Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Из записок Александра Гебеля.


Из записок Александра Гебеля.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

«...Мы жили в Василькове. Отец командовал Черниговским пехотным полком; командиром 2-го батальона этого полка был Сергей Муравьев Апостол. Он бывал часто у отца, просиживал за полночь и старался выведать образ его мыслей и склонить к своим замыслам. Но отец, не любя толковать о делах государственных, особенно с подчиненными, отклонял эти разговоры.

1825 год близился к концу. Тайная полиция не могла не знать о существовании заговора, но действовала вяло и ничего не открыла. В Вознесенске, центре военных поселений, дело заговора подвигалось быстро. В одном из тамошних полков был вновь поступивший на службу юнкер Шервуд. Однажды, зайдя в трактир пообедать, он застал там трех офицеров, которые, не стесняясь его присутствием, говорили по английски о предстоящей революции в России. Шервуд знал но-английски и тотчас-же написал Бенкендорфу, прося прислать за ним фельдегеря и объявляя, что имеет сообщить важную государственную тайну, которую не решается доверить письму. Фельдьегер был прислан и увез с собой Шервуда. Тот рассказал Бенкендорфу о подслушанном.

Впоследствии Шервуд был осыпан милостями Государя, и к фамилии его прибавлено слово «верный».

Вскоре и из Черниговского полка поступил донос. Не знаю, где тогда стоял полк лагерем, но слышал, что он до поздней осени стоял в бараках. Отец жил в городе и свою палатку уступил Муравьеву. При палатке остался полковой ящик и, стало быть, и постоянный при нем часовой. Однажды поздно ночью, часовой, сметливый солдат, стал прислушиваться к шумным разговорам многих офицеров, собравшихся у Муравьева. Дело шло о заговоре. Полкового командира (моего отца) решено было принести в жертву, как единственное препятствие в полку. На бригадного и дивизионного возлагались некоторые надежды. Часовой, выслушав все, после смены бежал и отправился в Могилев (губернский) к фельдмаршалу Сакену. Шел он долго, скрываясь, и только в конце декабря последовало распоряжение Сакена. Жалею, что не узнал, кто был этот солдат и что с ним случилось.

Муравьев, затеяв свое дело, искал поулярности у офицеров и солдат, и успел в этом. Отец мой был человек строгий, исполнительный, и при всей своей доброте вспыльчивый до крайности. Полк был распущен, и отца, в чине подполковника, назначили командиром с тем, чтобы он подтянул полк. За это подтягивание и не взлюбили его, и Муравьев этим воспользовался. Все недовольное отцом группировалось около Муравьева. Отец, ненавидя наушничество, не знал полковых сплетней, но в тоже время не знал и того, что знать было необходимо — о происках Муравьева.

В декабре мой отец отпустил Муравьева в Москву. О смутах в Петербурге, 14-го Декабря, ничего еще не знали.

25-го Декабря, в Рождество Христово, был у нас танцевальный вечер. Было много офицеров. Не дождавшись ужина, я зашел в спальную отца и, нераздетый, уснул на его постели. Пришла горничная, взяла меня на руки, и тут я увидал жандармов и какое-то смятение в доме.

Вероятно вследствие доноса бежавшего солдата, Сакен прислал жандармского поручика Несмеянова с дссятком жандармов и с приказанием арестовать Муравьева. На вопрос поручика «где Муравьев?», отец отвечал, что «отпустил его в Москву.» — «Он не в Москве, а ездит по расположению дивизии и бунтует. Поедемте вместе его арестовать. Вот предписание фельдмаршала.»

Через полчаса отец уехал с жандармом. Два дня следил он за Муравьевым по проселкам; наконец встретили извосчика Еврея, который только что отвез его в расположение командуемого им 2-го батальона, в деревне Трилесье. Приехав туда, они отправились прямо к большой избе. На крыльце деньщик ставил самовар. Отец спросил:

-- Где подполковник Муравьев?  Деньщик, увидев полкового командира, торопливо отворил дверь и сказал:

— Здесь. Пожалуйте.

Отец вошел в избу.

