Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДОСЛОВИЕ И ПЕРСОНАЛИИ ПОТОМКОВ ДЕКАБРИСТОВ » Якушкин Евгений Иванович.


Якушкин Евгений Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 18

1

ЕВГЕНИЙ ИВАНОВИЧ ЯКУШКИН

https://img-fotki.yandex.ru/get/69324/19735401.fb/0_960f0_d1d20df7_XXXL.jpg

Евгений Иванович Якушкин (1826—1905)
— русский юрист, этнограф, библиограф.

Младший сын декабриста Ивана Дмитриевича и его жены Анастасии Васильевны Якушкиных. Родился в Москве, через полторы недели после ареста отца. Назван Евгением в честь близкого друга отца, декабриста Е. П. Оболенского. Окончил Юридический факультет Московского университета в 1847 году, после чего слушал за границей лекции по юридическим наукам. В 1848 году женился на Елене Густавовне Кнорринг, дочери майора Северского драгунского полка Густава Карловича фон Кнорринга (1794—1831). В 1853 и 1855—1856 годах ездил в командировки в Сибирь, где виделся в Ялуторовске, а затем в Иркутске со своим отцом и познакомился со многими декабристами. Служа по Межевому корпусу, Якушкин состоял преподавателем законоведения в Константиновском межевом училище в Москве.

В 1859 году перешёл на службу в Ярославль управляющим палатой государственных имуществ; здесь он принял самое близкое участие, как член губернского присутствия, в проведении крестьянской реформы в Ярославской губернии; когда закончилось устройство быта государственных крестьян, Якушкин перешёл в управляющие ярославской казённой палаты и занимал это место до 1884 года. Так как он был вместе с тем, по должности, членом губернского присутствия по крестьянским делам, то всё выкупное дело в губернии шло через его руки. Сам Е. И. Якушкин освободил своих крестьян полностью, без выкупа и с землёй. В 1860-х годах он был в числе учредителей и учителей воскресной школы в Ярославле, и в числе учредителей общества вспомоществования учащимся и его председателем.

С молодых лет ему были близки литературные интересы. Ещё в 1850-х годах Якушкин начал печатать статьи и заметки в журналах по общественной и литературной истории; большое значение имели статьи его о сочинениях Пушкина в «Библиографических записках» 1858 года, давшие важные дополнения, по подлинникам и по копиям, к тексту Пушкина. Зная лично близко многих декабристов, Якушкин собрал много материалов, касающихся их деятельности, ссылки декабристов и пр. По его инициативе были написаны и напечатаны такие важные мемуары, как воспоминания Басаргина, Пущина, Оболенского, Штейнгеля, Якушкина-старшего и других декабристов. Один из тайных корреспондентов «Полярной звезды», в начале 1860-х годов был близок к обществу «Земля и воля». До преклонных лет находился под наблюдением полиции.

Якушкин близко изучил крестьянское дело и условия крестьянского быта, и это отразилось на направлении его научно-литературной деятельности в область этнографии, в частности — обычного права. Его многолетний труд — библиография обычного права — не только единственный в своём роде, но замечателен и как работа библиографическая вообще. Первый выпуск «Обычного права» вышел в 1875 году, второй — в 1896 году, третий («Обычное право русских инородцев») — в 1899 году, четвёртый (посвящённый крестьянскому землевладению) — в 1909 году. Им составлены также «Материалы для словаря народного языка в Ярославской губернии» (Ярославль, 1896).

Е. И. Якушкин постепенно составил себе обширную библиотеку (около 15 000 томов), в которой было много книг по всем отраслям знания, немало библиографических редкостей, а некоторые отделы были известны своей полнотой. Часть книг из неё Якушкин передал в дар библиотекам Москвы и Ярославля. После его смерти библиотека перешла к его сыну Вячеславу — исследователю русской истории и истории русской литературы. В дальнейшем библиотека поступила в Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского.

Умер Е. И. Якушкин в Ярославле.

Первая жена — Елена Густавовна урождённая Кнорринг (1826–1873), замужем с февраля 1848.
Дочь — Ольга (1849[6]—1852) умерла в младенчестве.
Дочь — Анастасия Евгеньевна замужем за сенатором Н. А. Тройницким.
Дочь — Софья Евгеньевна (1853 — не раньше 1937, США) замужем за членом окружного суда в Баку Никанором Александровичем Шубиным.
Сын — Вячеслав Евгеньевич (1856–1912).
Сын — Евгений Евгеньевич (старший) (1860–1930) – преподаватель древних языков, директор 7-й московской гимназии.
Вторая жена (c 1880) — Мария Александровна Бизеева (около 1837 — не ранее ноября 1917), перед революцией жила в имении племянника И. П. Шипова в селе Марьинское Марьинско-Александровской волости Нерехтского уезда.

Отредактировано Катрин (22-09-2011 21:07:13)

0

2

Якушкин Евгений Иванович

[20.01(01.02).1826, Москва — 27.04(10.05).1905, Ярославль]

Сын декабриста И.Д. Якушкина, этнограф, юрист, активный участник проведения крестьянской реформы в Ярославской губернии. Получил домашнее образование, затем — в частном пансионе, закончил Московский университет, слушал лекции в Берлинском университете.

