Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.


Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.

Сообщений 41 страница 43 из 43

41

Марина Климкова

Усадьба Мара: Сергей и Софья Боратынские

Ранее я писала о Софье Михайловне Салтыковой, о ее романе с декабристом Петром Каховским, о ее первом замужестве и жизни с поэтом Антоном Антоновичем Дельвигом, раннем вдовстве и втором вступлении в брак с братом поэта Сергеем Аврамовичем Боратынским. Продолжая эту тему, расскажу о круге общения, который сложился в 1830–1860-х годах в усадьбе Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии.

В тот период Мара переживала период второго расцвета, связанный с жизнью Сергея  и Софьи Боратынских. Здесь собиралось просвещенное дворянское общество, велись споры философского характера, читались стихи, ставились оперы, устраивались всякие торжества.

http://forumstatic.ru/files/0019/93/b0/27614.jpg

Э.А. Дмитриев-Мамонов. В парке Мары. Около 1861 г.

В ту пору в Мару приезжали поэт Евгений Боратынский и его брат Ираклий, часто бывал другой брат Лев, с 1834 года проживавший по-соседству в имении Осиновка. Описывая семейство Боратынских, Борис Николаевич Чичерин вспоминал: «Можно себе представить, какой живой и разнообразный круг слагался из подобных элементов. И когда к блестящим дарованиям мужчин присоединялось общество изящных, умных и образованных женщин, ...жен братьев Боратынских и сестер их – постоянно жившей с матерью пылкой, восторженной Натальи Абрамовны и наезжавшей иногда Варвары Абрамовны Рачинской, то понятно, какой привлекательный центр умственной жизни составляла в то время затерянная в степной глуши, никому неведомая Мара».

Об обществе, собиравшемся у Боратынских в Маре, можно судить по взглядам и характерам старших его представителей. Один из них, Николай Иванович Коивцов, оказывал большое влияние на Сергея Боратынского. Рационалист по складу ума, долго живший в Европе и познакомившийся с достижениями ее цивилизации, Кривцов мечтал перенести лучшие их плоды на российскую почву. В его голове рождались смелые проекты, опережавшие время и воплотившиеся в жизнь десятилетиями позже; среди них – освобождение крестьян от крепостной зависимости и построение железной дороги. (Любопытно, что когда железная дорога была построена, она прошла через мерзкие земли Кривцова.)

Друзья, с которыми Кривцов сблизился в молодости – Карамзин, Вяземский, Жуковский, Пушкин – называли его «безбожником» и «вольнодумцем». Яков Иванович Сабуров вспоминал, что он «был материалистом и школы Вольтера, как большая часть его современников» (1).

А.И. Дельвиг, гостивший в Маре в первой половине 1830-х годов, полагал, что жизнь на английский манер Сергей и Софья Боратынские вели в подражание Кривцову – «большому англоману, человеку очень умному, но взбалмошному до неистовства». Поэтому распорядок их жизни был приведен к «английскому образцу»: «Утро... посвящалось занятиям каждого в своем помещении; все собирались к часу пополудни вместе завтракать; после завтрака некоторые оставались в общей зале, другие расходились до обеда, который подавался в семь часов вечера» (2).

Другой друг Сергея Боратынского – Николай Васильевич Чичерин – был, как и Кривцов, человеком незаурядным. Хороший семьянин и хозяин, он являл пример человека твердого самообладания, психологической проницательности и художественного вкуса.

Николай Васильевич Чичерин обладал врожденным чувством изящного, которое проявлялось во всей его жизни: в одежде, манерах, усадебном строительстве, домашней обстановке. Более всего его пленяло изящество речи, что сделало знатоком и ценителем литературы. Всякое меткое выражение или удачный оборот речи, привлекая его внимание, порой записывался в тетрадь и становился предметом размышлений и эстетических переживаний. В силу особого отношения к искусству слова и слову вообще, Чичерин, человек сдержанный и не многословный, дорожил в людях, прежде всего, умением хорошо владеть языком, точно и красиво выражать мысли. Как видно, именно поэтому он испытывал дружескую привязанность к Сергею Боратынскому, который, являясь натурой талантливой, разносторонней и своеобразной, был прекрасным собеседником – умным, живым, ироничным.

