Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЛИПРАНДИ Иван Петрович.


ЛИПРАНДИ Иван Петрович.

Сообщений 21 страница 24 из 24

21

Липранди. Особые поручения

Алексей Востриков

1790, 17 июля — в семье пьемонтского эмигранта Петра Ивановича Липранди родился сын Иван.

1807, 13 августа — вступление в службу колонновожатым в cвиту Е. И. В. по квартирмейстерской части.

Февраль 1808-октябрь 1809 — русско-шведская война. Липранди состоит при штабе начальника Сердобольского отряда ген. Долгорукого, после его гибели — при ген. Алексееве. 1808, декабрь — производство в подпоручики («за храбрость»).

1812 — Отечественная война с Францией. Липранди — в должности обер-квартирмейстера корпуса генерала Дохтурова. Основные сражения, в которых принимал участие Липранди: 26 августа — Бородинская битва; 6 октября — сражение при Тарутине; 12 октября — сражение при Малоярославце; 3–6 ноября — сражение при Красном.

1813–1814 — Заграничные походы русской армии. 1813, 9 февраля — произведен в штабс-капитаны; 1814, 2 февраля — производен в подполковники.

1814–1818 — организация и управление военной полицией Отдельного оккупационного корпуса русской армии во Франции. Секретарь, казначей и госпитальер масонской ложи Иордана.

1819 — занимается военно-статистическим описанием Виленской губернии.

1820, 7 января — перевод в Камчатский пехотный полк (дивизия Михаила Орлова).

1821, 25 августа — перевод в Якутский пехотный полк.

1822, 11 ноября — выход в отставку с чином полковника.

1823, 3 марта — вступление в статскую службу чиновником по особым поручениям при новороссийском и бессарабском генерал-губернаторе Воронцове.

1825, 6 октября — определение подполковником в квартирмейстерскую часть.

1826, 17 января — арестован в Кишиневе по делу декабристов. 1 февраля — доставлен в Петербург, на главную гауптвахту. 26 февраля — освобожден с оправдательным аттестатом. 11 мая — пожалован 2 тысячами рублей.

1826, 6 декабря — производство в полковники.

Апрель 1828-сентябрь 1829 — участие в русско-турецкой войне.

1832, 27 января — выход в отставку в чине генерал-майора.

1832 - женитьба на Зенаиде Николаевне Самуркаш.

1833, 4 июля — родился сын Павел.

1837, 15 августа — родилась дочь Александра (по другим источникам — сын Александр).

1840 — причислен к Министерству внутренних дел, чиновником по особым поручениям.

1841 — переименован в действительного статского советника.

1841 — назначен председателем комиссии по делам раскольников и скопцов.

1843, 26 ноября — получил чин действительного статского советника.

1845, 25 ноября — родился сын Анатолий.

1848, март — начало расследования по делу Петрашевского. 1849, 23 апреля — арест Петрашевского и других лиц, проходящих по его делу. 1849, 22 декабря — казнь и помилование петрашевцев.

1853 — прекращение деятельности комиссии по делам раскольников и скопцов.

1854 — выключен из штата МВД, переименован в генерал-майоры. Подает прошение об отправке в действующую армию, но получает отказ.

1856 — причислен к министерству уделов.

1861 — выход в отставку в чине генерал-майора.

1866 — становится действительным членом Общества истории древностей российских при Московском университете.

1880, 9 мая — Иван Петрович Липранди умер. Похоронен в Петербурге, на Волковом кладбище.

Иван Петрович Липранди прожил почти 90 лет — много; для XIX века — удивительно много. Он появился на свет при Екатерине Великой и дожил до рождения ее прапраправнука Николая Александровича, последнего русского императора. Он родился через год после начала Великой французской революции, сделавшей политический террор обыденностью, и умер за год до убийства Александра II — первого кровавого успеха террора русского. На своем долгом веку он повидался, познакомился, даже подружился с огромным количеством людей, многие из которых вошли в учебники и биографические словари. Он был причастен ко множеству событий, оказавших существенное, а то и определяющее влияние на развитие русской истории. Фамилия Липранди хорошо известна пушкинистам и балканистам, военным историкам и историкам религии, исследователям Достоевского и Герцена, библиографам и библиофилам. Однако мало кого интересовал Липранди сам по себе. И потому мнения о нем обычно кратки, категоричны — и зачастую совершенно несовместимы.

Но если взглянуть на его жизнь целиком и выделить самое существенное, то противоречия легко снимаются. Не было в этой жизни переломов и перерождений, разброда и шатаний. Наш герой поразительно целостен — настолько, что в старости включал в свои статьи дневниковые записи шестидесятилетней давности без кавычек. Дитя XVIII века, Липранди унаследовал от него главное: аналитический мозг, энциклопедический по охвату, по примату рациональности, по маниакальной тяге к классификации и систематизации. На фоне сентиментально-романтического начала XIX века — персонаж глубоко несвоевременный. Ныне его можно бы сравнить с оперативной компьютерной системой, действующей по внутренним законам формальной логики и не признающей никаких иных. Диалектика смертоносна. Достоверность информации и принципы ее обработки — абсолютны. То, что называют «жизненными правилами», несущественно. Липранди ведомы лишь одни принципы — логические: ни политических, ни, что самое важное, нравственных. В течение своей жизни Иван Петрович Липранди значился на разных должностях, но, как правило, — в силу разнообразных обстоятельств и по особенностям личного склада — он занимался делами не вполне обычными, штучными, разовыми. Официально они числились по разряду «особых поручений».

Испано-мавританская семья Liprandy переехала из Барселоны в Северную Италию в XVII веке. В 1785 году Pedro de Liprandy приехал из Пьемонта в Россию и стал полноправным российским подданным Петром Ивановичем Липранди. В чине надворного советника начальствовал над казенными заводами, организовал Александровскую мануфактуру. Был трижды женат. Дожил до 106 лет. Старший сын Иван родился 17 июля 1790 года. Когда ему исполнилось семнадцать лет, как раз открылась последняя русско-шведская война.

Липранди сразу ожидала удача. Служба в свите Его Императорского Величества по квартирмейстерской части соответствовала его способностям и желаниям. Конечно, тут был рутинный провиант-фураж-постой — но были и военная топография, и сбор и доставление сведений, и даже секретная часть. Именно разведка, причем в самом первоначальном виде, еще не разделенная на диверсионную, агентурную и аналитическую, станет для Липранди непосредственным занятием на четверть века. Специалистом он будет уникальнейшим — по крайней мере, из нам известных.

Юного колонновожатого определяют к штабу князя Долгорукого. Это вторая удача: неопределенные «особые полномочия» позволяют Долгорукому участвовать в разработке стратегии кампании, молодость и храбрость ведут его на острие решительных схваток, образованность и добрый нрав задают неформальный тон в штабе — воспоминания о Париже, умные разговоры за обедом, на котором суп непременно разливает адъютант генерала «Феденька» Толстой, впоследствии ставший известным как «Американец». Но 15 октября 1808 года в сражении при Иденсальми Долгорукий, бросившись поднимать залегший отряд, погибает от прямого попадания шведского ядра. Рядом с ним находятся Толстой и Липранди.

Последний напишет об этом событии в 1873 году, в своих «Замечаниях на «Воспоминания» Ф. Ф. Вигеля». Это идеальный образчик стиля и метода Ивана Петровича Липранди. Основанием служит только абсолютно достоверная информация. Память поверяется легендарным дневником, который велся Липранди с юных лет и до самой смерти. Названия частей и подразделений, фамилии командиров, кроки местности и планы передвижений, копии приказов и записи устных распоряжений; характеристики знакомых офицеров, привычки, нравы, мнения, разговоры, одежда, еда, погода, пустяки… Драгоценнейшие пустяки! Липранди записывает все, что происходит с ним и вокруг него, чуть не поминутно. Страсть к коллекционированию фактов, доходящая до мании и помноженная на страсть к анализу: тезисам и антитезисам, аргументам и контраргументам, обобщениям и выводам. Идеальные пристрастия для разведчика. Кажется, что уже там и тогда, в походной палатке или на бруствере, над воодушевленным и героическим телом парит холодный и бесстрастный, даже равнодушный разум, все видящий и всему знающий цену. В эпоху каре и колонн, партизанских «поисков» и лихих налетов Липранди понял, что главное в войне — это информация.

Потом, когда начнут выходить исторические труды и мемуары, настанет время для его знаменитых «замечаний». Он возвышает свой голос, только сталкиваясь с враньем, — особенно если это вранье в угоду какому-нибудь вельможе или свойственнику… Вот тогда Липранди бросается восстанавливать историческую справедливость; причем делает это едко, ехидно, чуть ли не со злорадством, невзирая на лица и приличия, цепляясь к словам и мелочам. Потому что у Истины мелочей не бывает.

Иван Липранди
«Замечания на воспоминания Ф. Ф. Вигеля»:

«Вигель, вслед за приведенными выше словами: «и начал (Князь Долгорукой) действовать отдельно», присовокупляет: «он велел Генералу Алексееву атаковать Шведов в укрепленных кирке и мызе Индесальми (!), а сам, с веселым духом, стал на пушечный выстрел от места сражения, чтобы распоряжаться движениями». Здесь ни в одном слове нет правды, исключая того, что Князь «распоряжался и был в веселом духе» (все это я говорю, и буду говорить далее, не по слухам, а как близкий участник в деле, за которое награжден серебряным Георгиевским крестом) <…>».


