Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.


Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.

Сообщений 1 страница 10 из 43

1

СОФЬЯ МИХАЙЛОВНА САЛТЫКОВА

(20.10.1806 - 4.3.1888).

https://img-fotki.yandex.ru/get/38393/199368979.5/0_19d1ae_30bce302_XXL.jpg

К. Шлезигер (I пол. XIX в.) Портрет баронессы Софьи Михайловны Дельвиг. 1827 г.
Бумага, акварель, карандаш. 15,4х12,8 см.
Государственный музей А. С. Пушкина, Москва.


В «Биографическом справочнике» 1988 г. издания под редакцией С.В. Мироненко опечатка - 4.3.1828, у Б. Модзалевского рождение датируется 20.12.1806.

Отец - Михаил Александрович Салтыков (р. 1767), действительный камергер при дворе Александра I.
Мать - Елизавета Францовна Ришар (ум. 4.11.1814, в Казани).

Воспитание и образование закончила в Петербургском женском пансионе девицы Елизаветы Даниловны Шрётер.
Одним из ее педагогов был Пётр Александрович Плетнёв.

Была знакома со многими декабристами.

Внимание влюбленного П.Г. Каховского льстило ей, однако отец был против этого брака.

На уговоры декабриста о тайном венчании отвечала отказом.
Со временем эта любовь стала тяготить Салтыкову и за полтора месяца до восстания она вышла замуж за А.А. Дельвига.

Казнь Каховского никакого сожаления не вызвала.

Вторым браком с лета 1831 замужем за Сергеем Абрамовичем Баратынским.

Дочь — Елизавета (7.5.1830 — август 1913).

В 1866 г. вторично овдовела.
В 1880 г. потеряла единственного сына.

Умерла в Маре.

0

2

"Холодная и ветреная кокетка, баронесса Дельвиг…"

Это была бы исключительно дущещипательная мелодраматическая история в стиле салонных романов того века, - если бы отнюдь не салонный ее конец.

Девушку звали Софья Михайловна Салтыкова - единственной дочке богатого московского помещика было на момент начала этой истории (1823 год) - около 18 лет.

Барышня Салтыкова - юная прекрасная кокетка - проводила дни своего девичества в отцовской усадьбе в Смоленской губернии, скучая, ожидая женихов и ведя от скуки переписку со своей подружкой - такой же светской барышней.
Ах, этот эпистолярный девятнадцатый век! - такой переписки просто не бывает в наши дни, и даже появление e-mail не возродило в полной мере утраченное искусство эпистолярного жанра былых времен. Переписка двух скучающих барышень и сохранила историю этого краткого романа, - для того, чтобы век спустя ее нашел и опубликовал известный в свое время историк, филолог и архивист Б. Модзалевский.

Барышню Салтыкову увидел проживавший поблизости же под Смоленском будущий декабрист Петр Каховский - у него там было крошечное отцовское имение, выморочное и убыточное.
Проще говоря, Каховский по меркам тех времен считался не просто бедным - нищим (к тому же он только что вышел в отставку по болезни - в ничтожном чине армейского поручика), - и уж конечно, никак не был подходящей парой для Сонечки Салтыковой.

Однако этот самый нищий обладал пламенной, пылкой душой (в придачу к неуравновешенному характеру) - и любовь его вспыхнула ярким пламенем, озарив на недолгое время его неказистую жизнь.
Сонечка же, - игралась со скуки, завлекая в извечные тенета женского коварства незадачливого кавалера, но постепенно и сама увлекаясь, вдохновленная пылом разворачивающегося романа (роман, разумеется, был чисто платоническим).
Конечно, о браке не могло быть и речи - родители Сонечки были категорически против.

"Употреблял все способы пробыть в Крашневе, чтобы еще видеть вас, но все напрасно; читал записку вашего батюшки, он жесток против меня. Говорили ли вы с ним? Бога ради, скажите, что он сказал вам? Есть ли какая надежда, что должен делать я? Отвечайте, заклинаю вас! Можете ли опасаться меня, я дышу вами, не могу выразить, что чувствую, как терзаюсь, расставаясь с вами, и так неожиданно! Ехать ли мне в Петербург? Писать ли к брату вашему, просить ли его, чтоб он помог нам? Неужели все погибло для меня? Вы еще можете быть счастливы, но я, - где найду ту точку земли, где бы мог забыть, не любить вас? Ее нет для меня во Вселенной. Верьте, бури глас не в силах выразить мук моих.
Софья Михайловна, я не казался против вас иначе, как я есть, вы должны знать меня, я уверен в вас, вы не захотите играть мною, я много уважаю вас, чтобы мог это думать… Прощайте, друг, Бог, жизнь моя, если любите меня, пишите все, что произошло без меня, отвечайте скорей, молчание ваше убьет меня.
Прощайте, и за пределом гроба, если не умирает душа, я ваш…"

Молодые люди дошли было до того, что Софья Михайловна собралась сбежать вместе со своим нареченным из-под родительской крыши и венчаться тайком, - но в последний момент барышня Салтыкова передумала, и влюбленный Пьер Каховский напрасно прождал свою возлюбленную.
Вскоре после этого, вероятно, прознав о готовящемся побеге, родители запретили Сонечке видеться с Каховским, и довольно быстро увезли ее из имения в Москву.

Еще письмо:
"Жестоко! Вы желаете мне счастья - где оно без вас? Вам легче убить меня - я не живу ни минуты, если вы мне откажете. Я не умею найти слов уговорить вас, прошу, умоляю, решитесь! Чем хотите вы заплатить мне за любовь мою? Простите, я вас упрекаю; заклинаю вас, решитесь, или отвечайте - и нет меня! Одно из двух: или смерть, или я счастлив вами; но пережить я не умею. Ради бога, отвечайте, не мучьте меня, мне легче умереть, чем жить для страдания. Ах! Того ли я ожидал? Не будете отвечать сего дня, я не живу завтра - но ваш я буду и за гробом".

Однако в тот момент Каховский не умер - вскоре он тоже уехал: сначала путешествовать за границу, залечивать раны сердца, - а где-то через год поселился в Петербурге.
А осенью 1825 года с подачи Рылеева стал членом Северного тайного общества.
Одинокий, бедный, неприкаянный, разочаровавшийся в жизни, - он вызывался на роль цареубийцы, и Рылеев поощрял его в этом стремлении, готовя своего рода кинжал, человека, стоящего вне Общества, которым можно было бы пожертвовать после победы.

Накануне 14 декабря Рылеев повторил свое предложение Каховскому и вручил ему кинжал, тот было сначала согласился, однако в последний момент отказался - по причинам странным и непонятным.
Однако отправился на площадь и успел там натворить дел - выстрелом смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга Милорадовича, приехавшего на площадь агитировать восставших разойтись, застрелил командира лейб-гренадерского полка Стюрлера и ранил еще одного офицера, выступавшего на стороне правительственных войск.
Был арестован в тот же вечер. Следствие по делу Каховского - особая, трагическая история, рассказывать которую здесь я не возьмусь.
Скажем только лишь, что в письмах своих на имя императора, мотивируя свои действия в обществе и на площади, прорвалось несколько раз - о том, что с "некоторых пор жизнь моя стала мне не дорога".
Стоял ли у него перед глазами призрак юной Софи Салтыковой - кто знает?

25 июля 1826 года Каховский был казнен в числе пятерых.

А Сонечка?

Вот отрывки из писем, которые она писала подруге вскоре после разрыва:

"Поверишь ли? - я сама не узнаю себя. Я не безразлично отношусь к Пьеру… Да, я люблю его, я не хотела себе в этом сознаться, но я не могу больше скрывать этого от себя, я перечитываю его письма, я повторяю в уме все, что он говорил, все обстоятельства, все подробности моих приключений; затем я вспоминаю, что он тут, что я его, быть может, увижу - и вижу, что я сама ошиблась, что я хотела уверить себя в том, что вылечилась, не вылечившись в действительности… Дорогой друг! Если бы я могла выйти за Пьера! Откуда это, что я все еще принадлежу ему?"

"Я думаю, что даже если я забуду Пьера, но никогда никого не полюблю…"

Однако через некоторое время после своего несостоявшегося бегства с Каховским Сонечка вышла замуж (незадолго до восстания 14 декабря).
И муж ей достался замечательный, - во всяком случае, оставивший заметный след в русской литературе и истории.
Лицеист Антон Дельвиг, поэт и одноклассник Пушкина - видимо, показался достойной Сонечки парой ее капризным родителям (хотя богатством, вроде бы, также не мог похвастать - может быть, родителей привлекли баронское звание, и лицейское образование, считавшееся в то время элитным и "перспективным").

Брак оказался неудачным.
Современники - писатели, литераторы, журналисты, знакомые с семьей Дельвиг - говорили о том, что у баронессы Дельвиг было холодное сердце, что была она ветреной и пустой кокеткой, что дела и интересы мужа для нее ничего не значили.

Рассказывали о ее многочисленных изменах - женщина эта, еще совсем молодая и, видимо, очень красивая, была любовницей едва ли не всего литературного бомонда того времени - в том числе, кстати, Адама Мицкевича, известного журналиста и литератора Панаева, да, наверное, и многих других.

Теперь сложно сказать, была ли она вообще такая ("стерва" - сказали бы сейчас), - или, может быть, мстила за что-то Дельвигу лично - быть может, вспоминала Каховского?

Вероятно, самого Дельвига она не любила, вышла за него замуж, лишь покорная воле родителей.
Говорят, что Дельвиг был в числе свидетелей казни декабристов 25 июля на кронверке - смотрел издали, из-за рва.
Казнь состоялась около шести часов утра - а современники дружно вспоминают о том, что Антон Дельвиг был редкая засоня.
Была ли с ним в тот день его жена - неизвестно, и можно только догадываться о том, что подвигло Дельвига встать в такую рань вопреки своим собственным привычкам.

Дельвиг не долго прожил на свете, умер в возрасте всего 33 лет. Друзья обвиняли в том числе и его жену - за ее холодность и бездушие, за то, что свела своего мужа преждевременно в могилу. Детей у четы Дельвиг не было.

Софья Михайловна недолго продержалась во вдовах - менее полугода спустя выскочила замуж за брата поэта Баратынского.

И опять то же самое - измены, кокетство увядающей красавицы, и ранняя смерть мужа.

"Это прямо-таки какая-то роковая женщина подле русской поэзии - все, кто любил ее, умирали" - примерно так высказался в те дни один из современников.

Третьим браком она вышла замуж за князя Гагарина - и, кажется, родила детей. Больше мне о ней ничего не известно - она умерла в 1888 году глубокой, всеми забытой старухой.

0

3

Из писем А.А. Дельвига к невесте С.М. Салтыковой:

"Завтра, надеюсь, увидеть вас и поблагодарить за драгоценное внимание ваше к человеку, для которого вы всё и который называется вас обожающим Дельвигом. (Вторая половина мая 1825г.)."

"Я рад, как дитя, и письму вашему и уверенности, что вас увижу через несколько часов. Целую письмо моей Софии, в ожидании, скоро расцеловать её ручки. (Вторая половина мая 1825 г.)."