В Сибирь Якушкин был командирован по делам Межевого корпуса. В 1853 г., еще когда Достоевский находился в остроге, Якушкин побывал в Омске и, при содействии адъютанта начальника инженеров Сибирского отдельного корпуса К.И. Иванова, встретился с Достоевским, о чем и писал сыну В.Е. Якушкину 14 декабря 1887 г.: «Его [Досто­евского] на другой же день привел конвойный очистить снег на дворе казенного дома, в котором я жил. Снега, конечно, он не чистил, а все утро провел со мной. Помню, что на меня страшно грустное впечатление произвел вид вошедшего в комнату Достоевского в арестантском платье, в оковах, с исхудалым лицом, носившим следы сильной болезни. Есть известные положения, в которых люди сходятся тотчас же. Через несколько минут мы говорили, как старые знакомые. Говорили о том, что делается в России, о текущей русской литературе. Он расспрашивал о некоторых вновь появившихся писателях, говорил о своем тяжелом положении в арестантских ротах. Тут же написал он письмо к брату, которое я и доставил по возвращении моем в Петербург <...>. При прощании со мной он говорил, что он ожил. Может быть, это и была главная моя услуга. Мое сердечное, теплое к нему участие, чувство уважения к нему, которое высказывалось в моих словах, мои молодые надежды на лучшее будущее, вероятно, его успокоили на время и оказали, может быть, действительную услугу. Мы расстались более чем знакомыми, почти друзьями».

Но возможно были и другие встречи Якушкина с Достоевским, так как в письме к жене в 1855 г. Якушкин замечает: «Я очень хорошо знаю, что арестанты ходят в цепях, что их употребляют в работы, видел даже не раз Досто­евского с лопатой или метлой в руках, с ножными железами, с головой вполовину обритой, с конвойным, опустившим на землю ружье и равнодушно смотрящим по сторонам...».

Сохранилось 5 писем Достоевского к Якушкину (1855—1858). В первом письме от 15 апреля 1855 г. Достоевский писал: «Благодарю Вас, многоуважаемый Евгений Иванович, за Вашу память обо мне и за Ваше ко мне внимание. Я неожиданно, к моему счастью, нашел в Вас как будто родного. Еще раз благодарю. О себе скажу, что живу я большею частию одними надеждами, а настоящее мое не очень красиво. К тому же примешалось и дурное здоровье. Мой товарищ Д<уров> вышел из военной службы и, как я слышал, определен в Омск к статским заняти­ям. (Все это по болезни).
Пушкина я получил. Очень благодарю Вас за него [первый том «Сочинений» А.С. Пушкина в издании П.В. Анненкова. — С.Б.]. Брат мой писал мне, что он еще весною прошлого года послал мне через Вас некоторые книги, как н<а>прим<ер>, святых отцов, древних историков, и из вещей — ящик сигар. Но я ничего не получил от Вас. Теперь уведомьте, пожалуйста: посылали ли Вы ко мне? Если посылали, то пропало дорогой. Если не посылали, то, конечно, сами не получали. Сделайте одолжение, уведомьте об этом брата.
Мои занятия здесь самые неопределенные. Хотелось бы делать систематически. Но я и читаю и пописываю какими-то порывами и урывками. Времени нет, особенно теперь; совсем нет. Пишете Вы о сборе песен. С большим удовольствием постараюсь, если что найду. Но вряд ли. Впрочем, постараюсь. Сам же я до сих пор ничего не собирал подобного. Меня останавливала мысль, что если делать, то делать хорошо. А случайно собирать, хоть бы народные песни, — ничего не сберешь. Без усилий ничего не дается. К тому же занятия мои теперь другого рода. Сколько нужно прочесть, и как я отстал! Вообще в моей жизни безалаберщина.
Уведомьте, ради Бога, кто такая Ольга Н. [С.В. Энгельгардт. — С.Б.] и Л.Т. [Л.Н. Толстой] (напечатавший "Отрочество" в "Современнике")?
Прощайте, дорогой Евгений Иванович. Не забывайте меня, а я Вас никогда не забуду.

Ваш Д<остоевский>.

Прилагаю при сем письмо к К.И. Иванову. Перешлите, пожалуйста, в Петербург, в дом Лисицина, у Спаса Преображения. Но, вероятно, адрес Вы сами знаете».

Якушкин оказывал Достоевскому не только материальную помощь, но и помог писателю вновь войти в мир литературы, и письма Достоевского полны горячей благодарности: «Я не знаю, чем и как заслужил я привязанность Вашу и чем могу отблагодарить Вас когда-нибудь. Я бы желал Вас видеть и иметь честь узнать Вас короче <...>.
Александр Павлович [Иванов, муж сестры Достоевского. — С.Б.] прислал мне от Вашего имени 100 руб. серебром.
Добрейший Евгений Иванович, скажите мне как возможно Вам скорее: какие это деньги, откуда и чьи? Вероятно Ваши, то есть Вы, движимый братским участием, присылаете их мне в надежде подстрекнуть меня на литературную деятельность и тем желаете мне помочь вдвойне. Александр Павлович пишет, что Вы берете на себя труд хло­потать о напечатанье моих сочинений и надеетесь, продав их куда-нибудь, выручить для меня значительную сумму. Конечно, я не останусь глух на призыв Ваш, только уж и не знаю, как благодарить Вас за Ваше внимание ко мне <...>.
Благодарю Вас за все еще раз. Крепко жму Вам руку. Вы меня выводите на дорогу и помогаете мне в самом важном для меня деле...» (из письма от 1 июня 1857 г.); «Давно уже я не писал Вам ничего, добрейший и благороднейший Евгений Иванович, и считаю это непростительным с моей стороны. Вы так благородно и просто изъявляли мне постоянно Ваше участие, что забыть о Вас я никогда не могу и очень боюсь, если Вы назовете меня человеком без сердца и памяти. Но уверяю Вас, что это будет несправедливо. Если же я Вам так давно не писал, то это не от невнимания или забывчивости. Я уже три месяца сряду собираюсь писать Вам и не соберусь от разных причин, между прочим и потому, что желал бы написать о себе что-нибудь положительное <...>.
Повторяю: Вы так стали мне близки Вашими поступками со мной, что я уж не могу молчать перед Вами и не говорить Вам моего всего откровенно <...>.
Прощайте, добрейший Евгений Иванович, не забывайте меня, а я о Вас всегда буду помнить...» (из письма от 12 декабря 1858 г.).