Круг ближайших друзей Боратынских в Маре, помимо Кривцовых и Чичериных, дополнялся еще двумя фамилиями – Голицыных и Устиновых, которые проживали в усадьбах Саратовской губернии, граничившей с Кирсановским уездом Тамбовской губернии.

Все столичные новости и достижения в области культуры тут же становились достоянием дружеского круга Боратынских, Кривцовых и Чичериных. Мужчины пересылали друг другу статьи и книги, женщины – ноты и письма, в которых обсуждали проблемы воспитания детей и повороты капризной моды. «Между Любичами [Кривцовых], Уметом [Хвощинских, Бологовских] и Марою [Боратынских], – писал Б.Н. Чичерин, – был почти ежедневный обмен если не посещений, то записок и посылок. Из столиц получались все новости дня. Пушкин присылал Кривцову свои вновь появляющиеся сочинения. Стихи Баратынского, разумеется, прежде всего были известны в Маре. Из Москвы Павлов и Зубков извещали моего отца обо всем, что появлялось в литературе русской и иностранной, пересылали ему выходящие книги. Последний роман Бальзака, недавно вышедшие лекции Гизо, сочинения Байрона пересылались из Умета в Любичи и из Любичей в Мару. И все это, при свидании, становилось предметом оживленных бесед» (3).

Сохранились некоторые фрагменты писем Сергея Боратынского к друзьям на русском и французском языках. К примеру, он поздравлял Николая Васильевича с Новым годом такими словами: «Поздравляю тебя, Чичерин, с околевающим годом и с его наследником. По-моему, старый год лучше новых двух, а сверх того пора бы эту династию вовсе уничтожить. Революция во времени должна иметь необыкновенную прелесть! Как ты думаешь? Впрочем, я не с тем сел писать. Скажи мне, жив ли ты? Здоров ли? Опять я по вас, друзья, соскучился! Вот все, что я хотел сказать» (4).

Порой послания Боратынского соединяли в себе серьезное философствование и шутливый тон, как, например, в записке к Чичерину с просьбой достать табак: «Позаботься, Чичерин, о спасении души моей. Если бы дело шло не о таком важном предмете, я бы тебя не беспокоил, но табак! Ты сам знаешь... нет еще слов для выражения этой необходимости. "Табака! Табака!" Ты поймешь это восклицание, если читал Мельмота; там кричат: "Хлеба! Хлеба! еtc." …Я не верю, что способность человечества к совершенствованию не имеет предписанных границ... Что Вы об этом думаете? А это сумасшедшее благо? Стали ли Вы лучше всех после того, как опередили тех, кто уже был просвещенным или считался таковым? Вы приобретете еще больше знаний, идей, а станете ли Вы от этого лучше? ...Само развитие Ваших идей не приведет ли Вас к скептицизму? Что же это будет за философия, сомневающаяся в своей основе? Этого вполне достаточно, чтобы наскучить Вам до смерти...»

Прося в долг вина для встречи брата Евгения, Сергей с присущим ему остроумием писал к Чичерину: «Солнце уже вступает в знак Мадеры и скоро вступит в знак Рома (новый календарь моего сочинения), а мы все еще должны упиваться жидкою надеждою на будущие вина. Сжалься над нами, бедными!»

http://forumstatic.ru/files/0019/93/b0/61289.jpg

Э.А. Дмитриев-Мамонов. У грота в парке Мара, усадьбы Боратынских. Около 1861 года