Война закончена победой. Мирная жизнь предоставляет гораздо больше времени для рекреаций, и способы его препровождения разнообразнее. В Або (теперь Турку) есть прекрасная библиотека, которой Липранди усердный посетитель, благо он свободно читает на латыни и почти на всех европейских языках. Но здесь же в городе и бывшие соперники, шведы, едва сдерживающие свое уязвленное самолюбие. Ссоры часты, но поединки строжайше запрещены. Однако Липранди уже знает, что иное нарушение стоит больше правил. Летом 1809 года состоялась дуэль, доставившая юному поручику славу по всей армии. Из поединка с известным шведским бретером, капитаном бароном Бломом, Липранди выходит победителем по всем статьям: и по молодецкой удали вызова, и по остроумию картеля, переданного через газету, и, наконец, по отваге и благородству самой схватки, принесшей победу российскому оружию. Герой срочно отправлен на юг, к армии, стоявшей против турок, но навсегда приобретает репутацию бретера и самого авторитетного эксперта в делах чести.

С начала Отечественной войны 1812 года Липранди в действующей армии, при штабе генерала Дохтурова. Маршрут как у всех: Смоленск, Бородино, Тарутино, Малоярославец, Красное. Заграничные походы. Лейпцигская «битва народов». Число боевых наград переваливает за десяток. Последовательное чинопроизводство вплоть до подполковника — за взятие Соассона. Позже об этом деле и о собственном скромном в нем участии Липранди напишет в пяти статьях на разных языках — только потому, что некоторые историки вознамерятся отнять всю славу двойного взятия французской крепости у храбрейшего, но уже покойного генерала Винценгероде и угодливо приписать ее тогдашнему генерал-адъютанту, а позднее военному министру, председателю Госсовета и кабинета министров светлейшему князю Александру Чернышеву. Именно эта независимость, бескомпромиссность и сделает труды Липранди бесценными для Льва Толстого, который тоже терпеть не мог официальных историографов. «Замечания» Липранди на «Историю Отечественной войны 1812 года» Богдановича (опять «замечания», любимый жанр!) лягут в основу толстовских инвектив. Подтверждение тому — посланное по почте отдельное издание «Войны и мира» с благодарственной надписью.

После заключения мира во Франции был оставлен Отдельный гвардейский (оккупационный) корпус. Командир корпуса генерал Воронцов и начальник штаба генерал Михаил Орлов поручили подполковнику Липранди организовать «военную полицию» — новшество, дотоле неведомое в русской армии. Однако, как оказалось, разведка на оккупированной территории неотделима от контрразведки, политический сыск — от криминального розыска. Позднее Липранди упомянет, что по заданию Воронцова он расследовал дело некоего тайного роялистского заговора («Общество булавок») и для сего входил «в сношения с французскими начальниками высшей тайной полиции в Арденнах и Шампании». В частности, не упустил случая познакомиться с уже прославленным Видоком. Молодой русский разведчик впервые видел вблизи криминальный мир, осваивал практику слежки, допроса, вербовки и т. п. Видимо, уже тогда он понял: в «полицейской профессии» (в том числе и в разведке) нравственная брезгливость неуместна.

В 1818 году русский корпус возвращается на родину. Липранди покинул Францию немного раньше, променяв гвардейский мундир на армейский — вроде бы опять из-за какой-то дуэли. Вместо столицы с блестящими перспективами по Генеральному штабу он очутился чуть западнее Тмутаракани — в Бессарабии. Впрочем, вскорости выяснится: перемены коснулись лишь внешности. Был гвардеец — стал армеец. Был холостой — стал женатый, а потом вдовец. Были французы — теперь молдаване да турки. Главное неизменно: по поручению все тех же Воронцова и Орлова Липранди занимается военной разведкой. Маниакальная любовь к собиранию сведений и составлению описаний наконец-то востребована как служба. Ему нужно знать все о приграничных и заграничных областях: Бессарабии, Молдавии, Валахии, Румынии, Болгарии, и еще далее — всей европейской Турции и Балканах. К европейским языкам добавляются азиатские и местные. С такой основательностью военной разведкой у нас еще не занимались. Потому и должности такой формально не существует: Липранди то числится в полках, то выходит в отставку, то вступает в статскую службу чиновником по особым поручениям при губернаторе, то опять приписывается к квартирмейстерской части. Позднее в одной из аналитических записок он предложит учредить специальную должность Генерал-Полициймейстера, удостоится высочайшей похвалы и награды — и только.

Его начальство не рассчитывало на такое безудержное рвение. Всем был хорош Михаил Орлов, но к разведке особого расположения не испытывал. Тульчинский штаб Южной армии, а тем более петербургский Генеральный штаб тоже явно недооценивали деятельность Липранди. По иронии судьбы, она окажется не слишком интересна и потомкам. Из всего кишиневского сидения Липранди будет извлечена единственная тема: дружба с Пушкиным.

Они появились в городе почти одновременно. Постоянно общались: сначала в Кишиневе, затем в Одессе — до самого отъезда Пушкина с Юга. Липранди рассказывал Пушкину о войнах и походах, в которых участвовал, о Париже, о ресторанах и театрах, о дуэлях, о румынах, греках и турках. Липранди ссужал Пушкина книгами — от всевозможных «Историй» до Овидия. Липранди знакомил Пушкина со множеством людей — от своих комбатантов по пяти кампаниям до примечательных аборигенов: молдаван, греков… Липранди пересказывал Пушкину молдавские народные сюжеты, из которых потом получились «Кирджали» или не дошедшие до нас «Дука…» и «Дафна и Дабижа». (Кстати, Липранди их прочитал по просьбе Пушкина и снял копии — «чтобы польстить Пушкину» или по привычке; в 1866 году копии эти, вероятно, держал в руках П. И. Бартенев, но дальнейшая судьба их неизвестна.) Липранди в январе 1824 привез Пушкина к «стотридцатилетнему Искре», видавшему Карла XII под Полтавой. Липранди передал Пушкину стихотворное послание от содержащегося под арестом Владимира Раевского…

Знал ли Пушкин о секретных занятиях Липранди? Неизвестно. Их переписка (продолжавшаяся, по словам Липранди, до 1829 года) не сохранилась. Липранди патологически глух к поэзии (позднее он будет даже слегка бравировать этим), юноша ему просто по-человечески симпатичен — и он делает для него больше иных восторженных почитателей таланта. Именно делает: рассказывает, показывает, учит… Потому что чувства без дела — пустой звук!

Александр Пушкин
«Выстрел»:

«Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. …Сильвио (так назову его)…»

Иван Липранди
«Важность иметь положительные сведения о происходящем на правом берегу Дуная и о тайных кознях в Княжествах»:

«Генерал-Полициймейстер Придунайских княжеств должен… иметь за собой заслуги, известность отваги, потому что могут представляться такие случаи, где эта последняя увенчает предприятие, а притом он должен будет иметь дело часто с такими людьми, как упомянуто выше, которых одна лишь известность его отваги подчинит ему безусловно, как бы они ни были буйны, ибо в понятии этих людей она одна составляет право власти. Он должен быть характера энергического, а вместе с тем и кроткого, свойств вкрадчивых и общежительных, ибо нигде более, при подобной должности, это не представляется до такой степени необходимым, как в обоих княжествах. Образ жизни его не должен быть роскошный, но неотменно открытый каждый вечер, где бы он ни случился во время переездов своих. Он должен собирать вокруг себя разнородные кружки, чтобы вести с ними веселые и откровенные беседы. В этих беседах и в особенности при неодолимой страсти Бояр к карточной игре…»


Дивизия Орлова была не вполне обычна. Свободомыслие было настолько публично, даже демонстративно, что первые контрдекабристские репрессии начались еще за два года до рокового декабря: арест Владимира Раевского, отстранение и ссылка самого Орлова. Однажды Липранди сорвался, подал в отставку и испросил заграничный паспорт — и сразу пошли слухи, что он хочет отправиться не то в Грецию к этеристам, не то в Италию к карбонариям. Или даже в Южную Америку, к Симону Боливару. Впрочем, вряд ли рационалиста Липранди могли увлечь романтические бредни. Он отлично знал: за прекрасной сказкой о свободолюбивых греках (итальянцах, американцах) кроется политическая грязь, интриги, борьба честолюбий, корыстолюбий и т. д. Может быть, он получил какое-то задание или конкретное предложение (необязательно из Греции или Пьемонта)? Или же смерть первой жены Томас-Розины побудила его к перемене мест? Или это эскапада в ответ на неудовольствие начальства? Так или иначе, в паспорте Липранди отказали.

В 1826 году Липранди оказался в числе заподозренных по делу 14 декабря: он со многими знался и вряд ли скрывал в разговорах свой скепсис по отношению ко всяческому начальству. Может, поэтому некоторые декабристы посчитали его «своим», о чем и дали показания на следствии. Только едва ли Липранди, при его-то парижском опыте и теперешнем роде занятий, рискнул бы примкнуть к какому-либо тайному обществу. Тем более к столь неряшливо, непрофессионально, просто безалаберно организованному. Доносчиком он тоже не был, как бы ни подозревали его в этом некоторые историки первых лет советской власти. Причем в первую — и в главную! — очередь потому, что просто не имел такого поручения. А уж если бы посчитал возможным выступить против заговорщиков — умалчивать об этом не стал бы.

