Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЛУЖИН Иван Дмитриевич.


ЛУЖИН Иван Дмитриевич.

Сообщений 21 страница 24 из 24

21

https://img-fotki.yandex.ru/get/995541/199368979.1a6/0_26f5ba_8dec29d6_XXL.jpg

Томас Райт (Thomas Wright) (1792 – 1849). Портрет Ивана Дмитриевича Лужина. 1844 г.
Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

0

22

ЛУЖИН    Иван Дмитриевич
    (1804-1868)

Военный и государственный деятель, генерал-лейтенант.

Дворяне Лужины издавна служили российскому престолу. В 1863 г. они были внесены в самую почётную 6-ю часть дворянской родословной книги Пензенской губернии, в которую заносились роды, возникшие в дворянстве за 100 лет до 1785 г.

Отец Ивана Дмитриевича — полковник, участник Отечественной войны 1812 года. Дмитрий Сергеевич Лужин (1766-1815 (или 1816) был женат на Елизавете Васильевне Акинфовой, которой вместе с сёстрами Варварой и Екатериной принадлежали 610 ревизских душ в с. Базарная Кеньша и Агнивка Городищенского уезда. Одна из сестёр Елизаветы Васильевны Екатерина Васильевна была замужем за бригадиром Александром Матвеевичем Шеншиным и жила в его поместье Чирково Городищенского уезда. Роды Лужиных и Шеншиных пересекались не единожды: дочь Дмитрия Сергеевича и Елизаветы Васильевны Анна Дмитриевна († 1862) была замужем за поручиком Семёном Николаевичем Шеншиным († июль 1849), а их сын Николай Семёнович (1813-1835) в августе 1830 г. поступил на словесное отделение Московского университета и входил в ближайшее окружение М. Ю. Лермонтова. Одновременно они учились вместе в школе юнкеров.

За участие в подавлении польского восстания Иван Дмитриевич Лужин был удостоен ордена Св. Владимира 4-й ст. с бантом и серебряной медалью «За взятие приступом Варшавы». В 1834-1846 гг. Лужин командовал Драгунским полком принца Эмиля Гессенского, около 20 лет состоял в свите Николая I.

В 1835 г. награждён орденом Св. Анны 3-й ст. с бантом, в 1838 г. — орденом Св. Станислава 2-й ст.

Карьера И. Д. Лужина могла бы не состояться из-за того, что он знал о существовании Северного общества и даже согласился вступить в него, но отъезд в отпуск помешал этому.

Лужин в 1845 г. занял пост московского обер-полицмейстера.

Он входил в число друзей А. С. Пушкина. Биограф поэта и издатель журнала «Русский архив» П. И. Бартенев со слов П. А. и В. Ф. Вяземских писал:

«Зная, что Пушкин давно влюблён в Гончарову, и, увидев её на балу у князя Д. В. Голицына, князь Вяземский поручил И. Д. Лужину, который должен танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с её матерью мимоходом о Пушкине с тем, чтобы по их отзыву доведаться, как они о нём думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Лужин поехал в Петербург, часто бывал у Карамзиных и передал Пушкину этот поклон».

А. С. Пушкин в письме к Н. Н. Гончаровой от 5 апреля 1830 г. писал в связи с этим:

«Один из моих друзей едет в Москву, привозит мне оттуда одно благосклонное слово, которое возвращает меня к жизни, — а теперь, когда несколько милостивых слов, с которыми вы соблаговолили обратиться ко мне, должны были бы исполнить меня радостью».

Таким образом, Лужин выступал как посредник в сватовстве А. С. Пушкина к Н. Н. Гончаровой. Знал Пушкин и жену И. Д. Лужина Екатерину Илларионовну, урождённую Васильчикову, († 1842), приходившейся дочерью председателю Государственного Совета Иллариону Васильевичу Васильчикову.

И. Д. Лужин состоял членом совета Московского художественного общества и покровительствовал живописцу Алексею Кондратьевичу Саврасову: помог ему учиться и закончить училище живописи, ваяния и зодчества. Саврасов проводил лето в лужинском имении Григорово, где написал несколько картин.

В последние годы своей жизни И. Д. Лужин находился на высоких административных должностях: в 1854-1856 гг. состоял курским губернатором, в 1856-1860 гг. — харьковским.

В 1860 г. вышел в отставку и поселился в Москве.

В первой половине ХIХ в. в центре художественно-литературной жизни Москвы была его сестра Мария Дмитриевна Ховрина, урождённая Лужина, (1801-1877), салон которой привлекал внимание многих выдающихся деятелей русской литературы. Её муж Николай Васильевич Ховрин (08.12.1793 — 1857) — подполковник, участник заграничных походов в составе Пензенского ополчения. За мужество в сражении под Дрезденом он был награждён орденом Св. Анны 3-й ст. Свою сестру и зятя Иван Дмитриевич Лужин навещал в Пензе и в их имении Саловка Пензенского уезда.

