здесь и уехал в Англию. Саша постоянно хворала и хандрила. Я почти все время проводила с ней, но пришлось ее покинуть, потому что меня послали в Эмс, куда я отправилась с очаровательной Розой Зальцман и господином Фишером, который устроил нас в Эмсе и возвратился в Киссинген.

Эмс. <12>/24 июля 1835 г.

Во время пребывания в Киссингене я не нашла времени вести дневник, хотя было, что записывать. Но дела устраивались таким образом, что мне не удавалось найти минуту, чтобы открыть тетрадку. В моем одиночестве в Эмсе для меня нет ничего лучшего, как писать, и моим самым приятным занятием будет переноситься мыслью к моему пребыванию в Киссингене. Тамошняя русская колония составилась как нельзя лучше, мы всегда сидели вместе на одном конце стола: графиня Чернышева, госпожа Пашкова, Волков, две девицы Зальцман, Киль164, князь Вреде, недолго мой дядя Дмитрий Васильчиков165, все мы, моя сестра Саша, госпожа Сумарокова, моя тетушка Софья Волконская, графиня Лаваль с мужем166 и доктором, господин Т., фамилию которого я позабыла, Скалон с женой.

Из иностранцев были господин Тауфкирх, господин Теттенборн, семейство Шёнбург (графа), польская графиня Бобр, господин Цедлиц167, поэт, семейство Захен — мать и сын, барон Франкенштейн.

Прибыли королева и король Баварии168, и было решено, что следует им представиться. Между тем, мой туалет, как почти всегда, оставлял желать лучшего. Я пустилась на поиски шляпы. Во всем Киссингене нашлась лишь одна, она была из розового крепа, с цветами, я ее купила. Что касается платья, оно было из <нрзб.> лазоревого цвета. На моей невестке была тоже лазоревая турецкая шаль. Итак, я одета с 10головы до ног, совсем, полагаю, не во вкусе кого-либо. Мы поехали представляться, это происходило в аллеях променада <нрзб.>. Статс-дама, имевшая вид <нрзб.> (знаешь ли ты, дорогая Лили, что это такое?). Это вроде домашнего платья из <нрзб.> (знаешь, что это такое? Я скажу тебе, когда пожелаешь). Итак, статс-дама называет нас одного за другим, и затем мы подходим к великой герцогине Мекленбургской169, которая, выслушав имя моей невестки: «Княгиня Репнина», решила, наверно, что с нее довольно, и когда подошел мой черед, не взглянула на меня и не промолвила ни слова, на что я сказала, быть может, слишком громко, что не стоило труда тратить деньги или нечто подобное, и вот спустя некоторое время великая герцогиня Мекленбургская подходит ко мне и извиняется. На другой день на аллеях виднелись следы от реверансов королеве и великой герцогине Мекленбургской.

Мы совершили несколько прогулок в окрестностях Киссингена. Две — в Боклет, в телеге: графиня Чернышева, госпожа Пашкова, госпожа Рапольд, князь Вреде, господин Браденштейн и я. Поездка была приятная, по прибытии на место был превосходный обед, но и размолвки. Другая прогулка в Боклет, кажется, чтобы отпраздновать там день рождения нашей Государыни. (В моем старом дневнике не хватает одной страницы. И зачем только я погрузилась в свои старые воспоминания! Придется побарахтаться, чтобы добраться до более интересных времен. Ну же, память, просыпайся и подсказывай!)

Прогулка или увеселительная поездка в Клаусхоф: во главе графиня Шёнбург, затем Вася, Лиза, я, госпожа Пашкова, графиня Чернышева, графиня Бобр и несколько мужчин. Прогулка была весьма приятная, и все были в полном согласии. Вдруг я вспомнила одну подробность: после нашего представления начались приглашения на обеды при Дворе, а поскольку в Германии титулы ставят выше чинов, то в первую очередь приглашают князей. Поэтому Вася, его жена, я и князь Вреде первыми получили приглашения, переданные через <нрзб.>. Я приложила платок к щеке и ответила, что не смогу быть, потому что у меня болят зубы. Потом я об этом пожалела, так как на десерт подали прекрасные фрукты, которые Вася с Лизой не могли есть, поскольку принимали во́ды, а я — нет.

ТОМ ВТОРОЙ

<Эмс. <12>/24 июля 1835 г.>

Другой раз — очаровательный вечер, проведенный в Тринберге — развалинах старого замка. На сей раз во главе этого неожиданного праздника была Лиза, и она прекрасно со всем справилась. Я очень много веселилась и веселила других, так как была в хорошем расположении духа.

(Начиная вновь или продолжая дневник 4 января 1888 года, я едва не забыла сказать, что дала Кате Уваровой170 обещание его продолжить. Итак, продолжаю).

Я была в настроении. Эти развалины находятся на довольно высоком холме. Они живописны, а вид, который открывается, когда поднимаешься наверх, поистине великолепен. Мы пили кофе в прелестной роще. Разговор был оживленный, все очень веселы, общество многочисленное и хорошо подобранное, за малым исключением. Я возвращалась в двуколке с князем Вреде. Вечер был восхитительный. Мириады светлячков носились вокруг нас будто падающие звездочки. По сторонам дороги тянулись деревья и густой кустарник, на фоне их зеленой листвы светлячки производили необыкновенное впечатление. Это было, так сказать, мое первое знакомство с князем Вреде, до сей поры мы обменялись лишь несколькими словами. Он мне понравился и, конечно, понравился бы еще больше, если бы во время нашей прогулки я не думала о другом171, к которому поэзия вечера уносила мою мысль сильнее, чем обычно.

Обед в Ашахе — почти то же, немного ограниченное общество. Я отправилась туда верхом с графом Шёнбург. Ездить верхом для меня удовольствие, оно бы удвоилось, если бы я сидела на моей яготинской лошади, на которой могла бы скакать во весь опор; оно бы утроилось, если бы моим кавалером был некто другой. Говорят, обед был вкусный, но я ничего не ела, у меня был сплин, я была огорчена состоянием моей бедной сестры Саши. Я сидела возле князя Вреде, но мало наслаждалась его разговором, а он то горячо спорил с госпожою Т., метавшей в него взоры и улыбки, то с графиней Хан и Шлипенбахом, рассуждавшими о ветчине, охоте и лошадях. Между тем он выбрал момент и спросил меня, чувствовала ли я любовь к кому-нибудь (мне было тогда 27 лет). Какое странное впечатление испытываете вы от подобного вопроса человека, который сам мог бы внушить это чувство (1888 год. Я совершенно изменила мнение насчет князя Вреде).

Эмс. 1835 год. 14 августа.

Сегодня мне грустно. Прежде, чем ложиться спать, я хочу немного подумать. Я в тысячу раз больше люблю тех, кого люблю. Я тоскую по мама́. Мне кажется, что каждый день, проведенный вдали от нее, — потерянный день. Я хотела бы обнять Аннушку, сказать ей, что у меня на сердце. Я хотела бы приласкать Лили. Над столом, за которым я пишу, висит зеркало, и, когда я поднимаю голову и смотрю на себя, меня пугает выражение моих глаз, я нахожу в них нечто безумное. (Примечание 1888 года: !!!!).

Столь продолжительное пребывание за границей, разлука со столькими дорогими мне людьми вызывают у меня мрачное настроение, которое я часто не могу преодолеть. Годы бегут, время косит в тот момент, когда меньше всего ждешь!..

14<августа 1835 года>.

Я получила несколько писем от мама́. Одно очень меня обрадовало и в то же время заставило плакать. (Примечание: хватит, бесполезно ворошить погасшую золу. 1888 год).

Висбаден. 1835 год. 10 сентября.

Вот уже целый век (примечание 1888 года: преувеличение), как я не пишу в дневнике: то проза жизни и сплин, а иногда уныние поочередно владели моим духом. (Примечание 1888 года: моим слабым духом). Что касается души, то я полагаю, что иной раз она меня покидала, чтобы посетить какие-то сферы, не известные обитателям земли, чтобы витать в пустыне, где обитает любимая душа. (Примечание 1888 года: думаю, это настоящая ересь!).

Займемся Эмсом, а потом Швальбахом. Первое место живописно для Германии, но когда сравниваешь его со Швейцарией, то перестаешь им восторгаться. Наш с мадемуазель Зальцман образ жизни почти как у отшельников, у нас мало знакомых. В нашем же доме живет семейство Лестапи, кажется, они негоцианты: отец, мать и две дочери, старшая — девица, а вторая — девочка шести лет, прелестное дитя, которой иногда позволяли приходить к нам, один раз нам даже доверили взять ее на прогулку верхом на осле. Отец нашел, что наша прогулка слишком затянулась. Когда мы возвратились, он стоял перед домом и начал осыпать нас упреками за то, что мы так долго отсутствовали. Он говорил, что малышка слаба, и он боялся, что она устанет. Извинить эту головомойку можно тем, что бедный отец потерял дочь такого же возраста самым трагическим образом: на глазах у родителей девочка была раздавлена экипажем. После этого несчастья здоровье матери находится в плачевном состоянии, ради нее семейство и приехало в Эмс. Они родственники Бетманнов — банкиров во Франкфурте-на-Майне, и я, кажется, заметила, что господин Морис Бетманн, навестивший их, ухаживал за старшей.

(В самом деле, позже я, кажется, слышала, что он на ней женился. Мой брат был связан с ним дружбой, и после Васиной смерти мы с его сыном нашли среди бумаг письмо от Бетманна, в котором он рекомендовал брату свою замужнюю дочь, которая собиралась с мужем приехать в Петербург. Я отмечаю это для тебя в 1888 году. Вернемся в 1835 год).

Поездка на осле в Браубах — деревню, расположенную на берегу Рейна. На вершине горы находится укрепленный замок Максбург, откуда открывается замечательный вид. Мы вошли в замок вслед за семейством, также хотевшим его посетить. Поднятые мосты и запоры произвели на меня тягостное впечатление. Комендант спросил нас, не желали бы мы посетить подземелье, где прежде пытали, — конечно, мы не пожелали! Когда комендант узнал, что мы русские, он просил меня передать поклон Императору Николаю, которого он имел честь принимать в Максбурге, когда тот был Великим князем. Я отвечала с улыбкой, что поручение выполнить не просто. Наконец, мы покинули, к моей большой радости, это мрачное место и спустились с горы. Мы с наслаждением выпили минеральной воды из источника, с местным вином и сахаром. В другой день мы съездили в Нассау, владение герцога Нассауского и известного противника Наполеона I барона де Штейна, о котором мой отец отзывался с большой похвалой; красивый дом и довольно приятная местность.

0

7

Таузенау — деревня недалеко от Эмса, возле которой Лан можно перейти вброд. Зальм — фабрика чугунных вещей, также известных как железные украшения из Берлина. Мы видели, как их отливали в песочных формах. Довольно красивый водопад и, как цель променада, — башня в развалинах, очень мило расположенная. Там сохраняются некоторые предметы, среди них был стакан венецианского стекла, который я имела неловкость разбить. Я хотела заплатить за него, но сторож не пожелал ничего взять. Позже во Франкфурте-на-Майне я познакомилась со старым князем Адольфом Витгенштейн-Зальм, которому принадлежала эта башня, и призналась ему в своем злодеянии, он великодушно простил меня — это был любезный старик.

Кемнау — самое возвышенное место в Эмсе, откуда видно далеко окрест. Мы совершили и другие прогулки, либо на осле, либо пешком, по горам, окружающим Эмс и образующим ущелье, по которому течет Лан.

Наши знакомые, о которых скучно говорить: князь Алексей Салтыков, господин Сантье — негоциант из Фрибура (Великое герцогство Баденское), две голландки — баронессы Мельвиль де Карнэ, кузины, одна зрелого возраста, другая молодая. Вначале за табльдотом мы избегали знакомства с ними, потому что старшая казалась нам дурно воспитанной. Чтобы начать разговор, она обращалась к своему соседу: «Передайте, пожалуйста, горчицу». Но потом, то ли из-за горчицы, то ли по другой причине, мы познакомились настолько, что ездили с ними на прогулки в их коляске и даже обменялись одним или двумя письмами. (Я нахожу в дневнике следующие имена, о которых не имею более никаких воспоминаний: господин Ханвен, господин Бривиллер, госпожа Вестерн). Нашим доктором в Эмсе был господин Воглер, добрый и славный человек. Была еще милая Анна Лестапи, о которой я уже говорила. Мы ездили в Швальбах и один раз в Шлангенбад. Там были Вася с Лизой, а позже Саша, и мы с ней поехали во Франкфурт-на-Майне, где я несколько дней пробыла с мадемуазель Зальцман. Мой зять был весьма любезен с нами. Кушелевы возвращались в Россию.

(Но оставим подробности. Мне пришлось бы говорить о Дармштадте, о Гейдельберге (впрочем, о нем я скажу несколько слов), о Карлсруэ, о Баден-Бадене, о Франкфурте-на-Майне (оставим на потом), но я уже не могу тебе рассказать, дорогая Лили, когда и как я побывала в этих разных местах и еще в Висбадене. Подумай, ведь все эти места твоя бабушка посетила в 1835 году, а нынче 1888 год, как же это помнить. Быть может, я еще вернусь к рассказу об этих различных местах по мере того, как они придут на память, не в хронологическом порядке, а как придется. Сегодня я устала и хочу отдохнуть).

В Гейдельберге есть живописные развалины и весьма поэтический вид на окрестности. Когда мы туда отправились, было время сбора каштанов, и забавно было видеть по обеим сторонам дороги, которой мы ехали, мужчин, залезших на эти красивые деревья и палками сбивавших каштаны, которые женщины и девушки собирали и клали в мешки. Вася, Лиза, я и прелестный Шуша недолго пробыли в Баден-Бадене, где проводили зиму Лев Соллогуб и два брата Мухановы172: Николай и Владимир. Каждый вечер эти господа являлись к нам. Я запасалась большой корзиной великолепного винограда с берегов Рейна, и за вечер мы с Николаем Мухановым уплетали его почти полностью к большому соблазну Лизы. Мы познакомились с доктором Гюжером, любезным и своеобразным человеком.

Мы отправились во Франкфурт-на-Майне. Поскольку Лиза была беременна, было решено провести зиму там, к ее и моему большому сожалению, так как мы надеялись провести ее в Италии. Помню, что в Баден-Бадене Лиза захворала и попросила меня привезти ей из конторы для чтения какую-нибудь книгу, чтобы развлечься. Отправляюсь туда и, полная желания ехать в Италию, вижу книгу с заголовком: «Lundi». Я мысленно произношу его по-итальянски и торжественно подношу Лизе со словами: «Вот книга с итальянским заголовком, должно быть, интересная!» Невестка берет книгу, читает заголовок и говорит: «Что же тут итальянского? Это второй день недели, понедельник». «Какая глупость, — говорю я, — какая тупость!»

Мы приехали во Франкфурт. Наша квартира выходила на площадь, название которой я позабыла. Однажды вечером мы с невесткой услыхали стоны под нашими окнами. Мы велели прислуге пойти взглянуть, что это такое. Она отказалась идти одна. Мы послали с ней, как защитника, нашего Василия. Они вернулись и сказали, что там голодный человек, что он пришел из окрестностей

в поисках работы и, не найдя ее, стоит там голодный и дрожит от холода. Моя невестка послала ему хлеба, мяса, вина и немного денег, чтобы он мог найти, где переночевать. Удивительно то, что много народа проходило по этой площади, но никто не пришел ему на помощь. Мы сделали несколько знакомств: с бароном Франкенштейном и его женой с красивым именем Леопольдина; с господином Маркеловым, русским посланником, и его женой; с поляком господином Крессинским — все люди умные, ставшие нашими друзьями. Мы бывали на балах, но единственные, достойные упоминания, давались у Ротшильдов. Мы познакомились также с графиней Росси, прежде знаменитой Зонтаг173: красивая женщина, умная, с прекрасной осанкой и восхитительным голосом, добрая мать семейства, Spezialfrau* и с безупречной репутацией. Ее муж, который был дипломатом и, если не ошибаюсь, посланником короля Сардинии во Франкфурте-на-Майне, не любил, когда его жена пела. Но потом, когда из-за каких-то политических козней граф Росси лишился своего места и, кажется, состояния, он пожелал, дабы поправить положение, чтобы его жена взяла ангажемент в Америке. Такова справедливость мужчин вообще, а мужей в частности! Там бедная женщина и умерла. Во Франкфурте была также старая дама Panhuis (не знаю, правильно ли я пишу ее фамилию). Она принимала по утрам. Все изысканное общество Франкфурта бывало у нее. Это была своего рода госпожа Загряжская174 — тетка мама́, урожденная графиня Разумовская.

(Я хочу прерваться, чтобы рассказать тебе, что сделала моя двоюродная бабка Загряжская. Граф Чернышев175 из старинной русской знати, с семейством которого моя двоюродная бабка была очень близка, сделал завещание, содержавшее следующее ограничение: если среди его потомков нашелся бы такой, кто нарушил бы верность Государю, он должен был утратить фамилию Чернышев и не наследовать состояние. Фамилия и состояние должны перейти его брату, если таковой имелся, или старшей сестре. Молодой граф Захар Чернышев176 принял участие в возмущении 14 декабря 1825 года — и был сослан в Сибирь. У него не было брата, и госпожа Кругликова177 получила титул и состояние, к ее большому неудовольствию, так как была очень привязана к брату. Но граф Чернышев178, выскочка и фаворит Царя Николая, выразил в Сенате притязание на титул и состояние ссыльного. Почти все сенаторы согласились с этим мнением, лишь один, фамилию которого я, к сожалению, позабыла, сказал: «Можно это исполнить, но тогда нужно возобновить древний закон, что кожух казненного принадлежит палачу». Чернышев-выскочка был членом Следственного комитета по этому печальному делу и присутствовал при казни тех несчастных, которые были казнены. Когда моя бабка Загряжская узнала о предложении, высказанном новым графом Чернышевым, она заявила, что не желает его принимать. Спустя некоторое время князь Кочубей (Виктор Павлович), который был женат на племяннице бабки Загряжской — Марье Васильевне Васильчиковой, которую она воспитывала с колыбели, называла дочерью, да и жила в их доме, — давал бал, на котором должно было присутствовать Царское семейство. Моя бабка Загряжская спросила, будет ли Чернышев-выскочка. «Ну, конечно», — ответил дядюшка Кочубей. «Тогда меня не будет на вашем балу! Я останусь у себя, внизу». Князь Кочубей очень любил, чтобы его теща удостаивала своим присутствием его празднества, потому что ее остроумный и своеобразный разговор собирал вокруг нее посланников иностранных дворов. Но бабка была тверда и не явилась туда. Она приказала позвать своего буфетчика по фамилии Прокачев и велела ему не пускать к ней графа Чернышева.