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/65759/19735401.fb/0_960f1_d37e18c0_XXXL.jpg

0

4

Евгений Иванович Якушкин (1826-1905): библиотека разночинца

Наш сегодняшний рассказ касается фигуры интереснейшего человека. Наверное, его можно было бы назвать «человек-эпоха» или «человек – связь времен». Речь у нас пойдёт о Евгении Ивановиче Якушкине, сыне декабриста, приятеле Ивана Пущина, корреспонденте Герцена, общественном деятеле и, разумеется, библиофиле.

Появление на свет Евгения Ивановича было сопряжено с обстоятельствами трагическими: отец его, Иван Дмитриевич Якушкин к моменту рождения сына, 20 января (1 февраля по новому стилю) 1826 года, был заключён в Петропавловскую крепость, впоследствии осуждён как «государственный преступник, прикосновенный к 14 декабря 1825 года» и отправлен на каторгу и в ссылку в Сибирь. В Москве, в весьма стеснённых материальных обстоятельствах, с двумя сыновьями на руках, осталась его 19-летняя супруга, Анастасия Васильевна. Она хотела отправиться в ссылку вслед за мужем, но тогда бы пришлось оставить детей в европейской России (это было главным условием для всех жён – декабристок). Иван Дмитриевич оставить мальчиков не разрешил, и молодая жена оказалась в тяжелейшем и моральном, и материальном положении. Анастасия Васильевна могла рассчитывать только на помощь матери и брата и посвятила всю жизнь детям, занимаясь их воспитанием и образованием. Так, она переехала в подворье Троице-Сергиевой Лавры: чтобы сыновьям давали уроки преподаватели духовной академии. От них дети получили прекрасное знание русского языка и словесности, истории и географии.

Мальчики оказались прекрасно подготовленными для поступления в университет. Евгений Иванович учился на юридическом факультете и уже в студенческие годы страстно увлекся книгособирательством. Он проводил часы на легендарном рынке у Сухаревой башни – месте, привлекавшем всех московских библиофилов и упоминаемом практически в каждом нашем рассказе о московских коллекционерах. Когда семья Якушкиных переехала в Ярославль, друзья-библиофилы писали Евгению Ивановичу, что его супруга должна быть довольна этим городом, потому что в нём нет Сухаревой башни. Увы, Елена Густавовна Якушкина недолго наслаждалась отсутствием книжной торговли в Ярославле: во-первых, супруг продолжал наведываться в Москву, а во-вторых, старший сын Вячеслав поступил в университет и… «теперь я намерен через него приобретать книги у Сухаревой башни и на Смоленском рынке», - отвечал Якушкин друзьям.

Нельзя не отметить, что немаловажную роль в приобщении юного Евгения к книге сыграл друг и названный брат его отца, И.Д. Якушкина – Пётр Яковлевич Чаадаев. Он поддерживал Анастасию Васильевну, привечал у себя мальчиков – Евгения и его старшего брата Вячеслава (рано умершего). А в чаадаевском окружении был хорошо известен библиофил С.Д. Полторацкий. Более того, когда Е. И. Якушкин после окончания университета уехал в Германию и Францию «совершенствоваться в науках», Чаадаев просил Полторацкого позаботиться о молодом юристе.

Несмотря на весьма ограниченные материальные возможности, Евгений Иванович постепенно начал собирать библиотеку, которая в 1860-х годах станет широко известной среди отечественных книголюбов. Поначалу Якушкин приобретал все книги, которые он считал стоящими покупки и на которые у него хватало средств. Наверное, так начинают большинство коллекционеров. Но довольно рано (это, опять-таки, было связано с ограниченными финансами) Евгений Иванович вышел на иной путь собирательства: стал покупать в основном книги и периодические издания, так или иначе связанные с его профессиональными интересами. А в сферу интересов Якушкина входило право, особенно обычное право народов, населявших Российскую империю. Якушкин был сторонником Герцена и его теории «русского социализма», потому особое значение придавал изучению быта, нравов, обычаев народа – то есть, к праву добавлялась этнография. И – да, как можно догадаться, результатом такого собирательства стала ещё одна замечательная Rossica (но это мы забегаем вперед).

Особое внимание Евгений Иванович уделял периодическим изданиям – журналам, альманахам и сборникам, особенно старым, уже в те времена считавшимся библиографическими редкостями. Его коллекция периодических изданий пользовалась неоспоримым авторитетом, с ним советовались такие знатоки, как Г.Н. Геннади, П.А. Ефремов, А.Н. Неустроев. Когда Г.Н. Геннади со страниц «Русской старины» обратился к отечественным библиофилам с вопросом: «У кого в России значительнейшие собрания русских журналов», то в том же журнале ему ответил К.Н. Бестужев-Рюмин: «У Якушкина в Ярославле».