Друзья-помещики часто наезжали друг к другу в окружении своих домочадцев и знакомых. Порой подобные «нашествия» ограничивались одним днем, иногда – длились по нескольку дней и даже недель. Об одном из таких посещений Мары говорится в письме Е.Ф. Кривцовой к Е.Б. Чичериной (в то время в вяжлинской усадьбе гостил Евгений Боратынский): «Самым забавным было то... что абсолютно все разъезжали, а конечной целью всеобщего нашествия была Мара. Как и следовало ожидать, я присоединилась к веселой компании, и, предупредив их заранее об этом налете, мы перенеслись туда в воскресение. Мы очень весело провели весь день. Дамы из Мары были очень любезны, каждая в своем жанре: одна очень положительная, вторая – романтичная, а третья – возвышенная и сверх того еще тетушка – хозяйка. И действительно, я никогда не видела мадам Sergе [Софью Михайловну] такой веселой и разговорчивой. Мадам Устинова была превосходна. В гостиной, которая всегда носила отпечаток тайны, витал дух праздника. После обеда монсеньер и мадам Устиновы вместе с Сергеем отправились с визитом к мадам Панчулидзевой; Евгений ушел к себе в комнату, а три двоюродные сестры, Леон [Лев Аврамович?] и я принялись болтать.... Полчаса спустя мы тоже отправились в Любичи. Как Вам нравится эта увеселительная прогулка?.. Таков порядок!»

Нередко в Маре бывал Яков Иванович Сабуров – родственник Хвощинских и Чичериных, который жил в Тамбове, выбирался уездным предводителем дворянства и был попечителем гимназии. Человек образованный и неглупый, он располагал множеством разных сведений, был забавен и остер на язык. Как свидетельствовали современники, у Боратынских в Маре имелся портрет Сабурова, который Сергей Аврамович однажды «за какую-то вину повесил вверх ногами», и в таком перевернутом виде он продолжал оставаться долгое время, приводя в замешательство друзей и знакомых.

В 1832 году у Чичерина в Умете жил Николай Филиппович Павлов, который, находясь вдали от светской суеты, написал здесь две повести – «Именины» и «Аукцион». Человек увлекающийся и азартный, он играл в шахматы с Я.И. Сабуровым, гостившим в ту пору в Умете, и проиграл ему более 1000 рублей ассигнациями. Павлов внес заметное одушевление в жизнь местного общества, каждый член которого стремился залучить московскую знаменитость к себе в гости. «Гордец Павлов просит назначить ему день для визита, – писал Боратынский к Чичерину. – Он слишком полагается на мирное и робкое простодушие нашей провинции, чтобы поверить, что на него могут рассердиться за это возвышенное самоуничижение... Он для нас – желанный гость в любое время, я хотел бы, чтобы он пришел сейчас же! Но вот мой ответ. Полагаясь на мою волю, пусть он появится раньше, чем эта записка придет к Вам, либо пусть больше не занимается глупостями... Приезжай, ради бога, завтра обедать или ужинать, как знаешь! Привези Павлова и его тетради». В Маре Павлов читал свои новые произведения и сохранил о тех днях самые добрые воспоминания. «О степи, степи! – писал он к Чичерину, вернувшись в Москву. – Спасибо тебе, друг, ты мне открыл у себя в доме новый мир, ты разрезал мою жизнь надвое: мне кажется, другая половина должна быть лучше… Обними Баратынского, да покрепче. Славный он человек!» В другом месте письма Павлов добавлял: «Погрейся за меня у кривцовского камина, а с Баратынским выпей рюмку рома».

Так протекала жизнь кирсановских друзей в сельской глуши, удаленной «от суеты больших городов и от мелочности малых». В их обществе, при всем разнообразии сильных характеров, умели понимать и ценить друг друга.

Однако у нас не должно сложиться превратного впечатления, что будто бы жизнь вяжлинских помещиков представляла собой сплошной праздник. Будни, как и у всех поместных дворян, наполнялись вполне прозаичными трудами и заботами «о хлебе насущном». Роль помещика была сродни работе администратора, который при помощи управляющего должен был организовать и контролировать хозяйственные механизмы своего имения: строительство, посев и уборку урожая, садовые работы, усадебный быт, жизнь крестьян. Удивительно, что у Сергея Боратынского после всех подобных дел и решения множества проблем оставалось время для врачебной практики, самообразования и творчества.

Примечания

1 Сабуров Я.И. Изд. 1888.
2 Дельвиг А.И. Изд. 1912.
3 Чичерин Б.Н. Изд. 1987.
4 Здесь и далее по тексту: Чичерин Б.Н. Изд. 1999.