Бал начался — она осталась у себя и составила обычную партию в бостон. Вдруг она видит входящего Чернышева и кричит: «Прокачев, Прокачев!» Тот вбегает, и она говорит: «Я ведь тебе сказала, чтобы ты этого (показывая пальцем на графа Чернышева) не пускал ко мне!» Пришлось непрошенному гостю повернуть назад! Она была очень умна, весьма своеобразна и в обществе пользовалась подлинным влиянием!).

Теперь возвращаемся к госпоже Panhuis. Она побывала в Индии и рассказывала, что там деревянные панели на стенах мажут апельсиновым соком, чтобы избавиться от мириад москитов, которые (какой дурной вкус) не любят запах апельсинов. Она, то есть госпожа Panhuis, не принимала Ротшильдов, говоря, что видевши, как они шлепали по грязи Judengasse* во Франкфурте, она не могла видеть их у себя, несмотря на их роскошь! Ограниченность понятий, а ведь она была умная женщина, но этого не достаточно, надо иметь что-то большее, чтобы уметь подняться над предрассудками, усвоенными от рождения.

Коля Репнин был моей отрадой, и когда, сидя на ковре в гостиной со своей няней, он видел, что я вхожу, и протягивал ко мне свои ручонки, я не могла устоять и брала его на руки, и хотя слышала, как в соседней комнате моя невестка ворчала себе под нос: «Если этот ребенок не научится ходить, я знаю, кому он будет этим обязан», — я продолжала свое. Шуша, как тогда называли Колю, был неотразим. Как-то раз в Баден-Бадене, проходя через гостиную, куда падал яркий луч солнца, он приподнял край своей рубашки, чтобы поймать туда луч, и, входя в спальню родителей, сказал: «Папа́, мама́, Коля солнце принес!»

Я приятно проводила время во Франкфурте благодаря добрым знакомым, которые у нас там были. В конце сезона приехала мама́ с сестрами и Глафирой. Я оставила квартиру брата и переехала в ту, что снимали для мама́. С наступлением тепла мы поехали в Баден-Баден, куда также прибыли госпожа Балабина с младшей дочерью — прехорошенькой Машей.

Моя сестра Лили побывала во Франкфурте на нескольких балах. Один господин, кажется, Бахтеев, составил мазурку, с трудом образовались четыре пары. Лили участвовала, я же была зрительницей. Франкфуртцы были в восторге от грации, с которой танцевала моя сестра. Толпа окружила танцующих, некоторые встали на стулья, и я слышала, как они говорили: «Sie gehet nicht, sie tanzt nicht, sie fliegt».*

Наконец, мы покинули Франкфурт и отправились в Баден-Баден (пардон, я повторяюсь). Там я принимала во́ды, добавляя к существующему источнику другую минеральную воду, название которой позабыла. Я ходила к источнику с Глафирой, которая, не принимая никакого лечения, покупала вишни и каждое утро съедала два фунта отличной вишни. Она познакомилась с господином Шимановским, человеком средних лет, который находил удовольствие беседовать с ней, совсем еще девочкой. Он был поляк. Спустя годы я узнала, что во время первого польского возмущения он оказал добрые услуги одной из дочерей коменданта Варшавы господина Левицкого. Я познакомилась с его вдовой и дочерьми Софьей, Еленой и Юлией179. Я и поныне связана с последней, которая стала госпожой Титовой. Однажды господин Шимановский поднес Глафире розу: она рано начала покорять!

В одно время с нами в Бадене находилась княгиня Лобанова, сестра моего зятя Кушелева, с четырьмя дочерьми: Екатериной, Любовью, Надеждой и Сашей180 — и очень приятной англичанкой мадемуазель Форстер. У княгини и ее дочерей были прекрасные голоса, и когда все пятеро пели при раскрытых окнах, то на улице толпились слушатели. Гоголь тоже приехал в Баден, а поскольку он был хорошо знаком с Балабиными, то и мы с ним познакомились181. Он замечательно читал у нас «Записки сумасшедшего» и «Ревизора». Не бывая в театре, я не видела представления этой пьесы, но, казалось, присутствовала на нем, потому что Гоголь, можно сказать, разыграл ее один, настолько он входил в каждую роль, изменяя голос, с изумительной мимикой. Мы близко познакомились, и он сделал мне честь, упомянув в одном из писем компоты, которые я для него варила. Мы встречались в разные времена в различных местах.

В наше время в Бадене была также госпожа Арендт182, жена доктора, который был в моде в Петербурге. Мы с ней сошлись и часто совершали прогулки пешком и верхом. Она познакомила нас с часто бывавшим у нее господином Болино. Однажды, узнав про день рождения Маши Балабиной, он преподнес ей букет. Маша, согласно тогдашней русской привычке, поцеловала его в лоб, а господин Болино как истинный француз воскликнул: «Лучшего мне не нужно», — и в свою очередь поцеловал ее! Коля называл этого господина «Блино». Этот господин пожелал написать роман и уделил нам с госпожой Арендт несколько страниц, где, не называя, описал нас (нас пожелали описать!) Не помню, был ли он точен, но довольно болтлив.

Я едва не забыла сказать, что мой племянник Петя183 родился в Бадене. Вскоре после его рождения мы получили известие об опале моего отца184, и Вася, не ожидая, пока жена оправится, тотчас уехал, чтобы быть рядом с папа́. Не стану распространяться здесь про это печальное время. Тебе довольно будет знать, что твой прадед был оклеветан и что с 1836 по 1845 год — год его смерти — он переносил испытания как истинный христианин, и, когда я хотела дать волю своему негодованию, он не позволял мне высказываться против Императора Николая:

«Молчи, молчи, помни, что Он Помазанник Божий». Позже я еще буду говорить о моем отце.

Саша, вполне, как мы полагали, поправившись, выехала из Баден-Бадена в Россию с англичанкой госпожой Willis, которая жила у Кушелевых и была послана моим зятем, чтобы отвезти его жену домой. Мы нежно простились, но, конечно, не догадывались, что больше не увидимся!

Мы отправились в Женеву большой компанией: моя мать, твоя бабушка, а моя сестра Лили, Глафира, я, моя невестка с двумя детьми и их нянями, верная Марфа — горничная мама́, недавно умершая в Яготине будучи по меньшей мере ста лет, госпожа Балабина, ее дочь Маша с горничной по имени Наташа, похожей на мулатку.

Опять меня подводит хронология! Вспоминаю, что я забыла про целую эпоху моей жизни — наши поездки из Малороссии в Петербург и обратно и затем мой отъезд заграницу. Я отправилась туда с братом, его женой и их первенцем Колей Репниным, которого называли Шуша. Кажется, все это я уже говорила.

Когда я жила в Петербурге у сестры Саши зимой 1831 года, я ездила на балы с моей двоюродной тетушкой Васильчиковой185 (Аделью, урожденной графиней Апраксиной — дочерью сестры моего деда Разумовского, моей крестной матери). Моя тетушка Васильчикова была очень добра ко мне. У нее было четыре дочери: Лиза, вышедшая за Протасова; Соня, с которой я была очень близка и которая вышла за дальнего родственника Николая Васильчикова; Катя, вышедшая за графа Григория Кушелева — брата моего зятя; и Таня, вышедшая за графа Александра Строганова. Кроме Лизы, все они умерли. Когда я жила у сестры, я заболела, три недели спустя после Саши, ветрянкой. Вася тоже болел ею, а когда весной я приехала к мама́ в Москву, моя сестра Лили тоже заболела ветрянкой! Мы переболели все четверо один за другим, это странно. Я вернулась в Петербург с мама́, а Лили возвратилась в Малороссию с мадемуазель Фабр. Когда, наконец, мы с мама́ вернулись после свадьбы брата в Малороссию, куда также приехали Вася с Лизой, мы делали отличную пастилу по рецепту милой госпожи Алексеевой. Вася с Лизой возвратились в Петербург, родился Коля Репнин, а у меня ужасно болели зубы. Было решено, что мне следует ехать за границу. Все это уже было сказано, прошу прощения за повторения.

Эти воспоминания, начатые в 1880 году и продолженные в 1889 году, когда мне почти исполнился 81 год, так часто прерывались, что в них нет да и не будет никакой связности. Я роюсь в памяти и в разрозненных листках моего старого дневника, это словно разговор урывками.

В ноябре месяце 1831 года мы с мадемуазель Фабр и Лили покинули Полтаву и поехали в Яготин. Мне было тоскливо, если не сказать больше, — я должна была ехать с братом в Петербург. Мама́ приехала к нам в Яготин, откуда мы с папа́ и мадемуазель Фабр отправились: он в своей коляске, а мы в экипаже, который назывался фрикманским, думаю, по фамилии лица, у которого был куплен. Это было нечто вроде почтового фаэтона, какие, говорят, используют во Франции. Верх у него не опускался, и мы сидели под открытым небом. На дороге была жидкая грязь, мы мчались во весь дух, и лошади буквально бомбардировали нас грязью. К несчастью, более всего брызги летели со стороны мадемуазель Фабр, она была совершенно ébobiée, как говорят в Женеве, и изрядно возмущалась, не понимая, как можно подвергать женщину подобной неприятности: «Мужчин — другое дело», — говорила она. Приезжаем в Борисполь, и папа́ велел доложить о себе Федору Кузьмичу Лукашевичу, дочери которого воспитывались в Полтавском институте. Я была дружна с одной из них — Катенькой! Как же был удивлен папа́ и озадачен хозяин дома, когда мы нашли все семейство за столом и в изумлении от нашего приезда. Не знаю, по чьей оплошности записку о нашем прибытии доставил форейтор папиного экипажа. Поднялась суматоха, все вышли из-за стола, послали на кухню, чтобы добавить кушанья для приехавших. Мадемуазель Фабр, буквально покрытая грязью, жалостно просит уголок, чтобы отдохнуть. Ее отводят в комнату девиц Лукашевич, отданную в наше распоряжение. Мадемуазель Фабр с оханьем вешает свою шубку, ставшую шоколадного цвета, возле печки, чтобы ее просушить. Сама же она, обессиленная бомбардированием грязью, садится на стул и погружается в грустные мысли. Я возвращаюсь к нашим хозяйкам. От обеда, приготовленного на скорую руку, идет пар, и мы садимся за стол. Мадемуазель Фабр отказывается от всякого приглашения поесть. Наконец, все расходятся, мы ложимся спать, а на другое утро я прощаюсь с папа́, который возвращается в Яготин, и начинается мое настоящее путешествие. Не припомню, где ко мне присоединился Вася, полагаю, что в Чернигове, в моей памяти, по крайней мере, он возникает в этом городе. Я была с ним в коляске, а мадемуазель Фабр в экипаже с моей горничной — моей дорогой Аннушкой Худиковой. Этот экипаж был очень высоко поставлен на колеса, именно в нем мадемуазель Фабр, твоя бабушка и я выехали из Полтавы. Была гололедица, и мне рассказывали, что некоторые особы, полагая, что в этом экипаже я отправлялась до Петербурга, беспокоились этим, говоря, что из-за гололедицы экипаж может опрокинуться. Баратынский186, один из адъютантов папа́, уверял, что бояться нечего, что мадемуазель <Фабр> сто́ит только высунуть нос из окна экипажа (он у нее был очень длинный) — и отведет! Сколько беспокойств было у милой мадемуазель Фабр в этом путешествии! Грязь подмерзла и покрылась тонким слоем льда, мы ехали очень быстро, и на одном небольшом спуске четверка лошадей нашей коляски упала и съехала вниз на брюхе. Возле коляски появилась мадемуазель Фабр (она ехала следом за нами) — мы были совершенно спокойны. Другой раз она мне сказала: «Мне невозможно продолжать подобное путешествие, я возьму Ивана (она хотела сказать «Ваньку») и приеду в Петербург через несколько дней после вас». Я употребила все свое красноречие, чтобы доказать ей невозможность осуществить подобный проект, просила Васю не велеть ехать так скоро, просила его камердинера, сидевшего на козлах экипажа мадемуазель Фабр, быть очень вежливым и внимательным к ней. В конце концов мы пришли к обоюдному согласию. Приехали в Витебск. Вася отправился обедать к губернатору Бажанову, некогда служившему в Чернигове под началом папа́, а мы остались в гостинице. В глубине нашей комнаты была дверь, закрытая на ключ. Мадемуазель Фабр спросила, кто находится в той комнате. «Никого, — отвечают ей, — там вещи одного проезжего, который должен скоро вернуться». Воображение мадемуазель Фабр разыгралось. Она придвинула к этой загадочной двери стол, поставила на него стул, заткнула замочную скважину, привязав затычку к ножкам комода, как мне помнится. «Зачем вы все это делаете?» — спрашиваю я. «Затем, что если там кто-то есть, то я проснусь, если ему придет на ум войти к нам!» Я думаю, что эта баррикада наделала бы много шума, и мы успели бы убежать прежде, чем предполагаемому недругу удалось бы одолеть все препоны, приготовленные мадемуазель Фабр! Мой брат все не возвращался. Мадемуазель Фабр начала тревожиться, она полагала, что он, по меньшей мере, убит. Да и погода располагала к печальным мыслям: дождь лил, как из ведра, с улицы раздавалось шлепанье башмаков евреев. Наконец, брат возвратился, мы провели спокойную ночь, призрак, ради которого мадемуазель Фабр придумала эту мудреную комбинацию, не появился, и ей пришлось потрудиться, чтобы убрать затычку.

В конце концов мы прибыли в Петербург. Сестра приняла меня с распростертыми объятиями и поместила на верхнем этаже. Брат остановился в доме нашей бабушки, который нынче принадлежит Пете Волконскому187. У сестры были две дочери: Ваваша и Саша. Старшая была пугливая, младшая очень смелая. Как-то их вели ко мне, и на лестнице что-то испугало Вавашу, она начала плакать. Они один только раз были у меня. Я нашла письмецо, которое написала твоей бабушке позже, в другой мой приезд в Петербург, когда Саши уже не было на свете. Я писала: «Ваваша просто прелесть, она очень умна и рассуждает, как маленькая женщина. Она просит читать ей вслух, наклоняется к своему столику и спрашивает: «Что старушка сказала?» В рассказе, который ей читают, речь идет о старушке. Она много говорит о своей сестре и спрашивает, как возможно, что ее сестра попала на небеса, ведь туда нет дороги!»

Когда я жила у Саши, я часто бывала на балах, а также у моих кузин Олениных188 и Васильчиковых. Обычно на бал я ездила с матерью последних, кроме балов при Дворе. Бабушка жила в Зимнем дворце, и я ночевала у нее, а один раз, чтобы не простыть по дороге с бала, я ночевала у дядюшки Петра Михайловича Волконского. Другой раз я провела ночь подобным образом у Алины189, где также был бал. Я не особенно веселилась на этих балах. Это было не как в Полтаве, где, будучи дочерью генерал-губернатора, я не имела недостатка в кавалерах. Однажды, возвращаясь с бала, я узнала, что моя сестра родила сына (то был бедный Гриша). Мой зять был без ума от радости! Весной того года мама́ вызвала меня с мадемуазель Фабр в Москву. Я, мой брат и моя старшая сестра переболели ветрянкой, и после моего приезда в Москву моя сестра Лили — твоя бабушка — тоже заболела. Странно, что за промежуток времени в три недели каждый из нас заболел этой болезнью. Не помню, в этот приезд мы жили у тетушки Уваровой или в другой раз. Алеша Уваров был еще маленький. Однажды его принесли в мамину комнату, соседнюю с его комнатой, в тот момент, когда он едва проснулся. Та щечка, на которой он спал, раскраснелась. Как прелестен только что проснувшийся ребенок! Алеша был очень мил, и мама́ всегда сохраняла к нему большую нежность. Это мне напоминает, как гораздо позже, когда твоя бабушка оставила у мама́ в Женеве твоего дядю Кривцова190, которого мама́ звала Лоло, как в детстве звали и Алешу Уварова, хотя имя твоего дяди было Николай, так вот, я вспоминаю, что однажды, когда он только что проснулся, я взяла его в рубашонке из кровати и понесла в свою комнату, где Глафира занималась лепкой со своим учителем господином Дорсьером. Лоло был великолепен: его красивые, кудрявые от природы волосы слегка примялись на прелестной розовой щечке, и я сказала господину Дорсьеру: «Взгляните, как лепит моя сестра191!» «Без сомнения, она нас превзошла», — отвечал господин Дорсьер, любуясь хорошеньким мальчиком.

Мы с мама́ вернулись в Петербург, а Лили с мадемуазель Фабр — на Украину. Мы провели зиму в Петербурге. У меня сильно болели зубы, нынче сказали бы, что это была невралгия. Я лечилась у доктора Адамса, гомеопата, милейшего человека. Он помог мне, а когда, наконец, боль меня оставила, мой брат женился на Лизе Балабиной. В Петербург приехала моя сестра Лили с мадемуазель Фабр и Глафирой. Я забыла сказать, что она <мадемуазель Фабр> однажды уже покидала нас, один год будучи моей гувернанткой, и поступила к моей тетушке Уваровой как гувернантка Наташи Уваровой, позже ставшей женой Ивана Балабина192. Затем она, то есть мадемуазель Фабр, была гувернанткой твоей бабушки и окончательно нас покинула в то время, которое я описываю выше. Это было очень грустно, так как она была замечательной особой и истинным другом. После свадьбы брата мы возвратились в Малороссию.

Я упустила сказать, что когда мы жили в Петербурге и я так мучилась, что не могла ездить к сестре, она потеряла свою дочь Сашеньку, а вскоре после этого родилась Любинька (графиня Мусина-Пушкина), у которой я была крестной матерью.

Вернемся назад <Франкфурт-на-Майне, зима 1835/1836 гг.>. Мама́ приехала во Франкфурт-на-Майне, где мы проводили зиму. Весной мы отправились в Женеву, прожили там некоторое время и, наконец, поехали в Италию. После зимы, проведенной в Пизе, куда к нам приехал папа́ после смерти сестры Саши193, оставившей четырех маленьких детей, из которых старшей, Вареньке Кочубей, было всего семь лет, мы прибыли в Рим: папа́, Глафира и я — морем, а мама́ с остальным семейством — сухим путем. Мы поселились на piazza* Барберини.