Долго потом сказывал он мне, что ложный стыд заставил его пойти на верную опасность. Торопливость деньщика много сделала. Иначе можно было собрать команду и, окружив избу, взять Муравьева.

В избе были: Муравьев, брат его, гусар Сухинов и еще кто-то.

Обратившись к Муравьеву, отец показал ему предписание фельдмаршала и сказал, что его арестует. Муравьев прочел и отвечал: «Что-ж, Густав Иванович, я готов исполнить волю фельдмаршала; вот моя шпага».

Отец послал по деревне собрать караул, а между тем расставил при дверях жандармов с саблями на голо. Но жандармы так были измучены, проскакав на перекладных из Москвы в Васильков, и потом отыскивая Муравьева, что стоя спали. Отец, переходя от одной двери к другой, подталкивал их и будил. Потом стал искать, нет ли заднего выхода из дому, чтоб уйти незамеченному. Но другого выхода не оказалось. В последней комнате он нашел брата Муравьева (младшего), лежавшего на диване и при нем на столе пару пистолетов. Отец осмотрел их— они были заряжены — и скинул с полки порох.

«Зачем вы это делаете?» -- спросил Муравьев.— Затем, что в комнате не к чему иметь заряженные нистолеты» После того он возвратился в первую комнату. На двор пришел уже караул. В это время подъехало несколько повозок с офицерами. Все они приехали прямо с нашего бала на выручку Муравьева. Офицеры бросились к караулу (где ружья были составлены в козлы), захватили ружья, без сопротивления солдат, которые большею частью были рекруты. Вбежав в комнату, они обратились с ругательствами к отцу: «Ты изверг, ты хочешь погубить Муравьева! Одно из двух: или иди с нами, или смерть тебе! Между тем жандармы, предводительствуемые своим храбрым поручиком, дали тягу. (Впоследствии поручик Несмеянов, за это дело, был переведен в гвардейские жандармы; он приезжал к нам в Киев, в 30-х годах).

Отец, в ответ на угрозу, выхватил шпагу из ножен, и завязалась драка... Но бой был слишком не ровен. Отец получил 14 ран *), и одну из них штыком в грудь под плечом; стволом переломили ему правую руку и курками пробили голову в 4-х местах. В беспамятстве он выбежал на улицу и бросился в одноконную крестьянскую повозку, случайно проезжавшую мимо. Испуганный мужик погнал клячу что есть силы, и скоро очутился в конце села. Но тут догнал их гусар Сухинов с саблею в руке и пытался нанести новые удары, которые отец отводил уцелевшею левою рукою. (Сухинов одумался, заметив, что солдаты смотрят что-то неодобрительно. Он приказал двоим из них сбросить с повозки мужика и раненого отвезти в батальонный штаб, т. е. к Муравьеву; сам же поскакал назад. Солдаты выехали за село, с тем чтоб околицами провезти отца в штаб; но тут один из них, Максим Иванов, стал уговаривать другого: «спрятать полковника, чтоб его не догнали.»

0

2

От редактора. В этом месте мы прервем повествование «Записок» Александра Гебеля, чтобы дать описание другой стороны: декабриста Ивана Горбачевского, для которого Сергей Муравьев Апостол был  «человек чувствительный по своему высокому и благородному характеру, чуждый всякой жестокости»

«Из «Воспоминаий» декабриста Ивана Горбачевского (отрывок): …Командир Черниговского полка, увидя еще двух новоприезжих и, может быть, подозревая их в каком-нибудь замысле, начал также им делать выговоры и упреки за отлучку от своих мест и требовал, чтобы они немедленно отправились в свои роты. Барон Соловьев отвечал ему, что он первый решительно не будет повиноваться его приказанию. Щепилло повторил то же. Не взирая на положительность отказа и на решительный тон, которым он был произнесен, Гебель требовал повиновения еще с большею настойчивостью. Это произвело ужасный спор, во время которого Муравьев дал знак офицерам, чтобы они приступили к убийствию, и к сему знаку прибавил он тихим, но внятным для них голосом:

— Убить его.