По материалам  книги «Край отеческий…» История усадьбы Боратынских» (СПб., 2006)

Источник

0

42

Марина Климкова

Лизонька Дельвиг

Дочь поэта Антона Антоновича Дельвига Елизавета (1830–1913) с детства была окружена любовью и заботой. Письма ее матери Софьи Михайловны к подруге Александре Николаевне Карелиной (урожденной Семеновой) могут служить своеобразным дневником, рассказывавшим как росло ее дитя:

«…Поговорю с тобой о моей Лизе, которую ты, без сомнения, полюбишь, как я люблю твоих детей. Она мила, а в моих глазах – восхитительна. Завтра ей исполнится 6 месяцев, но у нее еще нет ни одного зуба. Я продолжаю кормить ее и чувствую себя от этого хорошо, она, кажется, тоже, так как до сих пор она была вполне здорова. Мне кажется, что в настоящее время она похожа на моего мужа…» (из письма от 6 ноября 1830 года).

«…Моя маленькая Лиза становится очень миленькой, она прекрасно знает нас – отца и меня, – она очень живая, любит, когда ее подбрасывают; мой муж делает это лучше, чем я, потому что он сильнее меня, а она немножко тяжела; поэтому она вся приходит в оживление от удовольствия, видя, как он подходит к ней…» (из письма от 4 декабря 1830 года).

«…Я веду жизнь очень уединенную, не выхожу или почти не выхожу. Лиза занимает меня весь день. У нее уже два зуба и, я полагаю, третий уже идет, так как у нее маленький жар. Эта маленькая девица доставляет мне наслаждение, я люблю ее с каждым днем все больше и сама этому удивляюсь, так как думаю, что невозможно с каждым днем все сильнее привязываться к ней, как происходит со мной. Мой муж – очень нежный отец; до сих пор я думала, что ребенок такого возраста не может интересовать мужчину или, по крайней мере, интересовать до такой степени, – почти как жену или мать, но он очаровательным образом доказывает мне противное…» (из письма от 18 декабря 1830 года).

Вскоре в письмах Софьи появилась озабоченность воспитанием подрастающей дочки: «Скажи мне, что ты думаешь о методе Руссо? С этого момента я читаю "Эмиля" в нем есть пункты, которым я очень хотела бы следовать, – другие, – которые мне кажутся немножко софизмами... Что наиболее трудно, – это приспособление всего того, чем хотят воспользоваться к характеру ребенка; все это следует хорошенько изучить, – и все-таки можно сильно ошибиться. Часто ошибка является источником многих несчастий в подобном случае... Я не смотрю на "Адель и Теодор" мадам Жанлис как на книгу, из которой нельзя извлечь ничего полезного касательно воспитания. Это химерические планы, которые могут быть осуществлены лишь людьми с несметным состоянием, – не говоря уже о том, что они ошибочны сами по себе».

Как видно из письма, Софья Михайловна с интересом читала книгу Ж.-Ж. Руссо «Эмиль», в которой французский просветитель изложил взгляды на воспитание детей, получившие популярность в России во второй половины XVIII столетия.

Руссо высоко ценил призвание матери, считая, что первоначальное воспитание несравненно важнее всех последующих. Он утверждал приоритет любви в успехе воспитательного процесса, призывал приноравливаться к потребностям ребенка и уважать их, отказавшись от телесных наказаний – «розог и слез». Руссо считал, что человек от рождения по своей природе не имеет худых наклонностей, но пагубная окружающая среда постепенно их формирует, поэтому для достижения положительного результата надо оградить объект воспитания от негативного воздействия общества.

Елизавета Дельвиг умиляла не только родителей, но и их друзей. М.Д. Деларю адресовал девочке стихотворение «Лизоньке Дельвиг», в котором, как добрый волшебник из чудесной сказки, предрекал светлое и счастливое будущее.

После смерти Антона Антоновича Дельвига, Лиза представлялась для Софьи Михайловны единственным сокровищем и утешением в жизни – «портретом ее несравненного отца». Когда Сергей Аврамович Боратынский сделал предложение выйти за него замуж, она поспешила ответить, что ее «сердце разбито и что отныне единственно дочь и воспоминания о ее отце» будут смыслом ее существования. Сергей Аврамович, употребив все свое красноречие, попытался убедить Софью, что «он тоже решил не жить, как только для» нее и ее дочери, «что изучение ее [Лизы] жизни составит его счастие», что Лизу Дельвиг «будут обожать в доме его матери».