"...я квартеру нашёл, и прекрасную. Красить нечего, она чиста, как игрушечка, и в ней не стыдно будет жить опрятно. (30.09.1825)


"Милая Сонинька, графиня Прасковья Петровна просит тебя, не можешь ли ты быть у неё завтра в одиннадцать часов и одна. Ей нужно с тобой видеться и поговорить о нашей свадьбе. Употреби ради любви моей все старания исполнить её желание. Прощай, душа моя, да постарайся о свидетельстве. Целую тебя, моего ангела. Твой Дельвиг. (Октябрь 1825)."


"Поздравляю моего ангела, мою миленькую Сониньку, с Днём рожденья. Дай бог ей всего прекрасного, достойного её сердца. Здорова ли ты? Весело ли встретила нынешнее утро? Не плакала ли вчера? Я ежели бы мог плакать, верно бы не переставал целый вчерашний день: так мне было скучно. Когда можно будет видеть тебя? Прощай, душа моя, целую тебя. Твой друг. (Середина октября 1825 года)".

0

4

А.А. Дельвиг

" За что, за что ты отравила..."

За что, за что ты отравила
Неисцелимо жизнь мою?
Ты, как дитя, мне говорила:
"Верь сердцу, я тебя люблю!"

И мне ль не верить? Я так много,
Так долго с пламенной душой
Страдал, гонимый жизнью строгой,
Далекий от семьи родной.

Не ль хладным быть в любви прекрасной?
О, я давно нуждался в ней!
Уж помнил я, как сон неясный,
И ласки матери моей.

И много ль жертв мне нужно было?
Будь непорочна, я просил,
Чтоб вечно я душой унылой
Тебя без ропота любил.

(1829 или 1830 год).

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/38393/199368979.5/0_19d1af_9b14d15d_XXL.jpg

С.А. Боратынский (?).  Портрет Софьи Михайловны Боратынской, в первом браке Дельвиг (урожд. Салтыковой). 1849-1850 годы.

На   портрете изображена Софья Михайловна Боратынская (урожденная Салтыкова, 1806—1888), вдова барона Антона Антоновича Дельвига, вышедшая второй раз замуж за Сергея Абрамовича Боратынского (брата поэта). В нем отчетливо прослеживается внешнее сходство с изображением Софьи Михайловны на дагерротипе, хранящемся в подмосковном Музее-усадьбе Мураново, и на более поздних ее фотографиях.
По свидетельству современников, Софья Михайловна была натурой пылкой и простодушной, но вместе с тем не лишенной тонкого ума и очень образованной. В Петербургском женском пансионе Е.Д. Шретер, где училась Софья Салтыкова, преподавал поэт и писатель П.А. Плетнев, сумевший привить своей ученице интерес к литературе. Софья Михайловна особенно любила поэзию А.С. Пушкина, знала наизусть все напечатанные его произведения, отчего получила прозвище «Александра Сергеевна». Вся пылкость и темпераментность характера юной Салтыковой воплотились в кратковременном романе с декабристом П.Г. Каховским, чья жизнь в числе пяти осужденных оборвалась в 1826 году на виселице в Петропавловской крепости.
В замужестве за А.А. Дельвигом Софья Михайловна вела столичную светскую жизнь, являясь центром притяжения друзей мужа, которые посвящали ей свои литературные произведения. Среди них — Плетнев, Илличевский, Сомов, Деларю. Выйдя замуж второй раз, с дочерью от первого брака (баронессой Елизаветой Дельвиг) она стала безвыездно жить в тамбовском имении Мара, воспитывая детей, занимаясь хозяйством и страдая из-за вынужденного уединения. Ее размеренная провинциальная жизнь нарушалась и как-то скрашивалась лишь присутствием часто гостивших здесь Евгения Абрамовича с семьей, да посещениями друзей Боратынских, также проживавших в тамбовских поместьях, — Кривцовых и Чичериных — людей незаурядных и творческих. По силе и разнообразию дарований не уступал своим друзьям и муж Софьи Михайловны — Сергей Абрамович Боратынский, который также заметно выделялся среди своего поколения: медик по призванию и образованию, бескорыстно лечивший всех в округе, превосходный знаток архитектуры и живописи, музыкант, изобретатель-механик, гравер и ювелир.
На тамбовском портрете у Софьи Михайловны Боратынской несколько усталое, неулыбчивое лицо, свойственное матери большого семейства и хозяйке дома, обремененной многими заботами, но еще не лишенной врожденной привлекательности и обаяния. Художнику вполне удалось сгладить главные недостатки внешности и следы беспощадного времени, которые, как правило, так беспокоят хорошеньких женщин во время портретирования. Известно, что Софья Михайловна очень критически подходила к своим изображениям, всегда заботясь о том, чтобы выглядеть на них выразительной. Так, например, она писала подруге А.Н.Карелиной по поводу своего портрета, выполненного К. Шлезигером в 1827 году: «Мне сделали лицо немного широкое, так же как и нос; ты знаешь, что он у меня немножко широковат; поэтому, если его уширить хоть совсем чуть-чуть, хоть на волосок, он становится уже бесформенным...».

0

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/70180/199368979.5/0_19d3c2_4027881a_XXXL.jpg

ДЕЛЬВИГ Антон Антонович.

АНТОН ДЕЛЬВИГ

В первой половине мая1825 г. Дельвиг познакомился с восемнадцатилетней девицей Софьей Михайловной Салтыковой, тотчас влюбился и 30-го числа сделал уже формальное предложение.
Оно было принято, но отец невесты, человек совершенно взбалмошный, дав согласие на брак, затем стал всячески отдалять его и даже пытался расстроить вовсе.

Пять месяцев Дельвиг прожил в тревоге неописуемой. Его письма к невесте поражают сочетанием самого высокого романтического стиля с простодушием и наивностью, может быть, уже даже не делающими чести автору. Во всяком случае, чистая душа Дельвига и безграничная любовь к "Ангелу моему Сониньке" видны в каждом слове. Наконец упорство изверга и тирана (которого Дельвиг в письмах с ужасом называл "он", не смея начертать его грозное имя) было сломлено. 30 октября состоялась свадьба.

Известен только один роман Дельвига до романа с Софьей Михайловной: он протекал в безнадежном и робком обожании. Вероятно, кое-какие холостяцкие грехи за ним числились; надо думать, что знаменитое заведение Софьи Остафьевны с ее воспитанницами было ему знакомо. Известно, что он однажды зазывал туда Рылеева. Но, конечно, женившись, он порвал с такими воспоминаниями.
Вульф, близко, и даже слишком близко знавший семейную жизнь Дельвига, называл его "примерным мужем". За месяц до свадьбы он писал невесте: "Я квартеру нашел, и прекрасную. Красить нечего, она чиста, как игрушечка, и в ней будет стыдно не жить опрятно".
Он поспешил определиться на новую службу и вообще собирался свить гнездо прочное, мирное и уютное.

Софья Михайловна во многом являла противоположность мужу: она была хороша собой, обладала очень решительным характером и предприимчивостью в делах сердечных. (Между прочим, раньше, чем с Дельвигом, был у нее роман с декабристом Каховским.) Трудно сказать, что заставило ее выйти замуж за Дельвига, у которого не было ни привлекательной внешности, ни денег, ни положения, ни даже литературной славы. Вряд ли она могла им действительно увлечься - и сам Дельвиг это подозревал еще во времена жениховства. Если просто спешила она выйти из-под отцовской опеки и "выпрыгнуть", как тогда говорилось, за человека, который станет во всем ее слушаться и не посмеет стеснить ее свободы, - то, конечно, лучшей партии, нежели Дельвиг, нечего было искать. Дельвиг тотчас очутился под башмаком у нее.
Вскоре явились и поклонники: Яковлев, бывший лицеист, был одним из первых.

Может быть, все было бы еще не так плохо, если бы Дельвиг умел уберечь жену от опасных влияний. Но он допустил, чтобы в том же доме, в соседней квартире, поселилась Анна Петровна Керн, недавно разведенная.

В ту пору многие, так или иначе, пользовались ее щедротами - в том числе Лев Пушкин, Никитенко, Андрей Иванович Дельвиг (молодой инженер, двоюродный брат поэта), наконец - Пушкин, только теперь легко, но без особой радости получивший все то, чего безуспешно, но пламенно добивался два года тому назад. Несмотря на разницу лет, Керн сдружилась с Софьей Михайловной. Вместе они выезжали, вместе брали уроки английского языка и проводили целые дни неразлучно. В доме Дельвигов чаще запенилось шампанское, Софья Михайловна полюбила цыганское пение и поездки на тройках за город, в Красный Кабачок. Дельвиг охотно и сам принимал участие во всем этом, а Софья Михайловна тем временем все более подпадала влиянию Керн.
Она уже была окружена целой "толпой молодежи столичной".
В декабре 1827 года у Анны Петровны в доме появился ее кузен, Вульф, который был прежде в связи с нею, а потом в полусвязи с ее сестрой Лизой. Сам Пушкин воздавал должное вальмоническим талантам Вульфа. Софья Михайловна с первого дня стала выказывать ему явную благосклонность.
Вульфу она очень нравилась, но ему не хотелось гулять на щет Дельвига, как он выражается в своем дневнике. Памятуя, быть может, закон Брантома, по которому изменой должны считаться лишь деяния самые несомненные, но и не желая упускать приятный случай, он старался ограничиваться ухаживаниями, затем поцелуями. Он то приезжал в Петербург, то вновь уезжал, и роман таким образом длился с перерывами два года. Софья Михайловна требовала все большего, но Вульф не пошел дальше длительных "разговоров пламенным языком сладострастных осязаний".
Неизвестно, однако, чем бы все это кончилось, если бы в феврале 1829 года Вульф не уехал надолго из Петербурга, провожаемый бурными слезами Софьи Михайловны. Буквально силою вырвавшись из ее судорожных объятий, он бросился в сани и поскакал прочь с памятной ему Владимирской улицы.

Дельвиг все это время приметно страдал от ревности (к которой, впрочем, имел поводы и до Вульфа). Но Софья Михайловна умела смирять его: она "часто делала такие сцены мужу, что их можно было выносить только при его хладнокровии".
7 мая 1830 года у Дельвига родилась дочь *. То была последняя и, вероятно, единственная улыбка счастья в его семейной жизни. Вскоре после того он уже имел основания ревновать снова - на сей раз к доктору Сергею Абрамовичу Боратынскому, брату поэта. В этом печальном состоянии он окончил жизнь свою - 14 (26) января 1831 года, за месяц до свадьбы Пушкина. Ему было всего тридцать два года.
______________________
* Она умерла только в 1913 году.
______________________

Недели через две после его кончины А. П. Керн написала Вульфу письмо, в конце которого прибавляла: "Забыла тебе сказать новость: Б. Д. переселился туда, где нет ревности и воздыханий!" Эта шуточка покоробила даже Вульфа. Софья Михайловна полгода спустя вышла за Боратынского.

0

7

А.Е. Махов.