Иван Липранди:
«Несколько слов о книге М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I»:

«Итак, что за цель руководила автора скрывать имена большею частью главных преступников, описывая вместе с тем их действия, а других, стоящих далеко не на первом плане — называть поименно, иногда даже при совершенно ничтожных случаях <…>! Неужели это менажировка оставшихся родственников, своих однокашников, знакомых и т. п., получивших ныне Всемилостивейшее прощение?.. Словом, в заключение скажу, что весьма многие сочли рассматриваемую книгу — не книгой, сочинением, а просто — хитро придуманной спекуляцией того заведения, которым начальствует сам автор!»

Вигель, кажется, написал, что Липранди «сидел в одной камере» с Грибоедовым — броско, но неточно, как все его «Записки». Но эта натяжка по большому счету оправданна: Липранди, как и Грибоедов, был близок декабризму ровно настолько, чтобы быть обвиненным, арестованным, а затем оправданным и даже вознагражденным. Не более и не менее.

Последующее пятилетие — период самой бурной активности Липранди. С воцарением Николая Павловича романтические игры с поддержкой «свободолюбивых греков» и геополитические мечтания о Византийской христианской империи закончились. Закончилось и армейское вольнодумство. Во главе Южной армии становится Павел Дмитриевич Киселев, который начинает готовить самую «обычную» войну с Портой. Гений разведки и специалист по туркам, Липранди оказывается для Киселева настоящей находкой. А Киселев для Липранди — идеальным начальником.

Первый раз в жизни Липранди получает карт-бланш. В эпоху стремительных рекогносцировок и случайных перебежчиков он понимает, что главное в разведке — это система и исчерпывающая полнота сведений. Он рыщет по всей границе и за нею. Энергично вербует агентов, рассылая их по всему будущему театру войны и даже далее — в Австрию и Турцию. Дотошно собирает сведения о характере местности, состоянии дорог, крепостей, флотилий, портов и пристаней; о расположении войск, их вооружении, снабжении и настроениях солдат и офицеров. Исследует настроения всех населяющих этот бурлящий котел народностей и социальных групп. Изучает характер и привычки пашей, их министров и евнухов. Через подкупленных чиновников достает секретные фирманы Порты, переписку иностранных консулов — и доставляет к Киселеву в штаб. На него совершено три покушения, его упорство порой отдает авантюризмом, но он не останавливается до тех пор, пока не сводит все концы в аналитической записке — занудной, но всеобъемлющей.

Иван Липранди:
«Настоящее состояние турецкой армии и предполагаемая высадка союзных войск»:

«Употреблять Греков в звании лазутчиков бесполезно, скорее опасно и положительно вредно. Во-первых, по врожденной этому народу хитрости и хвастливости всякое сведение, им доставленное, не только всегда бывает более или менее подкрашено, преувеличено или преуменьшено, смотря по тому, как выгоднее рассказчику; но, первое, есть совершенная его выдумка, чисто изобретение и фантазия, а во-вторых, Грекам слово тайна не известно, если возложить на него подобное поручение, то можно наверное быть уверенным, что он, прежде чем приступить к его исполнению, будет хвастаться сим, чтоб поважничать, а иногда и зашибить что-либо».

Когда война начинается, труды Липранди окупаются с лихвой: все сведения, по отзыву Киселева, «оказались столь же верными, сколь полезными для армии», и «армия наша ни разу не делала напрасных передвижений». Его на все хватает: он то в штабе, то на аванпостах, то в тылу противника, во главе партии — отряда, набранного им из сербских, албанских, болгарских волонтеров. Холодный расчет оборачивается отчаянным геройством: эти «кирджали» могут подчиниться только тому, кто превзойдет их в смелости. Они привыкли к ножам и пулям, но боятся пушек — следовательно, необходимо пройти под ядрами в полный рост, и «залегшее по канавам воинство« будет тебя боготворить. И Липранди проходит.

Однако победа парадоксальным образом делает все его труды ненужными: налаженную агентуру, точнейшие карты, знание восточной психологии. Балканы уже не актуальны: на очереди Польша и Кавказ. Да и зачем армии в мирное время заграничные секреты? — пусть ими занимается Нессельроде со своим министерством иностранных дел. Энциклопедические доклады Липранди уходят в Петербург и складируются в Генеральном штабе. А Липранди уходит в отставку — с чином генерал-майора.

Эта придунайская эпопея являет нам сценарий, который в жизни Липранди повторится еще не раз. Каждое «особое поручение» он воспринимает как начало чего-то фундаментально-титанического. Он отлаживает сложный механизм, способный работать долгие годы. Но когда подготовительный (колоссальный!) период завершен, — выясняется, что пользоваться плодами трудов Липранди никто не собирается. Более того, начальники даже испытывают некую неловкость от неуместной инициативности своего подчиненного. И он оказывается не у дел.

Липранди возвращается на службу только через восемь лет. П. Д. Киселев по старой дружбе находит для него место в министерстве внутренних дел. Снова — чиновник по особым поручениям. Печально привычное в XX веке словосочетание „особый отдел“ заслоняет от нас обыденное значение слов. Особый, по Далю, — значит отдельный, не общий. Оценить освещение столицы, обозреть распространение азартных игр — таковы первые «особые поручения» Липранди. Как Воронцов в свое время послал Пушкина рассмотреть саранчу — тоже особое поручение…

Липранди осваивается на новом месте. Все-таки вместо душного Юга — Северная Пальмира. Новая жена, греческая дворянка Зенаида Самуркаш. Дети. Вместо полковничьего мундира — вицмундир чиновника МВД пятого, а вскоре и шестого класса: действительный статский советник, «превосходительство». Впрочем, после четырех парижских лет Петербургом его не удивишь и не испугаешь, да и перемена мундиров для Липранди не внове. Он уже давно ощущает себя резидентом-аналитиком независимо от ведомственной принадлежности. Переход от внешней разведки к внутреннему сыску для Липранди почти незаметен: какая разница, к какому предмету применять свои способности!

Дело, соотносимое по масштабу с кишиневским, появилось только в 1841 году, когда министром внутренних дел стал Лев Перовский. По традиции, МВД политических дел не касалось — на то было III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии и Отдельный жандармский корпус. Начальником III отделения и шефом жандармов был Бенкендорф, а его дважды заместителем — Дубельт. Они-то и занимались тем, что особо беспокоило императора; только императору подчинялись и только перед императором отчитывались. С ревнивой точки зрения прочих ведомств — временщики и выскочки. У Перовского же свои амбиции. Во-первых, он считает, что такая неразбериха ведет лишь к беспорядку и что систематическая работа осмысленнее любой кампанейщины. Во-вторых, он хочет, чтобы его министерство было поближе к трону, а значит, без политики не обойтись. Он разворачивает энергичную деятельность и организует новые комиссии, которые прежде всего должны разгрести старые завалы. Липранди возглавляет одну из них — чуть ли не самую безнадежную: по делам раскольников и скопцов.

Известно, что император терпеть не может бессистемность в делах веры. Поэтому Липранди обязан рассортировать, разложить по папочкам и картотекам, а затем обобщить материал тысяч архивных дел — начиная с времен Алексея Михайловича. На каждые толк, раскол, секту нужно составить справочку: кем основана, когда, кого почитает, чему учит, что отвергает; где распространена, среди каких социальных и этнических групп. Дальше — аналитика: представляет ли секта угрозу государству и главенствующей Православной церкви — учением ли, практическим изуверством или злоумышленной конспирацией. И если да, то требуются сведения практические, полицейские: фамилии действующих ересиархов и старост, списки общин, адреса, каналы связи — тут уж работа архивно-аналитическая сменяется агентурной. Липранди чувствует себя, как рыба в воде! Он только так и умеет работать — без отпусков, с утра до ночи, «уделяя родным лишь вечер в неделю». Размах деятельности колоссальный. Минимальные выдержки из одного только дела о Белокриницком раскольничьем архимандрите Геронтии Левонове (в итоге выслеженном и арестованном), опубликованные в 1871 году, занимают полтораста страниц печатного текста.

Иван Липранди
«Краткое обозрение русских расколов, ересей и сект»:

«В Скопческой же молельне Царева, взятой мною в Ноябре 1843 г., найден был паспорт, выданный самим Богом, за его печатью».


«Из дела, производившегося в 1846 году, в Галиче, и известного в Министерстве Внутренних Дел, видно, что отличающийся закоренелостию и дерзостию тамошний раскольник Кокин употреблял разные непозволительные выражения противу Царственного Дома, присовокупляя к тому, что «не существовать Дому Романовых; что соберутся в числе 15 тысяч, сплетут ременные вожжи для Государя» и т. п. Это даже он подтвердил и при допросах, прибавив только, что вожжи шелковые и хранятся в Балахонском уезде в Томсеньевской обители, у матушки Александры» и пр. и пр.»


На эту работу уходят годы. Позднее Липранди упомянет цифру в 10 тысяч раскольничьих дел. Невинно заблуждающихся передают церковным властям на увещевание и возвращение в лоно, злоумышляющих — жандармам, то есть графу Алексею Орлову (который в 1844 г. сменяет умершего Бенкендорфа) и Дубельту — еще парижским знакомцам Липранди. Но отношения между ведомствами — самые что ни на есть заклятые. И у Липранди раздражение накапливается…

Иван Липранди
«Краткое обозрение русских расколов, ересей и сект»:

«Во все время, что Л. В. Дубельт занимал место начальника Штаба Корпуса Жандармов, арестованные в III Отделении пользовались всеми своими привычками, часто излишними, а иногда даже и прихотливыми».