Гебель, разгоряченный спором, хотя не заметил знака и не слыхал рокового приговора, но видя невозможность восторжествовать над упорством своих офицеров, а может быть опасаясь неприятных следствий, смягчил строгий голос командира и хотел восстановить дисциплину ласковыми словами. Однако его усилия были тщетны; все было кончено и намерение начать действовать твердо было принято.

Чрез несколько минут Кузьмин вышел в другую комнату, отделенную от первой большими проходными сенями, с тем, чтобы все приготовить к восстанию и объявить солдатам своей роты о предпринимаемом действии. Щепилло, Соловьев и Сухинов вышли вслед за ним с тою же целью. Успех был неимоверный: солдаты изъявили готовность во всем повиноваться своим офицерам. Ободренные столь счастливым началом, офицеры Черниговского полка немедленно хотели приступить к освобождению Муравьева. Щепилло и Соловьев вышли из кухни, где была временная караульня, в сени, чтобы свободнее там переговорить о мерах, необходимых к исполнению сего намерения. В то самое время жандармский поручик Ланг хлопотавший об отъезде, вышел из противулежащей комнаты. Щепилло,  увидя Ланга и думая, что он подслушал их разговор, схватил ружье, стоявшее в углу сеней, и хотел его смертью начать предполагаемое действие. Но Соловьев, махнув рукою, отвел смертельный удар.

— Оставим его в живых,— сказал он Щепилле,— лучше мы его арестуем; для нас достаточно этого.

0

3

Испуганный жандарм, видя опасность, выбежал без всякого шума из сеней и искал спасения в бегстве. Черниговские офицеры заметили его удаление. Опасаясь, чтобы он не известил кого-либо о начале возмущения и не остановил бы тем успеха, послали тотчас Сухинова схватить Ланга и привести его. Сухинов поймал жандармского поручика недалеко от дома, но из человеколюбия не решившись вести ненавистного жандарма к своим товарищам, он оставил его в доме священника и посадил в погреб, намереваясь его взять оттуда, когда умы успокоются и когда можно будет содержать его под арестом, не подвергая опасности его жизнь. Возвратившись, он объявил своим товарищам, что жандарма не нашел; в пылу негодования Щепилло и Кузьмин настоятельно требовали от Сухинова, чтобы он привел беглеца. Сухинов послушался и поспешил в дом священника, но, к удивлению своему, не нашел там своего узника, который во время его отсутствия в самом деле бежал и почти первый донес в дивизионную квартиру о начале возмущения.

Между тем, подполковник Гебель, разговаривая с Муравьёвым, ничего не знал, что происходило в сенях. Не видя долгое время поручика Ланга и скучая долгим приготовлением лошадей, он начал звать его громким голосом. Не имея никакого ответа, он с досадою выбежал из комнаты и бросился прямо в караульную, чтобы послать вестового отыскивать Ланга, но, встретив там Щепиллу и Кузьмина, который отдавал приказания своему фельдфебелю, он забыл свое намерение, пришел снова в бешенство и начал осыпать выговорами и укоризнами офицеров, которые на этот раз не были так снисходительны, как прежде.

Щепилло отвечал Гебелю на его выговоры сильным ударом штыка в брюхо. Почувствовав тяжелую рану, командир Черниговского полка хотел выскочить вон из комнаты, но в дверях его встретил Соловьев и ухватив обеими руками за волосы, пова­лил на землю. Кузьмин и Щепилло бросились на упавшего Гебеля и начали его колоть и бить. Соловьев, оставя Гебеля в руках своих товарищей, спешил освободить арестованных Муравьевых, которые, пользуясь отсутствием полкового командира и жандарма и, заметя движение офицеров и шум, происходивший в сенях, выбили окошко и выскочили из комнаты.

Часовой, не зная ничего, хотел было воспрепятствовать мнимому побегу, но прибежавший на его крик ефрейтор заставил его молчать пощечиною *. * Этот самый часовой после был в походе с Муравьевым и был один из лучших солдат во время оного.— Прим. Горбачевского.