Но мне нужно снова вернуться назад <весна 1836 г.>. Из Женевы мы поехали в Лион, там на Роне сели в катер и приплыли, чтобы переночевать, к Пон-Сэнт-Эспри — городку в Провансе. Катер или гребное судно не могло подойти к берегу. Чтобы мы сошли на землю, туда перебросили две доски. У Коли Репнина няней была замечательная женщина Маргарита Карловна Станслау. Она была туповата. Она причитала: «Ich kann nicht, ich habe schwindel!»*, поэтому мне пришлось нести ребенка. Но неугомонные провансальцы показали мне, где раки зимуют. Между досками была щель. Эти безумцы домогались перенести наши вещи и хватали меня за ноги, а я брыкалась, чтобы избавиться от них. Коля, напуганный их криками и прыжками, прижимался ко мне, а меня охватил настоящий ужас, я боялась свалиться с моим драгоценным грузом. В конце концов мы оказались на земле, вернее, на песке. Пришлось долго идти пешком до жалкого постоялого двора, где все мы оказались в одной комнате. Госпожа Балабина, бывшая рядом со мной во время моего сражения с провансальцами, сказала мама́: «Бедная Варя совсем выбилась из сил». Ее сочувствие обнаружило брешь в броне, в которую я оделась при опасности, и я разрыдалась, хотя спокойно сидела на стуле! В ночь, последовавшую за нашим прибытием в Пон-Сэнт-Эспри, мама́ очень нездоровилось, и мы на несколько дней остались там: мама́, твоя бабушка, я, верная Марфа и доктор Фишер. Моя невестка с детьми, госпожа Балабина с дочерью Машей, Глафира, няни и горничные продолжили путь до Авиньона. Я вдруг вспомнила, что когда-то пели рондо: «На Авиньонском мосту водят хоровод».

Господин Фишер прописал мама́ лекарство, и каково же было наше удивление, когда принесли просто заткнутый ваткой пузырек. Господин Фишер, порицавший все русское, как все иностранцы, приезжающие в Россию, чтобы разбогатеть, имел прямодушие сказать, что такого порядка в аптечном деле, как в России, нет нигде. Девушка, прислуживавшая нам, весьма привязалась к твоей бабушке и просила ее, когда она выйдет замуж, принять ее на службу. Вот способ привезти горничную из Пон-Сэнт-Эспри в Рим194!

Чтобы мы соединились с нашими в Авиньоне, нам предоставили экипаж необычной формы: он был круглый, как арбуз. Приехав в Авиньон, госпожа Балабина с дочерью посетили, кажется, <деревню> Воклюз — память о Петрарке и Лауре. В Марселе мы остановились в какой-то гостинице. Мы пробыли там несколько дней и познакомились с нашим консулом господином Эблингом (не знаю, родственник ли он господина Эблинга, которого мы знавали в Вене). Тот, что из Марселя, и его жена были весьма любезны с нами. Мы вместе совершили несколько прогулок по берегу моря, и господин Эблинг собирал раковины, открывал их ножом и проглатывал содержимое. Брр! Госпожа Эблинг кормила грудью маленькую дочь, которой, если не ошибаюсь, уже исполнилось два года, и она ходила так же хорошо, как ее родители. Время от времени госпожа Эблинг садилась на камень и давала грудь своей малышке, которая стояла возле матери.

Это мне напоминает, что в Петербурге был испанский посланник господин Паэс195, весьма любимый в обществе и очень близкий к Волконским. Я слышала, как он рассказывал у бабушки Волконской — матери папа́, — что его мать кормила его грудью до семи лет, и этому он приписывал огромную нежность, которую питал к своей матери. Мы совершили с Эблингами увеселительную прогулку на одну дачу, чтобы отведать рыбного супа вроде ухи из разных сортов рыбы и, если не ошибаюсь, с шафраном — по-моему, это было отвратительно. В Марселе молоко и сливки имеют весьма дурной вкус. Корову водили от дома к дому и доили у каждой двери. Я не хотела пить ни кофе, ни чай с таким молоком, я утверждала, что оно от козы, покрытой коровьей шкурой! Каждый день я угощалась каштанами и пивом, а господин Эблинг говорил, что таков ужин кормилицы.

Наконец, мы сели в Марселе на пароход, чтобы отправиться в Ливорно. На палубу подняли наш четырехместный экипаж и коляску — и была не была! Еще в Марселе мама́ получила письмо, встревожившее ее на счет здоровья моей сестры Саши. На этом пароходе нас приняли за креолок, от чего — не знаю. Пассажиров было много, самыми интересными были лорды Гервей, сыновья маркиза де Бристоль, следовательно, сливки общества, как говорил один сосед Евдокии <Лукашевич>, чтобы обозначить высшую аристократию. Старший, лорд Джордж, был военный и очень болен, второй, лорд Артур — пастор, младший, лорд Чарльз — студент Оксфорда. Благодаря госпоже Балабиной мы познакомились с двумя младшими, очаровательными людьми: пастор — с красивым лицом, очень приятный, студент — живой и любезный. Еще были девицы Эдмон, с которыми лорды не знались. Они были хорошенькие и молчаливые. Каждый день они являлись к обеду с завитыми локонами, а на палубу — с рукоделием. Еще было семейство Джонс: отец, мать и сын. Их плащи были порваны сверху донизу, но не от ветхости, а будто их разрезали чем-то острым. Думаю, это были какие-то особенные сектанты, так как их плащи не были, как я сказала, изношены и бедны, но разорваны так, будто их разрезали ножом. Впрочем, невероятно, чтобы бедные люди путешествовали на пароходе, разве только чтобы отправиться из России в Иерусалим благодаря порядкам, установленным у нас. Были еще другие, мало интересные путешественники. Некто господин Сен-Леже и его жена, я полагаю, англичанка, а он, полагаю, искатель приключений и краснобай. Он рассказывал госпоже Балабиной, что однажды, во время какой-то войны, на их мать (их было четверо сыновей) напали мародеры, она закричала: «Ко мне, дети мои!», и четыре молодца бросились ей на помощь. Госпожа Балабина, очень живая и впечатлительная, приняла этот рассказ за чистую монету, и крик «Ко мне, дети мои» взволновал ее.

Мы в открытом море. На нашем пароходе были граф Чарский с женой — поляки. Морская болезнь не замедлила настигнуть почти всех пассажиров. Лиза села в свою коляску и кормила Петю. Няня была в изнеможении, моя невестка тоже. Она положила Петю на передок коляски. Мама́ сидела на палубе, моя сестра — твоя бабушка, госпожа Балабина, ее дочь Маша, Глафира и я также были на палубе. Мне велели спуститься с няней и Петей в каюту, что я и сделала, но когда няню начало тошнить, мне стало дурно, и я поднялась наверх. Коля тоже был с нами на палубе, и когда подступала морская болезнь, бедный малыш жалобно повторял: «Коля пай, Коля пай». У Лили — моей сестры — не было морской болезни, но она лишилась чувств, а мы, ни на что не годные, глядели потухшим и тупым взором как матросы, неся свою службу, перешагивали через Лили словно через тюк. В конце концов какой-то незнакомый человек сжалился над ней и перенес с прохода. Ужасно, как морская болезнь превращает в эгоиста: думаешь только о себе. Но поскольку всему бывает конец, то и мы тоже оправились и прибыли в Ливорно. Нас не хотели выпускать на берег, потому что наше судно стояло рядом с судном, шедшим из Смирны, где, якобы, была чума. Нам сказали, что следует пройти в карантин. Я пошла туда с господином Фишером.

На всех предлагались лишь две комнаты и настолько пропитанные хлором, что я весь день кашляла. Общий бунт всех пассажиров: кроме двух-трех человек, никто не желал отправляться в карантин. Судно вынуждено стоять на рейде. Подошла шлюпка с sanita*. Всем велели пройти один за другим по палубе, чтобы пересчитать и удостовериться, что у нас нет чумы. Когда мы проходили, у меня было большое желание показать sanita язык. В какой-то день нашего водного заключения подошла шлюпка из Ливорно и на конце шеста передала письма. Госпожа Балабина получила толстый пакет. Мама́ спросила, нет ли чего для нее, — ничего. Госпожа Балабина распечатала обертку, содержавшую одно письмо — от ее мужа, а на другом были написаны следующие слова: «Моей дорогой и любезной жене». Мама́ бросилась к этому письму. Госпожа Балабина сказала: «Может быть, это Лизе». — «Будто я не знаю почерк моего мужа», — нетерпеливо возразила мама́. Она схватила письмо, распечатала, и ее взгляд упал на слово «тело». Она уронила письмо и вскрикнула: «Моя дочь умерла!» Я подняла письмо и прочитала, что Саши в самом деле больше нет! Мама́ глядит на меня — я вынуждена сказать ей правду. Мама́ очень сильно покраснела, но не уронила ни слезинки, так что я испугалась, как бы у нее не случился удар. У меня началась истерика. Мама́ сказала: «Уведите ее вниз». Мне помогли спуститься в каюту, и там я наплакалась вволю. Мама́ села в наш экипаж, Лиза и госпожа Балабина уговорили ее прочитать письмо отца. Она согласилась, и потоки слез доставили ей облегчение. Пришли сказать мне об этом. С того дня мы сделались предметом самого чуткого внимания со стороны лордов Гервей. На ночь мама́ спустилась в каюту. Мы с Лили устроились в экипаже. Когда мне нездоровилось, я бывала голодна, как волк, от чего очень страдала, пока не съем что-нибудь. Лили мне говорит: «Я знаю, что в сумке на козлах есть хлеб, я тебе принесу». Не желая открывать дверцу экипажа, чтобы не шуметь и не привлекать внимание, она вылезла через опущенное стекло дверцы, но поскольку расстояние до палубы было довольно большое, она повисла на руках и зацепилась пальцем за торчавший гвоздь, которым не просто сорвала кожу с пальца, а глубоко поранилась, гвоздь вырвал ей кусочек мяса. «Брось мне носовой платок, я ушибла палец», — говорит она мне совершенно спокойно. Я уже ни о чем другом, кроме нее, не думала, с шумом открыла дверцу, бросилась к ней и подвела ее к окну над каютой мужчин, где горела лампа. Я содрогнулась, увидав, какая беда с ней приключилась. Я поспешила вниз к дверям этой каюты и закричала: «Лорд Чарльз, лорд Чарльз! Найдите доктора Фишера и скажите, чтобы он поскорее поднялся на палубу!» Лорд Чарльз ходил от перегородки к перегородке (я полагаю, в каюте было человек двадцать), нашел, в конце концов, господина Фишера, попросил его встать, и они втроем поднялись на палубу — оба Гервея и доктор. Лорд Чарльз принес фонарь, чтобы освещать эту печальную картину. Я плакала навзрыд. На пальце у сестры было кольцо, чтобы его снять, пришлось задеть рану. Она повернулась ко мне спиной, чтобы я не видала этой болезненной операции, которая не исторгнула у нее ни одного стона. Доктор перевязал рану и сказал, чтобы сестра опустила палец в воду. Лорд Чарльз держал фонарь, и рука его дрожала от волнения. Нас опять посадили в экипаж. Лили здоровой рукой держала стакан с водой, чтобы окунать туда свой бедный палец. А я, несчастная, заснула, между тем как милая Лили страдала, и я была тому причиной! На другой день мама́ упрекала меня за шум и разговоры, которые доходили до нее ночью. Я сказала ей причину, и она велела нам на ночь устроиться в каюте. Я видела, как Лили раскачивалась от боли на кровати; она тихо сказала мне: «Дай мне воды в стакане!» Она долго страдала от этой раны. Я подробно рассказала об этом случае, потому что он — в похвалу твоей бабушке.

Теперь, чтобы развеселить тебя, скажу, что лорд Чарльз близко познакомился с нами и однажды сказал мне, что ирландок предпочитает англичанкам, первые немного дикарки, «как вы», то есть, я полагаю, без больших претензий. Он сказал также, что уже давно хотел с нами познакомиться, но некому было его представить. К счастью, госпожа Балабина разбила этот британский лед, чем доставила нам удовольствие от общения с двумя милейшими людьми. Я посоветовала лорду Чарльзу впредь обзавестись камергером, чтобы было кому его представлять. Когда все мучились от морской болезни, граф Чарский вышел из своей каюты в парике, сползшем набок, и сказал капитану, что умоляет его пристать к берегу, потому что его жена очень страдает. А мы были в открытом море! Лорд Чарльз с удивительной ловкостью лазил на верх самой высокой мачты. Господин Сен-Леже, наблюдая его подъем, сказал: «Должно быть, есть какая-то особа, которой он желает понравиться».

Наконец, нам позволили сойти на берег. Мы отправились в Пизу, которая находится недалеко от Ливорно. Этот город напоминает мне про госпожу Томара — в девицах Каламей, вышедшую за господина Томара196. Они оба были весьма близки с моей двоюродной бабушкой Загряжской, сестрой моего деда по матери графа Алексея Кирилловича Разумовского. У госпожи Томара было две племянницы — дочери ее сестры, — очень некрасивые и неумные, и когда госпожа Томара знакомила их с кем-нибудь из гостей, то говорила, произнося на итальянский манер: «Представляю вам моих племянниц», что звучало как «моих дурочек» и по-своему было весьма кстати. Лорды Гервей тоже приехали в Пизу. Мне кажется, что лорды Джордж и Чарльз отправились во Флоренцию, а лорд Артур некоторое время прожил в Пизе и каждый день навещал нас. Я совершила с ним прогулку. Мама́ и Лили поехали в Каррару встречать папа́. Мы жили в доме господина Фоджи и провели там несколько месяцев. Госпожа Балабина с дочерью Машей расстались с нами и отправились во Флоренцию. Я уже не помню, когда мы поехали в Рим. Мы жили на площади Барберини, я уже сказала это в другом месте. Папа́, Глафира и я поехали в Ливорно, чтобы отправиться морем в Чивитавеккья, а оттуда в Рим. Море было очень бурное, и все очень страдали от морской болезни. У папа́ был приступ подагры, и он не мог подняться на пароход. Кресло, в котором он сидел, подняли лебедкой из шлюпки, и было волнительно видеть его так высоко в воздухе. На пароходе я помню лишь господина Крамера, его жену и сына от первой жены, который оказывал внимание Глафире и за обедом в Чивитавеккья отказался от картофельного блюда, думаю, потому, что Глафира сказала, что не любит картошку. На это его мачеха воскликнула: «Как, Том (кажется, так его звали), вы не хотите кушать картофель!» Это было сказано с таким многозначительным видом. Я думаю, что помню про этот ничтожный случай, потому что господин Крамер-отец197 сочинил упражнения, которые изводили меня в детстве, когда я брала уроки музыки. В Риме папа́ продолжал довольно долго страдать от подагры. Приехал Великий князь Михаил Павлович, увидал мою тетку Софи Волконскую и сказал ей, что желает посетить папа́. Он в самом деле явился. Чтобы попасть в нашу квартиру, надо было преодолеть лестницу в 60 ступенек. У Великого князя была больная печень. Следует заметить, что несмотря на опалу папа́ или, вернее, из-за этой опалы, Императрица Александра Федоровна — супруга Императора Николая, Великий князь Михаил Павлович — Его брат и, наконец, Наследник Александр Николаевич — Его сын, все Они выказывали папа́ свидетельства Их расположения и уважения!

Мама́ вышла навстречу Великому князю, принося извинения, что папа́ не может этого сделать. Великий князь вошел. Папа́ с большим трудом, опираясь на трость, поднялся с кресел. Великий князь стоял. Мама́ сказала ему: «Ваше Высочество, прошу Вас присесть, мой муж не может стоять». Он сел и начал сетовать на то, что его заставляют осматривать город, чтобы восхищаться достопримечательностями, которые его нисколько не интересуют. «Для чего мне любоваться камнем, на который плюнул Цицерон!» Я полагаю, что такой камень не существует и не был ему показан. Великий князь был замечательный человек, но также и не очень учтивый солдафон.

Кажется, я рассказывала выше, как однажды Великий князь пил чай у моей тетушки Зинаиды Волконской. Несмотря на небольшую склонность к изящному, выказываемую Великим князем, она просила его посетить могилу ее матери, княгини Белосельской-Белозерской198, погребенной в Турине, как представляющую собой предмет искусства. Моя тетушка Софи толкнула меня локтем и сказала:

«Hast du gehört?»*. Она впервые обратилась ко мне по-немецки, так как ее невестка не понимала этого языка.