Источник: Тюстин, А. В., Шишкин И. С. Пензенская персоналия.
Славу Пензы умножившие. [В 3 т.]. Т. 1 (А-Л).: [биогр. слов.]
/ Тюстин А. В., Шишкин И. С. — Пенза : б. и., 2012. — 208 с.: портр.— с. 204-205.

Источник

0

23

«Храмы современного Деденевского округа».
 
Храм Успения Пресвятой Богородицы, село Шуколово.

«Древнее село Шуколово… красуется на весьма живописном месторасположении. Его можно назвать полуостровом. Восточную часть Шуколова огибает речка Икша, южную – речка Бобровка, северную – безымянный, мелкий, но вечно ползущий из болота ручей, западная сторона — на высоте горы равнина занята дачей с приписною к Шуколову церковью генерала Лужина… С вершины этого полуострова, которая покрыта не изысканным, но приятным садом священника, видно в окрестности 12 сельских церквей. Открытые ландшафты и местные рощицы на крутых горах с весенними певцами соловьями дополняют поэзию дачи…»[94] Такой предстала в первой половине XIX века перед со-ревнителем Императорского Московского общества истории и древностей Российских — Гавриилом Алексеевичем Громовым — местность, где расположена сохранившаяся доныне одна из старейших в Дмитровском районе церковь Успения Божией Матери.
SAMSUNG CSC

Село Шуколово Дмитровского района Московской области.

История освоения шуколовского холма, как и история Успенской церкви, берёт своё начало в глубокой древности, когда после битвы на Куликовом поле отличившиеся подданные московского великого князя получали в Замосковном крае свои новые владения. Один из сыновей князя Ивана Александрова Всеволода – Глеб, прозванный Шуколом – в XV веке основал на дмитровской земле селение, позднее получившее в народе название Шуколово.[95] Интересно, что людская молва ухватилась исключительно за прозвище основателя, которое вольно можно связать с малоросским «шукати» — искать, разыскивать.

Успенская же церковь, стоящая в селе, впервые и безо всяких подробностей, по случаю упоминается в торговой документации 1559 года.[96]

Более предметные сведения о храме, ещё деревянном, возникают в Писцовых Книгах 1627 года.[97] Вернее, в них идёт речь о «месте церковном, где была церковь Успения Пречистыя Богородицы»[98], которая, вероятнее всего, была сожжена во время Смуты. Шуколово на тот момент приобрёл представитель боярского сословия — дмитровец Даниил Шокуров.[99] Согласно переписи того же года, богатство нового владельца составили всего 4 двора: «два двора вотчинниковых с деловыми его людьми, двор задворного человека и двор крестьянина»[100].

Иногда в краеведческой литературе просматривается желание исследователей связать происхождение названия села с искажённой в простонародии фамилией помещика Шокурова, но это предположение ошибочно и не выдерживает никакой критики, поскольку Шокуров купил село, когда оно уже было Шуколовым.

Церковное место на живописном холме пустовало вплоть до 1678 года, когда сын и наследник Даниила Шокурова Фёдор перевёз в собственное село деревянную церковь Успения из Переяславля-Залесского.[101] Вероятно, освящение вновь собранного здания состоялось в 1695 году, как и возобновление церковных служб, поскольку только спустя 17 лет после переезда храму был выдан новый антиминс на старый престол «под росписку той же церкви священника Алексея»[102].

Что за постройку представляла из себя деревянная церковь, которая прибыла в Шуколово при Фёдоре Даниловиче, подробных сведений нет. Но после выдачи нового антиминса ей не было суждено простоять на своём месте и десяти лет, ибо в истории села возникло ещё одно лицо: деятельный владелец поместья в сельце Григорове, военный человек, основатель новой дворянской фамилии – Алексей Матвеевич Лужин.

До сих пор не ясна причина, почему Лужины оплатили возведение каменной церкви на землях своих соседей Шокуровых, с которыми, по некоторым данным, их родоначальник вёл длительные тяжбы, оспаривая границы владений.

Тем не менее, факты – вещь упрямая. Существует рукописный источник 1699 года: подрядные записи или, как мы бы сказали сегодня, договор подряда, между Лужиными и строителями каменной Успенской церкви — тяглецом Семёном Ануфриевым и крестьянином Фёдором Шолоховым.[103] Этот документ содержит как подробнейшие сведения о первоначальных архитектурных формах церкви, так и даёт неожиданные сведения о храмоздателе.

