Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.


Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.

Сообщений 11 страница 20 из 43

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/26827/199368979.5/0_19d3c6_f8ef52e5_XXXL.jpg

Е. А. Дельвиг. Фотография. 1912 г.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/70872/199368979.6/0_19d3c8_f00f5b13_XXXL.jpg

Елизавета Антоновна Дельвиг.
Фотография 1870-х годов.

0

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/69376/199368979.6/0_19ddca_fc464132_XXXL.jpg

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/67890/199368979.6/0_19d3c9_a1059424_XXXL.jpg


Елизавета Антоновна Дельвиг.

Фотография конца XIX века.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/37861/199368979.6/0_19d3cc_1eec1325_XXXL.jpg

На балконе усадебного дома в Маре: М.В. Чичерина, Е.А. Дельвиг, Ю.В. Горецкая с детьми, Ан. С. Боратынская.

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/68326/199368979.5/0_19d3c3_fac998f3_XXXL.jpg 


Александра Сергеевна и Анастасия Сергеевна Боратынские, Елизавета Антоновна Дельвиг  и другие в Маре.

Фотография конца XIX века.

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/64354/199368979.5/0_19d3c7_6eef7fd3_XXXL.jpg

Елизавета Антоновна Дельвиг, Александра Сергеевна и Анастасия Сергеевна Боратынские с воспитанницами в Маре.
Фотография конца XIX века.

0

18

"МАРА
 

«Усталый труженик, спешу к родной стране...»


При восшествии на престол Павел I, считавший, что положение помещичьих крестьян несравненно лучше, чем государственных, раздал во владение частным лицам около полумиллиона казённых душ. Вместе с крепостными крестьянами новым владельцам жаловались земли, значительная часть которых располагалась в богатой чернозёмом Тамбовской губернии.

Усадьба Боратынских под названием «Мара» — «приют младенческих годов» поэта пушкинской эпохи, некогда располагавшаяся в селе Вяжля Кирсановского уезда Тамбовской губернии, не сохранилась. Однако память о ней жива. Её образ, отчётливо проявляется в стихах Евгения Боратынского.

Возведение Мары совпадает с эпохой расцвета — золотым веком усадебного строительства в России. На протяжении последующего своего существования она прошла все этапы развития, разделив общую судьбу русских усадеб.

Тамбовскую усадьбу Боратынских по праву можно назвать «дворянским гнездом», поскольку здесь родились, выросли и получили первоначальное образование дети самого просвещённого сословия русского государства. Один из них – поэт, в стихах которого тема Родины очень часто сосредоточивается в образе отеческого дома — «хранительного крова», «священного крова», «сени святой», «глуши смиренной» — надёжного пристанища всех нравственных ценностей, символа незыблемых жизненных устоев. Детство поэта, проведённое в Маре, общение с людьми и окружающей его природой, которую Евгений Боратынский почитал за «истинного друга», легли невидимой печатью на его характер, художественное восприятие мира и литературное творчество.

Строительство усадьбы связано с именем отца поэта — Абрама (Аврама) Андреевича Боратынского. В 1796 году за заслуги перед Отечеством император Павел I подарил ему и его брату Богдану Андреевичу «дворцовое» село Вяжля в Тамбовской губернии и две тысячи душ крестьян. Братьям было некогда спокойно жить в деревне, их более всего занимали государственные дела и свершения на военном поприще. Полковнику Абраму Боратынскому, приближённому к императору, было около 28 лет, впереди его ждала ответственная служба и новые чины — генерал-майора, генерал-лейтенанта. Жизнь флигель-адьютанта Богдана Боратынского проходила в морских плаваниях и сражениях; через два года в чине контр-адмирала он будет командовать эскадрой Балтийского флота, через три — архангельской эскадрой в Белом море, через четыре — получит чин вице-адмирала.

1798 год был решающим в судьбе Абрама Андреевича. В январе он женился на выпускнице Смольного института, любимой фрейлине императрицы Марии Фёдоровны — Александре Фёдоровне Черепановой. В сентябре этого же года Абрам Андреевич попал в опалу и был отстранён от службы.

Пожив несколько месяцев с молодой женой в имении отца на Смоленщине, отставной генерал Боратынский отправился в свои тамбовские владения. Построив совместно с Богданом Андреевичем дом в селе Вяжля, где в 1800 году родился его первый сын Евгений, Абрам Андреевич не долго жил в нём со своей семьей. В 1802 году происходит формальный раздел имения между братьями Абрамом и Богданом Боратынскими и вскоре Авраам Андреевич приступает к постройке нового дома в урочище, называемом Марой.

Выбор нового места для усадьбы, очевидно, не был случаен. Мара привлекла Абрама Андреевича сложным, живописным рельефом местности: пологий береговой склон реки Вяжля, смешанный лес, холмы и маленькие возвышенности, глубокий протяжённый овраг с прихотливо изгибающимися контурами, прозрачный ручей. Ландшафтное разнообразие давало возможность для творческого проявления фантазии в создании оригинального садово-паркового комплекса. Древнее название «Мара» придавало ему оттенок экзотики.

 
Архитектурный ансамбль усадьбы Мара

Ансамбль Мары, построенный Абрамом Андреевичем Боратынским в 1804—1807 годах, состоял из одноэтажного дома с мезонином в стиле классицизма; роскошного многоярусного парка с летним павильоном Гротом, прудом, каскадами, мостиками, беседками и затейливыми тропами; фруктового сада и ягодников. Основной дом был выстроен с применением традиционного материала — дерева, поставлен на крепком кирпичном фундаменте, и отличался строгой экономичностью решения: простотой общей композиции и наружного убранства, компактным и практичным планом помещений. При общей скромности здание выглядело очень пластичным и создавало ощущение необыкновенной естественности на фоне окружающей природы. Его зрительный образ строился на сочетании ясных, легко сочленённых, местами скругляющихся объёмов. Особой выразительностью отличался фасад, обращённый в парк; он имел вид дорического портика, который выступал вперёд в виде полуротонды (в воспоминаниях дореволюционных обитателей Мары он называется «балконом»). Последний штрих в создание архитектурного облика вносил цвет: белые колонны портика выделялись на глади стен в соответствии со вкусами той эпохи окрашенных в охристо-жёлтые цвета.

 
Ритм белых колонн портика повторяли стройные стволы липовой аллеи, начинавшейся от фасада и уходящей в глубь протяжённого парка.