«Опасение верности» (Салтыкова (Дельвиг) Софья).

 
Открыты шея, грудь и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе,
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
 
И Девы-Розы пьем дыханье —
Быть может — полное Чумы!
 
Все вышеприведенные восклицания —
А.С.Пушкина
 

Конечно, действие истинно русского романа должно разворачиваться зимой — все в порядке, так оно и происходит. Градус романа низкий, вполне минусовой: кульминация его приходится на эротические игры в чуткий мороз под медвежьей шкурой, что придает нашему и без того мрачноватому герою зловещее сходство с локисом  (что поделаешь: где зима, там и славянский фольклор!.. шкура, кстати, — бывают нестранные сближения — пушкинская: Вульф то ли незадолго до, то ли сразу после приключения поменялся с Пушкиным шубами, приплатив 75 рублей).
....Градус романа минусовой — и если средневековые филологи справедливо нас учат  об  аллегории, скрытой за всякой буквальностью (Littera gesta docet, quid credes allegoria; любовь ведь как-то мистически связана с восхождением от конкретного к абстрактному, от вещи к символу), то никуда нам не уйти и от банальной, аллегории мороза — вот она уже скучает в дверях.
Итак, мороз чувств и чувственности — мороз любви. Как ни странно, наш герой — для Вересаева, биографа Пушкина, гнусный развратник, для Пушкина милый ученик в любовной науке, для одной простодушной девочки, наблюдавшей за забавами Пушкина-Вульфа в Тверской губернии, «Алексей Николаевич Вульф, который любил влюблять в себя молоденьких барышень и мучить их» , — наш герой, однажды, за шахматной доской, поразивший Пушкина мрачным (и, как оказалось, точным) предсказанием чумной эпидемии (не сетуй, читатель, что рядом с любовью туг же появились мороз и чума — мотивы лучше сразу завязать в тугой узел, чтобы Эроту, наглому распускателю завязок, было над чем потрудиться), — словом, этот наш вроде как бы российский Казанова, в своем дневнике подаривший нам «целое откровение для истории чувства и чувствен¬ности среднего русского дворянства 1820-30-х годов» (еще один биограф, Щеголев), чувственностью, по собственным признаниям, не отличался. «Я слишком рассудителен и холоден, чтобы питать безнадежные чувства», ? пишет он в одном месте ; «не имею с природы пылких страстей», — признается в другом месте ; самой Анне Петровне Керн лишь иногда удавалось «возбудить мою холодную и вялую чувственность» . Любуясь, сравнивал себя — строкой Языкова — с волною: «Горит, блестит, но холодна!» .
А поскольку нас, адептов восхождения к Абсолютному Эросу, интересует не сам Вульф, а русская любовь как таковая (пусть в ее частном проявлении), то придется признать, что дневники Вульфа — этот первый скандально-откровенный «памятник русской чувственности» — вроде бы фиксируют отсутствие таковой.

Вот первая оригинальная черта русской любви, как она явлена у Вульфа. Но что в таком случае вместо чувственности? Помещик Вульф (со всей его пресловутой откровенностью) хозяйничает на задворках биографий русских поэтов каким-то мрачным демоном обладания. Если Пушкин по поводу Анны Керн создал этакий эталон поэтической сублимации, где в гладкой стене абстрактных формул, наваленных как попало («гений», «чудный», «чистый», «настало», «явилась»  и т.п.), лишь совсем уж помешавшийся краевед будет безуспешно искать биографическую скважину, — то Вульф ее имел, о чем и сообщает простодушно. Если Пушкин воспел дикую красу своих калмычек и нечитание ими «Сен-Мара», — то Вульф своих калмычек (в его случае — молдаванок, полячек) имея, в чем расписывается. Если в Софье Салтыковой счастливый барон Дельвиг обрел ту «милую деву», что «все искал душою я», а Плетнев в чопорном  сонете назвал ее «душистой лилией», то Вульф (собственные слова) «не имел ее совершенно потому, что не хотел». Если Пушкин забавлялся куртуазной игрой с Лизой Полторацкой — то Вульф ее имел; если Пушкин обессмертил Сашу Осипову в неприступно-безжалостной (сжальтесь!) Алине, — то Вульф ее имел; если Пушкин суеверно боготворил в Наталье Гончаровой мадонну, — то Вульф... не пугайся, читатель! Просто наш герой, похоже, не сомневался, что получил бы от Пушкина нечто с надписью «Победителю-ученику...» (и так далее),  если  бы  захотел, — во всяком случае, сестре Анне он пишет с явным сознанием своих выдающихся возможностей, стесненных лишь обяза¬тельствами дружбы: «... я не столько нетерпелив видеть Госпожу Пушкину, потому что я себя изведал — и смиряюсь» .

Имение есть сущность Вульфа — подлинного русского помещика. Волею судеб заброшенный в украинско-бессарабские степи, наш унтер-офицер Гусарского принца Оранского полка, удаленный от женщин (а «женщины — все еще главный и почти единственный двигатель души моей» ), оказывается перед экзистенциальной дилеммой: «Быть или иметь?» Проводя все свое время в обществе какой-то жалкой и к тому же в силу обстоятельств недоступной ему трактирщицы, Вульф находит ответ на этот вопрос. Быть... конечно, быть! Но как? Не просто быть, а быть с... с кем бы вы думали? Ответ целиком так хорош, что его стоит выделить курсивом:  «Меня томит желание быть с женщинами, если нельзя их иметь»
Кажется, в полной мере своей страсти (если туг можно говорить о страсти — но заметил же сам Вульф: «страсти мои вещественны») Вульф отдался лишь выйдя в отставку и уединившись в своем имении (читатель, смотри не только под ноги, но и вверх: туг над буквальностями понаразвешаны метафоры). «Последние 40 лет жизни А.Н.Вульфа прошли очень однообразно в заботах о хозяйстве», — замечает биограф ; да, внешне все выглядело прозаично: Вульф приводит в порядок запущенное поместье, создает молочный и сыроваренный заводы — при этом становится крайне скуп, вызывая у новой тригорской молодежи смех жалкими клячами своей повозки и колпаковидной черной фуражкой; питается, как злословили, лишь рыбой, им самим же пойманной в пруду… Его (и пушкинские) пассии, кажется, от него не отставали: вот Анна Ивановна Колзакова (урожденная Бегичева), предмет юношеского увлечения, просит в 1858 году у Вульфа совета: не обратить ли ей свое хозяйство из трехпольного в четырехпольное или лучше в пятипольное... Хозяйственная наука вытеснила любовную? Не так просто. В одном месте «Дневников» Вульф описывает гаремные наклонности своего дяди Ивана Ивановича, и не подозревая при этом, что предсказывает собственное будущее: до нас дошло достоверное предание о том, что в Малинниках Вульф устроил гарем из 12 крепостных девушек, а также присвоил себе «право первой ночи». При этом так и остался холостяком.
Не правда ли, образцовый пример восхождения чувства к Эросу ? как таковому — Эросу обладания? Вульф хотел (когда действительно хотел) иметь женщин, но в глаголе «иметь» от частого употребления может и стереться переходность, и вот наш герой уже просто хочет иметь, и он имеет в своем имении все, что можно иметь.
Вульф хотел иметь женщин, но боялся, как огня, их верности. Нельзя иметь то, что тебе верно (наверно, потому, что верное тебе уже само тебя имеет). Об этом он написал сам с поразительной прямотой (оботри ниже, в тексте дневника).
И при всем при этом благодетельная основа русской любви — «мысль семейная» — все же имеет к Вульфу-холостяку самое прямое отношение. Вот что, пожалуй, особенно резко отличает Вульфа от Казановы западного типа! Что может быть парадоксальнее в любовных похождениях, чем упорная верность родовому гнезду? — но именно таковы похождения Вульфа. Достаточно сказать, что Елизавета Петровна Полторацкая и Анна Петровна Керн — сестры, дочери Петра Марковича Полторацкого и Екатерины Ивановны Вульф, родной тетки Вульфа.
Любопытно, что это свойство Вульфа служило поводом частых упреков со стороны родственниц, которых тревожила маниакальная вульфова верность «своим», и Вульфу приходилось оправдываться перед сестрой Анной: «Я готов сделать обет никогда не молиться родным божествам, но виноват ли я, когда я нахожу в одной то, а в другой другое любви достойным?»
Ничто не помогало: вне контакта с «родной кровью» Вульф словно бы лишался ореола обольстителя. «Самонадеянности я столько потерял, что даже и с женщинами я застенчив до юношеской стыдливости», — записывает он в дневнике во враля своего прозябания в далекой степной деревне .
Феномен вульфовой любовной семейности — не в самом факте любви к сестрам, но скорее в странной путанице, которая возникла между эротическими и братско-сестринскими отношениями. Анна Петровна Керн, любовница Вульфа, в каком-то другом плане все-таки оставалась для него сестрой, что позволяло им свободно откровенничать друг с другом насчет своих любовных похождений на стороне; под старость их отношения приняли чисто семейственный облик — в поздних письмах Анна Петровна называет Вульфа «мой верный друг и моя всегдашняя опора» . И напротив, испытывая к родной своей сестре Анне чисто родственные чувства, Вульф в куртуазной своей щедрости все-таки договаривается до желания расцеловать «твои ручки, даже ножки — от восторга…» '
Получается, что Вульф хотел иметь лишь то, чем был. Чем был он сам или что было им самим — свой род, свою кровь. Вновь и вновь возвращался он «к себе в своих» — и умер, и похоронен там же, где родился.
Стало быть, быть...

 
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ
 
Поздняя осень в Петербурге, 1828 год. Вульф готовится к поступлению на военную службу. Здесь же две его любовницы — сестры Полторацкие: Лиза и Анна (в замужестве Керн). Лиза испытывает к Вульфу сильное и мучительное чувство; отношения с Анной носят, напротив, взаимно легкомысленный характер. В конце сентября Лиза, полная недобрых предчувствий, уезжает в имение отца в Тверскую губернию. Анна Петровна живет в одном доме с семьей Дельвигов (Загородный проспект, участок дома №1, дом снесен в 1986 году), куда Вульф наведывается весьма часто и начинает приударять за женой Дельвига, Софьей Михайловной, продолжая и интимную связь с Анной Керн.
Декабрь ? начало января 1829 года Вульф проводит в Тверской губернии, где происходит неприятная сцена с Лизой, прослышавшей о его петербургских похождениях.
В январе того же года Вульф возвращается в Петербург, его отношения с Софьей и Анной продолжаются в том же духе. Наконец, в феврале 1829 года он отправляется в действующую армию (шла русско-турецкая война).
 
 
А.Н.Вульф. Из дневников 1828-1830 гг.