Соловьев вбежал в комнату и, не нашед в оной Муравьевых (Сергея и брата его Матвея), бросился к выбитому окошку, из коего к крайнему удивлению увидел С. Муравьева на дворе, наносившего тяжелые удары ружейным прикладом по голове Гебелю, который после побоев Щепилло и Кузьмина собрал последние силы и, поднявшись на ноги, вынес их, так сказать, на своих плечах из сеней и был остановлен в дверях С. Муравьевым.

Вид окровавленного Гебеля, прислонившегося к стене и закрывающего голову руками, в надежде тем защитить себя от наносимых ему ударов, заставил Соловьева содрогнуться. Он немедленно выскочил в окно и, желая как можно скорее кончить сию отвратительную сцену, схватил ружье и сильным ударом штыка в живот повергнул Гебеля на землю. Обратись потом к С. Муравьеву, начал его просить, чтобы он прекратил бесполезные жестокости над человеком, лишенным возможности не только им вредить, но даже защищать свою собственную жизнь. Сии просьбы имели свое действие. С. Муравьев оставил Гебеля и только в это время почувствовал, что ознобил себе пальцы от прикосновения ружейного ствола. Едва С. Муравьев оставил полумертвого Гебеля, как сей несчастный пришел в себя, приподнялся на ноги и в беспамятстве пошел, шатаясь, сам не зная куда.

К несчастью он попал на глаза к Кузьмину, который подбежал к нему, ударом по шее сшиб его с ног и, в исступлении, нанес ему еще восемь тяжелых ран; удары были так сильны, что за каждым разом Кузьмин должен был употреблять силу, чтобы выдернуть свою шпагу из костей Гебеля.

Может быть Кузьмин прекратил бы страдания Гебеля, если бы не подбежал к нему Соловьев и не уговорил оставить изувеченного человека, представляя его совершенно им безвредным и едва дышущим. Кузьмин удалился, но жизнь не оставила Гебеля.

Ослабленный истечением крови, с разбитою головою, покрытый ранами, он снова собрал силы, поднялся на ноги и, шатаясь, вышел за ворота, сделал там несколько шагов и упал без чувств посреди улицы. Один рядовой роты Кузьмина остановил ехавшего по улице крестьянина, положил Гебеля на сани и повез его в дом управителя.

С. Муравьев, узнав об этом, впал в некоторый род неистовства; требовал, чтобы офицеры отыскали Гебеля и непременно лишили его жизни, а сам побежал по переулку с намерением перехватить сани, на которых солдат вез своего полкового командира. Не догнав его, С. Муравьев поручил Сухинову непременно остановить Гебеля, вывезти его за деревню и бросить в снег. Видя ярость и бешенство С. Муравьева, Сухинов притворился согласным исполнить его приказание и побежал вслед за санями, но возвратившись, объявил Муравьеву, что солдат отдал уже Гебеля управителю, и что сей последний собрал к себе множество вооруженных крестьян * Прим. Горбачевского. Покажется странным, что после стольких полученных ран Гебель мог еще  остаться в живых. Но обратно сему способствовало его крепкое здоровое сложение, скорая помощь лекаря, а может быть от исступления и ярости офицеров неверно наносимые удары. Однако же, за всем тем, он был четыре месяца в постели, лишился нескольких пальцев на обеих руках, которые ему отбил С. Муравьев ружейным прикладом, и получил тринадцать тяжких ран острым оружием.

Между тем С. Муравьев приказал Кузьмину собрать роту и идти в Ковалевку, а сам, взяв с собой Соловьева и Щепиллу, поехал вперед в сию деревню. Когда они подъехали к управительскому дому, Щепилло, находясь еще в сильном раздражении, предложил С. Муравьеву заехать к управителю и убить там Гебеля. С. Муравьев тотчас согласился и приказал кучеру прямо туда ехать, но Соловьев всеми силами воспротивился сему, как бесполезному, так и ничтожному покушению, просил Муравьева оставить его намерение и, не ожидая его согласия, он крикнул грозно на кучера:

— Пошел, прямо!

Кучер послушался Соловьева, ударил по лошадям и пронесся мимо дома.»