«Обольщения, делаемые скопцами, так заманчивы, что, будучи ссылаемы, они находят возможность в местах ссылки увлекать новые жертвы. Примеров множество. Так, в 1855 г. в доме Генерал-Лейтенанта Дубельта дворник его, крестьянин, был оскоплен».


В 1848 году в Западной Европе случается революция — и противостояние МВД и III отделения, полиции и жандармов, достигает апогея. Кто быстрее угодит монаршему раздражению против гнусных социалистов? И в этот момент Николаю становится известно о 27-летнем переводчике Министерства иностранных дел Михаиле Буташевиче-Петрашевском, эксцентрическом вольнодумце, собирающем по пятницам у себя дома таких же, как он, болтунов… Не то в минуту раздражения против Орлова, не то по каким-то иным соображениям, но император поручает провести расследование Перовскому. А тот — Липранди.

58-летний генерал и кавалер берется за новое дело. Не составляет большого труда узнать, о чем идут разговоры у Петрашевского: социализм-коммунизм, свобода-равенство, Прудон-Фурье… Но в задачи Липранди никоим образом не входит анализ социалистических теорий — противозаконность их установлена условиями игры. Еще менее склонен он недооценивать болтовню. Он повидал людей, которым такая «убийственная болтовня» (Вяземский о декабристах) вкладывала в руки оружие — и в Париже, и на Юге, и на Сенатской площади. За многие годы у него собралась целая картотека на тех, кто поначалу казался вздорным шалопаем, а потом совершал самые злодейские кровопролития. Липранди видит в Петрашевском настоящего врага, угрозу государству и строю — таков его личный опыт. И если злоумышленники легкомысленно болтают о своем на каждом углу, не задумываясь о свидетелях и уликах, это не значит, что следствие против них нужно вести спустя рукава.

Липранди начинает со сбора информации. Двое полицейских агентов, переряженные в извозчиков, каждую пятницу подкарауливают расходящихся гостей, а затем докладывают имена, адреса, подслушанные разговоры. Начинает проступать схема: ядро обрастает цепочками связей, ячейки заполняются людьми, о каждом из которых необходимо навести справки.

Но пока это лишь схема. Нужна информация изнутри. Нужен агент-информатор. На Юге Липранди вербовал их десятками. И сейчас он безошибочно выбирает из многих одного: Петра Антонелли. Тот молод (едва 23 года), небогат (собственно, почти нищ), поверхностно, но разносторонне образован (сын итальянца, академика живописи; студент 1-го курса университета) — и очень нуждается в службе и деньгах.

Иван Липранди:

«Агент мой должен был стать выше предрассудка, который в молве столь несправедливо и потому безнаказанно пятнает ненавистным именем доносчиков таких людей, которые, жертвуя собой в подобных делах, дают возможность правительству предупреждать те беспорядки, которые могли бы последовать при большей зрелости подобных зловредных обществ».


Антонелли «становится выше» (хотя и просит сохранить в тайне свою роль), оставляет университет и устраивается в тот департамент МИДа, где служит Петрашевский. Вскоре они знакомятся, и после разговора-другого Петрашевский принимается обращать юную ищущую душу в истинную веру. Антонелли вдохновенно разыгрывает наивность и энтузиазм, а затем пишет обстоятельные доносы своему резиденту. Липранди засылает «в логово» еще двоих агентов: мещанина Николая Наумова и купца Василия Шапошникова. С каждым донесением масштабы злонамеренной противоправительственной конспирации разрастаются на глазах: количество действующих лиц переваливает за сотню, открываются новые адреса регулярных собраний, филиалы в различных городах. Кипами громоздятся копии речей и лекций (подчас литографированных во множестве экземпляров), переводов и рефератов. В любом поэтическом восклицании Липранди видит призыв к непосредственному действию, в пресловутом письме Белинского к Гоголю (чтение и обсуждение которого, в конечном счете, станет основанием для смертного приговора Достоевскому!) — зловреднейшую пропаганду.

В конце концов начальству представляется обширнейший (как всегда) доклад. Но тут дело забирают у МВД и передают жандармам. Вместо ареста всех вместе, на очередной «пятнице» (так предложил Липранди), Орлов приказывает арестовывать по отдельности. Липранди узнает о готовящейся «тайной» операции на улице от знакомого, но ничего не может сделать. Арестованных свозят в общую залу, где устраивают им переклички и дожидаются «опоздавших». При этом фамилии Антонелли как агента полиции и Липранди как проводившего следствие разглашаются едва ли не намеренно.

Липранди не понимает того, что очевидно другим. Никому не нужно, чтобы петрашевцы предстали такими, как он о них доложил. Жандармам — чтобы общество, действовавшее у них под носом, оказалось обширным и опасным. Министру иностранных дел Нессельроде — чтобы у него в департаменте свила свое гнездо злодейская конспирация. Министру просвещения Уварову, комитету по делам печати, Святейшему Синоду — чтобы легально напечатанные книги являлись вреднейшей пропагандой. Никому не нужно: у всех сильнейших людей государства есть подчиненные, а то и родственники, включенные в позорные списки. Даже Перовский и Киселев уже сами не рады, что ввязались: из-за Липранди они могут перессориться со всем светом. В высочайше утвержденной комиссии — те, кто не имел никакого отношения к расследованию: комендант Петропавловской крепости И. Набоков, начальник штаба жандармов Л. Дубельт, товарищ военного министра В. Долгоруков, начальник над военно-учебными заведениями Я. Ростовцев… Липранди включен в «ученую комиссию» — бумажки подносить…

Результат предрешен. Вместо разветвленного заговора — группка безнравственных, испорченных молодых людей. Вместо стратегической программы контрпропаганды, предложенной Липранди, — показательная жестокость расправы и столь же показательная монаршая милость.


«Мнение действительного статского советника Липранди»:

«Ныне корень зла состоит в идеях, и я полагал, что с идеями должно бороться не иначе, как также идеями, противупоставляя мечтам истинные и здравые о вещах понятия, изгоняя ложное просвещение — просвещением настоящим, преобращая училищное преподавание и самую литературу в орудие, — разбивающее и уничтожающее в прах гибельные мечты нынешнего вольномыслия или, лучше сказать, сумасбродства».


Слишком хорошо выполнивший поручение Липранди становится человеком, с которым никто не хочет иметь дела. Для одних он — злодей презреннее Петрашевского; для других — самый «коренной жандарм». Позднее Липранди не побоится опубликовать в «Полярной звезде» отрывок из своего «Мнения…». Но оправдания в меру беспринципного (или не в меру принципиального) сыщика становятся лишь поводом для насмешек Герцена, из заграницы дирижирующего общественным мнением. Он называет Липранди не иначе как «трюфельной ищейкой» и «поэтом шпионов». Герцена же в России читают все.

«Мнение действительного статского советника Липранди»:

«Некоторые из открытых соучастников, казалось мне, могли быть точно заговорщиками <…>; у них видны намерения действовать решительно, не страшась никакого злодеяния, лишь бы только оно могло привести к желаемой ими цели. Но не все были таковы. Наибольшая часть членов предполагала идти медленнее, но вернее, и именно путем пропаганды, действующей на массы. <…> Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».


Едва ли не впервые в жизни Липранди оправдывался. Он усомнился в собственной правоте, а для него это смерти подобно. Если я здесь неправ — я везде неправ. Да и в чем моя ошибка? Почему против внутренних врагов нельзя действовать методами, общепринятыми против врагов внешних? Ведь я же не предатель, я не изменял ни своим убеждениям, ни своим друзьям. И в самом деле: почему именно он предстал главным злодеем, а не его начальство, не следствие, не Антонелли, в конце концов?

Липранди примет несправедливое и бессмысленное презрение, но не раскается и даже, видимо, не поймет… А служба тем временем идет под откос. Липранди продолжает заниматься раскольниками, но по министерству пускают слух о неких «упущениях по службе» и, что еще противнее, о взятках с раскольников. Ни доказательств, ни расследования; осадочек, однако, остается. И когда в 1852 году Перовский выходит в отставку, комиссию прикрывают. Липранди остался без дела, а потом и без места. Два года спустя, выведенный за штат, он снова переименовался в генерал-майоры и попросился в действующую армию в Крым. Не пустили.

Летом 1856 появились слухи, что готовится покушение на молодого государя Александра II — в Москве, во время коронации. Свежий начальник III отделения Василий Долгоруков мечтал о громких разоблачениях; и ему показалось было, что Липранди идеально подходит для этого расследования. Однако тот, по своей идиотской честности, не нашел ничего. Как в сказке про «вершки и корешки» — опять не угадал…

Это было его последнее «особое поручение».

В 1861 году Липранди вышел в отставку. На этот раз — окончательно.

В 70 лет можно оглянуться назад.

Казалось бы: жизнь удалась. Шесть победоносных кампаний. Множество наград, от боевых орденов до высочайших пожалований. Генеральский чин.