20-26 сентября 1828г... Разлука близкая  с Лизою заставляла меня тоже чаще с нею быть. Справедливо она жаловалась на мою холодность и прощала ее; любовь всегда снисходительна, легко верит тому, что желает, а самолюбие помогает нам обманывать себя. — Мне хочется  кинуть суетное желание нравиться женщинам: это слишком жестокая забава; ради одного времени, которое на нее тратишь, уже вредна она, не упоминая душевного спокойствия, которое она может погубить. 25 вечером я простился с матерью и с нею, поехавшей вместе отсюда. Я ни за что не хотел бы в другой раз в жизни быть столь же счастливым, как был. ? Занимаясь женщиной, несравненно более страдаешь, чем бываешь счастлив. — Не знаю, буду ли я иметь силы вперед отказаться от желания быть любимым и от чувственных наслаждений, но хотел бы никогда не входить в искушение. — Если бы можно было возвратить ей спокойствие! Может быть, это большое незнание женщин — опасение их верности, но одна такая такая возможность мне страшна.
14 октября …вечер провел с Дельвигом и Пушкиным. Говорили об том и другом, а в особенности об Баратынском и  Грибоедова комедии Горе от ума, в которой барон, несправедливо, не находит никакого достоинства.

В 10 часов ушли они ужинать, а я остался с Анной Петровной и баронессою . Она лежала на кровати, я лег к ее ногам и ласкал их. Анна Петровна была за перегородкою; наконец вышла на минуту, и Софья подала мне руку. Я осыпал ее  поцелуями, говорил, что я счастлив, счастлив, как тогда, как в первый раз целовал эту руку. ? Я не думала, чтобы она для вас имела такую цену, — сказала она, поцеловав меня в голову. Я все еще держал руку, трепетавшую под моими лобзаниями; не в силах выдержать мой взгляд, она закрыла лицо. Давно безделица меня столько не счастливила, ? но зашумело платье, и Анна Петровна взошла.

18 октября. Поутру я зашел к Анне Петровне и нашел там, как обыкновенно, Софью. В это время к ней кто-то приехал, ей должно было уйти, но она обещала возвратиться. Анна Петровна  тоже уехала, и я остался чинить перья для Софьи; она не обманула и скоро возвратилась. Таким образом были мы наедине, исключая несносной девки,  пришедшей качать ребенка. Я, как почти всегда в таких случаях, не знал, что говорить, она, кажется, не менее моего была в замешательстве, и видимо мы не знали оба, с чего начать,  — вдруг явился тут Пушкин. Я  почти был рад такому вмешательству. Он пошутил, поправил несколько стихов, которые он отдает в Северные Цветы, и уехал. Мы начали дружно говорить  об нем; она уверяла, что его  только издали любит, а не вблизи; я удивлялся и защищал; наконец она, приняв одно общее мнение его об женщинах за упрек ей, заплакала, говоря, что это ей тем больнее, что она его заслуживает.
Странное было для меня положение быть наедине с женщиной,  в которую я должен быть влюблен, плачущею о прежних  своих грехах. Но она вдруг перестала, извинилась передо мною, и мы как-то ощупью на истинный путь напали; она просила меня переменить обращение с нею и не стараться казаться ей влюбленным, когда я такой не есть, ? тогда нам будет обоим легче, мы не будем принуждены в обращении друг с другом, и хотела, чтобы я просто полюбил ее как друга.
Внутренно я радовался! такому предложению и согласен был с нею, но невозможно было ей это сказать: я остался при прежнем мнении моем, что ее люблю, что мое обращение непринужденно с ней, что оно естественно и иначе быть не может, согласясь, впрочем, стараться быть иначе с нею. Я поспешил уйти, во-первых, чтобы прервать разговор, который клонился не в мою пользу, и чтобы не дождаться прихода мужа. Я даже отказался от обеда на ее приглашение, ибо я точно боюсь подозрения барона: я не верю ему.
Вечером я нашел ее опять там же. Анна Петровна заснула, и мы остались одни: я, не теряя времени, заметил ей, что все ею поутру сказанное несправедливо, ибо основано на ложном мнении, что ее не люблю; она отвечала, написав Баратынского стихи: не соблазняй меня, я не могу любить, ты только кровь волнуешь во мне ; я жаловался на то, что она винила меня в своей вине; она мне предложила дружбу; я отвечал, что та не существует между мужчиною и женщиною, да и ее бы столь же скоро прошла, как и любовь, ибо, когда я первой не мог удержать за собою, то невозможно заслужить и последнюю.  — Что же вы чувствуете к Анне Петровне, когда не верите в дружбу, — написала опять она; — и это следствие любви — отвечал я — ее ко мне! И я остановился, не имея духа ей сказать «люблю»: c’est l’amour — вырвалось у меня. Она стала упрекать, что я все твержу свое, и слова мне, как в стену горох, и писала, что я должен быть ей другом без других намерений и требований, и тогда она тем более будет меня любить, чем лучше я стану себя вести с нею. Довольный вообще такими условиями, которые я мог толковать всегда в свою пользу и не исполнять, когда невыгодны они, я спешил ее оставить, опасаясь прихода мужа. На прощанье я опять завладел рукою, хотел поцеловать ее, но встретил ее большие глаза, которые должны были остановить дерзкого, — это меня позабавило: я отвечал насмешливо — нежным взором, как бы веселясь слабостью ее и своей собственной невредимостью.

21 октября    .... Вечер я был у барона, который спрашивал, не подрался ли я с его женой, что так давно у него не был.

23 октября. ...Анна Петровна сказала мне, что вчера поутру у ней было сильное беспокойство:  ей казалося  чувствовать последствия нашей дружбы. Мне это было неприятно и вместе радостно: неприятно ради ее, потому  что тем бы она опять приведена была в затруднительное положение, а мне радостно, как удостоверение в моих способностях физических. — Но, кажется, она обманулась.

24 ноября…После обеда, когда началось смеркаться, во время, называемое между собакой и волком, я сидел у Анны Петровны подле Софьи; целуя ее руку, благодарил я за наслаждение, которым она меня дарит, награждает за мое доброе поведение; она уверяла, что этому она не причиною, и что я не заслуживаю награды, ибо я не таков, каковым должен быть; потом смеялась надо мною, что я верно сделал завоевание дочери моего хозяина, и говорила que je suis seduisant, в чем я никак не соглашался; она вообще, кажется, была в волнении.

7 ноября... Ночь была, кроме маленького ветра, прекрасная; на чистом темно-синем небе высоко стоял месяц, резкие, не длинные тени домов лежали на чистой и яркой белизне снега и делили улицы на две половины; черта, их разделявшая, тянулась то ровная, то уступами, сообразуясь с неровной высотой зданий.
— Я, Анна Петровна и Софья Михайловна поехали кататься, — легко скользили сани по уезжанной уже улице, следы полозьев ярко блестели в лучах месяца и параллельно тянулись за санями, летел брызгами мелкий снег из-под копыт лошади, и два столба пара клубились из ее ноздрей; много саней видно было на Невском проспекте: иные постепенно перегоняли нас, другие также отставали, изредка лихой извозчик или купец быстро мчались мимо на рысаках, когорте, казалось, неслись не по воле правящих ими, а как будто закусив удила. — Катание было весьма приятное, холод как-то живил и веселил чувства...
— Остальной вечер я просидел у ног Софьи на полу; она была довольно нежна и пела все: «Не искушай меня без нужды возвратом нежности твоей» еtс.

24 ноября. ...      Софья упрекала меня в нежности к ней — и была со мною еще нежнее прежнего, чесночный дух (третьего дня она с мужем много его ела) не отнимал более ничего от сладости поцелуев, — она сидела у фортепиано, и стоя перед нею на колене, мне ловко было ее обнимать, тогда когда ее рука окружала мою шею... Так наша воля слаба, наши намерения противоречат словам, — после каждого поцелуя она закрывала лицо и страдала от того, что сделала и что готова была снова повторить, — я молчал, не смел не только утешать или разуверять, но даже говорить: оставлял ее и бегал по комнате. Надо кончать наслаждаться, забыв все, или совсем не искушать себя напрасно.

28 ноября. Петр Маркович у меня остановился; к нему сегодня приходила Анна Петровна, но, не застав его дома, мы были одни. Это дало мне случай ее жестоко обмануть (la rater ); мне самому досаднее было, чем ей, потому что я уверил ее, что я ранее….., а в самом деле не то было, я увидел себя несамостоятельным: это досадно и моему самолюбию убийственно. — Но зато вечером мне удалось так, как еще никогда не удавалось. — Софья была тоже довольно нежна, но не хотела меня поцеловать.

4 декабря. Вечером я танцевал у Шахматова. (...) Вальсируя с одною роскошною, хорошо сотворенною и молодою вдовою, которая и лицом не дурна, я заметил, что в это время можно сильно действовать на чувственность женщины, устремляя на нее свою волю. Она в невольное пришла смятение, когда мерно, сладострастно вертяся, я глядел на нее, как бы глазами желая перелить негу моих чувств: я буду делать опыты, особенно с женщинами горячего темперамента.

29 декабря 1829 г . Сарыкиой . — Выезд из Петербурга 15 декабря 1828 г .
(...)... простившись очень нежно с Анной Петровной и с Софьей Михайловной, а с бароном очень дружественно (он рад был, что сбывает с рук  опасного друга и от того только смеялся над нежностями его жены со мною), я уехал в очень хорошем расположении духа. ...Одна только встреча с Лизой меня тревожила.
Лиза. Вот история моей связи с ней. За год ровно, день почти в день (я приехал в Петербург 17 декабря 1827) перед сим, приехав в Петербург кандидатом успехов вообще в обществе и, особенно в любви, по слуху, не видев еще Лизу, я решился ее избрать предметом моего первого волокитства: как двоюродная сестра, она имела все права на это. (...) Родство, короткая связь с сестрой ее, способность всякий день ее видеть, — все обещало мне успех. Сначала он мне даже показался скорым, ибо уже во второй день нашего знакомства, вообще видев ее только несколько часов, я вечером, обнимая ее, лежавшую на кровати, хотел уже брать с нее первую дань любви, однако не успел: она не дала себя поцеловать.
       