Грот был главной достопримечательности Мары на протяжении всего последующего столетия.

Ощущение естественности в окружающем пейзаже достигалось за счёт хорошо продуманных объёмов и распределений усадебных построек. Основной дом был поставлен в роще на склоне холма, покато сходящего к правому живописному берегу реки Вяжля и расположенному здесь селу и был виден полностью или частично с любой точки основной части парка. Расположение дома на возвышенности не выражало стремления к господству над природой, а украшало ландшафт, придавало ему рукотворную одухотворённость.

 
Подступающий к дому парк нёс черты регулярности: симметричная осевая композиция определялась центральной липовой аллеей, и, по-видимому, расположение цветников перед окнами было подчинено геометрическому порядку.

Своеобразным «путеводителем» по утраченному ныне парку для нас может служить стихотворение Евгения Боратынского «Запустение», посвящённое Маре 1833—1834 годов. Несмотря на то, что Боратынский в своём поэтическом творчестве был далёк от конкретных описаний, всё же в тексте «Запустения», можно прочитать о характерных особенностях усадебного парка Мары. В тот период (спустя 20 лет после смерти Абрама Боратынского) садово-парковый комплекс, лишённый мужской хозяйственной руки, начал действительно приходить в запустение:

Я посетил тебя, пленительная сень,
Не в дни веселые живительного мая,
Когда, зелеными ветвями помавая,
Манишь ты путника в свою густую тень,

Когда ты веешь ароматом
Тобою бережно взлелеянных цветов,—
Под очарованный твой кров
Замедлил я моим возвратом.

Если пространство около главного усадебного дома было организовано регулярно, что соответствовало формам классицизма в архитектуре, то по мepe удаления вглубь парка осуществлялся постепенный переход к пейзажно-живописному принципу, который достигал своей кульминации около оврага. Здесь, в округе оврага, были «разбросаны», вкраплены в ансамбль природы ряд построек: павильон Грот, купальня, беседка. В планировке этой части садово-паркового комплекса идея естественности была выражена наиболее полно и ясно. Склоны оврага были искусно превращены в парковые террасы с отдельно стоящими и небольшими группами деревьев, уединёнными лужайками, извилистыми тропами, местами преодолевавшими природные препятствия и следовавшими прихотливому рельефу местности:

Душой задумчивый, медлительно я шел
С годов младенческих знакомыми тропами;
Художник опытный их некогда провел.
Увы, рука его изглажена годами!
………………………………………………………………………
Но вот по-прежнему, лесистым косогором,
Дорожка смелая ведет меня...

Благодаря тому, что при путешествии по косогору положение зрителя постоянно изменялось относительно глубины оврага, перед его взором внезапно открывался то один, то другой, то одновременно несколько архитектурных образов на фоне пейзажа. Парковые постройки и сама природа воспринимались в движении как ряд сменяющих друг друга картин:

Иду я: где беседка тлеет
И в прахе перед ней лежат ее столпы,
Где остов мостика дряхлеет.
И ты величественный грот,
Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем
И угрожаешь уж паденьем,
Бывало, в летний зной прохлады полный свод!
Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим!
Еще прекрасен ты, заглохший Элизей,
И обаянием могучим
Исполнен для души моей.

Причудливые формы псевдоготики павильона Грота («крепостная» кладка стен, неровные своды, цветные витражи, башни), их обращение к образу средневекового замка, очевидно, в сознании Абрама Андреевича Боратынского являлись напоминанием о величии прошлых эпох, о его доблестных предках — польских рыцарях — и о замке «Боратынь» Дмитрия Божедара.

От каменного павильона Грота Мары, сказочно возвышавшегося над краем оврага, сквозь группы деревьев и заросли кустарника вниз вели ступени протяжённой лестницы. Здесь, в овраге у источника, Абрам Андреевич устроил искусственный пруд, который, по словам современников, совмещая прекрасное с полезным, имел не только эстетический, но и чисто практический характер — служил для разведения редких пород рыб:

Сошел я в дол заветный,
Дол, первых дум моих лелеятель приветный!
Пруда знакомого искал красивых вод,
Искал прыгучих вод мне памятной каскады;
Там, думал я, к душе моей
Толпою полетят виденья прежних дней...
Вотще! Лишенные хранительной преграды,
Далече воды утекли,
Их ложе поросло травою...

Использование водоёмов в хозяйственной жизни и создании облика сада — главная особенность русских поместий, имеющая глубокие традиции в Древней Руси. Искусственный пруд в овраге Мары также играл важную роль в эстетическом восприятии садово-паркового комплекса. О поэтичности этого места мы можем судить по рисункам художника Э. А. Дмитриева-Мамонова, хранящимся в музее-усадьбе Мураново. На них запечатлены и Грот среди зелёной листвы деревьев, и косогор оврага, и «марское» общество на прогулке.

Через овраг на противоположный берег был перекинут длинный, слегка изогнутый мост с перилами; он кончался у купальни, своими «готическими» формами вторящей фантастическому «средневековому» облику Грота.

От противоположной Гроту стороны оврага через редеющий смешанный лес шла мощёная дорожка к большой поляне. На ней величественно возвышались массивные ворота с башней-руиной, выполненные также в стиле псевдоготики и замыкающие пространство этой части парка в единый архитектурный ансамбль. Постройки псевдоготики как нельзя лучше соответствовали колоритному пейзажу с живописным оврагом, источником, прудом, таинственными зарослями, с меняющимся рельефом местности, — всё вместе создавало романтическое настроение и свидетельствовало о тонком художественном вкусе Абрама Андреевича Боратынского — устроителя паркового комплекса:

Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,
Кто, безыменной неги жаден,
Их своенравный бег тропам сим указал,
Кто, преклоняя слух таинственному шуму
Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал
Ему сочувственную думу.

Главный въезд в усадьбу (со стороны кирсановской дороги) украшали небольшие башни-обелиски классицистического стиля; на них были помещены флюгер и герб дворян Боратынских.

При создании усадьбы Абрам Андреевич Боратынский, очевидно, опирался не только на личные впечатления, полученные от придворных дворцово-парковых комплексов, столичных резиденций, но черпал знания по устройству садов и парков из многочисленных книг. В Маре была обширная библиотека, о которой мы можем частично судить по упоминаниям в семейных письмах.