0

4

Продолжение «Записок» Александра Гебеля далее:

«…Отец лежал без чувств. Товарищ Максима Иванова согласился остаться, а он погнал лошадь по полям и пахоте в деревню, занимаемую 1-ю гренадерскою ротою, о которой все солдаты знали что там спокойно. Хотя это случилось в конце декабря, но снегу было мало, и была страшная колоть. От сильных движений повозки отец пришел в чувство и, ощущая невыносимую боль в животе, просил Максима Иванова сесть на тем. Так проехали верст 5, и солдат, сдав отца старушке матери ротного командира Козлова, сам уехал поскорее. Этот жалостливый солдат был впоследствии награжден Государем. Его произвели в унтер-офицеры и когда отец был уже в Киеве, он явился в отставке и получил от отца землю на Лыбеди. По праздникам он приходил к нам. Последний раз я видел его на Святой недели в 1843 году.

Капитана Козлова не было дома. Старушка, ахая и охая, принялась кое-как делать перевязки. У нее тогда был в гостях один из управляющих графини Браницкой. Тот, увидя, в чем дело, поскакал предупредить графиню, чтоб она припрятала свои сундуки. Только что управляющий выехал за ворота и не успели замыть кровь на крыльце и в комнатах, как прискакали офицеры, спрашивая: где Гебель?  Кто-то догадался указать на выехавшую тройку управляющего; они бросились вдогонку; но управляющий, видя погоню, дал такого стречка, что догнать его было невозможно.

Заговорщики увидели, что дело открыто, и хотя не все еще у них созрело, нужно было действовать. Оказалось, что это не так легко. Офицеры смутно понимали цель своих коноводов; солдаты решительно ничего не смыслили. Им толковали о конституции, а они думали, что это жена Константина Павловича.

На другой день после описанных происшествий, утром перевезли отца в коляске Козлова домой в Васильков. Он был в каком-то нагольном тулупе; лица почти не видно; до спальни довели его под руки. Бедная моя мать была в отчаянии; я все видел  и нечего не понимал. К вечеру в Василькове все пришло в движение. Офицеры приходили к нам несколько раз, но всегда находили дверь в спальню запертую и матушку у дверей. Она вела себя геройски и объявила, что только через её труп войдут к мужу. Но чувству ли сострадания к бедной женщине, или в уверенности, что и без того отец умрет, офицеры оставили нас в покое. Вечером пришла 1-я гренадерская рота и расположилась у нась на дворе. Козлов был с нею, но в солдатской шинели. Бунтовщики несколько раз подъезжали верхами, отыскивая Козлова; но солдаты не выдали его, а за темнотою узнать его в солдатской шинели было невозможно. Рота Козлова впоследствии была переведена вся в гвардию, в Московский полк, где и составила 2-ю гренадерскую, вместо прежней, расформированной за бунт 14-го декабря.

0

5

В школе гвардейских подпрапорщиков был при мне унтер-офицер Спиридонов, из этой роты. Он учил меня фронту и любил вспоминать прошлое время.

Когда отцу сказали, что пришла рота Козлова защищать его, он приказал тотчас распустить ее по квартирам в городе. В тот же вечер Муравьев прислал батальонного адьютанта успокоить матушку и предварить, что может быть в Васильков придут разныя войска и будет перестрелка, но что она может быть покойною; что ему очень жаль того, что случилось, но что теперь спокойствие её для него священно, и он заверяет честным словом, что больше ничего не будет. Матушка отвечала, что она очень благодарна и за то уже, что сделано.

На другой день пришли заговорщики и взяли из наших сеней знамена и полковой денежный ящик. Деньги 20 000 хранились у матери. Каблуков (разжалованный за пьянство офицер), живший у отца и заведывавший дворней, знал об этом. Он вызвался доставить деньги их корпусному командиру и доставил, пробравшись пешком через поля и леса, причем отморозил себе руки и ноги. Впоследствии за этот подвиг возвращен ему чин поручика, и в 1829 году он приезжал к нам в Киев, в чине штабс-капитана. Говорят, что потом он снова запил.