2 января 1830г. Софья Михайловна Дельвиг. Между тем я познакомился в эти же дни, и у них же, с общей их приятельницей Софьей Михайловной Дельвиг, молодою, очень миленькою женщиною лет 20. С первого дня нашего знакомства показывала она мне очень явно свою благосклонность... Рассудив, что, по дружбе ее с Анной Петровной, и по разным слухам, она не должна быть весьма строгих правил, что связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее предпочесть, тем более, что, не начав с нею пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. (...) Но неожиданно все расстроилось. Муж ее, движимый, кажется, ревностью не ко мне одному, принял поручение ехать на следствие в дальнюю губернию и через месяц нашего знакомства увез мою красавицу. —  Разлученный таким образом, по-видимому, надолго с предметом моего почитания..., не нашел я никого другого, кроме Лизы, кем можно бы было с успехом заняться. (...) После двухмесячных постоянных трудов, снискав сперва привязанность, как к брату, потом дружбу, наконец я принудил сознаться в любви ко мне. — Довольно забавно, что, познакомившись короче, я с нею бился об заклад, что она в меня влюбится.
Не стану описывать, как с этих пор возрастала ее любовь ко мне до страсти, как совершенно предалась она мне, со всем пламенем чувств и воображения, и как с тех пор любовью ко мне дышала. Любить меня было ее единственное занятие, исполнять мои желания — ее блаженство; быть со мною — все, чего она желала. — И эти пламенные чувства остались безответными! Они только согревали мои холодные пока чувства. Напрасно я искал в душе упоения! одна чувственность говорила. — Проводя с нею наедине целые дни (Анна Петровна была все больна), я провел ее постепенно через все наслаждения чувственности, которые только представляются роскошному воображению, однако, не касаяся девственности. Это было в моей власти, и надобно было всю холодность моего рассудка, чтобы в пылу восторгов не переступить границу, — ибо она сама кажется желала быть совершенно моею, и, вопреки моим уверениям, считала себя такою.
После первого времени беззаботных наслаждений, когда с удовлетворенной чувственностью и с прошедшей приманкой новизны я точно стал холоднее, она стала замечать, что не столько любима, сколько она думала и сколько заслуживает. С этих пор она много страдала и, кажется, всякий день более любила. Хоть и удавалось мне ее разуверять, но не на долго; холодность моя становилась слишком явною. — Я сам страдал душевно, слишком поздно раскаивался; справедливые ее упреки раздирали мне душу. Приближавшийся ее отьезд с отцом умножал еще более ее страдания — и любовь. Это время было для нас обоих ужасное. —Наконец роковая минута настала, расстроенное ее здоровье кажется изнемогало от душевной скорби. Без слез, рыдая, холодные и бледные уста замирали на моих, она едва имела силы дойти до кареты... Ужасные минуты! Ее слезы въелись мне в душу.
С моей матерью и сестрой поехала она в Тверь, где имела еще огорчение узнать мои прежние любовные проказы, и некоторые современные. Несмотря на все это, мне легко было в письмах ее разуверить, — как не поверить тому, чего желаешь! Ответы ее были нежнее чем когда-либо. — В таких обстоятельствах встреча моя с нею опять очень меня беспокоила.

Встреча с Лизой. На третий день моего приезда в Старицу приехала, наконец, и Лиза с отцом... Из саней вышедши, она прямо пошла наверх во второй этаж, где жили, по тесноте, все молодые девушки, до 10 всех на все, в двух маленьких комнатах, под предлогом переодевания. Я оставался внизу, надеясь, что присутствие публики избавит меня от трогательных сцен свиданья: слез, обмороков и т.п. Ошибся я: без них не обошлось. (...) Взойдя на половину лестницы, я увидел наверху оной Лизу, ожидающую меня, окруженную всем чином молодых дев. Недовольный блистательным таким приемом, еще увеличивавшим затруднительно мое положе¬ние, сказал я, не помню что-то, долженствовавшее выразить обыкновенное удовольствие встречи, и стал за нею, как бы желая дать проход всему народу, стоявшему у лестницы вероятно для того, чтобы сойти с нее. От этих ли слов, или от встречи просто, или от чего другого, не знаю, но красавица моя упала в обморок, в руки шедшего за мною Ивана Петровича , который, вскинув ее на мощные плечи, понес до ближайшей постели. Быть причиною и зрителем всего этого было мне весьма неприятно. Понемногу она пришла в себя: когда очутилась на постели, мы, оставшись втроем с Сашей, успокоили ее немного.
(...) Я уверил ее, что люблю, а она была нежнее, чем когда-либо; только я не был в духе пользоваться этой нежностью. (...)
Положение мое в отношении с красавицей было весьма затруднительно. Несмотря на 3-х месячную разлуку с Лизой, я не мог себя принудить быть с ней таким же, как прежде» — очарование исчезло. Наружное же внимание я должен был иметь к ней, чтобы не вовсе растерзать душу, кроме того уже много страдавшую от меня. Столько, однако, власти над собой я не имел, чтобы для нее отказаться от удовольствия волочиться за другими. Таким образом мы мучили друг друга.

Отьезд Лизы. 2 января 1829. Давно уже Петр Маркович собирался ехать в Малинники, — наступил, наконец, решительный день. Хотя через Сашу и объявляла Лиза, что меня больше не любит, просила, чтобы я сжег ее письма и т.п., но когда мы оставались наедине, то она также твердила про свою любовь, искала моей, как и прежде. Не стану говорить про слезы этой второй разлуки —Mon Ange!! были последние ее слова, когда она садилась в кибитку! — Что она теперь зовет ли меня, любит ли? — Бедная, лучше бы ей было меня забыть или разлюбить...       

С ее отъезда я имел более свободы кокетничать, но не имел более успеха.

Сарыкиой, 20 февраля 1830 г . (Вульф вспоминает о событиях января 1829 г ., после возвращения его из тверских имений в Петербург). Здесь зато любовные дела мои шли гораздо успешнее: Софья становилась с каждым днем нежнее, пламеннее, и ревность мужа, казалось, усиливала ее чувства. Совершенно от меня зависело увенчать его чело, но его самого я слишком много любил, чтобы так поступить с ним. Я ограничился наслаждением вечера, которые я просиживал почти наедине с ней (Анна Петровна сидела больше с Алексан¬дром Ивановичем Дельвигом , юношей, начинавшим за ней волочиться), проводить в разговоре пламенным языком сладострастных осязаний .

В прежнюю мою бытность в Петербурге еще собирались мы ехать за город кататься, но все по различным причинам день ото дня откладывали гуляние. Наконец назначили день не настоящего катанья, а только пробы, «пример парада», как говорил барон, и на двух лихих тройках, из которых на одну сел барон, Сомов, Анна Петровна и я, а на другую Софья, Щастный (молодой поэт) и Александр Иванович. — Я, чтобы избежать подозрения, не хотел сесть с моей красавицей.
Красный кабачок искони славился своими вафлями (...) — Нельзя нам было тоже не помянуть старину и не сделать честь достопримечательности места. Поужинав вафлями, мы отправились в обратный путь. — Софьи и мое тайное желание исполнилось: я сел с нею, третьим же был Сомов, — нельзя лучшего, безвреднейшего товарища было пожелать. Он начал рассказами про дачи, мимо которых мы мчались (слишком скоро), занимать нас, весьма кстати, потому что мне было совсем не до разговора. Ветер и клоками падающий снег заставил каждого более закутывать нос, чем смотреть около себя. Я воспользовался этим: как будто от непогоды покрыл я и соседку моею широкой медвежьей шубой, так что она очутилась в моих обьятиях, — но и это не удовлетворило меня, — должно быть извлечь всю возможную пользу из счастливого случая... Ах, если б знал почтенный Орест Михайлович, что подле него делалось, и как слушали его описания садов, которые мелькали мимо нас.
С этого гулянья Софья совершенно предалась своей временной страсти и, почти забывая приличия, давала волю своим чувствам, которыми никогда, к несчастью, не училась она управлять. Мы не упускали ни одной удобной минуты для наслаждения, — с женщиной труден только первый шаг, а потом она сама почти предупреждает роскошное воображение, всегда жаждущее нового сладострастия, Я не имел ее совершенно потому, что не хотел, — совесть не позволяла мне поступить так с человеком, каков барон, но несколько вечеров провел я наедине с нею (за Анной Петровной в другой комнате обыкновенно волочилен Александр Иванович Дельвиг), где я истощил мое воображение, придумывая новые....

18 августа 1830 г . Сквира. (Вульф вспоминает о своем прощании с Софьей при отъезде из Петербурга в Тверскую губернию, а оттуда — в действующую армию 7 февраля 1829 г .).
В назначенное время я нашел мою неутешную красавицу, и мне чрезвычайно тяжело было видеть страдания женщины, которые ничем я не в силах был облегчить: — Вдруг, совсем неожиданно, зашел муж к Анне Петровне и очень был удивлен меня еще раз встретить; к счастью, у меня был предлог — неожиданный приезд в Петербург дяди Петра Ивановича со всем его семейством, который и послужил благовидной причиной  моей остановки. — После его ухода настала решительная минута прощанья; что я в продолжении оного чувствовал, страдал, — рассказать невозможно. Видеть женщину милую на коленях перед собой, изнемогающую от страсти, раздирающей ей душу, и в исступлений чувств, судорожными объятиями желающую удержать того, который бежит на край света, и чувствовать свою вину перед ней — есть наказание самое жестокое для легкомысленного волокиты. Вырвавшись из объятий, я побежал от нее, не внимая ее словам, призывавшим меня, когда я уже вышел из комнаты и побежал к саням, как будто бы гонимый огнем и мечом, и только тогда успокоился, когда был далеко от знаменитой мне Владимирской улицы.
 
Вместо эпилога:
«Болдинская осень» Вульфа.
 

Холера шла на Россию с юга, и Вульф встретился с нею годом раньше Пушкина ? где-то в Бессарабии, в деревне некрасовцев ? потомков донских казаков, участников Булавинского восстания, ушедших после поражения на юг.

11 ноября 1829 г . День за днем проходят однообразно и незаметно... Прошлого года в это время я читал Смитта и  Манзони описания чумы, восхищался ужасами оной, а теперь сам остерегаюсь ее (…). У зараженного болезнь начинается  сперва головною болью, потом с ним  делается жар, тошноты,  наконец открываются на теле пятна или желваки (бубоны): тут обыкновенно человек умирает; примеры весьма редки, чтобы люди выздоравливали. Что делают мои красавицы теперь, вспоминают ли своего холодного обожателя? и подозревают ли они соблазнителя своего в чумной деревне, в одной хате с некрасовской семьею и полдесятком гусар, судьба отмщает их. Если не все, то некоторые  верно часто обо мне вспоминают. Лиза, я уверен, еще любит меня, и если я возвращусь когда-нибудь в Россию, то ее первую я вероятно увижу...
Саша всегда меня будет одинаково любить, как и Анна Петровна,
Софья, кажется, так же скоро меня разлюбила, как и полюбила.

Опубл.: Апокриф: Культурологический журнал. №3. 1990

Воспоминания К.Е.Синициной. ? Цит. по: Колосов В. А. С. Пушкин в Тверской губернии в 1827 году. Тверь, 1888. С. 11.
А.Н.Вульф. Дневники. 1827- 1842. М ., 1929. С.438.
Там же. С. 351.
Там же. С. 195.
Письмо к  сестре Анне от 26 февраля 1830 г . ? Пушкин и его современники. Вып.I. СПб., 1906. С. 90
Письмо от 20 января 1831 г . ? Там же. С. 93.
Дневники. С. 375-376.
Там же. С. 304.
М.Л.Гофман. ? Пушкин и его современники. Вып. 21-22. С.VI.
Пушкин и его современники. Вып. 21-22. С. 169.
Пушкин и его современники. Выпю 21-22. С. 256.
Пушкин и его современники. Вып.I. С.81.
Дневники. С. 271.
  Пушкин и его современники. Вып.I. С. 74.
  Там же. С. 103.
баронесса — Софья Михайловна Дельвиг, урожденная Салтыкова (1806-1888). Жена А.А.Дельвига с 30 октября 1825 г . Вот как пишет о ней барон Андрей Иванович Дельвиг (двоюродный брат поэта): «Она была очень добрая женщина, очень миловидная, симпатичная, прекрасно образованная, но чрезвычайно вспыльчивая, так что часто делала такие сцены своему мужу, что их можно было выносить только при его хладнокровии. Она много оживляла общество, у них собиравшееся» (Дельвиг А.И. Полвека русской жизни. Воспоминания. М.-Л., 1930.т.1,с.71).
 