Переезд в Ярославль дался Е.И. Якушкину нелегко. Будучи на плохом счету у властей как «сын государственного преступника», член оппозиционных, близких к Герцену кружков, Евгений Иванович не смог получить в Москве должность, позволяющую ему прокормить жену и четверых детей, особенно учитывая его страсть к книгособирательству. В Ярославле же Якушкину предложили хорошо оплачиваемую должность – председатель палаты государственных имуществ. В городе на Волге он прожил почти полвека. Вначале его угнетала провинциальная атмосфера: «В первые минуты приезда я испытывал чувства человека, схоронённого заживо. Не дай бог, как скверно…», - жаловался Якушкин в письме. Но вскоре он нашёл в Ярославле свой круг общения - в первую очередь, стремившуюся к знаниям молодежь. Книжное собрание Евгения Ивановича, в отличие от многих крупных коллекций, оказалось волею обстоятельств не в Москве или Петербурге, не в крупном родовом имении, а в обыкновенном российском провинциальном городе. Это и определило судьбу библиотеки Якушкина: она фактически стала публичной. Е.И. Якушкин открыл её для всех желающих. Книгами Якушкина пользовался буквально весь город. Сотни неимущих учащихся, студентов (Якушкин стал основателем и председателем Общества для вспомоществования учащимся недостаточного состояния) обращались к его собранию. По воспоминаниям ярославского краеведа И.А. Тихомирова, книги выдавались всем и без залога. При этом ни одной книги не пропало – таков был авторитет хозяина библиотеки. Более того, Евгений Иванович основал в Ярославле несколько небольших, но хорошо подобранных общедоступных библиотек: в Сиротском доме, в мужской и женской гимназиях, в статистическом комитете.

Исследовательская деятельность Е.И. Якушкина касалась, в первую очередь, его профессиональных интересов.

В его собрании с необыкновенной полнотой были представлены материалы о современном ему состоянии Российской империи: столичные и провинциальные газеты, земские издания, статистические отчеты. На основании этой части своей коллекции он и создал свой капитальный библиографический труд «Обычное право» и примыкающий к нему том «Обычное право русских инородцев». «Обычное право» состояло из пяти томов библиографии, в которых описаны тысячи изданий. Современники, высоко оценившие этот труд, шутя, называли Евгения Ивановича «Нестором обычного права». В предисловии Якушкин писал, что труд создан исключительно по книгам его личной библиотеки и жаловался на то, как трудно работать провинциальному библиографу, оторванному от крупнейших столичных собраний. Но его библиотека была настолько хорошо укомплектована, что и столетие спустя в издании не находят пропусков. Кроме того, нельзя не учитывать и тот факт, что репутация и имя Евгения Ивановича Якушкина открывали ему двери многих частных собраний, а верные друзья пользовались случаем и всегда старались раздобыть для ярославского библиофила редкие документы. Так, Пётр Александрович Ефремов снабжал друга редкими официальными материалами о раскольниках, которые ему доводилось читать по службе.

Нельзя не упомянуть и о ещё одной сфере интересов Евгения Ивановича Якушкина. Точнее, это были не интересы, а сама жизнь. Речь идёт о друзьях его отца – ссыльных декабристах. В воспитании Анастасии Васильевны Якушкиной изначально были заложены любовь и уважение к отсутствующему в доме отцу, а также почтительное отношение к тем идеям, за которые он был отправлен на каторгу. Так получилось, что Евгений Иванович был отправлен в служебную поездку в Сибирь – и именно в те места, где находились в ссылке отец и его товарищи. О приезде Евгения к Ивану Дмитриевичу Якушкину в 1853 году потом вспоминали многие декабристы – уж больно «романтичным» вышел сюжет, и в целом история получилась прекрасная: отец и сын, ни разу не видевшие друг друга, встретились так, словно никакой разлуки и не было – настолько они оказались близки. Декабристы приняли Евгения Ивановича в свой круг, а более всего он полюбился Ивану Ивановичу Пущину – лицейскому другу Пушкина. Именно Е. И. Якушкину мы обязаны тем, что «первый друг» поэта написал свои «Записки о Пушкине», а по возвращении из ссылки передал Евгению бумаги из своего портфеля, который хранился почти тридцать лет у самых разных людей. Бумаги с неопубликованными или опубликованными не полностью стихотворениями Пушкина, написанными до 1825 года. Е. И. Якушкин считался одним из главных специалистов по «потаённому Пушкину». В его архиве хранились два рукописных сборника, переписанных его рукой, с неопубликованными на то время стихотворениями поэта. Сейчас эти сборники хранятся в Пушкинском доме: в одном из них Пушкину бесспорно принадлежат 35 стихотворений из 78, во втором - 34 из 58. Часть скопившихся у него пушкинских материалов Якушкин сумел опубликовать – неожиданно и изящно обойдя цензурные препоны. В «Библиографических записках» вышла его «рецензия» на анненковское издание Пушкина, содержавшая ещё неизвестные простым читателям и пушкинистам тексты. По словам Т. Г. Цявловской, «рецензия» Якушкина стала «первой попыткой печатной пропаганды политической лирики Пушкина в России после смерти Николая I».

Пушкинистом стал и сын Евгения Ивановича, Вячеслав – ему принадлежит первое научное описание рукописей поэта.