У нас в доме жил юнкер Борзов из Белоруссии. Раз прибежал он к отцу за советом: «Что ему делать, идти с полком, или остаться?» Помню, что отец полуживой закричал: «Розог!» и Борзов убежал, спрятался; но как заговорщики не очень о нем хлопотали, то и не стали отыскивать. По наступлении спокойного времени, Борзов, по представлению отца, произведен в офицеры. Впоследствии он служил в жандармах и бывал у нас в Киеве.

За советом к отцу прибежал и штабс-каиитан Маевский. Разумеется, отец советовал ему не идти. Он спрятался, но его отыскали и взяли с собою. При общем расчете после бунта, Маевский разжалован в солдаты и сослан в дальний гарнизон.

Около полудня, полк выступил по трактату на Белую-Церковь, под командой Муравьева. Я видел, как он поднимался на гору. На редком из солдат была полная аммуниция; многие все побросали, были и в жидовских и в мужицких шапках. Перед самым выступлением полка, прибежал к матушке преданный нам полковой капельмейстер и передал слышанные им от нескольких офицеров слова, что они намерены воротиться с первого привала, чтоб убить отца. Матушка испугалась. Уложили отца в санки и, разобрав забор в огороде, перевезли в крестьянскую избу, где и положили на печь. Скоро в избу пришло несколько солдат из команды Муравьева; посидели, выпили и ушли, не заметив отца. Оказалось, что тревога была напрасная, потому что никто из офицеров не вернулся.

Пользуясь выступлением полка, отец отправился в Киев к докторам, а вслед за ним поехали и мы с матушкою. Дорогой встретили мы с десяток порожних почтовых повозок. Мы окликнули их, и нам сказали, что едут по приказаниго губернатора, чтоб перевести семейство полковника Гебеля в Киев.

Не знаю хорошо, почему Муравьев пошел на Белую Церковь. Толковали, что ему хотелось добраться до денежных сундуков Браницкой, но вероятнее, что он шел на соединение с своими. Он поднялся первый и пошел к тем частям войска, которые считал более подготовленными.

0

6

Корпусный командир (Бит), получив известие о случившемся и о движение Муравьева к Белой Церкви, собрал наскоро полк гусар и батарею конной артиллерии. Батареей командовал сообщник Муравьева; орудия стояли на позиции. Муравьев, завидя своего приятеля, разъезжавшего перед орудиями, обратился к своим со словами: «Не робей, ребята; это наши.» Но скоро он заметил, что орудия обращены на него и что дымятся фитили. Тогда приказал полку стягиваться и начал выстраиваться по передней его части.

Артиллерия сделала два залпа картечью; за третьим гусары пошли в атаку. Черниговцы, не желавшие драться, бежали и были переловлены. Многие офицеры были ранены, иные убиты. Муравьев взят и отвезен в Петербург. Там его судили и приговорили к смерти. Известно, что он один из пяти повешенных. Прочих офицеров Черниговского полка разделили на категории: кого сослали в Сибирь, кого по разжаловании на поселение. Когда мы жили в городе Остроге, привозили этих несчастных, и в присутствии отца перед полком приводили в исполнение сентенции.

Так кончилось с явными заговорщиками. Что касается до тех, которые, принадлежа к заговору, не успели обнаружить своих намерений и ускользнули от преследования, то многие из них сделались впоследствии самыми горячими приверженцами Престола. На сколько эта приверженность была искренна — то знает один Бог.

Отец долго лечился в Киеве. Сначала он изъявил желание, чтобы выписали к нему из Василькова друга его доктора Карла Ивановича Зоммера. Об этом желании написали фельдмаршалу, и он тотчас велел сделать предложение Зоммеру; но Зоммер, прочитав в данной ему бумаге о числе и важности ран, объявил, что отец наверное умрет прежде, чем он успеет приехать. К счастию, случилось иначе.

В полку был молодой доктор Никольский, который взялся лечить отца и успел в этом, благодаря необыкновенно крепкой натуре больного.