С.М.Дельвиг перефразирует «Разуверение» («Не искушай меня без нужды») Баратынского.

Оплошать с ней, потерпеть с ней неудачу.

Начиная отсюда, записи принимают ретроспективный характер: Вульф вспоминает события конца 1828 ? начала 1829 гг., уже находясь в действующей армии (он участвовал в русско-турецкой войне 1828-29 гг.). Сарыкей ? ныне город в Румынии между Тулчей и Баьадагом

И.П.Вульф ? двоюродный  брат А.Н.Вульфа.

П.М.Полторацкий ? отец Лизы Полторацкой и А.П.Керн.

Саша ? Александра Ивановна Осипова, в замужестве Беклешова, падчерица П.А.Осиповой (матери А.Н.Вульфа), любовница Вульфа.

Двоюродный брат Антона Дельвига.

Парафраза стихотворения Баратынского «Сердечным нежным» (1825): И сладострастных осязаний.

0

8

ТРАГИЧЕСКАЯ ИЗМЕНА

Было раннее утро, едва начинало светать, но в доме никто не спал. Слуги, стараясь двигаться как можно тише, занавешивали черным полотном зеркала и снимали украшения с елки.
В спальне у кровати сидела молодая женщина. Было видно, что ей пришлось просидеть в кресле всю ночь: она была одета, причесана, и прическа даже не помялась. В открытую дверь комнаты то и дело заглядывали слуги и бросали на женщину неодобрительные взгляды. Но она, не обращая на них никакого внимания, не сводя взгляда с того, кто лежал в постели, облизывая пересохшие губы, тихонько пела песню на стихи, написанные ее мужем:

Ты лети, мой соловей,
Хоть за тридевять земель,
Хоть за синие моря,
На чужие берега;

Побывай во всех странах,
В деревнях и в городах:
Не найти тебе нигде
Горемычнее меня.

Но муж уже не отвечал ей, и, как бы крепко она ни сжимала его руку, та была холодной: перед рассветом муж умер, оставив ее вдовой.
Вообще с этой песней было связано множество печальных воспоминаний. Дело в том, что поэт написал стихотворение «Соловей» после того, как услышал о ссылке одного из самых близких своих друзей в Бессарабию. Этим другом был А. С. Пушкин.
Вскоре появилась и музыка к этим печальным строкам, от которых веяло такой безнадежностью. Их написал довольно известный в то время композитор А. Алябьев. Музыкант сочинил мелодию, находясь в тюрьме. В жизни он был вспыльчивым человеком, часто выходил из себя и мог наговорить лишнего. Но в этот раз он перешел все границы: во время карточной игры с друзьями ему показалось, что сосед старается подсмотреть его карты. Он не сдержался, начал кричать, завязалась ссора…  В гневе Алябьев ударил обидчика по голове тяжелым подсвечником. Мог ли он подумать, что этот удар будет роковым? Молодой человек упал, его лицо было залито кровью. Через пять минут он умер. Алябьева посадили в тюрьму. Он написал свое лучшее произведение, однако раскаянием дела не поправишь и мертвого не воскресишь.
Такова печальная предыстория этого известного романса, который стал своеобразным реквиемом для автора стихов – Антона Дельвига.
В наши дни имя Дельвига почти забыто: Пушкин затмил для нас всех поэтов-современников. Да и в начале XIX века, когда он жил, его творчество было понятно далеко не всем. Однако Дельвиг был талантливым поэтом и забыт незаслуженно.
Об истинной причине смерти Дельвига стало известно не сразу. Официальная причина смерти – воспаление легких. Многие винили в смерти поэта климат: Санкт-Петербург стоит на болотистой местности, зимы здесь холодные, а здоровье у поэта было недостаточно крепкое. Простудился и умер. Знакомые Дельвига говорили: да, всему виной климат, но политический. Дельвигу грозила ссылка. Незадолго до смерти у него состоялся серьезный разговор с одним высокопоставленным чиновником, и поэт, человек очень впечатлительный и с богатым воображением, вполне мог в буквальном смысле этого слова расстроиться до смерти.
Однако истинная причина смерти поэта была другой. О ней поначалу не подозревал никто, не знали даже близкие друзья. Вдова поэта хранила молчание и отказывалась с кем-либо обсуждать обстоятельства смерти мужа. И только спустя некоторое время стала известна правда. Причиной смерти Дельвига стала супружеская измена.
Антон Антонович Дельвиг родился в 1798 году в Москве. Его отец, барон, по происхождению был лифляндцем.
Детство Антона было обычным, он не блистал никакими особыми талантами и не интересовался литературой. Начальное образование он получил в одном из частных пансионов в Москве. После того как мальчику исполнилось 13 лет, он поступил в Царскосельский лицей, где, как известно, учился и Пушкин. Там Дельвиг и Пушкин познакомились, подружились и оставались в прекрасных отношениях на протяжении всей жизни.
В лицее, как и в пансионе, Дельвиг не блистал талантами. Он не проявлял никакого интереса к точным наукам, не владел ни одним иностранным языком. Физическое здоровье Антона Дельвига было не очень крепким, поэтому он не любил шумных игр, уклонялся от физических упражнений.
Свободное время Дельвиг предпочитал проводить в тихом спокойном месте, с книгой в руках. Родители не запрещали ему читать, даже высылали книги, однако мало интересовались их выбором. Таким образом, мальчик читал все, что попадало ему в руки, и через некоторое время стал более сведущ в некоторых вопросах, чем это допускалось для его возраста.
Однако одна необычная особенность у него все же проявилась: он оказался наделен чрезвычайно богатым воображением. Однажды Дельвиг сочинил историю о том, как, будучи маленьким, вместе со своим отцом принимал участие в войне. Точнее, воевал его отец, а сам Антон, как получалось из его слов, всюду сопровождал своего родителя. Мальчик так подробно описывал армию, местность, по которой они двигались, военные события, что у его друзей не возникло никаких сомнений, что он говорил правду. На протяжении нескольких вечеров он «вспоминал» все новые и новые подробности из своего прошлого и ни разу не сбился. Ученикам лицея ничего не оставалось, как поверить ему.
Зачем он придумал эту историю? Наверное, для того, чтобы как-то выделиться среди сверстников, стать знаменитым. И это ему прекрасно удалось – несколько дней весь лицей говорил только о необычайном путешествии Дельвига. Очень скоро об этом стало известно учителям. Наконец, усомнившись в рассказах мальчика, его вызвал к себе директор.
Нимало не смущаясь, Дельвиг повторил свой рассказ и сделал это настолько убедительно, что у директора не возникло ни малейших сомнений в его правдивости, и он отпустил мальчика. И лишь через несколько лет Дельвиг признался своим самым близким друзьям, что вся эта история была выдумкой от первого до последнего слова.
Заметив, что все вокруг пишут стихи, Тося, как его звал Пушкин, тоже попробовал заняться стихосложением. Узнав о том, что ленивец Тося пишет стихи, его поначалу подняли на смех. Пушкин даже посвятил ему двустишие:

Ха-ха-ха, хи-хи-хи!
Дельвиг пишет стихи.

Однако очень скоро стало ясно, что у Дельвига выдающийся талант, и к концу года он завоевал звание второго поэта лицея. Первым, разумеется, был Пушкин.

Но вот время учения окончено.
Шесть лет промчалось как мечтанье,
В объятьях сладкой тишины.
И уж Отечества призванье
Гремит нам: шествуйте, сыны!

Это строки из «Прощальной песни воспитанников императорского Царскосельского лицея», написанной Дельвигом, которая стала своеобразным гимном лицеистов. С большинством друзей пришлось расстаться. Однако с некоторыми – В. К. Кюхельбекером, Е. А. Баратынским и, конечно, с А. С. Пушкиным – Дельвиг продолжал поддерживать теплые дружеские отношения.
Свою карьеру Дельвиг начал со службы в Департаменте горных и соляных дел, затем перешел в канцелярию Министерства финансов. Но служба совершенно не увлекала его, он относился к ней довольно равнодушно. Он совершенно не интересовался подсчетом финансов, вместо этого пытался на службе урывать минуты для того, чтобы написать очередное стихотворение.
В лицее ходили легенды о его лени. Известно было и о его равнодушии к учебе. Иногда он совершал удивительные поступки: на одном из скучных уроков он спрятался под партой и проспал там до конца занятий. Также равнодушно он относился и к службе.
Дельвиг прекрасно понимал, что с его репутацией он никогда не сделает удачной карьеры, однако не делал ничего для того, чтобы исправить ситуацию. Более того, он, в полной мере осознавая свои недостатки, откладывал работу в сторону, брал чистый лист бумаги, макал перо в чернильницу и писал:

Я благородности труда
Еще, мой друг, не постигаю.
Лениться, говорят, беда:
А я в беде сей утопаю.