Во второй половине XVIII—XIX веках каждый садово-парковый ансамбль или дворянская усадьба имели свой художественный образ, свою философию, своё прочтение. Путеводительными знаками здесь служили архитектурные и скульптурные образы, топонимика, особенности природного пейзажа, которые были обращены более к человеческому чувству, чем к знаниям. Поэтому кажется не случайным, что посетители Мары отмечали в своих воспоминаниях прежде всего «средневековый замок» Грот и другие постройки псевдоготики в той части парка, где находился овраг. Органично вписанные в романтический пейзаж, они представлялись для зрителя главной таинственной загадкой, артистично и художественно оформленной, пробуждающей воображение и фантазию.

В самой композиции усадьбы был заключён внутренний философский диалог: прошлого (постройки псевдоготики) и настоящего (основной дом в стиле классицизма), природы (пейзажный парк в черте оврага) и цивилизации, культуры (регулярный парк около основного дома).

«Марский» парк с его элегическим настроением оказал огромное воздействие на поэтическое творчество Евгения Боратынского. Воспоминания о тенистых дубравах, извилистых тропах, шуме деревьев, романтических постройках проносятся лёгким отзвуком прошлого, ностальгической ноткой в письмах и стихах поэта.

Образ отца в памяти Евгения Боратынского навсегда соединился с «марским» парком — любимым детищем Абрама Андреевича. В живой природе парка поэт стремился почувствовать любимого человека и обрести с ним желанное душевное общение. В усадебном парке Мары Евгений Боратынский видел прообраз Рая, символ грядущего воскресения и залог встречи с отцом:

Он убедительно пророчит мне страну,
Где я наследую бессмертную весну,
Где разрушения следов я не примечу.
Где в сладостной тени невянущих дубров,
У нескудеющих ручьев,
Я тень, священную мне, встречу.

В 1818 году Александра Фёдоровна Боратынская построила в Маре каменный Вознесенский храм в память о муже. Около церкви был устроен некрополь Боратынских. Здесь впоследствии нашли свой последний приют мать поэта, его брат, племянник и племянницы, другие родственники и соседи по имению.

Мара в 1830-1860-х годах

В 1833 году имение Александры Фёдоровны Боратынской было разделено между её детьми. Усадьба Мара перешла во владение старшей дочери Софьи. Лишь один из сыновей — Сергей — после окончания учёбы вернулся в родительский дом.

Окончив московское отделение Медико-хирургической Академии, Сергей Абрамович Боратынский женился на вдове поэта А. А. Дельвига — Софье Михайловне Дельвиг (урождённой Салтыковой). Вскоре она со своей дочерью от первого брака Лизой переехала в Мару, где и прожила до конца жизни. Таким образом, в этом историческом месте причудливым образом переплелись две ветви, два рода поэтов и друзей пушкинской эпохи — Боратынского и Дельвига.

В 1840—1960-х годах Сергей Абрамович взялся за наведение порядка и строительство в родительской усадьбе. Он реставрировал и перестроил разрушавшийся Грот, обновил декоративное убранство помещений и придал им новую жизнь; пристроил к основному усадебному дому большую кирпичную башню, которая, видимо, служила ему кабинетом, лабораторией и мастерской; построил больницу. Вид южного фасада стал напоминать усадебный дом в Мураново, построенный незадолго до того Евгением Абрамовичем Боратынским: башня - оранжерея - крыльцо с входом.

К 1840-м годам Мара вместе с имениями Любичи (Н. И. Кривцова) и Умёт (Хвощинских и Чичериных) стала культурным центром Тамбовщины и переживала период второго расцвета. Здесь собиралось просвещённое общество, ставились оперы, читались стихи, велись споры философского характера, устраивались красочные торжества.

Круг ближайших друзей Боратынских, помимо Кривцовых и Чичериных, дополнялся ещё двумя дворянскими фамилиями — Голицыных и Устиновых, проживавших в своих имениях в Балашовском уезде Саратовской губернии, граничившим с Кирсановским уездом.


Третье поколение Мары

С середины XIX века в России началось разорение дворянства. Александровские реформы и капитализация сельского хозяйства повлекли за собой упадок многих ранее процветавших дворянских гнёзд, которые стали переходить от своих прежних владельцев в руки быстро богатевшего купечества, промышленников, а иногда и зажиточного крестьянства. Большинство усадеб, остававшихся во владении своих исконных хозяев-дворян, начали приходить в упадок. Особенности усадебной жизни в России второй половины XIX — начала XX столетия в полной мере присущи и Маре.

Единственный сын Сергея Абрамовича Боратынского — Михаил Сергеевич, соединив интересы отца и семейные традиции, окончил Московский университет и получил звание доктора медицины, некоторое время служил военным врачом, после чего окончательно поселился в Маре. Здесь он безвозмездно практиковал как врач.

Рядом с главным усадебным домом он построил собственный деревянный дом. Несмотря на то, что по величине он не отличался от дедовского, для соблюдения семейной иерархии его называли «малым».

История Мары связана не столько с Михаилом Сергеевичем, сколько с его сёстрами — Елизаветой, Александрой и Анастасией. (Одна из его сестёр — Софья Сергеевна — вышла замуж за Владимира Николаевича Чичерина и поселилась в имении Сергиевка, полученном в приданое и располагавшемся в семи верстах от Мары. Таким образом, дружба старшего поколения Боратынских и Чичериных кровно закрепилась в браке их детей).

Елизавета Дельвиг, Александра и Анастасия Боратынские остались незамужними и всю жизнь прожили в Маре.

Первой помощницей Елизаветы Антоновны Дельвиг по ведению дел в Маре была Александра Сергеевна, натура деятельная и энергичная. Анастасия Александровна, напротив, обладала застенчивым характером и была человеком малоразговорчивым и тихим.

Мара, как и в прежние времена, продолжала иметь значение культурного центра округи и славиться семейным гостеприимством. Сюда часто приезжали соседи Боратынских по имению: Боратынские из Ильиновки, Чичерины из Сергиевки и Караула, поэт А. М. Жемчужников. Летом в Маре собиралось многочисленное общество родственников и друзей Боратынских с малолетними детьми и гувернантками. Мара оглашалась детскими голосами и радостно-волнующими звуками музыки.