Но Липранди понимает и другой итог. Агентурная сеть, которую он наладил в Придунайских княжествах в 1820-е, развалилась сразу же после его отъезда. Донесения с отчетами и аналитическими записками свалены в штабных архивах. В 1848 году Россия вводит войска в Молдавию и Валахию, в 1849 русский экспедиционный корпус под командованием И. Ф. Паскевича отправляется в Венгрию, а лучший военный специалист по Балканам тем временем ловит социалистов. В его петербургской квартире лежат обширнейшие материалы по европейской Турции, по народам Юго-Восточной Европы, — но когда начинается Крымская война, материалы эти потребуются только его братцу, генералу Павлу Петровичу Липранди. Забежим вперед: когда в 1877 году откроется русско-турецкая война, в строю будет уже племянник, генерал Рафаил Павлович Липранди. Но архивы Ивана Петровича будут интересовать только историков, а не военных и политиков.

Десятилетняя работа по раскольникам тоже заброшена. Он писал, что раскольников за веру теснить не нужно, что «основательно и разумно недовольные» в государстве не вредят ни власти, ни вере православной. Не заметили, не вняли. А что по классификации Липранди кружок славянофилов во главе с Хомяковым, Киреевским и Аксаковыми описан как секта — над этим не посмеялся только ленивый. И еще эти взятки…

Липранди ничего не может с этим поделать. Ему не изменить ни настоящего, ни будущего. Но он, по крайней мере, не позволит переврать прошлое. Липранди обращается к своему архиву.

Кое с чем, правда, уже пришлось расстаться. Библиотека Липранди составляла тысячи томов: практически все, что издавалось касательно Балкан и европейской Турции. На всевозможных европейских и восточных языках. Инкунабулы XV и палеотипы XVI века, рукописные сборники и гравированные карты. Собрание материалов о войне 1812 года: книги, брошюры, листовки, манифесты (каталог опубликован — более 1000). Книги из французской королевской библиотеки, вывезенные из Парижа. Книги, которые читал в Кишиневе Пушкин. — В конце 1850-х 3000 томов, «специально относящихся к Турции», были проданы библиотеке Генерального штаба за 2000 рублей. Сумма по тем временам не маленькая — практически годовое жалование. (Впрочем, в начале тридцатых он получил столько же в награду от императора за одну аналитическую записку об организации военной разведки.) Но военное командование, видимо, и эту сумму считало благотворительной — экзотическая коллекция была раскассирована, и в 1880-е, после завоевания Средней Азии, частично отправлена в Ташкент…

В 1866 году Иван Петрович Липранди стал действительным членом Общества истории древностей российских при Московском университете. Его не интересовали доклады и обсуждения — нужна была возможность высказаться самому. За двадцать последних лет жизни Липранди напечатал в «Чтениях…» Общества десятки работ, тысячи страниц. Он писал обо всем, что его волновало и чем он занимался в течение своей жизни. О политическом терроре, о покушениях, о взятках и взяточничестве, о необходимости реорганизации полиции (в первую очередь — тайной), о работе с сектантами и раскольниками, о польской эмиграции и германском Drang nach Osten.

Это уникальные труды, совмещающие в себе исторический анализ с живым взглядом очевидца. И единственная их цель — восстановление истины и справедливости: к истории, а значит, и к себе. Потому что он сам — история и древность российская!

Иван Липранди:

«Война 1812 года. Замечания на 2-й том… Богдановича»

«…Таково мое мнение, которое я мог бы развить, на основании Истории и опыта, не имея никакого притязания на докторскую мантию, как г. Богданович упрекнул меня в этом желании в первом нумере Военного Сборника. Я пишу не для кафедр, а для биваков».

Однако возраст берет свое. В тоне все больше злорадного предвкушения: вот видите, я же говорил! То ли еще будет! Он абсолютно достоверен: ни одного не то что вымышленного, но даже сомнительного факта. Но все чаще они приводятся только для того, чтобы свести счеты с недоброжелателями, среди которых все больше покойных: Чернышев, Алексей Орлов, Дубельт, Вигель… Он пережил своих врагов и своих покровителей. Он пережил своих современников, даже младших. Он пережил бы свое время — если бы хоть одному времени принадлежал. Знал бы он, что из всей его жизни потомков будут интересовать только те его дневниковые записи, в которых упоминается 20-летний столичный проказник, присланный в Кишинев на исправление!

Источник

0

22

И. П. Липранди. «Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня».

Биография Ивана Петровича Липранди (1790—1880) сложна и необычна. В молодости его имя было овеяно романтическим ореолом дуэлянта, бреттёра, неудержимого храбреца, не лишенного авантюристической жилки. Пройдя долгий, полный противоречий и таинственных эпизодов, неустанных умственных трудов и неожиданных поворотов жизненный путь, он прослыл своей близостью к южным декабристам и ссыльному А. С. Пушкину (позднее запечатлевшему, кстати, некоторые его черты в образе Сильвио в «Выстреле») и вместе с тем — уже в николаевское время — верным слугой самодержавия, сыгравшим зловещую роль в деле петрашевцев и в преследовании раскольников. Куда менее известно отмеченное боевыми подвигами и наградами участие И. П. Липранди в войнах первой трети XIX в. и его богатейшее мемуарно-историческое наследие.

Отец И. П. Липранди был выходцем из старого испанского рода, еще в XVII в. обосновавшегося в Италии, и в 1785 г. переселился в Россию, где у него от брака с баронессой Кусовой родился сын Иван. В 1807 г. он вступает в свиту его императорского величества по квартирмейстерской части, в 1808—1809 гг. участвует в войне со Швецией и за взятие Торнео производится в поручики. Войну 1812 г. И. П. Липранди встретил в 6-м пехотном корпусе Д. С. Дохтурова, занимая в нем с 5 августа и до конца кампании должность обер-квартирмейстера. Отличившись в сражениях при Смоленске, Бородине, Тарутине, Малоярославце, в октябре 1812 г. он получает штабс-капитанский чин, в походах 1813—1814 гг. состоит обер-квартирмейстером корпуса Ф. Ф. Винценгероде и незадолго до падения Парижа производится в подполковники, а в 1815—1818 гг. служит во Франции в русском оккупационном корпусе М. С. Воронцова. По возвращении в Россию блистательная карьеpa [227] И. П. Липранди вдруг обрывается — за дуэль, окончившуюся гибелью противника, его переводят в рядовой армейский полк, расквартированный в отдаленной Бессарабии.

Здесь И. П. Липранди и завязывает дружеские отношения с А. С. Пушкиным, который в 1822 г. отзывался о нем так: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его»{*111}. Сближается тут И. П. Липранди с М. Ф. Орловым, В. Ф. Раевским, К. А. Охотниковым и другими южными декабристами и, окунувшись в напряженную атмосферу их идейной жизни, становится фактически участником Кишиневской ячейки тайного общества. Среди его знакомцев в те годы такие видные декабристские деятели, как С. И. Муравьев-Апостол и С. Г. Волконский. По воспоминаниям последнего, «при открытии в 20-х годах восстания в Италии» И. П. Липранди намеревался даже «стать в ряды волонтеров итальянской армии и по поводу неприятностей за это (...) принужден был выйти в отставку и выказывал себя верным своим убеждениям и прогрессу и званию члена Тайного общества»{*112}. Арестованный в середине января 1826 г. по делу декабристов, он месяц спустя освобождается с оправдательным аттестатом, но привлечение к следствию резко изменило судьбу И. П. Липранди, навсегда покончившего с политическим вольномыслием и перешедшего на позиции правительственного лагеря.

Уже в декабре 1826 г. И. П. Липранди — полковник, возвратившись на юг, он разворачивает активную разведывательную деятельность в европейских владениях Оттоманской империи, сражается в русско-турецкой войне 1828—1829 гг., в 1832 г. в генерал-майорском чине уходит в отставку, но в 1840 г. поступает на службу, теперь уже гражданскую — чиновником особых поручений при министре внутренних дел Л. А. Перовском. Тут он и организует тайный сыск над кружком петрашевцев, засылает к ним провокатора. Полицейское рвение И. П. Липранди, соперничавшего с III отделением, получает широкую огласку в обществе и вызывает недовольство влиятельных сфер, а его имя обретает скандальную репутацию — и не в последнюю очередь благодаря разоблачениям [228] несколько лет спустя Вольной печатью А. И. Герцена.

История эта имела для И. П. Липранди роковые последствия и вынудила его на многолетние, но безуспешные оправдания. В начале 1850-х гг. он увольняется со службы и уже до конца своих дней попадает в глубокую опалу{*113}.

Отрешенный от государственных дел, И. П. Липранди ищет применения своим силам как историк, публицист, военный писатель. Одновременно с фундаментальным изучением Восточного вопроса он сосредоточивается на истории войн начала века, и прежде всего, конечно, войн эпохи 1812 г. С середины века, по мере того, как уходят из жизни их ветераны, И. П. Липранди выступает как бы живым воплощением мемуарно-исторической традиции 1812 г., ее хранителем и пропагандистом: внимательно следит за всем, что выходит на эту тему в России и за границей, публикует пространные историко-критические разборы трудов об Отечественной войне (главным образом А. И. Михайловского-Данилевского и М. И. Богдановича), с тончайшим знанием дела вскрывая их ошибки, умолчания, разноречия, издает наиболее полную тогда библиографию литературы о войнах 1812 — 1814 гг., составляет коллекцию всех напечатанных когда-либо статей об Отечественной войне, предполагая переиздать их в виде серии сборников. Всем этим И. П. Липранди, как верно заметил Е. В. Тарле, проявил себя замечательным знатоком эпохи 1812 г., с мнением которого «очень считались военные специалисты»{*114}. Так, в начале 1870-х гг., когда в «Русской старине» готовились к печати письма М. И. Кутузова за 1810—1812 гг., редакция, по указанию видного историка того времени А. Н. Попова, отправила их на просмотр И. П. Липранди, и он сопроводил кутузовские письма содержательными, строго выверенными примечаниями. Сам А. Н. Попов, работая над историческим трудом об Отечественной войне, тоже [229] пользовался советами И. П. Липранди, который консультировал историка по ряду спорных вопросов 1812 г., доставлял ему исторические документы, книги, планы сражений, собственные рукописи. Высоко ценил военно-историческую осведомленность И. П. Липранди и Л. Н. Толстой, часто обращавшийся в пору писания «Войны и мира» к его историко-критическим сочинениям, — по выходе книги в свет он посылает ее И. П. Липранди с дарственной надписью, хотя и не был знаком с ним лично. По этому поводу П. И. Бартенев пояснял: «Граф Толстой благодарит Липранди за его добросовестные труды по истории 1812 года, коими Толстой пользовался, изучая для своего романа ту эпоху»{*115}.