Не дожидаясь отставки, Дельвиг подал прошение о переводе в Публичную библиотеку. В 1821 году оно было удовлетворено.
Новая служба больше отвечала склонностям Дельвига, однако и на сей раз он не проявил достаточного рвения. Он являлся в библиотеку поздно, уходил рано, предпочитая все свое время проводить с друзьями.
В 1819 году Дельвиг вместе с Пушкиным, Кюхельбекером и Баратынским основали Союз поэтов. Друзья видели смысл жизни в том, чтобы полнее наслаждаться всеми радостями жизни. Вскоре у них нашлось немало противников, которые награждали юных поэтов нелестными прозвищами, самым известным из которых было «вакхические поэты». Однако друзья не обращали на это внимание. Они устраивали вечера, на которых читали свои стихи, пили шампанское. Вскоре они заинтересовались политикой, и их забавы стали более дерзкими. Дельвиг, так же как и многие другие в то время, посещал масонские собрания. Однако к политике он относился с таким же равнодушием, как и к службе, предпочитая проводить свободные вечера на литературных собраниях, которых в то время было немало.
Особенно часто Дельвиг посещал литературный салон Софьи Пономарёвой. Впервые попав туда из-за любви к литературе, он очень быстро влюбился в хозяйку салона, которая к тому времени уже разбила немало мужских сердец.
Софья Дмитриевна Пономарёва действительно была неординарной женщиной, и не было ничего удивительного в том, что она с легкостью кружила головы мужчинам. Она была замужем за статс-секретарем канцелярии по принятию прошений Акимом Ивановичем Пономарёвым. Молодая женщина была неплохо образована, знала четыре языка, а также прекрасно говорила и писала по-русски, что в то время было редкостью. Кроме того, она интересовалась литературой и открыла в Санкт-Петербурге салон под названием «Литературное Собрание». Там она принимала самых знаменитых в то время поэтов и писателей, которых развлекала игрой на фортепиано, пением и декламацией стихов. На ее вечерах царила веселая и оживленная атмосфера. Их посещали поэты Е. А. Измайлов, О. М. Сомов, И. А. Крылов, Н. И. Греч, П. А. Катенин, братья Княжевичи, А. В. Поджио и др.
Измайлов, редактор журнала «Благонамеренный», поместил в одном из номеров описание этих литературных вечеров: «В Петербурге с нынешней зимы завелись в некоторых домах литературные собрания. В положенный день на неделе сходятся там пять–десять человек известных литераторов и молодых людей, желающих только сделаться известными, пьют чай, разговаривают о материях, словесности, наук и художеств касающихся, сообщают друг другу свои замечания, наблюдения, открытия, обсуживают вместе и общими силами важные предметы, сходятся и расходятся, чтобы завтра продолжить начатое. Польза таких собраний очевидна и желательно, чтоб они более входили в обыкновение…»
Посетив салон Пономарёвой, Дельвиг стал бывать в нем регулярно. Влюбившись в хозяйку, он, как и многие другие, посвятил ей несколько стихотворений. Однако она не отвечала на его чувства, как, впрочем, и на ухаживания многих других поклонников. Ей доставляло удовольствие разбивать их сердца.
К тому времени Дельвиг уже добился всеобщего признания как поэт. Кстати, он первым из всех своих друзей начал публиковать свои произведения и прославился. Впервые его стихи были опубликованы в 1814 году в популярном журнале «Вестник Европы». Кстати, решение о публикации было принято Владимиром Измайловым, который впоследствии стал соперником Дельвига в салоне Пономарёвой.
Отсылая стихи в журнал, Дельвиг не подписал их, и они были опубликованы анонимно. Впоследствии Пушкин, составляя воспоминания о своем друге, по поводу этого случая писал, что стихи «привлекли внимание одного знатока, который, видя произведения нового, неизвестного пера, уже носившие на себе печать опыта и зрелости, ломал себе голову, стараясь угадать тайну анонима…». Самому автору на момент публикации стихов было всего лишь 16 лет, и он еще продолжал учиться в лицее.
После окончания лицея Дельвиг продолжал писать стихи и публиковал их уже под собственным именем. Кстати, именно Дельвиг впервые отнес в издательство стихи Пушкина и косвенно способствовал той славе, которая впоследствии окружала поэта.
Таким образом, в салон Пономарёвой Пушкин и его друзья попали уже признанными в Санкт-Петербурге поэтами, к их мнению прислушивались, их ценили, ими восхищались.
Но, несмотря на это, никому из них, в том числе и Дельвигу, не удалось добиться взаимности от Пономарёвой, для которой не существовало никого, кроме молодого и довольно посредственного, по всеобщему признанию, поэта Владимира Панаева.
Дельвиг же влюбился не на шутку. Он все чаще посещал салон своей музы и наконец стал бывать на каждом литературном собрании. Заметив, что молодая женщина не обращает на него никакого внимания, он только вздыхал, сидя в углу, или, выбрав момент, когда она не была окружена поклонниками, протягивал ей свой альбом, чтобы она написала ему что-нибудь на память. Пономарёва не отказывалась, брала перо и, подняв глаза к потолку и на секунду задумавшись, легко и быстро, ровным мелким и изящным почерком писала короткий стишок. Молодая женщина, кроме прочих талантов, обладала и этим – писала неплохие стихи.
Наконец Дельвигу надоела роль обожателя. Ведь он мужчина, и к тому же известный поэт, черт возьми! А она водит его за нос и смеется над ним, как над мальчишкой! Вдохновение Дельвига иссякло, он стал пристальнее оглядываться по сторонам в поисках более достойного предмета воздыханий. Именно в это время произошла встреча с его будущей супругой, Софьей Михайловной Салтыковой. Девушка была красива, весела, как и Пономарёва, интересовалась литературой, а также знаменитым поэтом Дельвигом.
Он начал общаться с ней, приезжал в гости, писал письма, когда не был занят. И вот в июне 1825 года Дельвиг послал своим родителям такое письмо: «Благословите вашего сына на величайшую перемену его жизни. Я люблю и любим девушкою, достойною назваться вашей дочерью: Софьей Михайловной Салтыковой. Вам известно, я обязан знакомством с нею милой сестрице Анне Александровне, которая знает ее с ее раннего детства. Плетнёв, друг мой, был участником ее воспитания. С первого взгляда я уже ее выбрал и тем более боялся не быть любимым. Но, живши с нею в Царском Селе у брата Николая, уверился, к счастию моему, в ее расположении. Анна Александровна третьего дни приезжала с братом в Петербург и, услышав от Софьи Михайловны, что отец ее Михайла Александрович говорит обо мне с похвалою, решилась открыть ему мои намерения. Он принял предложения мои и вчера позволил поцеловать у ней ручку и просить вашего благословения. Но просил меня еще никому не говорить об этом и отложить свадьбу нашу до осени, чтобы успеть привести в порядок свои дела. Он дает за нею 80-ть тысяч чистыми деньгами и завещает сто тридцать душ. Вы, конечно, заключите, что богатство ее небольшое, зато она богата душою и образованием, и я же ободрен прекрасным примером счастливого супружества вашего и тетушки Крестины Антоновны…»

Это письмо невольно наводит на размышления. Влюбленный, по его словам, Дельвиг не посвящал своей невесте стихов. Лишь намного позже, незадолго перед смертью, он посвятил ей одно стихотворение, начинавшееся словами: «За что, за что ты отравила…». Действительно ли он так сильно любил свою избранницу или же им двигало стремление обзавестись семьей, надежда, что молодая жена будет заботиться о нем?
К тому же не совсем ясно, почему Дельвиг так пренебрежительно отзывается о приданом девушки. Ведь сам он не имел ни одной души и жил только на жалование, которое получал в библиотеке, а также на гонорары от стихов.
Однако поняв, что на жалование библиотекаря, которого еле-еле хватало ему одному, не удастся жить с молодой женой, Дельвиг добавляет в письме к родителям: «Между тем я ищу себе места, которое бы могло приносить мне столько, чтобы мы ни в чем не нуждались». Но это лишь слова: как известно, поэт не был способен всего себя посвящать службе, да и не стремился к этому. Он не интересовался ничем, кроме литературы.
1825 год стал для Дельвига очень бурным, полным самых разных впечатлений. Из-за нерадивого отношения к службе в Публичной библиотеке, где он все еще числился, Дельвиг был вынужден подать в отставку. Впоследствии он служил в разных ведомствах, но нигде не сделал карьеры.
В этом же году произошло восстание декабристов. Несмотря на свое равнодушие к политике и тайным обществам, Дельвиг неожиданно проявил большой интерес к судьбе декабристов. Он лично был знаком с некоторыми из них, присутствовал на публичной казни пятерых заговорщиков.

Еще одно важное событие произошло в жизни Дельвига в 1825 году – его женитьба на С. М. Салтыковой. Свадьба состоялась осенью.
Писать стихи Дельвиг не переставал. Он завоевал известность как автор романсов, элегий и посланий, кроме того, писал прекрасные сонеты. Исследователи творчества Дельвига называют его новатором в идиллии. В этих произведениях он описывал идеальный мир, полный гармонии, и чистые отношения. К идиллиям относят его произведения «Купальницы», «Изобретение ваяния». Однако в «Конце золотого века» – одной из более поздних идиллий, написанной в 1829 году, – поэт показал крушение этого идеального мира. Вообще, в его стихах преобладала тема разлуки, несчастной любви, измены. Причина этого была, вероятно, в самом складе характера поэта. Но и семейная жизнь, которая поначалу казалась безоблачной, очень скоро разочаровала поэта.

Поначалу девятнадцатилетняя жена Софья восхищалась своим мужем, называла его очень умным, добрым, скромным. Очень скоро она завела литературные вечера. Главный салон Санкт-Петербурга, в котором некогда царила Пономарёва, уже не существовал – его хозяйка скоропостижно скончалась. На смену ей пришли другие, которые стремились копировать ее образ жизни. Не была исключением и молодая баронесса Дельвиг. А сам Дельвиг неожиданно оказался в том же положении, что и муж Пономарёвой в свое время. Софья Михайловна была окружена поклонниками, которые восхищались ею, посвящали ей стихи. Она стала уделять мужу все меньше времени, перестала находить его добрым и интересным.

Поначалу Дельвиг относился к этому спокойно. На вечерах присутствовали его друзья, жена исполняла романсы на его стихи, в том числе знаменитого «Соловья». Но со временем отношения между супругами становились все более прохладными.