В первые годы XX столетия, с возрастанием общественного желания приобщиться к культуре русской усадьбы, проявился большой интерес и к Маре. Она привлекала посетителей как родина поэта Евгения Боратынского, воспетая в его стихах. Их принимала Елизавета Антоновна — радушная хозяйка имения Боратынских. Гостям Мары показывали архитектурную достопримечательность усадьбы — Грот, который к тому времени стал опять разрушаться, но ещё с большим достоинством хранил величие родовой и поэтической славы.

В то время Мара почти совсем перестала приносить доход. Сёстры Боратынские постарели и не могли уделять должного внимания большому хозяйству, сказывалось и отсутствие мужчины в семье. Все оставшиеся силы и средства они вкладывали в благотворительные дела. Для деревенской молодёжи в просветительских целях создавались кружки — музыкальный, театральный, литературный. В доме проживали девочки, взятые из бедных семей, престарелые родственники и старые служилые люди; на Рождество устраивались праздничные ёлки для детей из соседних деревень.

Воспитанницы Боратынских получали хорошее домашнее образование в Маре. Они изучали литературу, музыку, живопись; затем их определяли в гимназию города Кирсанова; собирали приданое, выдавали замуж.

У Боратынских находили приют престарелые люди, ранее работавшие в имении, которых кормили и одевали, оказывали медицинскую помощь.

Последняя из сестёр, живших в Маре — Елизавета Антоновна Дельвиг — умерла 30 августа 1913 года в возрасте 83 лет. После её смерти кирсановское имение перешло к дочерям Михаила Сергеевича Боратынского, которые, выйдя замуж, проживали в других губерниях. Мара опустела.

 
Вместо послесловия

В Государственном архиве Тамбовской области сохранилось письмо от 12 мая 1919 года Е. П. Катина к некоей Софье Александровне, в котором он просит её помочь в деле спасения тамбовского имения Боратынских: «Я никогда, ни минуты не сомневался, дорогая Софья Александровна, что нам с Вами суждено свершить великие дела. Кажется, час настал. Правда, дела не всероссийского масштаба, но всё же такого значения, что если неблагодарное потомство и не воздвигнет нам памятников, тем не менее, совершив его, можно будет умирать спокойно... Есть, вернее, были имения, в которых в буквальном смысле не осталось камня на камне... Среди этого нашествия вандалов каким-то... чудом осталось не тронутым имение Боратынских. В нём устроен агрономический пункт... Все материальные ценности, фамильные безделушки, фарфор, золото, серебро украдено, но духовные сокровища целы. Полные собрания рукописей Дельвига, предсмертное письмо Рылеева, рескрипты Анны Иоанновны... Дом должен быть сохранен, всё, что в нём ещё есть, необходимо сберечь самым тщательным образом».

Опасения, высказанные в этом письме, роковым образом сбылись. В 1920—1930-е годы имение Мара прекратило своё существование. В 1950-е годы парк был вырублен на дрова, усадебные постройки с церковью большей частью разобраны на строительный материал, в поисках драгоценностей разорены фамильные склепы.

В разные годы предпринимались попытки восстановления усадьбы Мара. В 1957 году архитектор В. Белоусов сделал первые обмеры наружных остатков стен разрушенных построек. Идею возрождения Мары вынашивал краевед А. Захаров, по инициативе которого было принято постановление Тамбовского облисполкома о восстановлении усадьбы как памятника русской культуры. Долгие годы никакой конкретной работы не проводилось.

В 1995 году на территории усадьбы работала научная экспедиция под руководством литературоведа из Мичуринска В. Андреева, которой большую помощь оказали художник и краевед В. Шпильчин, археолог В. Карпейкин, геодезист П. Кочетыгов, архитектор В. Езерский. На сельском кладбище был установлен надгробный памятник с одной из могил предков поэта.

27 октября 2000 года в помещении Софьинской средней школы Умётского района был открыт музей Е. А. Боратынского, в котором хранятся произведения поэта, копии документов, фотографии, рассказывающие о жизни и творчестве нашего знаменитого земляка.

На небольшом клочке земли близ современного села Софьинка около могил знаменитого рода, с особой надеждой вспоминаются строки стихотворения Евгения Боратынского «Родина», написанные поэтом в 1821 году:

Я возвращуся к вам, поля моих отцов,
Дубравы мирные, священный сердцу кров!
Я возвращуся к вам, домашние иконы!
Пускай другие чтут приличия законы;
Пускай другие чтут ревнивый суд невежд;
Свободный наконец от суетных надежд,
От беспокойных снов, от ветреных желаний,
Испив безвременно всю чашу испытаний,
Не призрак счастия, но счастье нужно мне,
Усталый труженик, спешу к родной стране
Заснуть желанным сном под кровлею родимой.
О дом отеческий! о край, всегда любимый!

0

19

Б.Л. Модзалевский

Пушкин, Дельвиг и их петербургские друзья
в письмах С.М. Дельвиг

Взаимные отношения Пушкина и Дельвига представляют собою редкий и умилительный пример: дружба их была на редкость тесная, основанная на взаимном понимании и уважении; их союз, начавшись с момента вступления в Лицей, был больше чем дружбой, - был братством. Внешне - их связь не раз и надолго порывалась, но внутреннее общение их было постоянным и неизменным. С детских лет их роднила и сближала любовь к поэзии и свойственное обоим литературное дарование, которое они рано распознали и оценили друг в друге: Дельвиг, как известно, один из первых полюбил гений Пушкина и еще в 1815 г. писал ему:

Пушкин! Он и в лесах не укроется:
Лира выдаст его громким пением,
И от смертных восхитит бессмертного
Аполлон на Олимп торжествующий.

С годами взаимное понимание и любовь росли, крепли и становились все более сознательными; в разлуке друзья переписывались, - и нам известен ряд их дружески-нежных писем друг к другу; в периоды совместной жизни в Петербурге они видались чуть не ежедневно - то в обществе "Зеленой Лампы", то у общих друзей и знакомых, то в доме родителей Пушкина, у которых, по выходе из Лицея, жил поэт. Они были так нежно преданы один другому, что при встрече целовали друг у друга руку...

Естественно поэтому, что когда Дельвиг задумал жениться, Пушкин, узнав о предстоящей перемене в судьбе друга, принял весть с волнением. "Женится ли Дельвиг? Опиши мне всю церемонию. Как он хорош должен быть под венцом! Жаль, что я не буду его шафером", - писал он Плетневу в середине июля 1825 г. из михайловской ссылки, где незадолго до того посетил его Дельвиг, а вскоре писал самому Дельвигу: "Ты, слышал я, женишься в августе, - поздравляю, мой милый! будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Цалую руку твоей невесте и заочно люблю ее как дочь Салтыкова и жену Дельвига".