Павел Иванович Кривцов, первый секретарь российского посольства в Риме, исполнял должность посла. Он был очень любезен с соотечественниками и после нашего приезда сразу явился предложить папа́ свои услуги. Когда последний избавился от подагры, он пригласил его к обеду и представил своих сотрудников: князя Голицына и графа Густава Штакельберга, которого я знавала в Петербурге. Эти господа не бывали у нас (думаю, они уже перешли в католичество). Кривцов же бывал очень часто и играл с папа́ в шахматы. Вскоре я заметила, что его весьма занимает моя сестра Лили. Позже она мне призналась, что отвечает ему взаимностью. Я начала действовать, чтобы ускорить дело. Мама́ была против, полагаю, она нашла бы, что и князь царской крови едва ли достоин добиваться руки моей сестры. В Рим приехал Вася, я отвела его в сторону и сказала, что Кривцов влюблен в Лили и чтобы он был заодно с нами. С наступлением теплой погоды начали думать о переезде за город. Мама́ с Лили поехали во Фраскати, чтобы снять там дачу. Кривцов явился провести у нас вечер и в разговоре попросил меня составить букет, пользуясь книжкой, которую он принес, под названием «Язык цветов». Я сделала выбор, отражавший мои мысли. Кривцов не даром был дипломатом, он меня понял. В другой раз в присутствии Лили Кривцов спросил меня, какой аллюр я предпочитаю, садясь верхом? «Галоп, — отвечала я, — всегда галоп!» Тогда глаза мои не были потухшими, как нынче (1889). Все было понятно, Лили вышла из комнаты и, когда мы остались вдвоем, сказала мне: «Ты уж слишком выразительна!» «Позволь мне действовать», — ответила я. Наконец, мы переехали во Фраскати на виллу Мутти. Кривцов часто приезжал туда, Вася действовал со своей стороны. Под предлогом, что окрестности Рима ночью не всегда безопасны, брат предложил Кривцову переночевать у нас. Он велел постелить ему в Лизином кабинете, который был в одном конце дома, а моя комната — в противоположном. Окна обеих комнат глядели друг на друга, а между ними был крутой обрыв. Когда все разошлись, я вошла в свою комнату и открыла окно. Кривцов открыл свое, и мы беседовали о том, о сем. При этом я горела нетерпением, чтобы Кривцов сказал мне то, что он хотел сказать, а я — услышать. Про себя я негодовала на него за то, что он медлит с признанием. Вдали виднелся город Фраскати. Я заметила ему, что постепенно все окна погружаются во мрак. Он ответил: «Как у вас светло!» На столе позади меня горела свеча. «Если это вас беспокоит...», — сказала я и задула свечу! «Как вы проворны», — проговорил он. «Да, весьма проворна». В конце концов, под покровом ночной темноты, Кривцов решился сказать мне, что любит мою сестру. «Наконец!» — говорю я про себя. «Могу ли я надеяться, что ваши родители согласятся отдать ее мне?» «Папа́ — да, а с мама́ будет труднее». «А вы?» — спросил он. «А я отдаю ее вам от всего сердца». «Если бы не обрыв, я поцеловал бы вам руку», — сказал Кривцов. «Вы сможете сделать это позже», — ответила я. «А ваша сестра, могу ли я надеяться?» «Довольно», — сказала я себе: я не хотела признаваться ему, что мы уже говорили о нем. «Я узнаю», — ответила я. «Как же?» «Я тоже была молода и знаю, как достучаться до сердца молодой девушки. И спокойной ночи!» Каждый из нас закрыл свое окно. На другое утро за кофе, который пили внизу у папа́, я вручила Кривцову бумажку, в которую завернула три золотых doppias*, и на глазах всего семейства сказала: «Сделайте одолжение, купите коробочку красок на меду, вот деньги». На этой бумажке я написала: «Крепость может быть взята. Чтобы добиться цели, обратитесь к моему брату!» Кривцов вышел, но минуту спустя вернулся со словами: «Я забыл фуляр», — и покуда его искали, он украдкой бросил на меня взгляд, означавший «capisco!»**. Он прочитал записку и отвечал мне дипломатично. Несколько дней спустя он возвратился во Фраскати. Я уже не занимала свою комнату, Глафира должна была спать в Лизином кабинете, а я в комнате, которую занимали мама́ и Лили. Мою комнату уступили доктору Пиццати, другу нашей семьи. У меня была адская зубная боль, и я не видела Кривцова. Ранним вечером Лили вошла в нашу комнату, чтобы надеть амазонку, и сказала, что она, Лиза, Вася и Кривцов едут кататься верхом. Мама́ была внизу у папа́. Когда Лили вернулась, она сказала мне, что Вася и Кривцов отправились прогуляться на виллу Пропаганда, расположенную поблизости от нашей. Она спустилась к папа́, а я велела горничной позвать ко мне брата. Он вошел с довольным видом. «Кривцов просил Лизиной руки?» — «Да, — отвечал он, — но нынче вечером не нужно об этом говорить ни мама́, ни Лили». «Мама́ — ты прав, а что касается Лили — это мое дело». Он вышел. Я послала за сестрой и сказала: «Если ты хочешь стать госпожой Кривцовой, то это зависит от тебя: он просил твоей руки». Мы обнялись. А на другой день Вася прогуливался с мамой и все ей сообщил, Лили осталась с папа́. Благодаря влиянию, которое брат имел на мама́, она дала свое согласие. И вот Лили — невеста. Кривцов просил, чтобы все сохранялось в тайне, потому что прожив 12 лет в Риме, он имел много знакомых, но не имел друзей, и ему было в тягость сообщать всем этим principe и principesse* о своем счастье.

Теперь, справляясь с моим тогдашним дневником, я перепишу некоторые несвязные подробности. Начну с поездки в собор Святого Петра, куда я отправилась в дрожках одна. Музыка в соборе меня не удовлетворила, потому что она доходила до моих ушей через шепот, смешки и неясный шум. Между тем, голоса были прекрасные, но все это было мало благочестиво: выбор музыки, священники и служки, все содействовало тому, чтобы забыть, что находишься в храме, чтобы славить Господа!

5 мая <1837 года>.

Нынче вечером мы совершили замечательную прогулку верхом в Римскую кампанью, которая поистине прекрасна. Мы скакали по ярко-зеленым лужайкам, разукрашенным прелестными цветами, ехали вдоль Арно и Тибра и мимо гор. О, как они были красивы, какие восхитительные оттенки, какая мягкость очертаний! Едва мы выехали, упали несколько капель дождя, а когда миновали ворота Пиа, лорд Чарльз обратил мое внимание на великолепную радугу, которая опускалась на одну из гор и, казалось, погружалась в нее. Это производило восхитительное впечатление. Потом из-за облаков выглянуло солнце, и потоки света полились на землю. Небо, казалось, приоткрылось. Горы были красивого темно-синего цвета, потом изумрудно-зеленые, потом совсем серебристые. Холм, на котором находится Фраскати, был залит светом. Мы были вчетвером: Кривцов и Лили, лорд Чарльз и я. Наша прогулка длилась более 4 часов.

Я была с папа́ в Пантеоне, который поразил меня! Лорд Чарльз прислал мне великолепный букет, который собрал в Альбано.

14 мая <1837 года>.

Мы с Лили были в Колизее, в это время мама́ читала письмо, которое сестра написала ей, чтобы рассказать о своем чувстве к Кривцову.

Вчера мы любовались великолепной равниной возле Фраскати. Какие деревья, какие цветы, какой воздух, какой вид!

Мы с тетушкой Софи поехали в дрожках к фонтану Гладиатора поджидать папа́. Было тихо, небо чистое, легкие серебристые облачка выделялись в лунном сиянии над Колизеем. Его живописная громада, тишина, мягкий воздух наполняли душу волнением и располагали к молитве. Мне кажется, я могла бы без боязни остаться там одна, мне представлялось, что там я ближе к Богу, чем в своей комнате. Появился папа́, мы вошли под своды Колизея. Из-за ног папа́ мы не поднимались в галереи, но ничего от этого не потеряли: какое-то семейство туда поднялось, и впечатление от появлявшихся и исчезавших зажженных факелов очаровывало тайной и поэзией. Я думала о родной душе, которая тихо отдалялась, и о разлуке, но без горечи, с отрадной мыслью о новом свидании, которую христианин может изливать как бальзам на свое опечаленное сердце.

0

8

Мы снова во Фраскати. Приехала Лиза с детьми. Погода была не очень хорошая, но мы смогли погулять. 25-го <мая>, выходя из-за стола, мы увидали в биллиардной Андрея Карамзина199, с головы до ног забрызганного грязью. Мы велели на скорую руку подать ему обед в Лизин кабинетик. Потом мы гуляли в саду, потом уселись перед домом. Карамзин курит сигару. Он, казалось, имел довольный вид, чему я радовалась, я всегда опасаюсь, что наши гости скучают (1889 год — какая нелепая скромность). Затем мы отправились в Гротта-Феррата200. Мы вошли в аббатство и видели фрески Доминикина201, очень хорошо сохранившиеся. Чтобы возвратиться на виллу Мутти, мы наняли для Лизы осла. Карамзин промочил себе ноги, идя рядом с Лизой и ее ослом. Он не пожелал переобуть сапоги, рассматривал Лизины рисунки, потом мы пошли любоваться закатом солнца. Затем мама́ пригласила нас спуститься вниз и присутствовать на балу, устроенном хозяином нашего дома графом Амадеем Молатеста. Граф и графиня резвились, как козлята, вместе со своими работниками, из которых некоторые танцуют весьма хорошо, хотя и босиком. Поздно вечером Карамзин уезжал верхом в сопровождении человека с факелом. Мы глядели из окна, как он удалялся, — это была поистине живописная средневековая картина.

Не успели мы потерять его из вида, как вошел Антонио, наш слуга, и сказал, что ночью опасно ездить по дороге из Фраскати в Рим. Мы тотчас послали следом за Карамзиным, но догнать его не удалось. На другой день мы послали за вестями — они нас успокоили!

Мы совершили прогулку верхами в Генсано через Марино, Кастель-Гандольфо и Альбано. Какая красота! Даже исписав целые страницы, я не смогу дать понятие о бесконечном очаровании этого райского уголка.

12 июня <1837 года>.

Тетушка Зинаида пригласила меня отобедать у нее в «Белом кресте» — особняке, который она занимала во Фраскати. Я отправилась туда и нашла тетушку уже за столом. Как обычно, тетушка приняла меня очень любезно. Кроме нее, были госпожа Власова — ее сестра, Владимир Павэ, Лола Конти202, господин и госпожа Гирелли. После обеда мы перешли в розовый тетушкин кабинет, нежный цвет которого так всем к лицу. Я возвратилась домой с тетушкой и доктором Гирелли. Тетушка посидела какое-то время с мама́, а потом направилась через лес Гротта-Феррата к римской дороге. Мама́, Карамзин и я сопровождали ее. Дойдя до аллеи в Гротта-Феррата, мы присели на каменную скамью возле двух икон, огороженных cancello*. Икона Богоматери была украшена цветами. Наконец, подъехала тетушкина коляска с доктором Гирелли, тетушка села в нее и уехала. Мы повернули к дому. Мама́ выбрала тропинку, которая не вела прямо к вилле Мутти. Мы услыхали крики: «Ау, ау!» Карамзин покинул нас, чтобы найти папа́, а встреченный нами Августино проводил нас до дома, где шли сборы на прогулку: Карамзин и кто-то еще пешком, некоторые на ослах, папа́ и Лили в дрожках, Маша и я верхами. Мы приехали на виллу Мондрагоне. Она расположена на холме, с одной стороны открывается вид на римскую равнину, величественную, как океан, с другой тянется живописная цепочка Апеннин — пленительная, изящная, приветливая на взгляд. Ближе видны сады других вилл, оливковые деревья землистого цвета, зеленые дубы с причудливыми, искривленными ветвями, я сравнила их с «Лаокооном»203, настолько их перекрученные сучья похожи на руки, обвитые змеями. Все уныло на вилле Мондрагоне, а между тем ничто не омрачает душу! Образ огромного и возвышенного несчастья вызывает такое изумление, что не смеешь сожалеть о нем! Вилла стоит в развалинах, нет ни окон, ни дверей, сквозь проемы видны мраморные колонны, фрески, залы. Как разыгрывается воображение, когда проходишь мимо этой громады, принадлежавшей знаменитой Ченчи204, обезглавленной по повелению Папы Павла IV (Буат205 говорит, что это было при Папе Клименте VIII). Воспоминания, впечатления, расположение виллы создают поэтическую картину. Перед зданием находится фонтан в виде чаши, поддерживаемой грифонами (герб семейства Фальконьери). Он иссяк. Вокруг террасы стоят кованые колонны с чугунными крестами наверху, предназначенные, говорят, быть дымовыми трубами либо отдушинами и воздуховодами для подвалов виллы. Они стоят будто застывшие стражи, пораженные неприятельской пулей, но непоколебимые и верные. Длинная аллея темных кипарисов, немного ниже — три параллельные аллеи дубов, уродливых, почти лишенных листвы, немного выше — группа пиний, тощих, хилых, угрюмых — будто изгнанники! Кажется, что все на вилле живет своей особой жизнью, говорит таинственным и сокровенным языком, а окружающие ее корявые дубы напомнили мне ветеранов Итальянской армии, вернувшихся после пожара Москвы, испытав ужасы двух противоположных, одинаково страшных стихий. Говорят, на вилле Мондрагоне водятся привидения. Она вполне могла бы быть притоном разбойников. Закат солнца, наблюдаемый с террасы виллы, — это счастье, которое глубоко чувствуешь, но его трудно, даже невозможно описать.

Чтобы ты, дорогая Лили, отдохнула от моих восторгов, расскажу тебе заранее и на скорую руку, что случится с особами, посещавшими нас во время нашего пребывания в Риме.

— Павел Кривцов, бывший твоим дедом, был умным и добрым, славным человеком в полном значении слова. Когда твоя бабушка, его жена, была маленькой девочкой, она посетила с мама́ и нами Гофвиль — заведение господина Фелленберга206 возле Берна, куда Император Александр I поместил твоего деда. Она, твоя бабушка, вместе с нами видела там твоего деда, который был еще подростком. Кто бы сказал тогда, что этот белокожий и розовощекий, кудрявый юнец станет мужем этой девочки! Мама́ пошла беседовать о воспитании с господином Фелленбергом, который был известным педагогом, а граф Виейвиль или Вильвией, французский эмигрант, который привязался душой к господину Фелленбергу и жил в его семействе, повел нас по всем отделениям Гофвиля. Кроме пансиона для богатых, там была школа для крестьян во главе тоже с крестьянином, неким Верли, очень толковым. Граф сводил нас на молочную ферму. Если память мне не изменяет, коровы никогда не выходили из хлева, бедные животные! Нас ввели в помещение, где в больших, но невысоких круглых чанах хранили молоко. Тот, кто нас туда привел, провел пальцем по внутренней стороне одного из чанов, чтобы отделить от стенки сливки, которые уже образовались и были очень густые. Потом он опустил туда стакан и предложил нам пригубить. Я с трудом это сделала, так как люблю сливки только с кофе или (1889 год) в пирожных от Бартеля. Затем мы, сестры, прогуливались с мадемуазель Фелленберг, которая, как мне помнится, была мне весьма симпатична. Все члены семейства господина Фелленберга имели занятия в этом заведении. Граф Виейвиль пришел от имени мама́ звать нас к господину и госпоже Фелленберг пить чай. Граф сказал нам, что он только что «сорвал эти слова с маминых уст». Мне было 14 лет, и эта архифранцузская фраза показалась мне весьма забавной!

— Андрей Карамзин, старший сын историографа, очаровательный молодой человек, часто бывал у нас. Он был убит в Силистрии207, а спустя много лет Лев Урусов208, некоторое время живший у вдовы Карамзина, заметил, кажется, в Болгарии на пальце одного человека знакомое кольцо, которое он видел на руке госпожи Карамзиной. На внутренней стороне кольца имелась надпись. Он попросил рассмотреть его и убедился, что это то самое, которое он так часто видел у госпожи Карамзиной. Он узнал, что этот человек купил его у какого-то крестьянина, а тот нашел его возле Силистрии, когда пахал землю, изрытую, вероятно, ядрами, убившими бедного Андрея Карамзина. Тот человек отдал или продал Льву Урусову это кольцо, пролежавшее в земле многие годы, а Лев вручил его госпоже Карамзиной. Отчего мы не поддерживали отношений с Андреем Карамзиным после столь частых встреч в Италии? Его ли в том вина или наша?

— Гоголь, о котором, впрочем, ты слышала рассказы и с которым мы были близко знакомы.

— Ефимов, славный и своеобразный человек, архитектор.

— Господин Карл Мейер, антиквар, постоянный посетитель Бонсена. Он влюблялся в каждую из нас по очереди. Я была последним номером, и он сказал мне во время верховой прогулки, что менять предмет любви не означает непостоянство, а, напротив, — постоянство в одном и том же чувстве. Он мне рассказал, что если надеть на себя какую-то вещь, принадлежащую даже безразличной нам особе, то воспылаешь к ней любовью; что однажды он ехал в коляске с двумя дамами и вдруг начался довольно сильный дождь, а поскольку он, Мейер, был одет весьма легко, то одна из дам, несимпатичная ему, дала ему свой плед, чтобы накрыться, и что он в течение шести недель был влюблен в нее, делая все возможное, чтобы избавиться от этой докучной любви. И вот, во время нашей прогулки, поднимаясь на холм (думаю, что это Авентинский холм209, куда в один прекрасный день удалился римский народ, а для чего — я, по правде сказать, забыла), так вот, поднимаясь на этот исторический холм, я принялась кашлять, и господин Мейер пожелал снять фуляр со своей шеи и надеть на мою! Из боязни подхватить заразу любви я упорно отказывалась. Он был большой оригинал, он прислал мне книгу своего сочинения «Эдвард в Риме», в которой, якобы, описал меня, но у меня не хватило терпения ее прочитать, потому что в ней было столько археологических подробностей и немецкой философии, что мне было тошно!210

— Аббат Феррари, несчастный от того, что он аббат. Он давал мне уроки итальянского языка. Он был завсегдатаем у Раевских211 и в большой дружбе с их врачом — доктором Циммерманом. Этот доктор был умный человек, но чудак. Я с ним ладила. В Неаполе он женился на немецкой баронессе.

— Елена и Софья Раевские, твои двоюродные бабушки и мои милые подруги. Мы часто бывали друг у друга и в Риме, и во Фраскати, и в Кастелламаре. Они были очаровательны и острого ума, я их очень любила.

— Корроди (Соломон), художник-пейзажист212 большого таланта, я была очень к нему расположена.

— Каневский, художник, бездельник.

— Пинелли, сын знаменитого Пинелли213. Он давал Глафире уроки лепки. Это было прелестное дитя природы. Он и Корроди проводили лето на вилле Фальконьери, приглашенные твоим дедом. Там жили и мы, а также графиня Мария Воронцова214, мамина подруга, при которой были дочь Анны Станкер215 Мари Баррон и англичанка мисс Симеон — все по-своему очаровательные. Какое-то время на вилле Фальконьери жил и мой дядя Никита Волконский, папин брат.

— Графиня Мария Воронцова заслуживает отдельного упоминания. Необычайно умная, приветливая, пылкая, по-прежнему горячо привязанная к мама́, полная доброты ко мне и Глафире. Мари Баррон — красивая девушка, острого ума, очень своеобразная. Мисс Симеон — прелестное создание. Графиня Воронцова и Мари уехали в Марсель, чтобы повидаться с графиней Виельгорской216, старший сын которой, Иосиф217, недавно умер в Риме.

Мисс Симеон осталась с нами, и нет шалости, которую они с Глафирой не проделывали. Она занимала комнату рядом с нашей и дурачилась вместе с Глафирой. В дневнике, который Глафира вела в то время и который ты унаследуешь, ты найдешь рисунки, на которых Глафира изобразила мадемуазель Симеон во время ее пребывания у нас.

— Доктор Каччи — славный, остроумный и своеобразный человек. Благодаря ему, Корроди и Пинелли мы провели приятное лето на вилле Фальконьери.