Дельвиг с головой окунулся в литературную деятельность, которую забросил из-за приготовления к свадьбе. С 1825 года он начал издавать альманах «Северные цветы». Забыв о своей природной лени, он с неожиданным упорством взялся за работу над журналом, проявлял незаурядные организаторские способности, писал критические очерки о современной литературе, привлекал для работы в журнале молодых и малоизвестных, но талантливых авторов. И, разумеется, он стремился публиковать произведения своих друзей, в том числе Пушкина и Кюхельбекера, невзирая на то, что его друзья находились в то время в опале.
Несмотря на занятость, Дельвиг следил за тем, что происходит в мире литературы не только в России, но и за границей, успевал читать стихи и прозу, интересовался переводными изданиями и даже сам занимался переводами.
Выше упоминалось о том, что Дельвиг не отличался усердием в учебе и не освоил ни одного иностранного языка. Однако, будучи немцем по происхождению, немецкий он знал в совершенстве, на память цитировал в оригинале Шиллера и других авторов. Он беспокоился об отсутствии переводов многих всемирно известных литературных произведений и стремился привлечь молодых авторов для того, чтобы они исправили это.
Так, в 1826 году он писал М. П. Погодину: «…Вы мне давно знакомы и не по одним ученым, истинно критическим историческим трудам; но и как поэта я знаю и люблю вас, хотя, к сожалению, читал только один отрывок – перевод первой сцены трагедии: “Двадцать четвертое августа”. Ежели вы не продолжаете переводить ее, искренно жалею. Мы теряем надежду читать эту трагедию в русском верном и прекрасном съемке. Позвольте мне начать приятнейшее с вами знакомство просьбою. Не подарите ли вы в собрание “Цветов” моих один или два ваших цветков. Вы ими украсите мое издание и доставите мне приятный случай прибавить благодарность к почтению и любви к вам и вашему таланту, с которыми имею честь быть, милостивый государь, вашим покорным слугой».
В 1829 году Дельвиг издал альманах «Подснежник», а также сборник своих стихов. В этом же году он стал редактором еще одного печатного органа – «Литературной газеты». Именно из-за этого, как считали многие, здоровье литератора было серьезно подорвано. «Литературная газета» стала причиной ряда столкновений с цензурой.
Этот альманах представлял собой полемический орган литераторов, относящихся к пушкинскому кругу. Окружающие называли их литературными аристократами.
В 1830 году альманах пытались закрыть, но Дельвиг, использовав свои связи, смог получить разрешение на продолжение работы. Однако это не помогло. Его несколько раз вызывали в третье отделение, где он имел весьма неприятные беседы с его начальником А. Х. Бенкендорфом. Газету закрыли. Дельвиг был чрезвычайно расстроен. Он забросил все дела, практически не уделял внимания жене. «Литературная газета» была самым важным его делом, и он был готов сделать все, чтобы продолжить его. Наконец он получил разрешение снова издавать альманах, при условии что главным редактором будет О. М. Сомов. Через него третье отделение рассчитывало влиять на публикации издания.
Однако Дельвиг делал все возможное для того, чтобы политическая направленность издания не изменилась. Он похудел, побледнел, сам перестал писать. Будучи очень впечатлительным человеком, он воспринимал все происходящее как трагедию всей жизни.
В конце ноября 1830 года его снова вызвали к начальнику третьего отделения. Утверждают, что последний разговор с Бенкендорфом стал самым неприятным для Дельвига. Бенкендорф кричал на литератора, топал ногами, грозил ссылкой в Сибирь, если «Литературная газета» не будет закрыта.
Дельвиг спокойно стоял и слушал. Неизвестно, какая буря бушевала в душе гордого немецкого барона, но он ничем не выдал своего раздражения. Наконец Бенкендорф успокоился. Извинился за свою горячность. Еще раз напомнил о том, что этот разговор последний, что альманах должен быть закрыт, иначе – Сибирь. И разрешил идти.
Дельвиг вышел на улицу. Жизнь казалась конченой. У него были долги, и не было никакой надежды в ближайшее время раздобыть денег. К тому же его «Литературную газету», в которую он вложил столько сил, теперь неминуемо закроют. Мысли о Сибири также пугали Дельвига. До этого времени его друзья нередко находились в опале, но никого еще не ссылали в Сибирь. О нем все забудут, и, возможно, ему придется провести там остаток жизни. Это означает разлуку с друзьями, со всем, что ему дорого.
Дельвиг медленно шел по улице, не замечая обжигающе холодного ветра. Снег падал ему на голову, за воротник. Его руки и лицо покраснели от мороза, но он даже не замечал этого. Сел на покрытую снегом и льдом лавочку. Задумался.
Как уже неоднократно упоминалось выше, Дельвиг был чрезвычайно впечатлителен и обладал богатым воображением. И вот теперь воображение рисовало ему различные картины, одну страшнее другой. Тучи в душе поэта постепенно сгущались, казалось, помощи ждать неоткуда.
Наконец поэт вспомнил о своей жене. Вот кто поддержит его, кто поедет за ним даже в Сибирь. Ведь жена должна всегда быть рядом с мужем…  Ведь многие жены декабристов последовали за своими мужьями в ссылку… Такие мысли одолевали поэта, а сам он быстрым шагом шел к дому.
Необходимо заметить, что, несмотря на прохладные отношения с женой, несмотря на множество поклонников, окружавших Софью, Дельвиг не допускал мысли о том, что она может предпочесть ему другого. Тем неожиданнее было для него то, что произошло дальше. Придя домой, он застал жену в объятиях очередного поклонника – С. А. Баратынского, брата Е. А. Баратынского, прекрасного поэта и одного из его лучших друзей.
Дельвиг не поверил своим глазам. Потом потребовал объяснений. Он еще не верил в то, что только что увидел своими глазами, пытался убедить себя, что это случайность, которую Софья объяснит. Однако жена и не думала скрывать измену. Наоборот, начала кричать, что Антон сам виноват во всем: почти не уделяет ей внимания, у них нет денег, они почти нигде не бывают, в конце концов, ей с ним скучно, она его больше не любит.
Этого Дельвиг никак не ожидал. Его же еще называют виноватым! Желая прекратить упреки жены, он закричал: «Замолчи!», – и выбежал из комнаты.
…Дельвиг вернулся домой через 2 дня, рано утром, и сразу же повалился на постель прямо в одежде. Софья боялась подойти к нему. Вскоре стало ясно, что Антон Антонович серьезно болен. Пригласили врача, который осмотрел поэта и поставил диагноз – «нервная лихорадка».
Между тем Дельвигу становилось все хуже. У него поднялась температура, начался сильный кашель. Стало ясно, что лихорадка перешла в воспаление легких. Поэт все чаще терял сознание. Рассказывали, что в бреду он все время твердил: «Соня, зачем же ты это сделала?» Болезнь продолжалась больше месяца. Поэт ослабел настолько, что не мог самостоятельно повернуть голову. Он лежал на подушках и тяжело дышал. Вскоре стало понятно, что ему не выжить.
Антон Дельвиг скончался 14 января 1831 года. Многие не знали о его болезни, и известие о смерти стало для них неожиданностью. Друзья горько оплакивали его. Пушкин, узнав о смерти поэта, написал: «Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас».

Через несколько месяцев после смерти Дельвига его вдова Софья Михайловна вышла замуж за Баратынского.

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/64120/199368979.5/0_19d1b0_e1ba909c_XXL.jpg

С.А. Боратынский(?). Портрет Елизаветы Антоновны Дельвиг. Ок. 1850г.

0

10

Елизавета Антоновна Дельвиг

20 мая 2015 г. исполнилось 175 лет со дня рождения Елизаветы Антоновны Дельвиг (1830–1913), единственной дочери поэта Антона Антоновича Дельвига. После смерти поэта, его вдова и мать Елизаветы, Софья Михайловна Дельвиг (урожд. Салтыкова), вышла замуж второй раз за родного брата поэта Евгения Боратынского, Сергея Аврамовича, и переехала в усадьбу Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Здесь родились единоутробные сестры и брат Елизаветы Дельвиг: Софья, Александра, Анастасия, Михаил.

Только одна из дочерей Сергея и Софьи Боратынских, Софья Сергеевна, вышла замуж. Ее супругом в 1861 году стал Владимир Николаевич Чичерин. Елизавета Дельвиг, Александра и Анастасия Боратынские остались незамужними и всю жизнь прожили в Маре. Главой семьи считалась Елизавета Антоновна. «Внешне, – писала дочь воспитанницы Боратынских А.Н. Тархова, – она напоминала чертами своего отца, и резко отличалась как наружностью, так и характером от своих сестер. Елизавета Антоновна... посвятила себя воспитанию детей своего брата и воспитанниц. С докладами об имении именно к ней являлся управляющий, и с ним она вела дела, мнение и воля ее были решающими в делах семьи».

Елизавета Антоновна много читала, сочиняла стихи и до конца жизни занималась самообразованием. Ее поэтическим опытам в семье особого значения не придавали, поэтому свидетельств о них сохранилось мало. Оттенок печальной автобиографичности лежит на стихотворении Елизаветы Дельвиг «Лесная фиалка», которое начинается словами:

В тени кустов, вдали от света
Фиалка бледная росла,
И никакого ей привета
Судьба в удел не принесла[1]

По воспоминаниям Е.Н. Шаховой, в юности Елизавета Дельвиг была влюблена в Сергея Александровича Рачинского (см. здесь и здесь), с семьей которого она дружила всю жизнь. Елизавета Антоновна переписывалась с тетушкой Варварой Аврамовной Рачинской и ее детьми – Сергеем и Варварой; время от времени ездила на Смоленщину – в усадьбу Татево.

Елизавета Антоновна сохраняла семейные отношения и с родственниками отца – Дельвигами. В 1860–1870-е годы она гостила в Тульской губернии у дядюшки и тетушки Александра Антоновича и Любови Антоновны Дельвиг, где подружилась с Марьей Николаевной Толстой, проживавшей в Покровском.

Все силы и средства Боратынские, впитавшие дух «шестидесятничества», вкладывали в благотворительные дела и просветительство. Русская литература в лице Некрасова, Тургенева, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Г. Успенского, влиявшая на общество, развивала и поддерживала «покаянные» настроения сестер Боратынских, для которых чтение являлось главной школой жизни. Показательно, что Елизавета Дельвиг, тяготясь титулом баронессы, просила не указывать его на почтовой корреспонденции и завещала, чтобы его не писали на ее надгробном памятнике.

Сестры Боратынские занимались просветительством. Для молодежи создавались кружки: музыкальный, театральный, литературный. В Маре была построена сельская школа для крестьянских детей. Как правило, инициатором всех начинаний была Елизавета Дельвиг.

Большое влияние на умонастроение Елизаветы Антоновны оказал Сергей Рачинский. Надо думать, что именно под его воздействием на всем протяжении жизни она увлекалась естественными науками, совершенствуя ботанические познания. Именно Рачинский явился тем человеком, который привнес мысли о народном просвещении и воспитании крестьянских детей.

Семью сестрам Боратынским заменяли племянники и племянницы, в судьбе которых они принимали непосредственное участие, и девочки-воспитанницы, взятые из бедных семей. Среди воспитанниц Боратынских были Анастасия Петровна Синегубова (в замужестве Черкасова) и ее дочери – Елизавета (в замужестве Лапушанская) и Екатерина (в замужестве Шахова); Варвара Тимофеевна Ерохина; Мария Васильевна Успенская (в замужестве Пшенникова); Юлия Васильевна Покровская (в замужестве Горецкая).

Помещицы Мары заботились о детях священника Н.В. Минервина, служившего в Вознесенской церкви. Оля и Лена Минервины приглашались в усадебный дом в качестве подруг воспитанниц Боратынских. Их крестной матерью была Анастасия Сергеевна, которая следила за обучением девочек, приобщала к иностранным языкам и музыке, купив им рояль.

В Маре находили приют престарелые люди, прежде работавшие в усадьбе. Их кормили и одевали, оказывали медицинскую помощь. В доме проживали бывшая гувернантка детей Михаила Сергеевича – немка Паулина Акимовна, бывшая швея Пелагея Андреевна Перетокина, бывшая учительница детей Боратынских Ольга Гавриловна Покровская (тетя одной из воспитанниц Боратынских – Юлии, бессменная компаньонка Елизаветы Антоновны).

Для воспитанниц «сестры Боратынские» приглашали гувернанток и учителей, преимущественно немок, поэтому их первое знакомство с азбукой происходило, как правило, на немецком языке. В Маре девочки получали начальное образование с глубоким изучением литературы, иностранных языков; учились играть на музыкальных инструментах, петь и рисовать. Затем их определяли в гимназию Кирсанова или Тамбова; собирали приданое, устраивали семейную жизнь.

Быстро бежали годы, одна за другой уходили из жизни сестры Боратынские. Елизавета Антоновна, пережив Александру и Анастасию, осталась в Маре единственной хозяйкой, дожив до 30 августа 2013 года.

После смерти Дельвиг имение перешло к двум ее племянницам (дочерям Михаила Сергеевича). Усадьбой стала владеть Анастасия Михайловна Баранова (урожд. Боратынская), проживавшая в имении мужа. Мара опустела.

[1] Это стих. Е. Дельвиг можно рассматривать как диалог с отцом – А.А. Дельвигом, размышлявшим о скоротечности времени в стихотворении «Тленность»:

Здесь фиалка на лугах
С зеленью пестреет,
В свежих Флоры волосах
На венке краснеет.
Юноша, весна пройдет,
И фиалка опадет…

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.