Пушкин не сомневался в выборе своего друга - невеста была дочерью просвещенного человека, "почетного гуся" и "природного члена" "Арзамаса", Михаила Александровича Салтыкова, - но мизантропически тогда настроенный, он не верил вообще в человеческое счастье. Однако, когда свадьба друга состоялась, он радостно-шутливо приветствовал своего друга и его молодую жену, из которой просил непременно сделать "арзамаску". Личное знакомство его с нею состоялось, как увидим ниже, лишь в конце мая 1827 г., но нет сомнения в том, что Пушкин еще заочно полюбил Софью Михайловну Дельвиг как жену своего друга и брата; о первой встрече с поэтом и о последовавшем затем сближении с ним С.М. Дельвиг довольно много сообщает в письмах своих к одной своей далекой оренбургской подруге, А.Н. Семеновой, вскоре вышедшей за известного натуралиста и путешественника Г.С. Карелина.

Пушкин был для Софьи Михайловны сперва любимейшим поэтом - она умела ценить его стихотворения, - но потом он сделался дорог ей и как первый, лучший друг ее мужа и как постоянный гость, почти как старший член семьи.

Сама Софья Михайловна родилась 20 октября 1806 г. Свою мать, Елизавету Францевну, рожд. Ришар, родом француженку, она потеряла, будучи семилетней девочкой, и росла сиротою; воспитание и образование свое она закончила в известном в свое время петербургском женском пансионе девицы Елизаветы Даниловны Шрётер, на Литейном проспекте. Одним из преподавателей ее здесь был Петр Александрович Плетнев - небезызвестный писатель, поэт, друг Дельвига и Пушкина, популярный впоследствии профессор Петербургского университета и академик; он с большим расположением и, кажется, не без сердечной нежности относился к своей ученице; она, в свою очередь, питала к нему чувства дружеского уважения, любила его уроки и главным образом ему, по-видимому, была обязана развитием большой любви к словесности вообще и к русской - в особенности. Пушкин был для нее кумиром - по крайней мере, судя по ее письмам, она знала наизусть все, что он уже успел написать к 1824 г.; от Плетнева она узнала и о Дельвиге, позднее и о Боратынском (брате ее второго мужа, С.А. Боратынского), и о декабристах Рылееве и Бестужеве, помнила наизусть их произведения, с жадностью узнавала новые... Их имена часто мелькают в письмах ее к упомянутой пансионской подруге - Семеновой-Карелиной.

Эти письма представляют богатый и во многом очень свежий материал для характеристики как самой Салтыковой-Дельвиг-Боратынской, так и для биографических портретов ее первого мужа - поэта Дельвига, а также - Пушкина, Плетнева, Кюхельбекера и многих других общих их друзей и знакомцев, среди которых она провела несколько лет своей молодости; они рисуют ту обстановку, в которой жили все эти люди сто лет тому назад, на грани двух столь различных между собою царствований - александровского, с его внешним блеском и славою и скрытым разладом и надрывом, и николаевского, начавшегося громом пушечных выстрелов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Принадлежа по родственным связям и отношениям к среднему слою петербургского высшего общества, Салтыкова, с выходом замуж за Дельвига, попала в среду тогдашней умственной интеллигенции, в небольшой по количеству членов кружок писателей, группировавшихся около симпатичной личности ее мужа - поэта и издателя известных альманахов "Северные Цветы" и "Подснежник" и "Литературной Газеты". Подробности биографии Дельвига - рассказы о его сватовстве и жениховстве, о семейной жизни и поездках, о литературных работах, об отношениях к людям, наконец, его новые письма и данные о его болезни и смерти - представляют несомненную историко-литературную ценность. Не одни пушкинисты с интересом прочтут и то, что сообщается в письмах 1827 - 1830 годов о Пушкине: живые, непритязательно-правдивые свидетельства С. М. Дельвиг, горячей поклонницы поэта и жены его ближайшего друга, писаны под свежим впечатлением непосредственных восприятий и, конечно, найдут свое место в подробной биографии Пушкина; нельзя не пожалеть лишь о том, что этих свидетельств сравнительно немного и что они не так пространны, как нам бы хотелось. Частые упоминания и рассказы о Плетневе дорисовывают нам и без того уже достаточно отчетливую фигуру этого писателя по призванию и верного друга своих многочисленных друзей.

Сама С.М. Дельвиг рисуется нам особою экспансивной - быть может наследственно, от матери француженки, получившей некоторую долю этой повышенной страстности натуры; она легко поддается довольно часто и резко меняющимся настроениям; она мечтательна и несколько сентиментальна, особенно в более ранние годы, когда невольно обращает на себя внимание ее "по-институтски" сентиментальное отношение к подруге-корреспондентке; это отношение иногда срывается у нее, судя по переписке; срывы ведут к перерывам в письменных сношениях, а затем - к бесконечным извинениям в молчании и раскаянию... Из писем видно, что Салтыкова очень рано умственно развилась, что она получила хорошее, типичное для своего времени, преимущественно светское образование, страстно любила литературу, особенно русскую, много читала и по-немецки, и по-французски, наконец, - играла на клавесине. Сентиментальностью и книжным влиянием отдает и от ее романа с Каховским; но при всем том в ней нет ничего искусственного - она искренна, непосредственна, простодушна и в высшей степени женственна. По окончании частного пансиона, руководимого типичной представительницей профессионально-педагогического ремесла - А.Д. Шрётер, о которой при всяком удобном случае она вспоминает в письмах не иначе как с долей шаловливой насмешки, не всегда добродушной, и до выхода своего замуж Салтыкова живет в довольно мрачной обстановке, - без матери и без женского влияния, без братьев и сестер, в обществе одного отца, человека высокообразованного, но с чрезвычайно тяжелым характером, "ипохондрика", как тогда определяли людей, которые без видимых причин впадали в мрачное настроение духа, угнетающе действовали на окружающих, не умея или не желая сдерживать своих порывов и поддаваясь внешним впечатлениям... При самом вступлении в жизнь она встречается с другим оригиналом - своим дядюшкой П.П. Пассеком; много других оригиналов приходится наблюдать ей и позднее, - все это отражается в ее письмах, в которых мы находим и другие интересные сообщения - напр., рассказ о знаменитом петербургском наводнении 1824 г. и т.п.