Но самой ценной частью рукописного отдела библиотеки Якушкина были материалы, связанные с декабристами. Евгений Иванович сделал необычайно много для собирания и сохранения мемуаров декабристов. И.И. Пущин, Н.В. Басаргин, Е.П.Оболенский, В.И. Штейнгель и даже отец, Иван Дмитриевич Якушкин, оставили свои воспоминания, уступая напору и требованиям Евгения. Более того, получив материалы от одного декабриста, он посылал рукопись на прочтение остальным, чтобы получить замечания, многие из которых имели самостоятельную ценность. Часть полученных таким образом рукописей Е.И. Якушкин сумел опубликовать в Вольной печати Герцена.

Страсть к книгам перешла у Евгения Ивановича, по его же собственному признанию, «в непохвальную жадность, с трудом сдерживаемую». За три года до смерти он жаловался, что для размещения библиотеки приходится нанимать большую квартиру, а книги всё равно некуда ставить. И это при том, что он передавал книги общедоступным библиотекам в Ярославле, редкие и ценные издания завещал Румянцевской библиотеке, оригинал рукописи «Записок о Пушкине» Пущина – библиотеке Царскосельского Лицея…

Восстановить полностью состав этого крупнейшего провинциального частного собрания, к сожалению, уже не получится. Евгений Иванович мечтал о каталоге – но мечту так и не осуществил, занимаясь куда чаще библиографией для «Обычного права». По литературным источникам (письмам, воспоминаниям, заметкам) обрисовываются только твёрдые контуры коллекции, состоявшей из трёх частей: право, периодика и Rossica. По каталогу частных библиотек Иваска количество книг указано весьма приблизительно – 15 тысяч. А периодика? А рукописная часть?
Большую (но не большую) часть библиотеки (книги по русской истории, праву, художественную литературу) Вячеслав Евгеньевич Якушкин передал университету имени Шанявского. На изданиях, хранящихся в Исторической библиотеке, можно увидеть сразу два владельческих знака – экслибрис Е.И. Якушкина и штемпель университета. Но не только их – потом раздробленная на части коллекция оказалась и в ГИМе, и в Институте Красной Профессуры, и в библиотеке Академии Общественных Наук…

Отрадным остаётся факт, что рукописная часть собрания – в составе архива семьи Якушкиных – полностью перешла в архив и сейчас хранится в фондах ГА РФ.

0

5

Павел Евгеньевич Якушкин. Дневник*.

16 июня 1917 г.

Лучше поздно чем никогда. Попробую хоть несколько оставшихся дней записывать слова Георгия Евгеньевича и окружающих.

13-го по поводу разгона Петроградской Городской Думы Георгий Евгеньевич сказал, что он голосовал против и вместе с ним Шингарев1 и Мануйлов2. Он согласен с Авин<овым?>3, что нужно было разогнать, но нельзя было пополнять в таком порядке. Нужно было создать временную управу. Прибавил, что все же это он мог подписать, но что он прямо заявил Временному Правительству, что закона Переверзева4 о внесудебных арестах он не подпишет, т. к. он против самих основ его совести. Временное Правительство на днях <будет> обсуждать, что же в таких случаях делать, и имеет ли Министр-Председатель право не подписывать закона. А-в: «По моему Вы должны иметь право председательского «veto». — «Этого никак нельзя. Что ж это такое у нас тогда будет? Тогда упраздняется Временное Правительство, не нужно и Учредительного Собрания — абсолютная монархия. Шли, шли и пришли к деспотизму. К чему же тогда революция была? Просто если закон будет принят — я подам в отставку»**.

Опять по поводу Думы. Авк<сентьев>: «Надо было какой-нибудь фокус выдумать». — «Конечно фокус. Да что мы не делаем — фокусы. Только может быть Ваши законы не фокус. Вот сегодня тоже Шингарев переплюнул Совет Р. и С. Д., вносит подоходный и единовременный налог в некоторых случаях в 130%. Сам все время возражал — и на поди».

14 июня.

Обед. Георгий Евгеньевич: «Очень нападают на Церетели и Скобелева11 их же за то, что они столько времени сидят и ничего не сделали. Да и правда: в области земледелия — ничего, в финансах — ничего, в продовольствии — ничего, в труде — ничего. Теперь на них наседают — требуют скорейшего созыва Учредительного Собрания12. Они говорят, что не могут противостоять. Да и надо объявить, несколько успокоить всех». Авин<ов?>: «Нельзя раньше конца октября. Надо чтобы сначала прошли земские выборы». — «Ну вот, октября. Надо скорей, а то не доживешь. Только и ждешь, что бы хозяин поскорей пришел».

А я сейчас Церетели «выговор сделал». Говорю ему: «Конечно, в одну ночь закон об Учредительном Собрании написать можно. А только вы к такой

320

работе не привыкли. Еще теперь пошло скорее. А помните, как в первое время? На законе о волостном земстве ведь мы неделю сидели. Вы пришли к нам с недоверием и во всем нас подозревали, ведь буквально к каждой запятой придирались. И что сделали Пешехонов13 и Чернов14 за 1 ½  месяца? Ровно ничего».

Леонт<ьев>: «А что же он?» Георгий Евгеньевич: «Против правды ничего не скажешь. Ответил, что они действительно плохие министры и он все признает, что это действительно их вина».

15 июня.