Припоминаю один мой визит на виллу «Белый крест». Я вхожу, вижу слугу, который что-то пишет за столиком и не замечает меня. Иду дальше, вхожу в столовую — никого, иду дальше и приоткрываю дверь в спальню: сквозь муслиновый полог вижу молодую особу, лежащую на кровати. Предположив, что она составляет компанию госпоже Власовой, я прохожу вперед и что же вижу? Смуглую и пикантную итальянку, в белом пеньюаре, с красным фуляром на шее, со слегка растрепанными волосами. Она отдыхала после обеда. Это была госпожа Гирелли, жена доктора моей тетушки Зинаиды. У нее был оживленный, бойкий взгляд, смуглый цвет лица. Она лежала на боку, небрежно подперев голову хорошенькой ручкой, а ее маленькие ножки, обутые в изящные башмаки из коричневой прюнели, совсем не портили картину. Я извинилась, что вошла, но видя, что она искренно говорит, что я не мешаю, я осталась. Неожиданно появился Владимир Павэ. Увидав лежащую даму, он сделал шаг назад — в нем говорили следы британского воспитания, он был англичанин. По-итальянски непринужденно и просто, без тени кокетства она предложила ему присесть. Он сел, и разговор коснулся итальянской литературы, в которой беспечная южанка была весьма сведуща. Владимир заспорил об Альфьери218. В мгновение ока сквозь смуглую кожу ее лица проступила краска, серые выразительные глаза засверкали, гибкое тело выпрямилось, и приподнявшись на колени, сложив руки, она пылко воскликнула: «Zitto per caritá!»*. Она вспыхнула словно порох, сыпала насмешками, но без гнева. Она оставалась доброй даже при остром язычке. Улыбка, обнажавшая великолепные зубы, делала ее хорошенькой, хотя если поглядеть на нее в спокойную минуту и в обычной жизни, то в ней не было ничего примечательного. Я с сожалением покинула эту обворожительную итальянку.

Все, что я сейчас написала, случилось позже, я позволила себе увлечься рассказом о нашем последнем пребывании в Италии. А в первый приезд мы провели лето на вилле Мутти. Там твоя бабушка была помолвлена. Потом, во время холеры, свирепствовавшей в Риме, мы поехали во Флоренцию, а твой дед вынужден был остаться как представитель российского посла и покровитель многочисленных русских художников, находившихся в Риме. И поэтому твоей бабушке пришлось расстаться с женихом, с которым она часто переписывалась, но я не прочла ни одного письма из тех, что она написала и получила. С той поры началась неизбежная разлука между сестрой, вышедшей замуж, и незамужней, и как я это переживала!!! До тех пор мы с твоей бабушкой имели одну душу на двоих.

Кривцов приехал во Флоренцию, чтобы жениться на Лили, накануне свадьбы — 11 ноября 1837 года. 12-го — день свадьбы моих родителей. Сестра венчалась в церкви, которая, если не ошибаюсь, существовала во Флоренции со времен старого графа Бутурлина219, оставшегося верным православию, как и его младший сын Михаил и господин Леруа, все остальное семейство перешло в католичество. Кривцовы два месяца оставались с нами в casa* Торигани, а потом уехали в Рим. Уже не помню, когда мы приехали в Неаполь, и они тоже. Лили осталась с нами, а ее муж должен был отправиться по делам службы в Петербург. Сгорел Зимний дворец220, и моему зятю было поручено закупить мрамор в Карраре. Он сэкономил казне 100000 рублей из сметы, сделанной в Петербурге, и за это получил земли в Самарской губернии. В Неаполе мы жили на <набережной> Киайя, и перед нашими глазами был прекрасный залив.

Возвращаюсь к дневнику.

Неаполь, 1838 год

Как веселы рыбаки с Киайя, старые и молодые, большие и маленькие! Они смеются, забавляются, скачут, играют в шары, борются! И, о Боже! Какой контраст — вот два солдата ведут человека с закованными руками!

27 марта <1838 г.>.

Ах, как великолепен был сегодня Неаполитанский залив. Везувий прячет свою вершину в темно-синих и золотистых облаках. Остров Капри подернут нежной дымкой, однако, хорошо виден. Берега, окружающие залив, как руки, очаровывают тенью и светом — словно различные оттенки бархата сливаются воедино, это невозможно себе представить, если не видел своими глазами. Я в восторге от того, что вижу, однако, Рим нравится мне больше, да, гораздо больше: здесь все приятно для глаз, а в Риме — для души. Я могла бы понять намерение переменить отечество лишь при условии, что поселишься в Риме и никогда — в Неаполе. Здесь море слишком манящее, у меня уже несколько раз возникало желание подняться на пароход, чтобы посетить остров Капри, чтобы увидать, что делается позади этого таинственного часового. Кажется, что этот остров возник там словно преграда, а я никогда не любила преграды. Море здесь кажется красивым, роскошным, завораживающим, но совсем не величественным и не внушающим трепет. Помещаю здесь прелестное описание Неаполя, сделанное Глафирой: «Вообрази, милая Маша, что я в Неаполе и люблю итальянцев с той поры, что я здесь. Однако следует объяснить тебе, какой класс неаполитанского общества я люблю: это вовсе не lazaronis* славной памяти и доброй репутации, те бедные люди больше не существуют, все они ушли в мир иной искать то, чего не имели в этом мире. Я люблю не тех, но очень на них похожих своей непринужденностью, своей веселостью, которая была, говорят, свойственна тому исчезнувшему племени. Это сор, который холера вымела с поверхности земли. Они весь день проводят на улице, работают, едят, развлекаются на виду всего Неаполя. Женщины живописными группами расположились прямо посередине Киайя со своими пожитками и детьми, которые, словно свинки, катаются в грязи. Молодые люди дерутся, играя в лапту. Люди зрелого возраста тащат к берегу свою лодку и забрасывают в море сеть. Наконец, старики со всеми их хворями протягивают свои онемевшие члены к яркому солнцу Неаполя. Эти сцены повторяются каждый день и ни разу мне не наскучили. Среди их смуглых лиц есть очень выразительные, и по слипающимся глазам старого рыбака хорошо заметно, что он хочет спать и видеть во сне прошедшие, более счастливые дни. Что касается женщин, то это существа самые незначительные и самые безобидные, каких я только знала: напрасно я искала у них живость взгляда неаполитанской женщины — ни одна искра не промелькнула в их глазах. Вместо кинжала — прялка, вместо изящной накидки, изображаемой на картинах, — противные нечесаные черные волосы. В общем, у них совсем пропащий вид.

Когда встает солнце, оно ярко освещает горы и отражается в море, голубом, как самая красивая бирюза, и таком сверкающем, что больно глазам. Тогда бесчисленное множество барок отходят от берега и скользят по водной глади, словно птицы, рассекающие воздух. Белый парус виднеется на горизонте. Ах, тогда дышится с неизъяснимым наслаждением!»

15 апреля <1838 года>.

Сегодня Пасха — Христос Воскресе! Этот обычай моей родины при встрече провозглашать «Христос воскресе!» полон благочестивой радости, силы и надежды. Все семейство отправилось на литургию в униатскую церковь, я не пожелала туда идти. Мне неприятен малодушный союз православной церкви с католической. Униатский обряд вызывает во мне так мало благоговения, что я предпочитаю молиться в комнате, а не показывать в Божием храме свои дурные или неуместные мысли.

Я почитала себе и Танюше, потом повидалась с чудной Еленой. Господи! Услышь мои молитвы за обеих подруг!

35 минут первого пополуночи

Два огарка плавают в масле, налитом в плошку, стоящую на моем ночном столике. Они гоняются друг за другом, сталкиваются и, верные закону притяжения, поворачиваются и продолжают то же движение. Увенчанные языками пламени, носятся они по этому океану, где нет ни подводных камней, ни водоворотов, ни расчета. Счастливые огарки! Они следуют закону притяжения, закону, который не желаем признавать мы, повелители вселенной, когда речь идет о двух сердцах!

13 мая <1838 года>.

1 апреля мы совершили прогулку на пароходе. Мы сошли в Байя, но не видели ничего, кроме развалин храма Венеры, очень живописных, и еще озеро Фуцаро, где разводят устриц. Прогулка была веселой благодаря господину Фризенгофу, который много болтал; он столь же любезен, сколь остроумен. Я полагаю, что он очень образован, и когда вижу рядом с ним его полную, круглую и веселую жену, то говорю себе, что она родилась в сорочке. На борту были два молодых француза: один — граф Бирон, а другой — граф Резиньер. Последний беседовал со мной некоторое время и весьма мне понравился, хотя я нахожу, что для молодого человека лет двадцати он слишком рассудителен. Он любит австрийское правительство, он считает необходимой смертную казнь!!! По правде сказать, ему бы больше пошла не очаровательная физиономия, полная жизни, молодости и приятности, а парик, очки и суковатая палка, чтобы поддерживать старое костлявое тело, в котором бьется огрубевшее, иссохшее сердце. Любить австрийское правительство и допускать необходимость смертной казни — это ужасно! На пароходе было итальянское общество: principesses*, маркизы и так далее. Что за народ! Во всех слоях общества — это ужас, что такое, за малыми исключениями: голоса — из самых грубых, разговор заурядный и пошлый, дурачества, глупые шуточки, неприличное поддразнивание, фамильярность школяров и пансионерок и немыслимые интриги мужей и возлюбленных. Четыре женщины и четверо мужчин, и все такие сговорчивые, что женщины ухитряются быть в большом согласии между собой, а мужчины — быть одновременно и мужьями, и любовниками. Вот эта — жена того, а та — любовница этого, чья жена сидит рядом с ней, и тому подобное. О, милейшее, милейшее общество!

Мы мало наслаждались видом островов и берегов, проплывавших мимо, потому что погода не слишком благоприятствовала нам.

Вчера я нанесла визит графине де Местр221. Если бы эта превосходная женщина знала, какую живую симпатию я к ней чувствую, если бы она об этом догадывалась, то любила бы меня еще больше. У нее был такой усталый и печальный вид: перед окнами с барабанным боем проходили солдаты, и я не знаю, напомнил ли ей этот шум о ее сыне, но она вдруг разрыдалась. Тогда добрая, умная, неоцененная по достоинству мадемуазель Загряжская222 молча отвернулась, и в одно мгновение лицо ее залилось слезами. Столь живое сочувствие горю сестры, с которой она не жила вместе, с которой не была очень близка, есть доказательство большой чувствительности, поэтому я очень люблю мадемуазель Загряжскую. Я отказываюсь от своего предубеждения и в душе прошу у нее прощения за несправедливые суждения, которые имела о ней в Петербурге. Я так люблю это семейство, мне очень жаль, что они уезжают, вероятно, я не увижу их вновь. Особенно уважаемого графа де Местра, этого красивого старика, который с ангельским и христианским смирением несет бремя своих несчастий. Над его почтенной головой, почти лишенной волос, сияет ореол чистоты, доброты и любви, поэтому я не могу его видеть без умиления. У него должна быть прекрасная душа, а сердце нежное и чистое. На его лбу, изборожденном морщинами прожитых лет, сияет благодать, которую Господь дарует старикам, прожившим в страхе Божием. Граф де Местр в этот момент рисовал портрет господина Конта, художника. После восьмидесяти лет целыми часами еще заниматься рисованием — это поистине замечательно и достойно зависти. Портрет поразительно похож.

20 мая <1838 года>.

Я только что присела на балконе и заметила посреди Киайя женщину из народа, опрятно одетую, в холщовом платье, с белой косынкой, хорошо причесанную, обутую в башмаки, которые здесь носят все простые женщины. У нее бледное, очень приятное лицо. Малыш лет двух с рыжеватыми волосами держался за ее платье, а мальчуган лет шести, одетый в грубое сукно, сложив руки, прижался головкой к матери, которая тихонько гладила его по волосам. Она смотрела вперед, вдруг ее лицо оживилось, она сделала несколько шагов, потом быстро наклонилась к старшему мальчику, пальцем указывая ему на что-то и улыбаясь. Мальчик радостно вскрикнул и начал кататься по земле, смеясь и крича. Малыш поднял головку и, видимо, спрашивал, что случилось. Они долго вглядываются, потом вдруг поворачиваются спиной к тому, что, казалось, так их занимало, и делают несколько шагов в противоположную сторону. На их лицах выражалась радость: беспокойство и нетерпеливое ожидание позади. Я была уверена, что женщина увидала вдали своего любимого. Теперь, когда она знает, что вновь его обрела, она тихо удаляется. Она слишком взволнована и еще не смеет взглянуть на него. Она снова остановилась, оглянулась, а старший мальчик, отделившись от нее, побежал навстречу мужчине, которого я замечаю вдалеке. Женщина взяла на руки малыша и осыпала его поцелуями. Как выразителен этот язык и понятен сердцу без слов! Она по-прежнему быстро идет в другую сторону, а мальчик подбежал к мужчине — плохо одетому, грязному, мертвенно-бледному, с рыжеватыми волосами. Или он возвращается из больницы, или же, охотно поверю, с каторги. Мальчик взял его за руку и тянет. Женщина на ходу обернулась и видит их вместе. Каждый ускорил шаг, наконец, женщина остановилась. Мальчик и мужчина вошли в дом. Мгновением раньше женщина взглянула на них, сделав досадливый жест, полный кокетства, самой ей неведомого. Они исчезают с моих глаз. Это маленькое происшествие доставило мне удовольствие. Женщина и оба мальчика были счастливы, она — от того, что видит человека, которого любит, все позабыто, она больше не вспоминает о проступке, который, разлучив ее с мужем, лишил краски ее щеки. Ребенок отдается наивной радости, без прошлого, без будущего. Мужчина казался смущенным и подавленным. Я уверена, что он вышел из тюрьмы: его бледность была не от болезни, во взгляде было унижение, а на лице приметы сырого каземата.

25 мая <1838 года>.

С позавчерашнего дня я в Кастелламаре, но пока знаю лишь два наших дома Чоффи: большой и маленький. Я приехала хворая и теперь еще нездорова. Я надеюсь оправиться, деревенская жизнь может быть приятной, если только у меня будут силы совершать прогулки, а также возможность занимать себя. Сегодня я рано встала, но небо, потемневшее от удаляющейся грозы, и влажный воздух немного испортили ожидаемое удовольствие от этого утра...

Говорят, что в Кастелламаре возможны прелестные прогулки, но насколько Фраскати красивее! Море здесь унылое, а пляж печален! Ноги утопают в золе, выброшенной Везувием. Но поглядим, что будет дальше, быть может Кастелламаре примирит меня с Неаполем, который я больше не люблю.

16 октября. Рим. 1838 год.

Я только что провела томительные полчаса и сделала следующее заключение: нет ничего скучнее разговора мужчин, ни гениев, ни глупцов, которые без конца распространяются о дорогах, о гостиницах, о чине одного, о должности другого — какая непомерная скука! Князь Федор Голицын, Кривцов и папа́ только что попотчевали меня разговором такого рода. Гений сбежал бы, глупец совсем бы отупел, а я с трудом сдерживала досаду и делала эти выводы.

Возвращаюсь к дневнику, уже давно заброшенному, и постараюсь не прерывать записи.

1 ноября <1838 года>.

Уже давно я не открывала эту тетрадь и не записывала свои задушевные мысли. Я была слишком занята окружающим, и не было времени писать. Вася, Лиза и их прелестные дети в середине июля уехали в Россию. Мама́ проводила их до Рима. Разлука с ними была очень чувствительна для меня, особенно сильно мне не хватает детей. Во время маминого отсутствия мы с Раевскими совершили поездку в Сорренто. Мы отправились туда морем. Берег, вдоль которого мы плыли, очень красив, скалы — самой причудливой формы, между ними — растительность и дома, все это освещается солнцем Италии и отражается в море! В Сорренто мы остановились в трактире «Сирена», расположенном на берегу моря. С одной стороны — дом Тассо223, с другой — неизвестно чей, но тоже очень живописный. После обеда мы отправились прогуляться на возвышенность, где находится телеграф. Прогулка оказалась неудачной. Сначала мы трусили рысцой на ослах, будто верхом на палочке, между двух стен, одна я была на лошади. Заехали в какой-то двор, но его нельзя было пересечь верхом, так как он был засыпан зерном, которое собирались молотить цепями. Мы сошли на землю и отправились дальше пешком. За двором тянулся фруктовый сад, затем — гора, усеянная мелкими камешками и лишенная растительности. Вот, наконец, и телеграф, но ничего не видно: солнце стояло еще так высоко, что заливало нас светом. Вот и все. Мы должны были видеть, как на ладони, остров Капри и все прочие чудеса, но не увидели ничего и вернулись несолоно хлебавши. Настало время ложиться спать, но я провела ужасную ночь: у меня болело все нутро. Я провела в Сорренто два дня, изрядно страдая. Все прочие съездили на остров Капри, чтобы осмотреть голубой грот, и он превзошел их ожидания и все, что о нем рассказывают. Затем мы возвращались в Кастелламаре: Лили в крытых носилках, Елена и Глафира на ослах, а я ехала на лошади. Местность там очаровательная, но я мало ею любовалась, потому что ужасно себя чувствовала. В Вичео все дамы пересели в дрожки, а я продолжала путь верхом, не замечая красот дороги из Вичео, которая выложена камнем и повторяет все изгибы берега. Позже я еще раз видела эту дорогу, она широкая и очень красивая; был замечательный закат, который невозможно описать словами. Я рассказываю об этом для того, чтобы потом вспоминать. Море подернулось рябью, гребни мелких волн отливали золотом, а сами волны были сиреневые. Казалось, что на поверхности лежит огромное множество веток сирени, причем с одной стороны они золотые — так мелки и незаметны были волны. Облака — всех оттенков восхитительного розового цвета, горы — лилово-золотистые, подернутые дымкой! Это была замечательная картина. Вичео и Везувий — вот что привело меня в восторг в Неаполе, и еще Помпеи.

8 ноября <1838 года>.