До нас дошло мало отзывов о С.М. Салтыковой-Дельвиг-Боратынской. Досаднее всего, что не оставил нам о ней воспоминаний П.А. Плетнев: он лучше, чем кто-либо другой, мог бы нарисовать портрет своей ученицы и жены своего друга Дельвига, которая и впоследствии изредка поддерживала с ним письменные сношения.

Зато в письмах Софьи Михайловны Плетневу уделяется постоянное и заметное внимание. В первом же своем письме к Семеновой, писанном 9 мая 1824 г. из смоленской деревни П.П. Пассека, семнадцатилетняя Салтыкова упоминает, в числе самых дорогих ей людей, "Плетиньку" - так называла она с подругами этого своего пансионского любимого преподавателя; скучая о петербургских друзьях, она пишет подруге, что с болезненным чувством вспоминает даже о нелюбимой никем начальнице того пансиона, в котором она с Семеновой училась, - Елизавете Даниловне Шрётер: "Посуди сама о том, какое удовольствие мне быть здесь. Плетинька, Саша (Копьева), ты, - составляете предмет моих дум. Нет, Саша, не выдержу трех месяцев мучения, - я получу ипохондрию, - это верно!"

"Плетинька" был тогда еще сравнительно молодым человеком (ему было не более 30 лет), пользовавшимся большим расположением своих многочисленных учениц по Патриотическому и Екатерининскому институтам и по пансиону; он умел развивать в них любовь к предмету преподавания и, сам поэт и писатель, принадлежавший к небольшому в те времена кружку петербургских литераторов, импонировал им своими связями в их среде, знакомил с новыми явлениями в области словесности, преимущественно - отечественной, сообщал им о своих приятелях и знакомцах-писателях и вообще вводил в круг литературных интересов. Из писем Салтыковой ясно, какая духовная близость существовала между Плетневым и его талантливыми ученицами. Он именно познакомил Салтыкову со своим другом Дельвигом, за которого Софья Михайловна и вышла замуж после неудачного романа с декабристом П.Г. Каховским; сам Плетнев, по-видимому, как мы упомянули, был не совсем равнодушен к своей ученице - во всяком случае, питал к ней нежные чувства, за которые Софья Михайловна платила наставнику полной откровенностью.

К сожалению, в архиве Плетнева, находящемся ныне в Пушкинском Доме, сохранилось лишь одно, позднейшее ее письмо к нему, а в архиве самой Софьи Михайловны, принадлежащем также Пушкинскому Дому, нашлось лишь два, тоже позднейших и довольно чопорных письма Плетнева; но и без их переписки, по одним письмам Софьи Михайловны к Семеновой-Карелиной можно с достаточной отчетливостью видеть душевную близость их отношений. Приступая к выдержкам из этих писем, начнем с первого из них, - в котором рассказывается о личном знакомстве ее с Кюхельбекером, в деревне дяди, 1 августа 1824 г.; знакомство с этим оригиналом доставляет ей большую радость, и она в восторге от своеобразной личности этого друга Пушкина.

0

20

Вот как рассказывает она об этом знакомстве в письме от 22 августа из смоленской деревни дяди П.П. Пассека:

"В Крашнево приезжал один молодой человек, которого я была очень рада увидеть, - Кюхельбекер. Уже давно я хотела с ним познакомиться, но не подозревала, что могу встретить его здесь. Г-н Плетнев очень хорошо его знает и всегда говорил мне о нем с величайшим интересом. Я нашла, что он нисколько не преувеличивал мне его добрые качества; правда, это горячая голова, каких мало, пылкое воображение заставило его наделать тысячу глупостей, - но он так умен, так любезен, так образован, что все в нем кажется хорошим, - даже это самое воображение; признаюсь - то, что другие хулят, - мне чрезвычайно нравится. Он любит все, что поэтично. Он желал бы, как говорит, всегда жить в Грузии, потому что эта страна поэтическая. Он парит, как выражается дядюшка (и я сама стала любить таких людей, - я люблю только стихи, проза же кажется мне еще более холодной, чем прежде). У этого бедного молодого человека нет решительно ничего, и для того, чтобы жить, принужден он быть редактором плохенького журнала, под названием "Мнемозина", который даже его друзья не могут не находить смешным, и сочинять посредственные стихи (ты, может быть, помнишь одну вещь, под заглавием "Святополк", в "Полярной Звезде": она принадлежит его перу). Ужасно досадно, что он судит так хорошо, а сам пишет плохо. Он хорошо знает Дельвига, Боратынского и всех этих господ. Я доставлю большое удовольствие Плетневу, дав ему о нем весточку. К моему великому сожалению, он остался здесь только на один день".

Завязавшийся вскоре роман Салтыковой с Каховским проходил в атмосфере, насыщенной литературой. Молодые люди говорят о литературе. Каховский декламирует множество стихов Пушкина - в том числе и таких, которые еще не появлялись в печати и которые он слышал от самого поэта, с коим он лично знаком; он цитирует и Дмитриева, и Жуковского, и Руссо, да и весь роман развертывается как бы по книжному образцу - действующие лица его, как они представлены в рассказе Софьи Михайловны, имеют вид героев одного из бесчисленных литературных произведений в форме романа: в нем есть и пламенный любовник, смелый и в то же время сентиментальный и сперва кроткий, а потом дерзкий; его возлюбленная, неопытная девушка, находящаяся под строгим наблюдением непонимающих ее окружающих - старших родных - тетки, дяди, отца; есть и неизбежная наперсница в лице Е. П. Петровой, будто бы "воспитанницы" дяди, а на самом деле - его "левой" сестры; наконец, самый роман изложен в обычной и распространенной форме писем к подруге...

С возвращением в Петербург, где роман Софьи Михайловны имел довольно необычайное продолжение и окончание, она входит в атмосферу литературных интересов - в первое время благодаря, главным образом, постоянному общению с Плетневым, имя которого не сходит со страниц писем ее к далекой подруге.