У отца открылась горячка. Одинадцать дней он не брал ничего в рот, кроме воды с клюквенным морсом и клюквы с сахаром. Перевязки ран страшно его мучили, отмороженные руки и ноги невыносимо болели. Я помню, как ему вытирали их теплым прованским маслом, при чем слезала с них кожа.

Излом правой руки был сложен; но более всего страшили доктора раны на голове. Не знаю почему, доктор соединил в одну все четыре раны на голове. Помню, что при перевязке доктор щупал зонтом глубину раны, и я с ужасом смотрел, как глубоко входил зонт. Отец, стиснув зубы, только мычал. Некоторые головные артерии были порваны или перерезаны, их ловили пинцетом, вытаскивали на руку и перевязывали шелком. Одна из таких перевязок лопнула ночью и, пока пришел доктор, спавший в соседней комнате, вся подушка была пропитана кровью как губка.

Наконец, отец стал поправляться и, благодаря Бога, выздровление пошло очень быстро. К нам езжало много всякого народу, даже и незнакомые. Местные власти принимали в отце живое участие и исполняли малейшие его просьбы.

По желанию Государя Императора, отец, полубольной еще и в постели, продиктовал описание всего происшествия. Копия этого описания у меня. На основании его и многих рассказов отца, я составил настоящие мои Записки.

Мы возвратились в Васильков. Пришло известие о наградах. Отец произведен в полковники, утвержден командиром полка и получил Владимира 3-й степени. Доктору Никольскому дали Владимира 4-й степени; Козлова и всю его роту перевели в гвардию.

Весною 1826 года полк получил приказание выступить в Волынскую губернию. Полковая квартира назначена в г. Острог. Проводы из Василькова были самые трогательные.

В Остроге мы пробыли два года.

Фронтовая служба утомила отца, и он, по ходатайству фельдмаршала, был сделан 2-м Киевским комендантом.

В 1832 г. Государь, возвращаясь из Турции, был в Киеве. Военный губернатор Желтухин был в ту пору в Молдавии, 1-й комендант Аракчеев умер, так что отец занял его место и принимал Государя.

С утра матушка была в большом волнении, не зная, как Государь принял мужа. Около обеда отец прислал заииску, что Государь был к нему милостив донельзя.

Вечером была иллюминация в дворцовом саду, и для приема Государя была устроена большая беседка. Здесь он распрашивал отца об его ранах и сам осмотрел рану в груди; потом спросил: «Чего ты желаешь? — проси.» Отец отвечал, что он своим положением доволен, но что у него есть дети. «Твои дети — мои дети», сказал Государь и приказал меня с братом определить в любое заведение. Отец выбрал инженерное, куда, однакож, мы оба, по разным обстоятельствам, не поступили, а воспитывались на свой счет.

Три сестры наши воспитывались в Киевском институте, и две из них, после смерти отца, получают пенсию в 800 руб. Отец мой, произведенный в генерал-майоры, вышел в отставку в 1835 году, прожил еще некоторое время в Киеве и потом приехал в имение свое Могилевской губернии, где и скончался от горячки, 1-го Августа 1856 года, то есть спустя 30 лет, после памятного 1825 года. За два года до смерти он имел несчастье похоронить мою добрейшую мать, скончавшуюся от удара. Эта потеря была для него очень чувствительна, и с тех пор он видимо стал угасать.

Приписка, сделанная женою покойного полковника Гебеля

Автор «Воспоминаний», М. И. Муравьев, утверждает, что отец моего мужа, генерал-майор Гебель, не был ранен штыком. В опровержение этого неправильного показания сообщаю выписку из указа об отставке Густава Ивановича Гебеля:

«При возмущении, учиненном Муравьевым-Апостолом, в Черниговском пехотном полку (ныне пехотный генерал-фельдмаршала графа Дибича Забалканского), получил «14 штыковых ран, а именно: 4 по «голове, 1 в углу левого глаза, 1 «на груди, 1 на левом плече, 3 на брюхе и 4 на спине. Сверх того, перелом кости правой руки.

Жена полковника гвардии Христина Гебель, урожденная Эйлер.»

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Из записок Александра Гебеля.