Прерываю мои записи о жизни в Неаполе, чтобы поместить здесь отрывок из моего письма к Миссиньке (мадемуазель Фабр). «Молодость великодушна по природе, доверчива, склонна к добру, поклоняется красоте. Она взыскательна до нетерпимости. Эти прекрасные ростки подавляют, их портят тем воспитанием, которое дают девочкам. Делают все, чтобы превратить девицу в безликое существо, она становится незначительной, более или менее — это зависит от характера. У нее условные, устаревшие представления об окружающем и о тех, с кем ей приходится говорить. И эти представления всегда ложны, потому что сами старухи, которые говорят, что наряжаться — глупо и грешно, что мужчины — обманщики и их не следует слушать, тем более любить, — сами эти старухи с удовольствием наряжались и слушали обманщиков, коль скоро произвели на свет девиц, которым рассказывают эти байки. Дайте молодой особе религиозные правила и затем — обширное воспитание. Ничего не скрывая, говорите при ней о любви, о замужестве, о родах, о страстях — но пристойно. Порицайте страсти, которые привели к дурным поступкам, восхищайтесь страстями, которые произвели прекрасные последствия. Тогда эта юная головка, столь жаждущая знать, думать, расширять свои представления, узнает мир, который создал Господь, а не будет вертеться, как белка в колесе, в безвыходном кругу нескольких пустых рассказиков или путешествий Кампе224. Она узнает, что судьба ее неопределенна, что нам не дано
постигнуть будущее, что самое большое счастье на этом свете — не просто выйти замуж, а выйти удачно, что, следовательно, это серьезное дело, где необходима помощь Божия. Соедините в юном сердце мысли о Боге с мыслями о замужестве, и тогда последние не будут представлять для девицы никакой опасности. Вместо мечтаний, которым она предается тайком (ведь невозможно быть молодой и не мечтать) и которые порицаются уже потому, что рассматриваются как запретный и притягательный плод, она вовсе не станет думать о замужестве, потому что этот предмет будет часто обсуждаться в разговорах, с серьезностью, со своими «за» и «против». У нее не сложится несбыточное представление о замужестве как об упоительном счастье. Это будет для нее святой союз, с горестями и радостями, как и сама жизнь во всех ее проявлениях. Главное, не говорите ей, что лучше остаться старой девой. Эта ложь привела бы ее в смятение, а если ее сердце холодно — сделала бы совершенной эгоисткой. Да и чем докажите вы преимущество остаться старой девой? Малой необходимостью заботиться и сострадать? Жалкий довод! Какое чувствительное сердце не предпочтет тысячи забот и огорчений, которые приносит семья, ужасной пустоте и одиночеству безбрачия!

Сделайте вашу ученицу набожной, то есть старайтесь привить ей любовь к религии, а для этого не принуждайте ее к чтению благочестивых книг, не пичкайте псалмами и проповедями. Тысячу раз на дню заставьте ее восхищаться добротой Господа, Его милосердием, Его провидением — случаев будет достаточно. Но не требуйте упражнений в благочестии, главное, пусть читает наедине, и никогда не читайте ей сами. Такого рода чтение гораздо предпочтительнее, когда читаешь сама, а не когда волей-неволей обязана слушать нескончаемую проповедь. То, что я вам говорю, применительно к девице, а не к ребенку. С ребенком, пока он еще в том возрасте, когда нет ни рассудительности, ни осознания своих поступков, следует заниматься начатками религии, но тоже не по скучной и строгой системе, которая притупляет чувство и отталкивает. Если он видит, что вы глубоко привязаны к религии, если может наблюдать ваше почтение даже к внешнему виду Библии, если видит, что вы прилежно и усердно ходите в храм, то он привыкнет любить то, что вы любите. Когда его ум разовьется, он поймет, что без религии нет ни покоя, ни сил, ни самого счастья.

Если, по воле Божией, этой девице суждено испытать сердечные муки, муки ужасные, муки, которые никогда полностью не кончаются, то она смирится, склонит голову пред Господом и принесет свои слезы и тоску к подножию Креста. И будет это не после заблуждений, прегрешений, поисков воздаяния там, где были лишь разочарование, душевная боль и угрызения совести, — она тихо преклонит колена и заплачет кроткими слезами, а не слезами отчаяния...»

Рим, 10 апреля 1839 года.

Вчера я простилась с Анной Толстой и ее сыном225. Как я люблю этого молодого человека и как должна быть счастлива и горда им его мать! Ум, богатое, редкое воображение, благородная и обращенная к великому и прекрасному душа, пламенное, чувствительное сердце, трепетное и нежное, как у женщины. Что касается наружности — очаровательное лицо, улыбка из самых пленительных и сила Геркулеса. Счастлива та, которую он выберет в жены! Да не оставит и да благословит его Господь, и его прелестную матушку также!

Мы покинули Рим 9 декабря 1838 года и отправились в Пизу: папа́, мама́ и я. Мы провели там около четырех месяцев и вот уже две недели, как возвратились в Рим. Я решительно хочу возобновить мой дневник.

11 апреля <1839 года>.

На днях я совершила замечательную прогулку по Колизею. Исходив его во всех направлениях, мы поднялись на возвышение с развалинами храма Венеры и Ромула, образующими изящный полукупол. Я осмотрела их со всех сторон. Потом мы забрались на развалины храма Согласия, от которого еще сохранились великолепные остатки. Оттуда мы направились в мастерскую, где делают различные вещи из мрамора и других камней. Я купила там пресс-папье, которое привезла Анне Толстой. Ее сын заинтересовал меня, мне его не хватает. Я была бы счастлива жить в одном с ним городе, часто с ним видаться. Возле него крепнешь душой. У него необычайная чувствительность, если она может быть таковой, и при этом ясный и острый ум. Его отношения с матерью радуют сердце, и я думаю, что никакое счастье не может сравниться с нежным союзом, который соединяет этого сына и эту мать. Обычно в обществе видишь людей пустых и скучных, и только изредка встречаешь таких, которых нельзя не любить и которыми восхищаешься!

0

9

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Орлова Елизавета Николаевна («Лили») (1861—1940), художник, внучатая племянница В. Н. Репниной, дочь Орловых: Николая Михайловича и Ольги Павловны (урожд. Кривцовой).

2 Репнин-Волконский Николай Григорьевич (1778—1845), князь, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, сын князя Григория Семеновича Волконского (1742—1824) и княжны Александры Николаевны Репниной (1756—1834). Участник всех войн с Наполеоном. Чрезвычайный посланник при Вестфальском дворе (1809—1810). Саксонский генерал-губернатор (1813—1814). Малороссийский генерал-губернатор (1816—1834). Уволен от службы в 1836 г. из-за несправедливого и в 1845 г. отмененного обвинения в казнокрадстве. В 1802 г. женился на графине Варваре Алексеевне Разумовской (1778—1864). Фамилию получил после смерти фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина (1734—1801), своего деда по матери.

3 Разумовский Алексей Кириллович (1748—1822), граф, камергер, действительный тайный советник, сенатор (1786—1816), попечитель Московского университета и учебного округа (с 1807), министр народного просвещения (1810—1816). Почетный член многих российских обществ. Старший сын гетмана К. Г. Разумовского. Владелец имения Почеп Мглинского уезда Черниговской губернии. С 1774 г. женат на графине Варваре Петровне Шереметевой (1750—1824). За десять лет супружеской жизни у них родилось четверо детей: двое сыновей — Петр и Кирилл, две дочери — Варвара, мать автора воспоминаний, и Екатерина. А. К. Разумовский, человек европейски образованный, «поклонник Вольтера», характер имел вспыльчивый и деспотический. В 1784 г. он приказал своей жене, имевшей в отличие от него характер мягкий, выехать из своего дома, что она и сделала.

4 Репнина Елизавета Николаевна («Лили») (1816—1855), княжна, младшая сестра В. Н. Репниной.

5 Репнин Василий Николаевич («Вася») (1806—1880), князь, старший брат В. Н. Репниной.

6 Калам Генриетта (1762—?), уроженка Швейцарии, с 1790 г. воспитательница Варвары Алексеевны и Екатерины Алексеевны Разумовских; впоследствии член семьи Репниных.

7 Уварова (урожд. графиня Разумовская) Екатерина Алексеевна (1783—1849), с 1814 г. жена графа (1846) Сергея Семеновича Уварова. В приданое получила имение Поречье Можайского уезда Московской губернии.

8 Имеется в виду Послание Св. Апостола Павла к евреям.

9 Раевский Николай Николаевич (старший) (1771—1829), генерал от кавалерии. Его внук Николай Михайлович Орлов (1822—1886) был отцом «Лили», которой посвящены «Воспоминания» В. Н. Репниной.

10 Бонапарт, Жером (1784—1860), младший брат Наполеона. Король Вестфалии (1807—1813). Осенью 1813 г. при приближении союзных войск бежал из Касселя во Францию. Маршал Франции (1850).

11 Репнина Александра Николаевна («Саша») (1805—1836), княжна, старшая сестра В. Н. Репниной.

12 Бонапарт, Жозеф (1768—1844), старший брат Наполеона. Неаполитанский король (1806). Испанский король (1808—1813). Н. Г. Репнин-Волконский был назначен послом в Испанию летом 1810 г. и выехал с семьей из Касселя в Париж. Но Наполеон не хотел допускать непосредственного контакта короля Жозефа с иностранными послами и хотя сам несколько раз благосклонно принимал Николая Григорьевича, тем не менее под разными предлогами — то жаркой погоды в Мадриде, то продолжения Португальской экспедиции французских войск — не разрешал ему выехать в Испанию. Репнины возвратились из Парижа в Петербург в марте 1811 г.

13 В 1812 г. в Петербурге под покровительством Императрицы Елизаветы Алексеевны было создано Дамское патриотическое общество, в 1822 г. названное Патриотическим институтом. При обществе существовало училище для детей-сирот штаб- и обер-офицеров. Каждая из дам Патриотического общества приняла на свое попечение одну из частей города, имея одну помощницу и одну собирательницу подаяний. Княгиня В. А. Репнина-Волконская была первой председательницей Патриотического общества.

14 Уваров Алексей Сергеевич («Алеша», «Лоло») (1825—1884), граф. Двоюродный брат В. Н. Репниной. Статский советник, археолог. Создатель и председатель Московского археологического общества.

15 Витгенштейн Петр Христианович (1769—1843), князь (1834), генерал-фельдмаршал (1826). В 1812 г. командовал 1-м отдельным пехотным корпусом, прикрывавшим дорогу на Петербург. Н. Г. Репнин-Волконский был начальником 9-й кавалерийской дивизии, входившей в корпус Витгенштейна.

16 Волконская (урожд. княжна Волконская) Софья Григорьевна (1786—1868), светлейшая княгиня (1834), статс-дама. Жена П. М. Волконского. Тетка княжны В. Н. Репниной по отцовской линии.

17 Бантыш-Каменская Анна Николаевна (1775—1852), дочь археографа Н. Н. Бантыш-Каменского.

18 Репнин Николай Васильевич (1734—1801), князь, генерал-адъютант, генерал-фельдмаршал (1796). Участник Семилетней войны (1756—1763) и русско-турецких войн (1768—1774, 1787—1791). Поклонник прусского короля Фридриха II, советник Павла I в преобразовании армии по прусскому образцу, соперник А. В. Суворова. Кавалер и канцлер всех российских орденов. Видный масон: член капитула Феникс (Петербург), главный надзиратель теоретического градуса розенкрейцерского Ордена (Москва, 1785), член-основатель «Военной» ложи (Кинбурн).

19 В октябре 1813 г. генерал-адъютант, генерал-майор Н. Г. Репнин-Волконский был назначен генерал-губернатором Саксонского королевства. Король Саксонии Фридрих-Август, союзник Наполеона, был отправлен в саксонскую крепость Кёнигштейн. Репнин многое сделал для восстановления Саксонии, опустошенной войной: укрепил финансовую систему, снизил налоги, обеспечил нуждающихся лесом для постройки домов и зерном для пропитания и сева, привел в порядок разрушенный артиллерией Дрезден. Оценив деятельность князя в Саксонии, Александр I произвел его в генерал-лейтенанты и наградил орденом Св. Владимира 2-й степени. В ноябре 1814 г. Н. Г. Репнин передал Саксонию в прусское управление и выехал с семьей в Вену.

20 Бибиков Илларион Михайлович (1792—1860). В 1812 г. был в партизанском отряде А. С. Фигнера, женатого на его сестре. С 1813 г. штаб-ротмистр л.-гв. Гусарского полка, адъютант князя Н. Г. Репнина-Волконского. С 1825 г. флигель-адъютант. В 1829—1837 гг. Нижегородский и Калужский губернатор. С 1850 г. генерал-майор Корпуса путей сообщения.

21 Бибиков Владимир Михайлович (1796—1872). В 1814 г. дежурный офицер при князе Н. Г. Репнине-Волконском. В 1819 г. подпоручик легко-конной артиллерии. В отставку уволен полковником гвардии (1850).

22 Имберг Алексей Осипович (1790—1864). С января 1814 г. коллежский секретарь, чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе Саксонии князе Н. Г. Репнине-Волконском. Обнаружил в Дрездене миллион фальшивых русских ассигнаций, выпущенных Наполеоном I. В дальнейшем служил при Репнине в Малороссии: чиновник для особых поручений (1827), правитель его канцелярии (1828—1830). Уволен в отставку в 1844 г. действительным статским советником с должности председателя Виленской казенной палаты.

23 Вильдермет, Виктория (в замуж. Аккерман), гувернантка княжен Александры и Варвары Репниных.

24 Король Саксонии Фридрих-Август (1750—1827).

25 Гойер, Адольф, сын саксонского капитана, воспитывался в семье Репниных-Волконских.

26 Пиццати, родом итальянец, врач, друг семьи Репниных-Волконских.

27 Разумовский Андрей Кириллович (1752—1836), светлейший князь (1815). Сын К. Г. Разумовского. Был послом в Неаполе, Дании, Швеции, Австрии. После Венского конгресса вел жизнь частного человека, жил в собственном дворце в Вене, где и умер. Двоюродный дед княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

28 Екатерина Павловна (1788—1818), вел. княжна. В первом браке (1809) супруга принца Георга Ольденбургского (1784—1812). Во втором браке (1816) супруга Вильгельма, наследного принца Вюртембергского, с 1816 г. — короля Вюртембергского (1781—1864). Ее сыновья от первого брака — Александр (1810—1829) и Петр (1812—1881), принцы Ольденбургские.

29 Кочубей Василий Аркадьевич (1826—1897), действительный статский советник.

30 Мария Павловна (1786—1859), вел. княжна. С 1804 г. супруга наследного принца Карла-Фридриха (1783—1853), с 1828 г. великого герцога Саксен-Веймарского. Их дочери: Мария-Луиза (1808—1877), с 1827 г. супруга принца Прусского Фридриха-Карла; Августа (1811—1890), с 1829 г. супруга принца Прусского Вильгельма, с 1871 г. императора Германии под именем Вильгельма I.

31 Имеется в виду мирный договор с Францией, подписанный в Париже 18/30 марта 1814 г.

32 Жомини, Анри (Генрих Вениаминович) (1779—1869), барон, генерал-адъютант, генерал от инфантерии; военный теоретик и историк. Родом швейцарец, с 1798 г. на французской службе, участник всех наполеоновских войн. Летом 1813 г. перешел на русскую службу с чином генерал-лейтенанта.

33 Волконская (урожд. княжна Белосельская-Белозерская) Зинаида Александровна (1789—1862), княгиня. Жена генерал-майора князя Никиты Григорьевича Волконского (1781—1844) — брата отца В. Н. Репниной.

34 Васильчиков Алексей Васильевич (1777—1854), действительный тайный советник. Сын Анны Кирилловны (1754—1826) и Василия Семеновича Васильчиковых (1743—1808). Внук К. Г. Разумовского.

35 С сентября 1814 г. по июнь 1815 г. в Вене был созван Конгресс победителей Наполеона для решения вопросов о послевоенном устройстве Европы, при этом каждая из держав-участниц добивалась преобладающего влияния в европейских делах.

36 Волконская (урожд. княжна Репнина) Александра Николаевна (1757—1834), княгиня, статс-дама, обер-гофмейстерина. Имела собственное помещение в Зимнем дворце. В ее доме на Мойке жил и скончался А. С. Пушкин.

37 Изабэ, Жан-Батист (1767—1855), французский художник.

38 Кривцова Ольга Павловна (1838—1926), дочь Елизаветы, сестры В. Н. Репниной. Жена Николая Михайловича Орлова (1822—1886), сына М. Ф. Орлова.

39 Наполеон II (Франсуа Шарль Жозеф Бонапарт) (1811—1832), сын Наполеона I и австрийской принцессы Марии-Луизы. При рождении был провозглашен Римским королем, а после второго отречения Наполеона I был признан Палатами императором Франции. До своей смерти жил, под именем герцога Рештатского, во дворце Шёнбрун при своем деде — австрийском императоре Франце I (1768—1835).

40 Волконский Петр Михайлович (1776—1852), светлейший князь (1834), генерал-адъютант, министр Двора и Уделов (1826—1852). Муж Софьи Григорьевны Волконской, сестры Н. Г. Репнина-Волконского.

41 Мария Людовика Беатриса (1788—1816), с 1807 г. третья супруга императора Австрии Франца I.

42 Уварова (урожд. графиня Разумовская) Екатерина Алексеевна.

Кочубей (урожд. Васильчикова) Мария Васильевна (1779—1844), графиня, жена Кочубея Виктора Павловича. Дочь Анны Кирилловны и Василия Семеновича Васильчиковых, внучка К. Г. Разумовского

43 Загряжская (урожд. графиня Разумовская) Наталья Кирилловна (1747—1837), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины. Будучи бездетной, она «почти похитила» у своей сестры Анны Кирилловны, в замужестве Васильчиковой, родившуюся при ней дочь М. В. Васильчикову и так и не отдала. Позднее отец, К. Г. Разумовский, помирил их.

44 Апраксина (урожд. графиня Разумовская) Елизавета Кирилловна (1749—1813), графиня, дочь К. Г. Разумовского.

45 Разумовский Петр Кириллович (1751—1823), граф, обер-камергер, действительный тайный советник, сенатор. Сын К. Г. Разумовского. Был женат на Софье Степановне Чарторижской (урожд. Ушаковой) (1746—1803), женщине «болезненной и легкомысленной».

46 Дети Петра Михайловича и Софьи Григорьевны Волконских: Александра (Алина) (в замуж. Дурново) (1804—1859), Дмитрий (1805—1859), Григорий (1808—1882).

47 Вильдермет (в замуж. Раупах), Сесиль, гувернантка детей П. М. и С. Г. Волконских.

48 Раупах, Эрнст Беньямин Соломон (1784—1852). Приехал в Россию в качестве преподавателя философии и истории. Был домашним учителем детей П. М. и С. Г. Волконских. Профессор Педагогического института (1816—1822). Обвинен в вольнодумстве и в 1822 г. покинул Россию.

49 Воронцова Мария Артемьевна (?—1866), графиня, фрейлина.

50 Станкер Анна Антоновна (1808—?). Ее мать Анна Юрьевна Станкер (урожд. Пушкина) была двоюродной сестрой Надежды Осиповны Пушкиной по отцовской линии.

51 Ошибка: в 1816 г. М. В. Кочубей родила Михаила (1 июня 1816—1874). Л. В. Кочубей (1810—1890), гофмейстер, тайный советник.