"Я передала Ольге и г-ну Плетневу (пишет она подруге 13 октября 1824 г.) все, что ты поручила мне сказать им; последний мил как никогда; каждый раз, что я его вижу, я люблю его все больше. Он поручает мне благодарить тебя за память и сказать тебе тысячу нежностей. Он принес мне несколько отрывков из новой поэмы, которою занят в настоящий момент Пушкин, и настоятельно просит меня послать их тебе, что я и делаю. Сохрани их, - это драгоценность, так как это - руки самого Пушкина; он прислал эти отрывки Дельвигу, который отдал их Плетневу, и только мы четверо знаем эти стихи. Плетинька очень просит меня не сообщать этого никому, потому что это "уже не будет новостью для Александры Николаевны". Это его собственные слова. Сознаюсь тебе откровенно, что мне очень хотелось снять для тебя копию этих стихов, а автограф Пушкина сохранить у себя, скрыв это от тебя, - чтобы ты на это не зарилась, - но Плетинька просил меня не делать этого: "Я вам достану что-нибудь его руки, любезная Александра Сергеевна, а это прошу вас послать Александре Николаевне, - вы ее много утешите". Очень прошу тебя, милый друг, сказать мне твое мнение об этих стихах. Что касается меня, то я нахожу их очаровательными, в особенности начиная от этого места:

Он пел любовь, любви послушной.

Весь этот кусок очень красив, не правда ли? Посылаю тебе также новые стихи Жуковского, которые он написал в одном альбоме. Я их получила тоже от Плетнева. Кстати: дорогой наш Пушкин выслан в деревню к своему отцу за новые шалости; ты знаешь, что он был при Воронцове, - так вот последний дал ему поручение, для исполнения которого он должен был непременно уехать, он же ничего не сделал и написал сатиру на Воронцова. "Каков мальчик?" Я убеждена, что он создаст новые стихотворения в своем уединении, которые будут еще более остры...".

"Благодаря г-ну Плетневу я провожу очень приятные минуты. Наденька Полетика тоже много выигрывает, когда ее узнаешь: это превосходная особа, что же касается ее мужа, то я уважаю и люблю его от всего сердца: это ангел. Я всегда была хорошего о нем мнения, теперь же нахожу, что я недостаточно его ценила. Он прямо доблестен, я знаю его черты, это молодой человек, на которого можно положиться. Я вижу тоже с удовольствием, что Наденька умеет ценить и уважать его, и они будут счастливы. Они всегда спрашивают, какие от тебя известия и приветствуют тебя. Вот, дорогой друг, единственные лица, которых я вижу и которых я люблю видеть; что касается прочих, то я очень хорошо обхожусь и без них, не исключая Кутайсовых и Клейнмихелей. Сегодняшний вечер я провела у Саши Геннингс. Она - олицетворенное легкомыслие [frivolite], но при этом очень добрая особа; это, впрочем, не помешало мне очень скучать у нее, так как у нее было много народу и я должна была слушать разговор, который меня вовсе не интересовал. У нас много новых знакомых, между прочим - девицы Ивелич, из коих одна возмущает меня своим вульгарным тоном [ton poissarde]. Норов с некоторого времени также посещает ее; что касается его, - я его очень люблю: его общество очень приятно; однако я не могла сегодня насладиться этим обществом, так как он очень поздно пришел к Саше: мы уже уезжали, когда он входил. Он все так же добр и мил, но невозможно рассеян. Мне рассказывали, что вчера он вошел в один дом, ни с кем не поздоровавшись, даже с хозяйкой, и просто-напросто уселся, ничего не говоря; затем вспомнил, как он поступил, и был очень этим смущен; однако ему по доброте сердечной простили его промах, так как всем известна его рассеянность".

Следующее письмо Салтыковой - от 16 ноября - было посвящено описанию страшного наводнения 7 ноября; это описание дает несколько нелишенных интереса подробностей и еще раз подтверждает, какими верными красками описал Пушкин страшный день наводнения в "Медном Всаднике"; рассказ же о бедном моряке Луковкине, не нашедшем на месте своего дома, который оказался снесенным водою со всем его семейством, напоминает печальную историю Евгения и его возлюбленной Параши с матерью... Вот письмо в той части, которая описывает наводнение:

"Прошло восемь дней с тех пор, как я получила твое письмо от 18 октября за № 11. Перед тем как отвечать тебе, необходимо сообщить тебе грустную новость, которая в скором времени станет известна и всей России. 7-го ноября, в тот самый день, как я получила твое письмо, в городе и в окрестностях было страшное наводнение. Еще в течение ночи слышны были пушечные выстрелы, которые извещали население о необходимости принять меры против воды, которую сильный морской ветер заставлял выступать из берегов; но это не было еще так серьезно и угрожало только лицам, живущим близ Невы или Фонтанки и в первом этаже. Однако к утру ветер так усилился, что люди не могли больше выходить, боясь потерять шляпы; он еще усилился к 10-ти часам, и, наконец, три четверти города было залито водой; люди, ехавшие на дрожках, принуждены были вставать, чтобы не слишком промокнуть. На улицах было видно множество народа, бегущего и кричащего. Сначала это забавляло, но так длилось недолго: с каждой секундой опасность становилась все сильнее, наконец в три часа дня появились волны почти на всех улицах; барки очутились на Невском, лавки, магазины были залиты водой; воцарился ужаснейший хаос, мосты были снесены, сломаны; были несчастные, которые тонули, не успевши спастись или не могши это сделать, так как невозможно было войти ни в один дом: вода достигала до 2-го этажа, в особенности у Фонтанки и у Невы. Но самая ужасная картина была на Васильевском острове, в Коломне и в Галерной гавани, где дома были снесены в Кронштадт; говорят, что их осталось очень мало. Даже на Моховой была вода, я ее видела собственными глазами; приходилось ездить на лодках. Конные караульные отряды потеряли множество лучших лошадей ты, может быть, слышала про Королева, богатого купца, имевшего чудную лавку под Английским магазином; он потерял на 100 000 руб. товару, а многие другие так и все потеряли. Беркховы успели спасти лишь самих себя; в настоящую минуту они находятся у Волковых. Некоторые из наших знакомых потеряли людей, вещи, лошадей, коров, а бедный Норов, со своей деревянной ногой, которому было так трудно спастись, потерял более чем на две тысячи рублей; для него это много, так как он имеет всего 4 или 5 тысяч в год. Нужно было видеть город на следующий день: сколько опустошения, сколько несчастных! Насчитывают 14 000 человек погибших и гораздо большее число совершенно разорившихся и не имеющих даже крова. Каменный остров и вообще все острова в жалком положении. Екатерингоф, который стоил столько денег и про который говорили, что он так хорошо устроен, никуда теперь не годится; казна понесла много потерь лошадьми, лесом и т. д. На другой и на третий день видны были барки, оставшиеся на улицах, у Зимнего Дворца, на Царицыном Лугу и пр. Парапеты испорчены, мосты сломаны, одним словом, Петербург представляет собою грустное зрелище, повсюду видны лишь похороны. Со Смоленского кладбища нанесло множество крестов к Летнему Саду - на улицах лежали мертвые тела на другой день. Государь дал миллион на несчастных, но сказал, что прибавит еще через некоторое время; и в самом деле, этого не хватит, так как потери ужасные; он много плакал над этим бедствием и хорошо наградил генерала Бенкендорфа, рисковавшего жизнью для спасения 9 несчастных, готовых погибнуть, что ему и удалось; один моряк 16-ти лет тоже отличился блистательным подвигом, за что получил Владимирский крест. Государь был тронут, увидав его поступок, и не замедлил тут же дать ему крест, который он взял у одного из своих флигель-адъютантов, находившегося тогда около него. Рассказывают много раздирающих сцен; между прочим, про некоего Луковкина, моряка, имевшего дом на Гутуевском острове - совсем близко от залива и, следовательно, на очень опасном месте. Была у него жена и трое детей, за которых он очень беспокоился в этот день, так как был дежурным и не мог вернуться до вечера. Наконец, когда он пришел домой, то не нашел ни жены, ни детей, ни крова, ни единого следа своего жилища - каково его состояние!