Георгий Евгеньевич: «Приезжал Третьяков15 с согласием, а здесь прочитал законы о подоходном налоге и отказался. Какая то игра — то иду, то не иду. «Вы убиваете промышленность!» Ничего мы не убиваем, а от всех жертвы нужны. Вот ведь наш класс помещичий все же теряет и не жалуется. (Напротив на левой странице записано: Авкс<ентьев> Салт<ыков> кровопийцы помещики жертвы.) А им непременно надо, чтобы их выделили. Почему их положение должно быть привилегированно? Конечно, в этом году они может быть и ничего не получат. Так ведь теперь революция. А в прошлом году нажились. Ведь все-таки кровопийцы в своем роде форменные. Только даст-то это по предварительным подсчетам менее 1 000 000 000. Был Авксентьев16. Он кажется не пойдет. Он глубоко порядочный человек.

Родзянко приезжал. Совсем выдохся пузырь. Они что-то там такое постановили в Думе. Дума не является государственным учреждением, но сохраняется. Он так возмущен, что и передать не мог. Но свою десятку они получать хотят. Все дело в десятке. И до сих пор еще говорят о нас так, как будто бы это великая сладость здесь сидеть. До сих пор не могут понять, что власть не удовольствие.

Поздравляю Вас, господа. Керенский из Ставки телеграфировал, что начинает наступление17.

18-го <июня>

Ночное совещание на квартире. Радость всех по поводу наступления. Терещенко:18 «Теперь работать можно, теперь никакого Министра Иностранных Дел не нужно, все само будет». Ответная телеграмма Керенскому. Текст Лебедева и мой: «Благоговейно склоняясь...» — мои слова о том, что необходимо указать на разницу в наступлении прежде и теперь. Терещенко назвал меня якобинцем и заставил писать. Нашел мой текст почти таким же, но текст Лебедева был изменен в мою сторону.

Анархисты. Церетели: «Побольше войск, чтобы испугались, и без кровопролития». Скобелев: «Сотни три казаков хотя бы в резерв необходимы». Шаткость положения Переверзева. Скобелев влюблен в Москву после поездки. «Перенести столицу и переехать Временному Правительству в Москву. Учредительное Собрание — там. Петроград какая-то шишка, а Москва — Россия. Петроград, как кто-то сказал в «Новом Времени»19, — «не окно, а подоконник». Георгий Евгеньевич говорил, что Церетели тоже за Москву. Церетели и Скобелев решили брать анархистов без санкции Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Извещен лишь Гоц20.

19 июня

Анархисты взяты, хоть войска колебались: да нужно ли, да кто приказал да как Совет. Но месяц тому назад совсем не пошли бы.

Скандалят 1-ый пулеметный полк21 и Московский22.

20-го июня

Н. Н. Ав<инов?>, Шретер и Кайстра23 страшно ругали Вырубова. Шретер

321

находит, что он мог бы быть <нрзб.>. Был правый, теперь выдвигают эсэры*.

21 июня

Завтрак у Терещенко. Рутт приехал и ругался, а теперь в восторге: организационный гений, первая революция и т. д. (Напротив на левой странице записано: Рутт сказал речь. Хвалил и Земсоюз24. Не наступление обратило его, а наблюдения.)

Бьюкенен25 посылал телеграммы, что наступление будет. Но ему не верили, и военные агенты из Ставки говорили обратное.

Комиссия по Украине (напротив на левой странице записано: Сух<анов?>: «Вы должны были восстановить сношения с Радой!»26). Порка за завтраком Суковнина, Крапоткина (болен), Короленко, Урусов, Мякотин.

Союзники дали нам тяжелую артиллерию — брак (Георгий Евгеньевич просил не распускать <слух>).

22-го июня

Поска оставлен. Скандал с флотом в Ревеле. Слова Лопухина: «Георгий Евгеньевич от нас ушел, а к ним не пришел. Он ведь стал «социалистом». Но определенно говорит, что ему надо опереться на то, что левее кадет. Кадеты только из приличия считались республиканцами, а он по настоящему хочет республики».

23 июня. Обед.

Н. Н. <Авинов?> сообщил, что Кишкин27 слишком ударился в демагогию. Георгий Евгеньевич: «Трудно это, ужасно трудно по канату ходить так, чтобы ни в право не упасть, ни в лево».

По поводу украинской комиссии Георгий Евгеньевич: «Слаба комиссия, очень слаба. Нельзя кадет на живое дело пускать, никуда нельзя. Влад<имир> Ив<анович> ведь никуда не годится».

Н. Н. <Авинов?>: «А князь Урусов хорош здесь он очень хорош».

В. Н. <Львов?>28 «Конечно, состав комиссии слишком однородный».

Н. Н. <Авинов?>: «В Москве в Городские Головы будут проводить Хинчука»29.

Общее недовольство. Георгий Евгеньевич: «Так про него ведь только хорошее рассказывают»**.

Георгий Евгеньевич: «Вчерашний день опять в закрытом заседании обсуждали ноту. Третьего дня внесли поправку, а вчера кадеты назад; мы обсуждали в ЦК и решили что не можем, мы получили такой мандат.

Это удивительно — какая связанность. А Церетели какой умный и какой честный. Он честнее всех. За все время ни разу не уклонился, никакой передержки себе не позволил. И вчера с Шингаревым. Ведь сразу видно, насколько Церетели крупней.

Шингарев все к словам придирался, а Церетели государственное понимание показывал и по существу нападал. Конечно, Церетели дилетант (это Авинова слова), но государственный дилетант.

322

24 июня. Обед.