Вместе с тем И. П. Липранди привлекает общественное внимание к еще жившим участникам наполеоновских войн и ведет их поименный учет, мобилизует сведения об их неразысканных дневниках и мемуарах, призывает к сбережению и публикации всякого рода записок ветеранов, побуждает их к записи воспоминаний — в тех случаях, когда они еще не были составлены.

Пишет он и свои собственные воспоминания об эпохе 1812 г., включая их, как правило (отдельными фрагментами или целостными очерками), в упомянутые выше историко-критические разборы — излюбленный жанр, в котором И. П. Липранди вообще чаще всего выступал в печати. В этих разборах мы находим интереснейшие мемуарные тексты, концентрирующиеся вокруг двух основных тем, которые в течение всей послевоенной жизни находились в центре мемуарно-исторических занятий И. П. Липранди, — Бородинское сражение и судьба Москвы в событиях 1812 г. Кроме того, его перу принадлежали и вполне самостоятельные мемуарные произведения, до сего времени не обнаруженные, а возможно, и вовсе утраченные: «Воспоминания о войне 1812 года вообще и в особенности подробное изложение действий 6-го корпуса «Дохтурова» и «Воспоминания о кампаниях 1813, 1814 и 1815 годах». Это были, вероятно, весьма объемные мемуарные повествования, охватывавшие, как видим, всю эпопею войн с Наполеоном от вторжения в Россию до его окончательного низвержения после Ватерлоо, и естественно, что они вобрали в себя громадный [230] запас жизненных впечатлений И. П. Липранди — их непосредственного участника{*116}.

Особую значимость всем этим воспоминаниям придавало то, что в своей фактической части они были основаны на его дневнике. В историко-критических трудах 1840-х 1860-х гг., приводя то или иное мемуарное свидетельство о 1812 г., И. П. Липранди непременно ссылается на конкретную дневниковую запись как его первоисточник: «Здесь я должен вкратце выписать из дневника своего этот эпизод», «я мог бы из дневника выписать частности этого периода», «я высказал то, что нашел в дневнике своем» и т. д. Надо, однако, учитывать, что сами дневниковые записи присутствуют здесь не в сколько-нибудь целостном виде, а лишь как разрозненные вкрапления, рассеянные среди множества других документально-исторических данных.

Свои дневниковые записи, которые, как сообщал И. П. Липранди, в январе 1869 г. П. И. Бартеневу, «включают в себя все впечатления дня до мельчайших и самых разных подробностей, никогда не предназначавшихся к печати», он вел непрерывно и систематично с 1807 г. — момента поступления на службу — и почти до самой смерти, т. е. всю свою сознательную жизнь, на протяжении трех четвертей века. Если учесть чрезвычайную осведомленность И. П. Липранди в событиях своего времени, к которым он был причастен, его острую наблюдательность, его умение обстоятельно и точно фиксировать увиденное, то не будет большим преувеличением считать, что «громадные кипы» дневниковых тетрадей (он сам их так называл), попади они в наши руки, явились бы ценнейшим материалом для познания эпохи 1812 г. (как, впрочем, военной и политической истории России 1800—1870 гг. в целом). О том, какое богатство содержалось здесь, мы можем судить хотя бы по опубликованным еще в 1866 г. воспоминаниям И. П. Липранди о А. С. Пушкине — они всецело построены на дневнике и справедливо признаны в научной литературе одним из достовернейших источников о южной ссылке поэта и кишиневских декабристах{*117}.

Однако сам дневник постигла судьба странная и до сих пор во многом не проясненная. [231]

Хорошо понимая значение своих дневниковых записей, плотно насыщенных политически острыми и запретными с правительственной точки зрения сведениями, а быть может, полагая и вовсе небезопасным хранить их в России в единственном экземпляре, И. П. Липранди еще в 1840 г. снял с дневника копию и переправил ее за рубеж — это явствует из его письма к А. Н. Попову от 4 мая 1876 г., где сказано, что копия эта «с 1840 года под спудом за границей»{*118}. Но за прошедшие полтора столетия каких-либо признаков ее существования отмечено не было — скорее всего, она безнадежно затеряна. Не исключено, что само решение о дублировании текста дневника и пересылке его копии за границу определенным образом связано с возвращением И. П. Липранди в том же 1840 г. на государственную службу и переездом в Петербург.

Подлинные же тетради дневника оставались у И. П. Липранди в России и безотлучно находились при нем. Он дорожил ими не только как исходным материалом для многочисленных мемуарно-исторических работ, но и как документальным свидетельством своего участия в исторической жизни эпохи. Причем, надо сказать, И. П. Липранди не держал дневник втуне и знакомил с ним тех, кто пользовался его расположением и кому он доверял, — и в годы свободолюбивой молодости, и в последние свои «консервативные» десятилетия. Например, в начале 1820-х гг. в Кишиневе он давал читать страницы дневника с описанием одной из своих давних дуэлей А. С. Пушкину{*119}. В конце 1860-х гг. ряд тетрадей дневника за первую четверть века читал археограф Н. П. Барсуков, много общавшийся тогда с И. П. Липранди, который сам оповещал об этом П. И. Бартенева{*120}. Как следует из цитировавшегося уже его письма А. Н. Попову от 4 мая 1876 г., при отправлении очередной партии исторических материалов об Отечественной войне он препроводил ему и «четыре тетради» дневниковых записей за 1812 г.{*121} — это, кстати, последнее известное нам упоминание о местонахождении дневника.

Между тем после смерти И. П. Липранди подлинник дневника исчез. Еще при жизни он делал все, чтобы пристроить [232] свои рукописи в архивные собрания. Одни бумаги были переданы им в Чертковскую библиотеку, другие — в Общество истории и древностей российских при Московском университете, изрядная часть рукописей, среди которых были и относящиеся к 1812 г., поступила от И. П. Липранди к Н. П. Барсукову{*122}. Но ни в одном из архивохранилищ, где находятся ныне эти собрания, каких-либо следов дневника не выявлено. Нет их и среди тех рукописей И. П. Липранди, которые уже по его кончине оказались в архиве Министерства внутренних дел и в Библиотеке Академии наук{*123}. Знаток литературно-общественного быта XIX в. П. С. Шереметев, очевидно, со слов потомков автора, сообщал: «В семье Липранди существует предположение что дневник был уничтожен одним из его сыновей»{*124}. Как бы то ни было, предпринимавшиеся многими историками, начиная с 20-х годов нынешнего столетия, специальные поиски дневника успехом пока не увенчались.

Теперь мы вплотную подошли к тому, чтобы оценить по достоинству публикуемый ниже документ. «Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня» — это не что иное, как едва ли не единственный сохранившийся доныне отрывок подлинного дневника И. П. Липранди, лишь слегка измененный стилистической правкой более позднего времени. А отражает она самый драматичный, можно сказать, кульминационный момент Отечественной войны — оставление французам Москвы. В «Выписке» подробно рассказано о выходе из столицы корпуса Д. С. Дохтурова и о впечатлении от московского пожара в рядах русских войск.

До нас дошли три рукописи «Выписки»: черновой автограф и авторизованная копия — в коллекции исторических документов Военно-ученого архива{*125} и писарский список конца XIX — начала XX в. — в собрании известного русского коллекционера П. И. Щукина, предназначавшего его, видимо, для публикации в своем издании «Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года»{*126}. Уже одно наличие этого позднейшего списка неоспоримо [233] свидетельствует о том, что «Выписка» имела хождение среди коллекционеров, археографов, историков, любителей старины и т. д. Но пути проникновения ее в общество столь же загадочны, сколь и участь всего дневника. Можно лишь предполагать, что к распространению «Выписки» имел какое-то отношение сам И. П. Липранди; на исходе жизни стремившийся напомнить о себе современникам, оставить побольше следов былого участия в исторических событиях своего времени и охотно разрешавший снимать копии со своих историко-мемуарных и публицистических сочинений.

Принадлежность «Выписки» к составу его дневниковых тетрадей — вне всяких сомнений. На это указывает само ее достаточно определенное в этом смысле авторское название. «Выписка» явно вычленена из предшествующего дневникового текста и заканчивается на полуфразе, обрывающей его продолжение. Это же видно и из отметок о пропуске отдельных страниц, т. е. не включенного сюда по тем или иным причинам фактического материала дневника, и из предельной конкретности в передаче мельчайших деталей военно-бытовой обстановки, и из анналистического ритма повествования, хронометрированного не только по дням, но даже в часовой последовательности.