Граф Шереметев дал 50 000 руб. бедным пострадавшим; графиня Орлова 150 000, великая княгиня Мария, которая теперь здесь, - 15 000, но всего этого мало; нужно, чтобы вся Россия оказала помощь несчастным жителям Петербурга. Несомненно, что наводнение хуже всякого пожара; говорят, никогда не было ничего подобного, это будет целая эпоха в нашей истории, это вроде землетрясения, против которого нельзя принять никаких мер. По всей России в этом году бедствия; беспрестанные дожди произвели почти повсеместный голод; в Крыму - саранча причинила ужасное опустошение; в Петербурге свирепствует глазная болезнь, от которой вылечиваются с трудом; глаз понемногу пухнет, а потом вытекает, и тогда слепнут навсегда. В Горном Корпусе 140 детей больны этим и из них 30 уже ослепли; говорят, что болезнь дошла уже и до Морского Корпуса. Спектакли закрыты на месяц по приказу Государя, который сказал: "Теперь не время веселиться". Всюду говорят только о наводнении; все это уже навязло в ушах, так в конце концов надоедает слушать все одно и то же. Нужна была бы целая тетрадь, чтобы описать тебе все, что случилось в этот ужасный день. Забыла тебе сказать, что Обольяниновы сильно пострадали, но все спаслись..."

Войдя в обычную житейскую колею, Софья Михайловна снова сообщала подруге о текущих событиях:

"Я видела г. Плетнева две недели тому назад. Я отправлюсь повидать его в ближайший вторник и передам ему твое письмо. Он всегда просит меня показывать ему письма, которые ты пишешь мне, и обещает не читать тех мест, которые я не захочу сообщать ему, я не смею уступить его просьбе, не посоветовавшись с тобой, и хотя мне придется долго ожидать твоего ответа, я предпочитаю это, чем сделать нечто, что, может быть, тебе не понравится; в ожидании я постараюсь увернуться от настояний г. Плетнева или сделаю вид, что забыла твои письма; я покажу ему некоторые из них; я могу это сделать даже не имея твоего мнения об этом, но он хочет непременно прочесть их все. - Ты говоришь мне о сочинении Штиллинга, которое ты теперь читаешь: я знаю его хорошо понаслышке: Черлицкий очень хвалил мне его и хочет мне его достать. Я сказала ему, что ты читала эту книгу, и он поручил мне передать тебе тысячу приветов и сказать, что он очень доволен тем, что ты занимаешься подобным чтением, и что он просит Бога, чтобы оно произвело на тебя то действие, которое оно должно произвести. Он дал мне одну книгу в том же роде, под заглавием: "Das Ende commt, es commt das Ende", которая, по его словам, очень хороша. Я только что ее начала. Автор этого сочинения думает, что конец света очень близок, и доказывает это довольно наглядным образом, по знамениям, которые Иисус Христос указал нам, как предтечи этой великой катастрофы; некоторые из них уже проявились и, по всем признакам, другие не замедлят осуществиться, и мы, может быть, вскоре увидим пришествие Антихриста..."

"Я читала твое письмо к г-ну Плетневу, - читаем в письме от 4 января 1825 г., не гневайся - потому что я уверена, что он мне сообщил бы его... Завтра вторник, однако я его не увижу, так как будет праздник; но я знаю, что он должен быть в Институте в среду, - и туда я и пошлю ему твое письмо. К Новому году (1825) вышли "Северные Цветы", изданные Дельвигом; там не очень много хорошего, однако ж довольно, но менее, нежели я ожидала. Также и вздору довольно. Остроумный князь Вяземский иногда врет, Загорский, Григорьев, Туманский, - все это дрянь, - ты их знаешь. Отрывки из "Евгения Онегина", "Мотылек и Цветы" Жуковского помещены там. Есть прекрасная проза Плетнева: "Письмо к графине" С. - (не знаю, кто это) - о русских поэтах; Дашкова - прекрасный отрывок из его путешествия по Греции. Между стихами много таких, которые мы уже знаем, напр.: ""Измена" Плетнева; "Улетает, улетает, легкокрылая мечта"; "Разлука" его же: "Я знал ее как первый луч" и т. д. и еще его стихи: "Покой души, забавы ожиданья, счастливые привычки юных лет". Помнишь ли? Кажется, это у тебя в альбоме написано. - Пушкина Демон: В те дни, когда мне были новы и пр. Есть также красивые стихи Пушкина, Боратынского, Плетнева, Русские песни Дельвига, одна хорошая вещь Вяземского; Рылеева - нет ничего; милые басни Крылова, а остальное - мелочи. Есть одна Идиллия Дельвига, которая заставила бы меня покраснеть, если бы ее мне прочел какой-нибудь мужчина; к счастью, папа прочел ее один, и теперь я боюсь, чтобы Плетнев не заговорил со мной о ней: я скажу ему, что я ее не читала".

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.