Женившись на Софье Михайловне, Боратынский сдержал обещание – Лизу в усадьбе Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии очень любили. Сергей Аврамович ничем не выделял ее среди родных детей. Вместе с единоутробными сестрами Софьей и Анастасией и братом Михаилом она изучала литературу, иностранные языки, естественные науки; училась играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать, рисовать, играть в шахматы. Несмотря на желание Сергея Аврамовича удочерить Лизу, Софья Михайловна сохранила ей фамилию родного отца и титул баронессы.

В архивах хранятся несколько записочек Лизы Дельвиг середины 1830-х годов, адресованных Александре Федоровне Боратынской в усадьбу Мара (очевидно, в то время семья Сергея Боратынского жила в собственном доме). На каждой из них старательно подписано – «бабе моей»:

«Милая бабинька благодарю вас за хорошенькую книжичку мне так весело ее читать без нее мне былобы еще скучнее в балезни я играть немогу прощайте милая бабинька сей час буду обедать. Лиза».

«Милая бабинька я очень хотелабы вас видеть Саша говорит что очень желает тоже видеть вас она говорит что она оттого не пишит что она неумеет вы не гневайтесь потому что вить она еще мала. Она посылает вам свою книгу спрятать потому что у нее все рвут прощайте, сейчас мы будем пить чай и спать. Лиза».

«Милая бабинька благодарю тебя за спаржу она мне очень понравилась мне очень скучно что такая дурная погода и что мне нельзя к вам притти мне теперь полутче целую твои ручки. Лиза».

«Милая бабинька! Здорова ли ты мы все кашлием жалею что не могу придти к тебе и Саша тоже мы обе целуем твои ручки когда нам будет получше мы придем. Bonne nuit chere qrand maman. Lise [Спокойной ночи, дорогая бабушка. Лиза. – фр.]» (из документов рукописного отдела Пушкинского Дома).

Сохранилась тетрадь Лизы Дельвиг 1844 года с рисунками, в которой четырнадцатилетняя девочка, воспроизводя интерьеры помещений и делая с окружавших людей наброски, под чьим-то опытным руководством познавала законы перспективы – законы построения пространства на плоскости. Они представляют собой зримые фрагменты усадебной жизни: комнаты с мебелью и музыкальными инструментами; брат Миша, скачущий на палочке; голова огромной собаки; бытовая сцена за столом с участием сестры и Екатерины Федоровны Черепановой; множество профилей…

По материалам   книги «Край отеческий…» История усадьбы Боратынских» (СПб., 2006).

Источник

0

43

Марина Климкова

Письма Елагиной к Софье Боратынской

В начале 1860 года Софья Михайловна Боратынская по заведенной ранее традиции жила с детьми в Москве, где встретилась с Авдотьей Петровной Елагиной. В течение нескольких следующих лет женщины вели переписку.

http://forumstatic.ru/files/001a/7d/26/57831.jpg


Ателье К.П. Мазера (?). Портрет С.М. Боратынской. Москва. 1852 г.

 
Софья Михайловна познакомилась с Елагиной в январе 1830 года, когда со своим первым мужем, бароном Антоном Антоновичем Дельвигом, была в Москве. В то время Авдотья Петровна являлась хозяйкой известного литературного салона.

Авдотья Петровна Елагина (урожд. Юшкова, 1789–1877) получила воспитание и образование в семье своей бабушки Буниной. Родным ее дядей был поэт В.А. Жуковский. В 16 лет Авдотья вышла замуж за Василия Ивановича Киреевского, который умер в 1812 году, оставив ее вдовой с двумя сыновьями Иваном и Петром, которые получили впоследствии большую известность, и дочерью Марией.