Вырубов говорил об удовольствии от дворянских выборов (полуиронично). Георгий Евгеньевич: «Никогда не мог без содрагания входить в залу. Вот где вся самая сволочь собиралась. С 1861 года ведь губили Россию. Вот на ком грех за теперешнее. Ведь полвека жили своими личными мелкими интересами. Нигде такого хамства и раболепства не было, как среди дворян. А могли бы много сделать, если бы у нас аристократия была. Совсем другое было бы <дело>.

Н. Н. «А в земствах?»

Георгий Евгеньевич: «В земствах не дворяне работали, а ушедшие от них отщепенцы. Ведь настоящие земцы — Петрункевич30, Родичев31 — они показаться не могли в сословие.

После обеда Лопухин сначала защищал Вырубова от Кайстры (без него), потом сам стал дразнить: «Вырубов, тебя обижают, говорят, у тебя система есть убеждения» и т. д. Вырубов говорил с Д. М., С. М., Н. П. и С. Л. Они хотели сериозно с ним сговориться и говорили с ним как со взрослым, а он ничего толком ответить не мог, мычал, что у него с Авксентьевым «психология одна» и что-то непонятное. Говорил им: «Вы правы и логичны, но жизнь не логична и не права».

25 июня утром Георгий Евгеньевич страшно ругал кадет. «Они сейчас ведут себя как прежде самая черносотенная сволочь. Все выходки Шингарева такие же, как прежде на земских собраниях каких нибудь самых первых мерзавцев. Все их стремления сводятся к тому, что бы не дать, застопорить, помешать: совсем как прежде. И такая глубокая ненависть и к революции, и ко всем не кадетам, и ко всему. И все по мелочам, никакой государственной мысли нет. Вот теперь едут три прямо мученика в Киев (Терещенко, Церетели, Некрасов). Они (кадеты) вместо того чтобы помочь им, сразу же начинают говорить, что если вы что-нибудь там без нас решите — мы не признаем, так сказать, принципиально. Всех всегда в чем-то подозревают, какое-то глубоко неискоренимое недоверие. Прямо противно даже».

За завтраком В. И. сказал, что очень опасный признак нежелание смотреть — крупный человек или нет, а только подходит ли он. Георгий Евгеньевич: «И у нас во Временном Правительстве то же самое. Шингарев ведь куда крупный, только вести себя не умеет. Вчера 55 минут говорил по вопросу, который всем был ясен. И хорошо говорил. Как настоящий оратор: я говорю — а вы слушайте. Не хочет человек с чужим временем считаться. Как же при этом возможен тот темп работы, который нам нужен? А остановить нельзя: член Временного Правительства и скажет: «Я хочу высказать мое мнение». Алексеев32 тоже был очень крупный человек. Должен сказать, впрочем, что если бы Алексеев остался, наступления не было бы».

Обед. Были Ю. А. Олсуфев и Д. И. <?> Меллер-Закомельский. Георгий Евгеньевич спрашивал Олсуфева, что делается на местах и выплывем ли. (Олсуфев): «Все дело должно решиться недели в две. Если не разовьется наступление, тогда надо сознаться — конец. Если разовьется — выплывем». Меллер-Закомельский: «А будет у нас Учредительное Собрание?» Георгий Евгеньевич: «Кто ж знает?» Через полминуты: «Будет».

Олсуфев: «По-моему все-таки Вы мало власти показываете. Стосковались по власти». Георгий Евгеньевич: «Аппетит к власти большой. Только надо момент уловить. Это Родзянко все хочет сразу. Если сейчас что-нибудь

323

будь решительное предпринять, то это вызовет такой отпор и во флоте и в войсках.

Очень трудно — какой системы держаться. Вот с Финляндией все время уступали и каждая уступка приводила только к новому требованию. Ну что теперь делать? Стахович33 предлагает идти на конфликт и покорять Финляндию, а военный министр сказал: «Я должен Вас предупредить, что в Финляндии войска — банда еще хуже, чем в Питере».

По земельному вопросу. Георгий Евгеньевич: «Чернов говорит, что надо вместо захвата стихийного создать захват организованный. А мы думаем — что нельзя до Учредительного Собрания что-нибудь в этой области организовывать, что ему (Учредительному Собранию) надо дать материал, но нельзя ставить перед свершившимся фактом». В. Н. <Львов?>: «Прежде всего надо наложить узду на Чернова. Мы посылаем телеграммы: никаких захватов, он с ними тут соглашается, а потом потихоньку говорит обратное. Он ведь гораздо больше член ЦК партии эсэров и Исполкома Совета Крестьянских депутатов, чем министр, и проводит только свою эсэровскую программу».

Георгий Евгеньевич: «Чернов негодяй и мерзавец, а что с ним будешь делать?»

26-го. Обед. Н. Н. Хмелев, И. А. <нрзб.>, Давидов*. Георгий Евгеньевич ко всем обращается с вопросом: «Образуется или не образуется». Невозможно по отдельным фактам отрицательного свойства делать обобщения. 161 полк. Телеграмма Керенского.

Вопрос Лопухина — насколько уменьшится умолот от захвата хлеба крестьянами. Георгий Евгеньевич: «Я думаю, в общем не уменьшится. Мы только ничего не получим, да мы привыкли нести жертвы на алтарь Отечества». П. С.: «Да они сами из-за него передерутся». Георгий Евгеньевич: «Пускай немножко подерутся, это полезно».