52 Помпиньян, де, Жан Жак (1709—1784), маркиз, французский поэт.

53 Графиня В. П. Разумовская после рождения младшего сына Кирилла (1784—1829) жила отдельно от мужа и детей.

54 Кривцова (урожд. княжна Репнина) Елизавета Николаевна («Лили»).

55 Новый Иерусалим или Воскресенский монастырь в Звенигородском уезде Московской губернии. Строительство монастыря было начато Патриархом Никоном (1605—1681) по модели, привезенной из Иерусалима. В 1658 г. после разрыва с царем Алексеем Михайловичем Патриарх Никон оставил Патриарший престол и удалился в Воскресенский монастырь.

56 Граф Разумовский Алексей Кириллович.

57 Гауптман, Мориц (1792—1868), композитор, учитель музыки.

58 Коноплина Марфа Андреевна (?—1868), воспитанница школы, открытой княгиней В. А. Репниной-Волконской в Москве в начале 1800-х гг. Была горничной, затем няней «Лили» — младшей княжны Репниной.

59 Разумовский Лев Кириллович (1757—1818), граф, генерал-майор. Сын К. Г. Разумовского. В 1802 г. женился на княгине Марии Григорьевне Голицыной (урожд. княжне Вяземской, 1772—1865).

60 Семья Бутурлиных: Дмитрий Петрович (1763—1829), граф, действительный камергер, тайный советник, сенатор, директор Императорского Эрмитажа; его жена Анна Артемьевна (урожд. графиня Воронцова, 1777—1854); их дети: Петр (1794—1853), Михаил (1807—1876), Мария (1795—1879), Елизавета (1804—1879), Елена (1813—1881).

61 Афанасий Пателлярий, Цареградский Патриарх. В 1653 г. был в Москве и на обратном пути скончался в 1654 г. в Лубенском Мгарском монастыре Полтавской губернии.

62 Новиков Михаил Николаевич (1777—1824). В 1816 г. начальник отделения в канцелярии Малороссийского генерал-губернатора Н. Г. Репнина-Волконского. С 1817 г. правитель канцелярии. В 1820 г. уволен в отставку надворным советником. Основатель ложи «Любовь к истине» в Полтаве (1818—1819), которую пытался превратить в одну из управ «Союза благоденствия». Двоюродный племянник Н. И. Новикова.

63 Тутолмин Павел Васильевич (1773—1837), гражданский губернатор Полтавы при Н. Г. Репнине-Волконском.

64 Персонаж из «Аладина или волшебной лампы» — дочь султана Бадр аль-Будур.

65 Разумовский Кирилл Григорьевич (1728—1803), граф (1744 г.). Президент С.-Петербургской Академии наук (1746—1798). Гетман Малороссии (1750—1764). Генерал-адъютант (1762—1796). Генерал-фельдмаршал (1764). В 1746 г. женился на фрейлине Екатерине Ивановне Нарышкиной (1729—1771), у них было шесть сыновей и четыре дочери.

66 Разумовский Алексей Григорьевич (1709—1771). Бывший певчий Придворной капеллы. Фаворит вел. княжны Елизаветы Петровны, управляющий ее имениями и двором. После воцарения Елизаветы Петровны — оберегермейстер (1742), капитан-поручик Лейб-кампании, фельдмаршал. 24 ноября 1742 г. обвенчался с Императрицей в с. Перове под Москвой. С 1744 г. — граф.

67 Васильчиков Александр Алексеевич (1832—1890), гофмейстер, директор Императорского Эрмитажа, автор «Семейства Разумовских». Троюродный брат княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

68 М. В. Ломоносов. «Ода, выбранная из Иова» — вольное переложение отрывка из Библии.

69 Иноземцев Федор Иванович (1802—1869), врач, действительный статский советник; профессор хирургии медицинского факультета Московского университета (1835—1859).

70 Черкасская (урожд. Васильчикова) Екатерина Алексеевна (1825—1888), княгиня. Троюродная сестра княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

71 Кочубей Семен Михайлович (1778—1835), действительный статский советник. Член совета Полтавского института благородных девиц. Член полтавской ложи М. Н. Новикова «Любовь к истине». Привлекался по делу декабристов, но оправдан. Двоюродный племянник князя В. П. Кочубея.

72 Ментенон, де, Франсуаза (1635—1719), маркиза. Фаворитка французского короля Людовика XIV (1638—1715).

73 Бантыш-Каменская Анна Николаевна.

74 Жилле Петр Иванович (1766—1849), директор Ришельевского лицея (1820—1821). Профессор Петербургского педагогического института и Царскосельского лицея (1830—1841).

75 Семейство А. Н. Бантыш-Каменской: сестра Екатерина Николаевна (?—1849); брат Дмитрий Николаевич (1778—1850), был трижды женат, одна из его дочерей — Анна (1816—1889). Дмитрий Николаевич с 1816 г. состоял при Малороссийском генерал-губернаторе Н. Г. Репнине-Волконском; с 1821 г. стал правителем его канцелярии. В 1822 г. Дмитрий Николаевич издал «Историю Малой России». Главным его сочинением стал «Словарь достопамятных людей русской земли» (1836, 1847).

76 Волконский Сергей Григорьевич (1788—1865), князь, генерал-майор, командир 1 бригады 19 пехотной дивизии 2 армии. Муж М. Н. Раевской. Декабрист.

77 Волконский Александр Никитич («Сашу») (1811—1878), князь, тайный советник, дипломат. Двоюродный брат княжны В. Н. Репниной.

78 Гидо, Рени (1575—1642), итальянский художник.

79 Сильвестр (Роман Маркович Суходольский) (1770—?), архимандрит. С 1820 г. был законоучителем Полтавского института благородных девиц.

80 Корнелия — вдова знатного римлянина — на вопрос, где ее украшения, ответила, указывая на детей: «Вот они!»

81 Базилевский Петр Андреевич (1795—?), камергер, коллежский советник. Был женат на Екатерине Александровне Грёссер.

82 От французского la puce — блоха, красновато-бурый цвет.

83 Бантыш-Каменский Николай Николаевич (1738—1814). С 1762 г. до конца жизни служил в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Действительный статский советник (1799), управляющий архивом (1800). В 1812 г. по распоряжению графа Ф. В. Ростопчина вывез важнейшую часть архива в Нижний Новгород.

84 Псиол (в замуж. Дунина-Барковская) Глафира Ивановна (1823—1886), воспитанница княжны В. Н. Репниной, впоследствии самый близкий ей человек.

85 Расин, Жан (1639—1699), французский драматург. Сюжет его трагедии «Гофолия» (1691) заимствован из Библии.

86 Перовский Алексей Алексеевич (1787—1836). Один из внебрачных сыновей графа А. К. Разумовского. Участник Отечественной войны и заграничных походов. Старший адъютант Н. Г. Репнина-Волконского, находился при нем в Дрездене (1813); коллежский советник (1822), попечитель Харьковского университета и учебного округа (1825—1830), действительный статский советник. Член нескольких ученых обществ. Писатель (псевдоним — Антоний Погорельский).

87 В 1822 г. Пасха приходилась на 2/14 апреля.

88 Разумовский Петр Алексеевич (1775—1853), граф, камергер. В 1822 г. состоял при Херсонском военном губернаторе. Из-за неравного брака был в ссоре с отцом; с ним пресекся род графов Разумовских в России.

89 Клейнмихель Петр Андреевич (1793—1869), граф (1839), генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Дежурный генерал Главного штаба (1832—1842). Главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями (1842—1855). В 1838 г. купил Почеп.

90 Лизогуб (урожд. графиня Гудович) Елизавета Ивановна (1786—1868), фрейлина, дочь московского главнокомандующего И. В. Гудовича (1741—1820) и Прасковьи Кирилловны Разумовской (1755—1808).

91 Село Горенки Московского уезда и губернии, принадлежавшее Разумовским, славилось садами и оранжереями, которыми заведовал известный ботаник Федор Богданович Фишер (1782—1854), с 1823 г. директор Императорского ботанического сада в С.-Петербурге.

92 Орлов Михаил Федорович (1788—1842), генерал-майор. Участник войн с Наполеоном. Принимал участие в составлении условий при сдаче Парижа. С 1820 по 1823 гг. командовал 16-й пехотной дивизией. В 1818 г. вступил в «Союз Благоденствия», но в 1821 г. вышел из него, отчасти под давлением семьи Раевских. Женат с 1821 г. на Екатерине Николаевне Раевской (1796—1885).

93 Раевский Николай Николаевич-младший (1801—1843), генерал-лейтенант. Брат Е. Н. Орловой.

94 Уварова (в замуж. Урусова) Александра Сергеевна (1814—1865) и Уварова (в замуж. Балабина) Наталья Сергеевна (1821—1843) — двоюродные сестры княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

95 Уваров Сергей Семенович (1786—1855), граф (1846), муж графини Екатерины Алексеевны Разумовской. Президент Академии наук (1818—1855), с 1832 г. товарищ министра народного просвещения, министр (1834—1849). Действительный тайный советник. Член «Арзамаса» и многих ученых обществ.

96 Макаров Николай Петрович (1810—1890), лексикограф, мемуарист, беллетрист. Составитель «Полного русско-французского словаря».

97 Лизогуб Илья Иванович (1787—1867). Участник Отечественной войны и заграничных походов. В 1819—1821 гг. адъютант Н. Г. Репнина-Волконского, затем в отставке. В 1819 г. женился на графине Е. И. Гудович — двоюродной тетке В. Н. Репниной.

98 Потоцкий Артур (1787—1832), граф. Бывший адъютант Наполеона. С 1815 г. подполковник русской службы, флигель-адъютант. Затем адъютант вел. князя Константина Павловича. В отставке с 1819 г. Писатель. Был женат на графине Софье Ксаверьевне Браницкой (1790—1879).

99 Франценбад — водолечебное заведение в Чехии, основанное в 1743 году.

100 4 декабря — именины В. Н. Репниной и ее матери Варвары Алексеевны.

101 Висс, Рудольф (1781—1830), швейцарский писатель, автор «Швейцарского Робинзона» (1812).

102 Билет, на котором отмечался каждый урок домашнего учителя.

103 Протасова Анна Степановна (1745—1826), графиня (1801), камер-фрейлина (1784) и близкий друг Екатерины II.

104 Съемные решетчатые борта на крестьянской телеге, напоминающие лестницы.

105 Инбер де Сен-Брис (?—1828), компаньонка графини А. С. Протасовой, затем княгини В. А. Репниной-Волконской.

106 Гримо де ла Реньер, Александр (1758—1838), французский публицист, автор «Календаря гурманов».

107 Карл X (1757—1836), король Франции (1824—1830), брат Людовика XVI.

108 Луи Антуан де Бурбон, герцог Ангулемский (1775—1844), старший сын Карла X. Трокадеро — форт в Кадисском заливе, взятый французами приступом в 1823 г.

109 Имеются в виду цвета национального французского флага.

Гроденапль — плотная гладкокрашеная шелковая ткань, названная по месту производства — г. Неаполь.

110 Али-паша Янинский (1741—1822), албано-турецкий политический деятель. Под его властью находились Фессалия, Эпир, южная Албания и Македония. Отличался жестокостью, мстительностью и коварством, при этом обладал уменьем очаровывать людей, не знавших его близко. Добился фактической независимости от турецкого султана Махмуда II.

111 Графиня Разумовская Мария Григорьевна.

112 Паста, Джудитта (1798—1865), итальянская певица.

113 Князь Сергей Григорьевич Волконский.

114 Колокотронис, Теодорос (1770—1843), греческий патриот, герой борьбы с Турцией за независимость Греции.

115 Греческий город на Ионическом море, знаменитый героической защитой против турок в 1822 и в 1825 гг.

116 Орлова (в замуж. Котляревская) Екатерина Николаевна (1869—1958), сестра Елизаветы Николаевны Орловой («Лили»). В 1949 г. Павла Сергеевна Котляревская (1906—?), дочь Ек. Н. Орловой, передала в ГЛМ семейный архив (Ф. 1. Оп. 1, 2).

117 Тюргейм, фон, Константина-Доминика (1785—1867), с 1816 г. вторая жена А. К. Разумовского, под ее влиянием он перешел в католичество.

118 Местр, де Ксавье (1763—1852), граф. Ученый, писатель, миниатюрист. Родился в г. Шамбери. В 1800 г. принят капитаном на русскую службу. Участник Отечественной войны. С 1813 г. генерал-майор. С 1816 г. в отставке.

119 Десэз, Ромэн (1748—1828), граф, адвокат, защитник Людовика XVI перед Конвентом.

120 Жанлис, де, Стефани-Фелиситэ (1746—1830), воспитательница детей герцога Орлеанского, автор книг о воспитании.

121 Роксолана (1505—1561), рабыня, затем жена турецкого султана Сулеймана II Великого.

122 Мария Амелия Бурбонская (1782—1866), супруга Людовика (Луи) Филиппа, принца Орлеанского (1773—1855), короля Франции с 1830 по 1848 гг.

123 Мария Терезия Шарлотта, герцогиня Ангулемская (1778—1851), дочь Людовика XVI, супруга герцога Ангулемского.

124 Людовик XVIII (1755—1824), брат Людовика XVI, король Франции с 1814 по 1824 гг.

125 Виллель, де (1773—1854), граф. Французский государственный деятель, председатель Комитета министров (1821—1828).

126 Княгиня Волконская Александра Николаевна.

127 Князь С. Г. Волконский женился на Марии Николаевне Раевской 11 января 1825 г. Их первый сын «Николенька» родился 2 января 1826 г., умер 17 января 1828 г.

128 Святой Франциск (1567—1622), епископ Женевский. Родился в замке Саль около г. Аннеси. В 1610 г. основал вместе со Святой Жанной де Шанталь (1572—1641) религиозный женский орден Девы Марии.

129 Волконский Никита Григорьевич.

130 Рэкамье, Жанна Франсуаза (1777—1849), была знаменита умом, красотой и литературным салоном в Париже, где во времена Реставрации (1814—1830) собиралось блестящее общество.

131 Сталь, де, Анна Луиза Жермена (1766—1817), баронесса. Французская писательница. Противница Наполеона, в 1803 г. была изгнана им из Франции; в 1812 г. побывала в России.

132 Раевская (урожд. Константинова) Софья Алексеевна (1769—1844), жена Н. Н. Раевского (ст.), прабабушка по отцовской линии «Лили», которой посвящены «Воспоминания» княжны В. Н. Репниной.

Раевская Софья Николаевна (1807—1881), фрейлина (1826).

133 То есть в доме своей свекрови — княгини А. Н. Волконской.

134 Нессельроде Карл Васильевич (1780—1862), граф, министр иностранных дел (1816—1856). Участник Венского конгресса (1814—1815), канцлер (1845).

135 Кривцов Николай Павлович (1840—1872), штаб-ротмистр л.-гв. Гусарского полка. Умер в пансионе для душевнобольных в Швейцарии. Сын Елизаветы — младшей сестры княжны В. Н. Репниной.

136 Дворец, построенный Петром I для супруги — Екатерины Алексеевны. Строился (1717—1718) по проекту Н. Микетти под наблюдением М. Г. Земцова. Находился в двух верстах от Ревеля.

137 Кочубей Виктор Павлович (1768—1834), граф (1799), князь (1831). Председатель Государственного Совета (1827), канцлер по делам внутреннего гражданского управления (1834).

Его жена Мария Васильевна (урожд. Васильчикова), двоюродная тетка княжны В. Н. Репниной по материнской линии. Их сыновья: Лев (1810—1890), Василий (1812—1850), Михаил (1816—1874), Сергей (1820—1880).

138 Вяземская Елизавета Николаевна, княжна, троюродная сестра княжны В. Н. Репниной по материнской линии. Впоследствии жена Александра Николаевича Хитрово (1805—1865), камер-юнкера (1826), статского советника, Калужского и Смоленского вице-губернатора.

139 Графини Тизенгаузен: Елена Павловна (в замуж. Донец-Захаржевская, 1804—1890), Аделаида Павловна (в замуж, графиня Стакельберг, 1807—1833), Наталья Павловна (1810—1899) — впоследствии жена Виктора Никитича Панина (1801—1874), министра юстиции (1839—1862).

140 Княжна В. Н. Репнина была пожалована фрейлиной вдовствующей Императрицы Марии Федоровны (1759—1828) в 1823 г.

141 Кушелев-Безбородко Александр Григорьевич (1800—1855), граф, с 30 января 1829 г. муж княжны Александры Николаевны Репниной. Камергер, действительный тайный советник, государственный контролер. По Указу 6 апреля 1816 г., как старший из братьев, получил фамилию двоюродного деда — канцлера А. А. Безбородко (1747—1799) и стал называться графом Кушелевым-Безбородко.

142 Мария Николаевна, вел. кн. (1819—1876), в первом браке герцогиня Лейхтенбергская, во втором браке за графом Г. А. Строгановым. Ольга Николаевна, вел. кн. (1822—1892), с 1846 г. жена Вюртембергского наследного принца Карла Фридриха Александра (с 1864 г. короля Вюртембергского Карла I).

143 Эйлер (в замуж, графиня Зубова) Александра Александровна (1808—1870), внучка академика л. Эйлера, фрейлина. Муж — граф Зубов Алексей Николаевич (1798—1864), корнет лейб-гвардии Гусарского полка, потом директор Нижегородской ярмарки.

Дальгейм Мария Ивановна, баронесса, фрейлина.

Россет (в замуж. Смирнова) Александра Осиповна (1809—1882), фрейлина, мемуаристка. Муж — Смирнов Николай Михайлович (1808—1870), дипломат, затем калужский и петербургский губернатор.

Ярцева (в замуж, графиня Суворова) Любовь Васильевна (1811—1867), фрейлина. Муж — граф Суворов Александр Аркадьевич (1804—1882), внук А. В. Суворова, полковник Фанагорийского гренадерского полка, флигель-адъютант, впоследствии генерал-губернатор Прибалтийского края и Петербурга. (Подробнее о них см. — А. О. Смирнова-Россет «Дневник. Воспоминания». М. 1989.).

Вероятно, Козлова Софья Павловна, фрейлина. Муж — Арсеньев Николай Дмитриевич (1803—?).

144 «Алина» — княжна Александра Петровна Волконская, в 1831 г. вышла замуж за Павла Дмитриевича Дурново (1804—1864).

145 Волконский Дмитрий Петрович (1805—1859), князь, гофмейстер, церемониймейстер. С 1834 г. — светлейший князь. Был женат на Марии Петровне Кикиной (1816—1854).