Непосредственно примыкает к «Выписке» еще одна рукопись И. П. Липранди, чудом уцелевшая в архиве историка Н. К. Шильдера, — его собственноручный карандашный набросок дневникового происхождения, варьирующий ту же тему выхода из Москвы корпуса Д. С. Дохтурова, но хронологически ограниченный лишь тем, что было в поле зрения И. П. Липранди ночью и утром 3 сентября{*127}. Нельзя не заметить, что набросок еще более тесно связан с текстом дневника, ближе к нему, нежели сама «Выписка», в нем, в частности, есть прямые ссылки на оставшиеся за его пределами дневниковые записи от 31 августа и 2 сентября («как сказано во вчерашнем дневнике»).

При всей краткости набросок содержит в себе подробности, отсутствующие в «Выписке» и представляющие самостоятельный интерес, — живописное изображение зарева над горящей Москвой, разговоры квартирмейстерских офицеров с солдатами, «негодование» уходящей от французов «толпы» мирных жителей, упоминание об И. А. Фонвизине — будущем декабристе, совершенно [234] неизвестные доселе биографические сведения об авторе — его матери и четырех братьях, похороненных в Спасо-Андрониковом монастыре.

И «Выписка» и набросок фиксируют самую начальную стадию преображения подённых записей в мемуарный рассказ и являются, вероятнее всего, дневниковыми заготовками для не дошедших до нас «Воспоминаний о войне 1812 года», где особенно обстоятельно были изложены, по словам И. П. Липранди, «действия 6-го корпуса Дохтурова».

В виду уникальности наброска, существенно дополняющего «Выписку», приводим здесь полный его текст.

* * *

Около полуночи, с час спустя после нашего отправления из лагеря, как пожар Москвы, обозначившийся накануне, днем, одним только дымом, здесь явился уже в ужасной, но величественной картине. Отъехав около 8 верст, я слез с лошади, за мною последовали и все квартирьеры, полуголодные и изнуренные, в особенности томимые сном, потому что с самого Бородинского сражения, как сказано во вчерашнем дневнике, мы могли едва ли пользоваться оным по два часа в сутки, в особенности я и мои товарищи, исправлявшие должность, подобно мне, обер-квартирмейстеров в других корпусах. Ни с чем не сравнимая картина эта невольно заставила нас остановиться, устремив глаза на зарево, отделяющееся черною полосою от города, покрытого огнем, переливающимся с одного места на другое и временами возвышаясь внезапно. Здесь сон, голод и усталость как бы никогда нас не изнуряли, мы все сделались бодры, завязался разговор общий, нас и солдат, каждый рассуждал по-своему, одни острились шутками, другие — как бы искали в столь далеком расстоянии узнать места, которые были им дороги воспоминаниями. Дорога вся была покрыта, как и накануне, в несколько рядов, обозами и экипажами, те же толпы разного звания и типа людей окружали оные, крик, шум, негодования — все это совершенно нас освежило. Некоторые подходили к нам, вступали в разговоры, отвечали на наши вопросы; так я искал узнать Андроньев монастырь, где, как сказано выше, 31 августа, похоронена моя мать с четырьмя братьями. Эти вопросы казались в то время правильными, и ответы на них удовлетворительными, но спустя несколько и то, и другое [235] показалось глупым. Скоро подъехали ко мне капитан Брозин, обер-квартирмейстер 5 корпуса, за ним штабс-капитан фон Визин 7 корпуса и тотчас после колонновожатый Бетев, с квартирьерами кирасир. Исключая этого последнего, не слезшего с лошади и спешившего в Горки, как объяснил, уснуть, другие все остались с нами. Пробыв таким образом тут часа два — незаметно, и подкрепив себя рюмкою водки и закускою, которую нам предложил проезжавший коллежский секретарь Влад. Семенович Наназин (служивший, как говорил, при театре), мы поехали далее, беспрестанно оглядываясь и останавливаясь смотреть на беспрерывно усиливавшийся пожар. В шесть часов утра приехали мы в Горки, Бетев уже выспался, и чайник его кипел перед воротами избы, куда сведены были кирасирские лошади. Начало уже светать, картина пожара не была уже столь поразительная, и мы все, севши около дороги на бревно, приготовлялись дремать, как подъехал к нам штабс-капитан Гартинг и потребовал нас всех в поле, где уже полковник Толь ожидал нас. Принявши позицию, несколько выше д. Горок, мой корпус должен был примыкать правым флангом к рязанской дороге и распространяться перпендикулярно к оной влево, другие корпуса заняли место по обыкновенному ордер-дебаталю.

* * *

«Выписка из дневника 1812 года» проливает новый свет на знаменитый план М. И. Кутузова по проведению флангового марш-маневра, сыгравшего переломную роль в ходе Отечественной войны и даже недоброжелателями полководца оценивавшегося как высшее достижение его стратегического искусства.

По своей почти «стенографической» точности «Выписка» — источник, не имеющий аналогов в свидетельствах современников об этом историческом эпизоде 1812 г., ибо дневниковых записей о нем других очевидцев не сохранилось. Позднейшие же воспоминания таких крупных военачальников, как М. Б. Барклай-де-Толли и А. П. Ермолов, и таких осведомленных штабных офицеров, как А. И. Михайловский-Данилевский. А. А. Щербинин, Н. Н. Муравьев-Карский, весьма бегло отмечают лишь сам факт решения Кутузова повернуть армию с Рязанской дороги на Калужскую, но совершенно не касаются обстановки, при которой оно было оглашено. Из «Выписки» мы узнаем, наконец, как это реально происходило, [236] — узнаем как бы изнутри, через восприятие участника события в самый момент его свершения. Синхронные записи И. П. Липранди восстанавливают менявшуюся с часу на час атмосферу оповещения корпусных квартирмейстеров о приказе Кутузова о предстоявшем маневре — для командного состава армии он явился, как мы видим теперь, полной неожиданностью. Но не только потому, что по принятому тогда порядку содержание таких приказов было вообще окружено особой секретностью: собиравшимся в штабе обер-квартирмейстерам диктовали «диспозицию на следующий день со всеми предосторожностями, чтобы проходящие не могли слышать, для этого нередко дом, где писали диспозиции, оцепляли даже часовыми», «когда диспозиции были написаны, сам Толь подписывал их и запечатывал печатью главнокомандующего в конверты», обер-квартирмейстер же «должен был (...) не иначе отдать пакет корпусному командиру, как в назначенный час»{*128}. Но в данном случае все было несколько по-иному — сразу же по оставлении Москвы стало известно, что армия движется дальше по Рязанской дороге на Бронницы. Это подтверждала и первоначальная диспозиция на 5 сентября, которую начали диктовать накануне в 4 часа дня. Но затем, как свидетельствует И. П. Липранди, диктовка была прервана и только к вечеру (приказ Кутузова по армии от 6 сентября 1812 г. позволяет уточнить, что это произошло в 7 часов пополудни 4 сентября{*129}) было вдруг объявлено о резком изменении его намерений — решении двинуть армию после переправы через Москву-реку у Боровского перевоза во фланговом направлении на Калужскую дорогу. Причем из «Выписки», пожалуй, впервые с такой отчетливостью выявляется, что это решение оказалось внезапным не только для большинства корпусных командиров, но и для наиболее доверенных помощников главнокомандующего по штабу — П. П. Коновницына и К. Ф. Толя. Судя по легко улавливаемым из рассказа И. П. Липранди их колебаниям, нервозности, растерянности во время диктовки диспозиции, и они до последнего момента не были осведомлены им об истинном маршруте движения армии 5 сентября. Между тем [237] решение о фланговом маневре созрело у Кутузова не позднее утра 3 сентября. Уже тогда он сообщил Д. И. Лобанову-Ростовскому, что армия «переходит на Тульскую дорогу», а во второй половине дня 3 сентября, раскрывая свой замысел, писал Ф. Ф. Винценгероде: «Я намерен сделать завтра переход по Рязанской дороге, далее вторым переходом выйти на Тульскую, а оттуда на Калужскую дорогу через Подольск»{*130}. О том же свидетельствовал и А. И. Михайловский-Данилевский, прикосновенный к секретной переписке Кутузова: «На движение (...) на Калужскую дорогу согласились 3-го сентября поутру, и я был одним из первых, который о сем узнал»{*131}. «Выписка» И. П. Липранди дает, таким образом, возможность живо почувствовать принятый Кутузовым способ управления войсками, его умение хранить в глубокой тайне свои стратегические соображения и — тем самым — приближает нас к пониманию некоторых свойств личности великого полководца.