Через пять лет Авдотья Петровна вышла второй раз замуж за Алексея Андреевича Елагина, после чего ее семья переехала в Москву. Елагина стала принимать участие в жизни литературных и ученых московских кружков: сначала в кружке, который образовался вокруг Н. Полевого и к которому принадлежали Пушкин, князья Вяземский и Одоевский, Кюхельбекер, Шевырев, Погодин, Максимович, Кошелев. В 1826 году кружок Полевого сменился другим объединением, возникшем около Дм. Ив. Веневитинова. Помимо Пушкина и князя Вяземского, в нем участвовали С.И. Мальцев, С.А. Соболевский, Е.А. Боратынский, Д.Н. Свербеев и другие. Все они собирались у Елагиной.

В 1831 году в салоне Елагиной возникла идея издавать журнал «Европеец», во главе которого стал И.В. Киреевский. Приезжавшие в Москву знаменитости старались побывать в елагинском доме. В ту пору в нем преобладало только что зародившееся славянофильство.

Судьба наградила Елагину долгой жизнью. Похоронив почти всех своих детей от двух браков, последние годы она проживала в Дерпте, в семействе единственного оставшегося в живых сына Николая Алексеевича Елагина.

Первый муж Софьи Михайловны Боратынской, барон Дельвиг, дружил и переписывался с Елагиной. Спустя 30 лет Авдотье Петровне и Софье вновь суждено было увидеться в Москве.

Первое письмо Елагиной к Софье Боратынской в усадьбу Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии датировано 26 апрелем 1860 года. В нем вспоминается встреча с Софьей и ее дочерьми в Москве, описываются впечатления, которые произвела она на Авдотью Петровну: «Всем сердцем благодарю вас, милая, дорогая Софья Михайловна, за ваше драгоценное для меня письмо! Я получила его поздно: 2 апр[еля], но вы не могли усомниться в моем ответе: мое сердце вызвало вас. В вас, в милых детях ваших воскресло для меня много неизменно любимого, хотя и нового. Так сходятся незнакомые еще, но близкие люди. Я вполне принадлежу вам, но чувствую, что и вы мне. Лиза [дочь Антона Антоновича Дельвига] пленила меня не одним сходством с любезным мне отцом ее, но и милым выражением лица: в ней просвечивается ангел. О, если бы удалось нам сойтись ближе; нездоровье мешает нам; [мы] сблизились мимо судьбы... Позвольте обнять вас и всех четверых прекрасных ваших девиц... Ваша Авд. Елагина» (1).
 
После первого обмена корреспонденцией, переписка Боратынской и Елагиной обрела регулярность. «Хорошо, что я с вами сблизилась перед смертью, – писала Авдотья Петровна, – с собой возьму уверение, что будем близки душами там, где разлуки нет, а вам оставляю память о сердце, могущем крепко и неизменно любить... Вы теперь здоровы, и около вас ваша милая семья! Что же больше! Если б могла, перенеслась бы к вам недели на две: мне хочется близко узнать Сергея Абрамовича [Боратынского], я столько слыхала об нем! Видеть вашу поэтическую... семью было бы истинное наслаждение. Работа, музыка, больницы, школы, чтение, и все это с таким просвещенческим смыслом, – не ставьте только ангела... у входа в ваш рай».

Помимо писем, женщины обменивались подарками. «Посылаю вам американских орехов, – писала Елагина, – вы успеете еще посадить их в этом году. Через два или три года можно пересадить. – Это дерево чудно прекрасное, у нас оно акклиматизировалось и приносит плоды... Посадить их нужно, где бы не задул ветер, под защитой других дерев».