Их дети: Софья (1841—1875), жена своего троюродного брата князя Николая Васильевича Репнина («Шуша»)(1834—?); Екатерина («Кинет») (1846—1898), жена Ивана Александровича Всеволожского (1835—1909); Петр (1845—?) был женат на графине Ольге Петровне Клейнмихель (1845—?). Софья, Екатерина и Петр — внучатые племянники княжны В. Н. Репниной.

146 У графа П. А. Клейнмихеля (1793—1869) было пятеро сыновей: Николай (1837—1876), Александр (1837—1856), Владимир (1839—1882), Константин (1840—1912), Михаил (1848—1872). Возможно, это был Константин. По одной версии он был внебрачным сыном Николая I, узаконенным семьей Клейнмихеля.

147 Кривцов Павел Иванович (1806—1844), камергер (1835), с 1834 г. первый секретарь русского посольство в Риме. С 12/24 ноября 1837 г. муж Е. Н. Репниной («Лили»). Дед Е. Н. Орловой, которой посвящены «Воспоминания».

148 Карл Альберт (1798—1849), король Сардинии из Савойской династии правил с 1831 по 1849 гг., его сын — король Виктор Эммануил II (1820—1878), при нем в 1861 г. произошло объединение Италии, не без помощи Дж. Гарибальди. «Нынешний король» — Умберто I (1844—1900), сын Виктора Эммануила, правивший с 1878 г. В 1900 г. был убит анархистом Бреши.

149 Каламбур, основанный на созвучии французских слов «sa voix» и «Savoie».

150 А. С. Пушкин. «Эпитафия младенцу». 1829 г. По просьбе деда, генерала Н. Н. Раевского, эпитафия была выбита на гранитном саркофаге на могиле мальчика в Александро-Невской лавре.

151 Алексеев Степан Ларионович (?—1828), хорольский уездный предводитель дворянства (1812—1818, 1826—1828). Член полтавской ложи «Любовь к истине». Привлекался по делу декабристов, но был оправдан.

152 Иннокентий (Иван Евсеевич Вениаминов, 1797—1879), с 1821 г. священник, с 1840 г. епископ Камчатский, с 1823 до 1868 гг. просвещал жителей Северной Америки. С 1868 г. митрополит Московский.

153 Кушелева-Безбородко Варвара Александровна («Варенька», «Ваваша») (1829—1896), графиня. Впоследствии жена Петра Аркадьевича Кочубея (1825—?).

154 Кушелева-Безбородко Александра Александровна (1830—1833), графиня.

155 Фикельмон, Шарль-Луи (1777—1857), граф, австрийский посланник в Петербурге (1829—1839) и его жена Дарья Федоровна (урожд. графиня Тизенгаузен) (1804—1863).

156 Кушелев-Безбородко Григорий Александрович (1832—1870), граф, камер-юнкер (1855). Статский советник. Попечитель Нежинского лицея. Прозаик, издатель журнала «Русское слово» (1856—1862).

157 Алопеус Давид Максимович (1769—1831), граф, действительный тайный советник, российский посланник в Берлине.

158 Кушелева-Безбородко Любовь Александровна («Любенька») (1833—?), графиня, фрейлина. С 1853 г. жена графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина (1825—1879), церемониймейстера, гофмаршала, предводителя дворянства Петербургской губернии.

159 Балабины: Петр Иванович (1776—1856), жандармский генерал-лейтенант; его жена Варвара Осиповна (урожд. де Пари) (?—1870). Их дети: Елизавета (?—1883), с 1833 г. жена князя В. Н. Репнина, была ученицей Н. В. Гоголя; Иван (?—1877); Виктор (1812—1864), камергер, тайный советник, дипломат; Евгений (1815—1895), камер-юнкер, коллежский советник, чиновник Министерства народного просвещения; Мария (в замуж. Вагнер) (1820—1901).

160 Капнист Алексей Васильевич (1796—1869), подполковник Воронежского пехотного полка. Член «Союза благоденствия», был арестован, через 4 месяца освобожден. Почетный смотритель миргородского уездного училища (1833), миргородский уездный предводитель дворянства (1829—1835, 1841—1844).

Его мать: Александра Алексеевна (урожд. Дьякова) (1759—?), вдова поэта и драматурга Василия Васильевича Капниста (1753—1823). Внуки А. В. Капниста приходились внучатыми племянниками княжне В. Н. Репниной, т. к. его сын Василий (1838—?) был женат на ее племяннице княжне Варваре Васильевне Репниной.

161 Фактически, Елизавета Петровна и Василий Николаевич жили в разъезде: он в Петербурге, она в Малороссии и за границей. Княгиня Елизавета Петровна страдала психическим расстройством, что отразилось в ее многочисленных письмах к В. Н. Репниной.

162 Князь Н. Г. Репнин-Волконской умер в Яготине 6 января 1845 г.

163 Нессельроде (урожд. графиня Гурьева) Мария Дмитриевна (1786—1849), графиня.

164 Киль Лев Иванович (?—1851), флигель-адъютант Николая I (1831). Почетный вольный член Академии художеств (1832). С 1835 г. полковник л.-гв. Кирасирского полка, затем генерал-майор Свиты. С конца 1830-х гг. начальник над русскими художниками в Риме.

165 Васильчиков Дмитрий Васильевич (1778—1859), генерал-майор, участник Отечественной войны и заграничных походов. С 1830 г. гофмейстер, с 1832 г. егермейстер, с 1838 г. обер-егермейстер. С 1846 г. член Государственного совета. С 1804 г. муж графини Аделаиды Петровны Апраксиной (?—1851), двоюродной тетки княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

166 Графы Лавали: Иван Степанович (1761—1846), камергер, тайный советник, и его жена Александра Григорьевна (урожд. Козицкая) (1772—1850).

167 Цедлиц (1770—1862), австрийский поэт.

168 Людовик (Карл Август) I (1786—1868), король Баварии (1825—1848) и королева Тереза.

169 Александра (Фридерика Вильгельмина Александра) (1803—1892), великая герцогиня Мекленбургская, сестра императрицы Александры Федоровны.

170 Уварова Екатерина Алексеевна (1864—?), графиня, двоюродная племянница княжны В. Н. Репниной.

171 Речь идет о поручике Льве Абрамовиче Баратынском (1806—1858), адъютанте отца княжны В. Н. Репниной. По воспоминаниям Б. Н. Чичерина «Оба они были страстно влюблены друг в друга, но чопорная мать, урожденная Разумовская, не хотела слышать об этом браке, считая Баратынского недостаточно знатным». Он вышел в отставку, «... удалился и остался навеки холостяком, а она никогда не вышла замуж...» (См. «Российский Архив», т. IX, с. 105).

172 Соллогуб Лев Александрович (1812—1852), граф, подпоручик л.-гв. Измайловского полка, в 1835 г. уволен от службы по болезни, впоследствии дипломат.

Муханов Николай Алексеевич (1802—1871), поручик л.-гв. Гусарского полка, в 1830 г. уволен от службы по болезни, впоследствии товарищ министра народного просвещения, член Государственного совета.

Муханов Владимир Алексеевич (1805—1876), камер-юнкер.

173 Росси, Генриетта (урожд. Зонтаг) (1805—1854), графиня, немецкая певица. Ее мужем был граф Пелегрино Росси (1787—1848), французский дипломат итальянского происхождения.

174 Загряжская Наталья Кирилловна.

175 Чернышев Захар Григорьевич (1722—1784), граф, генерал-фельдмаршал.

176 Чернышев Захар Григорьевич (1797—1862), граф, декабрист.

177 Чернышева-Кругликова (урожд. графиня Чернышева) (1799—1847), графиня.

178 Чернышев Александр Иванович (1786—1857), граф (1826), князь (1841), генерал-адъютант, военный министр (1827—1852), с 1848 г. председатель Государственного совета.

179 Левицкий Михаил Иванович (1761—1831), генерал от инфантерии, в 1814—1830 гг. был комендантом Варшавы.

Вдова М. И. Левицкого: Варвара Прокофьевна (урожд. Пражевская) (1786—1837), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины.

Его дочери, фрейлины: Софья (1807—1858); Елена (1819—1850), с 1841 г. жена Николая Александровича Скалона (1809—1857); Юлия, с 1839 г. жена Петра Павловича Титова (1800—1878), декабриста.

180 Лобанова-Ростовская (урожд. графиня Кушелева) Александра Григорьевна (1796—1848), княгиня, жена князя Лобанова-Ростовского Алексея Александровича (1786—1848), тайного советника, сенатора; дочери — Екатерина, в замуж, баронесса Саратога (Сарасага), Любовь (?—1874), в замуж. Рибейра-да-Сильва, Надежда, в замуж. Румбольд.

181 Знакомство Репниных с Н. В. Гоголем состоялось в Бадене в конце июня — июле 1836 г.

182 Арендт Мария Яковлевна (?—1848), жена лейб-медика (с 1829 г.) Николая Федоровича Арендта (1785—1859).

183 Репнин Петр Васильевич (1836—1856), князь.

184 6 декабря 1834 г. князь Н. Г. Репнин-Волконский был уволен с должности Малороссийского генерал-губернатора и назначен членом Государственного совета. Вскоре недоброжелатели обвинили его в хищении казенных денег при постройке Полтавского института благородных девиц, и 28 июня 1836 г. он был уволен от службы. Следствие по этому делу закончилось уже после его смерти, он был признан оклеветанным и полностью не виновным.

185 Дочери А. П. и Д. В. Васильчиковых: Елизавета (1805—1890), в замуж. Протасова, Софья (1809—?), замужем за Н. М. Васильчиковым, Екатерина (1811—?), замужем за графом Г. Г. Кушелевым (1802—1855), Татьяна (1823—?), замужем за графом А. С. Строгановым (1818—1864).

186 Баратынский Лев Абрамович.

187 Один из внучатых племянников княжны В. Н. Репниной: светлейший князь Петр Григорьевич Волконский (1843—1896) или светлейший князь Петр Дмитриевич Волконский (1845— после 1900).

188 Троюродные сестры княжны В. Н. Репниной по отцовской линии: Варвара Алексеевна Оленина (в замуж. Оленина, 1802—1877) и Анна Алексеевна Оленина (в замуж. Андро, 1808—1888).

189 Дурново (урожд. княжна Волконская) Александра Петровна.

190 Кривцов Николай Павлович.

191 Кривцова (урожд. княжна Репнина) Елизавета Николаевна.

192 Уварова Наталья Сергеевна, ее муж надворный советник Иван Петрович Балабин.

193 Графиня Александра Николаевна Кушелева-Безбородко умерла 8 октября 1836 г.

194 В Риме служил будущий муж княжны Елизаветы Николаевны Репниной — Павел Иванович Кривцов.

195 Паэс де ла Кадена, дон, Хуан Мигель (1766—1840), посланник Испании в Петербурге (1825—1835).

196 Томара (урожд. Каламей) Елизавета (1764, Ливорно —1835), жена действительного тайного советника Василия Степановича Томара (1747—1819).

197 Крамер, Жан Батист (1771—1858), немецкий композитор и пианист.

198 Белосельская-Белозерская (урожд. Татищева) Варвара Яковлевна (1764—1792), княгиня.

199 Карамзин Андрей Николаевич (1814—1854), закончил юридический факультет Дерптского университета. Прапорщик л.-гв. Конной артиллерии, впоследствии полковник. С мая 1836 г. по октябрь 1837 г. находился за границей.

200 Гротта-Феррата — греко-униатское аббатство, находившееся недалеко от города Фраскати.

201 Доминикин (Доменико Зампьери, 1581—1641), итальянский художник.

202 Власова (урожд. княжна Белосельская-Белозерская) Мария-Магдалина Александровна (1787—1857).

Павэ Владимир (1811—?), воспитанник М. А. Власовой.

Конти, Лола — римская знакомая княжны В. Н. Репниной и Н. В. Гоголя; в письмах к Марии Балабиной от апреля и ноября 1838 г. из Рима Гоголь упоминает о двух барышнях Конти и их матери.

203 Лаокоон — жрец Аполлона, предостерегавший троянцев от деревянного коня, оставленного греками под стенами Трои. Античная скульптурная группа, представляющая гибель Лаокоона и двух его сыновей, находится в Ватикане.

204 Ченчи — римское семейство, знаменитое в XVI веке как преступлениями и несчастьями, так и богатством. Жестокий и развратный Франческо Ченчи был убит по наущению своей дочери Беатриче и ее брата Джакомо, казненных в 1599 г.

205 Буат, Клод (1765—1824), французский лексикограф, составитель «Словаря французского языка».

206 Фелленберг, Филипп-Эммануэль (1771—1844), швейцарский агроном. В 1806 г. основал в Гофвиле Педагогический институт, обучение в котором проводилось на началах религии и земледельческого труда. Павел Иванович Кривцов учился в Гофвиле в 1817—1823 гг.

207 А. Н. Карамзин погиб в начале Крымской войны, в мае 1854 г. в Малой Валахии. С 1846 г. он был женат на Авроре Карловне Демидовой (урожд. фон Шернваль) (1808—1902).

208 Урусов Лев Павлович (1839—1928), князь, обер-гофмейстер, действительный тайный советник, дипломат. Двоюродный племянник княжны В. Н. Репниной по материнской линии.

209 Авентинский холм — один из семи холмов древнего Рима, куда удалился римский плебс, восставший против патрициев.

210 Н. В. Гоголь тоже был знаком с К. Мейером: «... Мейер теперь в моде, и княжна Варвара Николаевна, которая подтрунивала над ним, первая говорит теперь, что Мейер совершенно не тот, как узнать его покороче...» (Из письма Н. В. Гоголя к М. П. Балабиной, из Рима, апрель 1838 г.).

211 С весны 1835 г. Софья Алексеевна Раевская — вдова генерала Н. Н. Раевского — и ее дочери Елена и Софья жили в Италии. Софья Алексеевна скончалась в Риме 16 декабря 1844 г., Елена скончалась там же 10 сентября 1852 г., перед смертью перейдя в католичество. Обе похоронены в Риме.

212 Корроди, Соломон (1810—1892), итальянский пейзажист.

213 Пинелли, Бартоломео (1781—1835), итальянский художник, скульптор и гравер.

214 Воронцова Мария Артемьевна, графиня.

215 Станкер Анна Антоновна, воспитанница графини М. А. Воронцовой.

216 Виельгорская (урожд. принцесса Бирон) Луиза Карловна (1791—1853), графиня.

217 Виельгорский Иосиф Михайлович (1817—1839), граф. Товарищ Александра II в годы учения; гвардии поручик.

218 Альфьери, Витторио (1749—1803), итальянский драматург и поэт.

219 Граф Дмитрий Петрович Бутурлин.

220 Пожар в Зимнем дворце произошел 17 декабря 1837 г. Восстановленное здание было освящено на Пасху 2 апреля 1839 г.

221 Местр, де (урожд. Загряжская) Софья Ивановна (1778—1851), графиня, с 1813 г. жена графа Ксавье де Местра; тетка Н. Н. Пушкиной.

222 Загряжская Екатерина Ивановна (1779—1842), фрейлина. Сестра графини С. И. де Местр.

223 Тассо, Торквато (1544—1595), итальянский поэт, родом из Сорренто.

224 Кампе, Иоахим-Генрих (1746—1818), немецкий детский писатель, автор немецкого переложения «Робинзона Крузе».

225 Толстая (урожд. Перовская) Анна Алексеевна (1796—1857), графиня. Внебрачная дочь графа А. К. Разумовского — деда княжны В. Н. Репниной.

Толстой Алексей Константинович (1817—1875), граф. Поэт, драматург. В 1837—1840 гг. служил в русской миссии во Франкфурте-на-Майне. Камер-юнкер (1843), флигель-адъютант (1856), егермейстер.

Перевод и публикация Е. Л. ЯЦЕНКО
Сноски

Сноски к стр. 283

*        Мемуары графа С. Д. Шереметева. Т. 3. М. 2005. С. 186

Сноски к стр. 293

*        Я только что причитала в дневнике моей бабушки с отцовской стороны княгини Александры Николаевны Волконской36, что эта пьеса называлась «Волшебная кошка». (Прим. автора).

Сноски к стр. 296

*        милое дитя (итал.)

Сноски к стр. 300

*        пиротехник (нем.)

Сноски к стр. 301

*        от piekfein — изысканная, изящная (нем.)

Сноски к стр. 302

*        пастушья сума (укр.)

Сноски к стр. 303

*        увалень (франц.)

Сноски к стр. 309

*        bigolis u stufato — род макарон с тушеным мясом (итал.)

Сноски к стр. 310

*        служанка-госпожа (итал.)

Сноски к стр. 311

*        скука (итал.)

Сноски к стр. 312

*        всей душой (итал.)

Сноски к стр. 317

*        я боюсь (нем.)

Сноски к стр. 318

*        Мой дед сделал ему какое-то доброе дело, какое и когда — я не знаю. (Прим. автора).

Сноски к стр. 322

*        нижайше прошу прощения (англ.)

Сноски к стр. 323

*        вполголоса (итал.)

**      Перевод с ломаного франц. яз. (Прим. пер.)

Сноски к стр. 337

*        Castrum doloris — погребальный катафалк (лат.)

Сноски к стр. 352

*        именно так,... прекрасно (нем.)

Сноски к стр. 360

*        редкая, особенная женщина (нем.)

Сноски к стр. 361

*        еврейская улица (нем.)

Сноски к стр. 362

*        Она не ступает, не танцует, она летает (нем.).

Сноски к стр. 368

*        площадь (итал.).

Сноски к стр. 369

*        Я не могу, мне дурно! (нем.)

Сноски к стр. 372

*        морская санитарная служба (итал.)

Сноски к стр. 375

*        Ты слышала? (нем.)

Сноски к стр. 376

*        дублон (итал.).

**      я понял (итал.).

Сноски к стр. 377

*        князь, княгиня (итал.)

Сноски к стр. 380

*        решетка (итал.).

Сноски к стр. 385

*        Молчите, ради Бога! (ит.)

Сноски к стр. 386

*        дом (итал.)

Сноски к стр. 388

*        lazaronis — искаженное lazzarones — босяки (итал.)

Сноски к стр. 389

*        княгини (итал.).

0

10

http://s7.uploads.ru/aUqKE.jpg

Portrait of the Family of Prince Nikolay Repnin. Artist Anonymous. State Hermitage, St. Petersburg. 1820s.

0


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Репнин Николай Григорьевич.