Затем разговор о Скобелеве и перемене им фронта. Георгий Евгеньевич: Скобелев как был дураком так и остался, а вся атмосфера кругом него изменилась — потому и он изменился. Всем до одного переболеть надо, только болезнь-то «входит пудами, а выходит золотниками». Церетели и Скобелев уже переболели». Н. Хмелев: «А Чернов? Зачем вы такого министра брали».

Георгий Евгеньевич: «Брали, брали, вы нам его дали, общественное мнение, страна, демократия. А почему? Потому все — от крестьян до кадет — спят. Один большевик и работает. Большевик, меньшевик да эсэр. А все остальные проспали ведь революцию, не участвовали в ней, а кто проспал — на том и вина».

Георгий Евгеньевич находит, что если бы теперешние отрицательные события были 2 месяца тому назад, они казались бы мелочью, а мы сейчас изнервничались и хотим всего сразу.

27. Утром Салтыков говорил об эсэрах и сказал, что у них должно образоваться мелко-буржуазное ядро, которое будет служить необходимым балластом

324

для придания устойчивости, а затем отпадет, т. к. не будет согласно на проведение в жизнь всей с-р’ской программы.

За обедом говорили об с. р.

В. Н. <Львов?> сказал, что у них все-таки есть национальное лицо. Н. Н. А<вино>в подтвердил это. По его мнению, с. р. обладают всеми национальными чертами, так как программа отсутствует, но масса души и чувства. Вырубов весьма горячо, очевидно накачанный Авксентьевым, начал говорить об с. р. и, припомнив Салтыкова, сказал, что это будет мелкобуржуазная партия, которая поведет Россию (sic!).

Вырубов говорил, что в Москве с. р.’ы в безвыходном положении с городским головой. Минор и Берг считаются невозможными для Москвы как евреи. Думают просить Астрова36. Г. А. Алексеев доказывал, что он не должен итти. Вырубов, Шретер и Авинов находили обратное.

Георгий Евгеньевич: «Ничего больше про кадет не буду говорить дурного. Вчера я на них рассердился, потом всю ночь так совестно было, до сих пор совестно. Нельзя сердиться, а уж очень сердят. Больше не буду — зарок дал. Дурного слова про них не скажу. Кадеты — «милейшие люди».

Н. Н. <Авинов?> рассказывал, что к Чернову обращаются земельные комитеты, которые спрашивают: «Мы организовали (понимай захватили) то-то и то-то. Правильно?» Правильно, говорит Чернов. Необходимо заставить Чернова дать инструкцию земельным комитетам и подчинить их надзору административных судов. В. Н. <Львов?>: «Необходимо прежде всем этим молодцам Чернова, которые ездят, разъяснить.

Сегодня у меня был Гурвич37 (член Исполнительного Комитета Всероссийского Совета крестьянских депутатов). Он определенно стоит на позиции той точке зрения, что захваты — это гибель аграрных мечтаний, образование новых помещиков. Вот и можно бы пользуясь этим поговорить с Черновым».

0

6

Сноски

Сноски к стр. 319

* Рукой неустановленного лица написано: «Начало мемуаров Павла Евгеньевича Якушкина (автограф) пожертвовано 10 января 1918 г.»

** На левой странице записано: «выговор Шингареву» приказ 294 и Керенский5 отзыв Георгия Евгеньевича прием у Лопухина Георгий Евгеньевич и Керенский у Тома6. Вырубов7 у Некрасова8. Митинг. Родзянко:9 «Крови жажду. Ответственность на Вас и на мне».

Прием Лопухина у Керенского. Нежелание заниматься делом. Скучающие лица, Якубович, Романовский. Прием у Некрасова, митинг в приемной, секретарь 3-м оратором. Прием у Церетели:10 «Вы по политике или по делу? — По делу пожалуйста к Товарищу Министра».

Керенский о приказе № 294: «выход один — отставка». Георгий Евгеньевич его уговаривал.

Сноски к стр. 321

* На левой странице записано: в мае. Слова Пруссака о провокациях и немецких деньгах Троцкого, Апфельбаума и Зиновьева

Слова Терещенко: «Я знал, что можно таким языком говорить в международных отношениях <нрзб.>».

** На левой странице записано: По поводу Петроградских городских выборов в Центральную Думу от районных Георгий Евгеньевич: «Что ж, такое соотношение (25% кадет) действительно отражает Петроград». Н. Н. <Авинов?>: «Что министры-социалисты будут говорить?» Георгий Евгеньевич: «Будут жалеть, что мало кадет»

Сноски к стр. 323

* На левой странице написано: Настроение Ставки очень радужное, и Брусилова34, и Лукомского35. Телеграмма Брусилова о большевизме на Северном фронте — решительные меры (до сих пор говорил, что нужна осторожность). Елагину Брусилов в начале июня говорил, что за успех не ручается, но нападать будет по всем фронтам. (Следующие 4 строки написаны неразборчиво.)

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/64820/19735401.fb/0_960f2_fbdb9641_XXXL.jpg

0

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/64354/19735401.fb/0_960f3_70357fb8_XXXL.jpg

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/37861/19735401.fb/0_960f4_eb32cf09_XXXL.jpg

0

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/69089/19735401.fb/0_960f5_2970a36d_XXXL.jpg

0


Вы здесь » Декабристы » РОДОСЛОВИЕ И ПЕРСОНАЛИИ ПОТОМКОВ ДЕКАБРИСТОВ » Якушкин Евгений Иванович.