Тема воспоминаний не исчезала из писем Авдотьи Петровны. Знакомство с Софьей Михайловной состоялось, когда ее литературный салон был в самом расцвете, когда в нем впервые прозвучали идеи славянофильства и начались дискуссии с западниками. Позднее те и другие любили сходиться в елагинской гостиной, которая вносила благотворную ноту примирения и терпимости. В своих письмах Авдотья Петровна обращалась мыслью в то счастливое время, когда еще не было утрат, поэтому Софья Боратынская стала для нее символом навсегда ушедшей, но любимой эпохи: «...Ваше милое появление в Москве воскресило для меня лучшие дни моей жизни, когда я окружена была милыми детьми моими, радовалась дружбе П. Жуковского, Баратынского, Языкова; когда Баратынский писал мне... Воспоминания встают почти всегда горькие; а когда они воскресли при вас, при милом семействе вашем, то весь пепел, загромоздивший сердце, загорелся и запылал. – Поймите же, как мне тяжело, когда не пишу к вам; как отрадно для меня всякое ласковое письмо ваше; как милы мне ваши дочери; с каким чувством смотрю на ясные взоры ангельской Лизы... Сильно меня расстроило происшедшее в нашей семье; говорю нашей, хотя после кончины моего Ивана семья от меня отдалилась, что я от чужих узнаю там творящееся. Наталья Пе[тровна] [Киреевская] отдала старшую дочь в монастырь! Двадцатилетняя девушка чем добрее, чем любовнее, тем больше способна на всякое самопожертвование. Больную Сашу отправила в Вязьму, в монастырь, а я узнала это от Свербеевой! Конечно, образ жизни матери, вечно при монахах и попах, мог к этому склонить, но мне же горько, что дочь моего Ивана не могла пройти только к моему сердцу. – И я ничего не могла тут помочь!..»

В 1861 году произошла отмена крепостного права. В письмах Авдотьи Петровны находим отзвуки тех перемен, происшедших и грядущих, вызывавших у пожилой женщины опасения и мрачные предчувствия:

«...Как у вас подействовал Манифест о воле? – Здесь все тихо и благодатно. – Крестьяне поняли, сколько им даруется и покуда довольны. Помещики же не совсем рады, но большая часть еще не вразумились и не верят потери половины земли и доходов...»

«Обнимаю вас, моя дорогая София Михайловна, и говорю вам и всей милой мне семье вашей: Христос воскрес! – Отрадное слово для тех, кто плачет об милом мертвом; оно вовремя теперь Сергею Абрамовичу и бедной вдове его друга [В.М. Мильфельд]. Как хорошо, что она у вас, что может отдохнуть при добрых, вместе горюющих друзьях! Я давно от вас не имею писем и тревожусь несколько, зная ваше слабое здоровье. Весна нынче совсем коварна: холод, снег, дождь, мрак, и зелень не хочет проглянуть. Я должна была [1 нрзб.] провести в ближайшую церковь к заутрени и насилу добралась по мерзкой дороге. Зато приятно знать, что вся Россия в эту ночь обнимается братски. – Мы с Николаем вдвоем встречаем праздники и весну (если которая будет); Катя с мужем и детьми за 80 верст, а сломанные мосты не пускают нас соединиться. Тюря везде..., по дорогам, в управлениях, в головах, в распоряжениях. – Положение, присланное для пояснения Манифеста, так непонятно, что архиереи запрещают по приходам читать его крестьянам, а теперь в Петерб[урге] издан ключ для вещаго затруднения. Вы молоды, многое еще увидите. – Здесь слышатся ужасы, говорить об них не хочу, ибо знаю на словах походило только хорошее. Будьте здоровы и Богом хранимы. Посылаю вам вместо визитной карточки мой портрет собственнаго изделия...; скоро и он, и я исчезнем с лица земли. – Покуда любите меня немного за мою к вам истинную привязанность. Ваша Ав. Елагина».

«Михаил Сергеевич [мировой] посредник ли? – Много ли ему забот? Выбраны ли волости, пишутся ли уставные грамоты? – Никола мой погрузился во все это, и до сих пор его деятельность, слава Богу! успешно идет. Можно быть полезным, покуда ему верят, и здесь он любим и уважен. Но как все это трудно! Как не понятно и не справедливо это положение! – Кровавые сцены, происходившие во многих местах, истинно это для принятия воли, глубоко огорчают. Где же эта радость от улучшения быта, от свободы? – Надувательность общая, а для честных душ, для которых она и сделана, эта надувательность еще не понятна...»

1 Здесь и далее по тексту письма А.П. Елагиной: РГАЛИ.

По материалам моей книги «Край отеческий…» История усадьбы Боратынских» (СПб., 2006).

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Дельвиг (Салтыкова) Софья Михайловна.