А. Тартаковский

«Выписка из дневника 1812 года, сентября 3-го и 4-го дня»

И. П. Липранди

Вследствие диспозиции я поспешил оставить Панки и в час по полуночи, 3 сентября, собрав квартиргеров своего корпуса, отправился из лагеря ранее прочих с целью, по прибытии на сборное место, отдохнуть. Но пожар Москвы, более и более усиливавшийся, заставил нас беспрерывно оглядываться назад, останавливаться и вступать в разговор с тою же толпою народа, которая вместе с бездною экипажей в несколько рядов тянулась, как и накануне...{*132} В деревне Жилина мы едва могли протесниться по дороге; в одной из крайних изб спасавшийся из Москвы служивший при Театральной Дирекции статский советник Наназин пригласил меня выпить чашку чая, я привел к нему своих офицеров, тут нашли А. И. Кусова{1} и Ф. Н. Глинку{2}, они были уже несколько спокойнее, чем в Панках, когда я их встретил; за чаем мы исправно закусили, семейство Владимира Семеновича Наназина чрезвычайно занимательно, и я предложил их конвоировать до Боровского перевоза; они [238] приняли с благодарностью, ибо трудно было ему пробираться по дороге в трех экипажах, давка и в полной силе беспорядок был ужасный. Таким образом меня нагнали мои товарищи других корпусов. Они, отдохнув на месте, отправились два и три часа после меня. Один только Бетев{3}, казалось, не. был поражен картиною нас окружающею; он, дремя, по обыкновению, на лошади, перегнал нас всех, и мы нашли его на сборном месте пьющим уже чай. Здесь по переезде через мост слезли с лошадей и, расположившись у берега Москвы-реки, поспешили также к своим чайникам. Пожар более и более усиливался, тут опять завязался живой разговор; но начало светать, я занимался переправою Наназиных через мост, а между тем никто к нам не являлся, передовые обозы наших корпусов стали уже показываться; мы послали в деревню Кулакову, лежащую несколько влево от дороги, чтобы узнать, нет ли там Толя и не произошло ли перемены, но и там кого нам было нужно не нашли, между тем вагенмейстеры сказали нам, что им велено идти на Бронницу, лежащую далее по Рязанской дороге, и останавливаться в пяти верстах не доходя до оной; это нас всех успокоило потому, что снимало с нас ответственность размещать обозы соответственно месту, которое должен был занимать каждый из корпусов. Вскоре объявили нам тоже и несколько рот резервной артиллерии, получившей приказание идти к Броннице, куда, как говорили, направится и Главная квартира. Наконец, в 7 часов приехал штабс-капитан Гартинг{4}, объявив причиною запоздания то, что они выбирали позиции, были почти в Броннице и указали места для резервной артиллерии, обоза и милиции. Последовав за Гартингом, мы нашли Толя саженях в сто по дороге, — тут он указал нам позицию, мой корпус был разорван почти пополам большою дорогою; нам приказано первую линию иметь развернутым фронтом, вторую в колоннах, артиллерию предоставлено расставить по удобству; тяжести отправить в 4 часа по полудни к Броннице. В 10-м часу начали приходить войска и занимать позицию, корпусной мой командир{5} приехал в коляске вместе с графом Марковым{6}. Указав им избу в деревне Боровской и оставив Потемкина{7} указать размещение штаба в других четырех избах, доставшихся в удел нашему корпусу, я озаботился поместить графа Панина{8}, немного хворавшего, в избу, занятую для меня, и поскакал к корпусу, который уже становился на позицию, указываемую [239] дивизионными квартирмейстерами. Я поспешил к Уфимскому полку, чтобы узнать последствия взрыва в 3-м батальоне сум с патронами; к счастью, сошло с рук, фельдмаршал велел освободить Гинбута из-под ареста — сделать замечание, поставив на вид всей армии необходимую осторожность. В час по полуночи корпус окончательно расположился и я поехал доложить о сем генералу Дохтурову. Войдя в избу, я застал его, графа Маркова, Бологовского и Талызина{9}, играющими уже в крепе, по обыкновению, до обеда. Отправляясь на свою квартиру, я нашел графа Панина крепко спящим, и когда позвали обедать, то я и князь Вяземский пошли одни, предполагая, что сон для 17-ти летнего, нежного сложения Панина, измучившегося походом от Бородина так, что едва ли во все это время мы могли спать по два часа в сутки. За обедом обыкновенный разговор — Москва. К Дохтурову, которого весь штаб состоял из москвичей, съехалось еще более. Тут объявили нам, что фельдмаршал остановится на ночлег тут же в деревне, а только одни тяжести отправляются к Бронницам. Обстоятельство это было причиною, что крайняя изба, из занимаемых нами, должна была отойтить под Главную квартиру и поместившееся в оной перешли в нашу, канцелярия поместилась в анбары, клуни, сараи. К счастью, что успели собрать фураж. Отправившись, по обыкновению, в 6 часов за приказанием, нам объявили, что на другой день предполагается дневка, но чтоб на всякий случай держать квартиргеров готовыми при корпусных штабах. Возвратясь к генералу Дохтурову, я нашел его уже за утомительным бостоном. Тут Бологовской испросил у него позволение послать вперед в Рязань для закупок необходимых припасов. Вызвались Нелединский-Мелецкий{10} и Потемкин, каждый из нас дал им денег для покупки, преимущественно сапогов и чаю. Я пошел домой и проспал до утра 4 сентября. Восстановив сном совершенно свои силы, я нашел и Панина совсем оправившимся, и как он отдан был мне на руки, то я неотменно требовал, чтоб он поехал со мною к корпусу, потому что это движение еще более должно было его подкрепить, долго должно было уговаривать его и просить, наконец, он согласился, я велел приготовить лошадей, а между тем пошел к генералу Дохтурову, было 11-ть часов, он лежал в кровати, по другую сторону Марков, в таком же положении неодетый, между ними, у окна, стоял стол, и у оного сидели рядом двое Талызиных{11} и Бологовской, играли в крепс. [240]

Вскоре вошел Виллие{12}, игра прекратилась на пять минут, а потом опять продолжалась; среди разговора с беспрестанно приходящими, в числе коих был генерал-майор князь Оболенский (брат жены Дохтурова){13}, генерал Капцевич и т. д. Пробыв с полчаса, я зашел домой и, севши с Паниным на лошадей, поехали в лагерь; к двум часам возвратились обедать. Лица были обыкновенные. Разговор шел о настоящем нашем положении. Бологовской виделся с Коновницыным и говорил, что он полагает движение армии в полночь. Толки были различны: одни говорили, что мы отойдем только до Бронницы и что когда Наполеон перейдет Москву-реку у Боровского перевоза, то ударим на него со всеми силами, чтобы прижать к реке. Другие — что будем идти до Рязани, но никто решительно ничего положительного не сказал.

В 4 часа обер-квартирмейстеры были потребованы. Когда мы собрались, то по обыкновению каждый начал писать с диктовки диспозицию: диктовал полковник Хоментовский{14}, но едва он продиктовал: «в 11 часов вечера сего дня армия выступает левым флангом...», — вошел полковник Толь, спросил диспозицию, посмотрел, сколько продиктовано, взял из рук капитана Брозина перо и, сделав какую-то поправку, отдал диспозицию полковнику Хоментовскому, который и продолжал; «на Бронницу, отправив за три часа квартиргеров для принятия позиции, которым и собраться при резервной артиллерии. Тяжести» — с этим словом вошел генерал Коновницын, приказал остановить дальнейшую диктовку. За ним вошел Толь и взял из рук Хоментовского диспозицию, приказал ему отобрать от нас те, которые мы уже начали писать, а нам, не разъезжаясь, велел ожидать. Мы вышли все из сарая и легли за оным, обратив глаза на Москву, которая с каждой минутой представляла более и более живописную картину, ибо начинались сумерки и огонь с заревом более и более изображался на небосклоне. Через час нас вновь позвали, и Хоментовский начал: «В час ночи пополуночи 5 сентября 6-й и 5-й корпуса выступают левым флангом вверх по правому берегу Пахры через Жеребятово в Домодово. Колонна эта состоит под начальством генерала от инфантерии Дохтурова», далее говорилось о других корпусах, долженствовавших следовать по тому же направлению. Мне и Брозину с квартиргерами наших корпусов приказано было идти в голове, не отделяясь вперед. Приказывалось за [241] час до выступления отправить с обоих корпусов 400 рабочих, с нужным числом фронтовых офицеров и двумя дивизионными квартирмистрами для исправления мостов и дороги, где это потребуется, упомянув, что отряд графа Орлова-Денисова будет прикрывать правый фланг, следуя параллельно армии по левому берегу р. Пахры. В продолжении диктовки этой длинной диспозиции Толь несколько раз, а Коновницын один раз входили в сарай, где мы писали, и беспрерывно что-то исправляли в диспозиции. Коновницын казался спокойным, но Толь бесновался и дерзко относился к Хоментовскому, сказав даже: «да Вы и читаете-то плохо». По окончании диспозиции, когда Толь скрепил каждому из нас, мы отправились к своим местам. Прелести Рязани, где мы думали себя переодеть, исчезли, — мы все сделались грустны, чем при оставлении Москвы. Когда я принес к корпусному командиру диспозицию, он и никто из бывших не ожидал перемены пути{15}. Бологовской тотчас подал карту, и мы увидели, что это направление на Подольск. (Что меня помирило с мыслью о Рязани. Подольск я помню в малолетстве, когда мне было только девять лет.) Тотчас было сделано распоряжение о наряде рабочих в полной амуниции из 6-го корпуса, я назначил прапорщика Дитмарса, собраны были проводники, и ровно в полночь рабочие тронулись, а через час и мы... [242]

Источник

0

23

https://img-fotki.yandex.ru/get/60682/199368979.13/0_1ae80d_4a1e991f_XXXL.jpg

ЛИПРАНДИ Павел Петрович , брат

0

24

Записки И.П. Липранди

И. П. Липранди  "Несколько Слов о книге "Восшествие на престол Императора Николая I"".

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЛИПРАНДИ Иван Петрович.