Дело в том, что Успенский храм был выстроен лишь после смерти Алексея Матвеевича Лужина при его младшем 15-летнем сыне Фёдоре, который и выступил в договоре заказчиком: «строит он Фёдор Алексеевич тою церковь по обещанию отца своего Алексея Матвеевича Лужина зделать церковь каменную»[104]. Об обещании отца Фёдор, скорее всего, мог знать со слов своей матери Прасковьи Вышеславцевой, поскольку родитель юного заказчика умер, когда мальчику было 4 года.

Вероятно, и у помещиков Шокуровых имелось желание возвести более основательное здание церкви взамен деревянного, но необходимые на это средства, скорее всего, на тот момент отсутствовали. По крайней мере, об их согласии с замыслами Лужиных говорит то, что возведению соседом каменного храма на их землях они никак не препятствовали. Более того, Успенский храм после освящения стал родовой усыпальницей для ветви Фёдора Алексеевича Лужина.

Здесь, чтобы подойти к результатам зодчества младшего сына Алексея Матвеевича, сделаю вынужденный возврат из прошлого к времени нынешнему, ибо хочу процитировать одну статью, встреченную мной на просторах Интернета. В 2003 году некто А.В. Рогачёв сочинил работу под названием «О Дюдене, Деденеве и бугельных подъёмниках» с явной претензией автора на исключительное знание истории посёлка. Само название статьи, составленное не без иронического подтекста, было призвано подготовить читателя к подобающему содержимому материала.

Итак, статья: «Более стар, чем храм в с. Ильинском и потому более примечателен сельский храм в Шуколове, но и он к шедеврам явно не относится. В нём также сказался провинциальный дух Дмитровского уезда. Строить в 1762 году храм типа «восьмерик на четверике», всецело относящийся к предыдущему столетию, могли только замшелые олухи царя небесного. Впечатление почти архаичности, пещерности сооружения усиливается из-за низко нависших перекрытий и слабой освещённости интерьеров. Но кто сказал, что интересны только совершенные произведения? Лохматые, кривобокие и недопечёные творения рук человеческих также приягательны и достойны изучения – хотя бы для того, чтобы учиться на чужих ошибках»[105].

Помимо того, что в приведённом материале А.В. Рогачёвым допущена грубая фактическая ошибка в дате постройки Лужиными шуколовского храма (что не может не бросать тень сомнительности на всё упомянутое сочинение), его можно расценивать не более, чем работу поверхностную и развлекательную, не имеющую ничего общего с наукой о церковном зодчестве.

При этом, благодаря упомянутому ценителю старины, который, увы, «недопёк» свою статью, у нас появился мотив забраться в глубину и сущность храмоздания на Руси.

К постройке церковных зданий в XVI- начале XVIII века большинство заказчиков в некотором смысле относились проще, чем в последующих временах. С первых веков христианства, когда службы совершались в катакомбах на могилах мучеников, основной ценностью помещения для богослужения были не его стены, а «живое наполнение». То есть изначально храм служил исключительно вместилищем для богослужений, совершаемых верными для верных; он должен был способствовать богообщению, углублению человека в мир своей души, критичному самоанализу, нежели любованию идеальностью архитектурных форм и восхищению живописью и интерьерами. Поэтому в допетровскую эпоху подавляющее большинство церквей оставалось столь аскетично в убранстве, и в них функциональное преобладало над художественным.

Шуколовскому храму по сей день в полной мере присущ дух допетровской поры; по своей типологии он принадлежит к архаизирующей линии памятников, тем более, что его образцом была ещё более ранняя Успенская церковь в московском Рыбном переулке у Гостиного Двора.[106] «Прообраза» храма в Шуколове давным-давно нет — он был разобран городскими властями в 1873 году при строительстве нового здания Купеческой Биржи.[107]

По всей видимости, Лужины не были настроены на строительные изыски и богатое убранство церкви. Об этом свидетельствуют небольшие размеры храма, камень и кирпич производства местных заводов, простота и строгость архитектуры. В соответствии с условиями договора из-под рук тяглецов вышло церковное здание типа «восьмерик на четверике» с незначительными проёмами окон, перекрытое в интерьере низко опущенными сводами и сдержанное в архитектурных украшениях. Это, как и некоторые другие черты здания, указывает на то, что Лужины уже изначально видели в Успенской церкви не только помещение для богослужений, но и свой родовой склеп.
Южный фасад Успенского храма. Примечательна разновысотность оконных проёмов частей здания, относящихся к разным векам по дате возведения. Самая дальняя часть - самая "молодая", конец XIX века. Там же просматривается боковой "барский" вход. Фото автора.

Южный фасад Успенского храма. Примечательна разновысотность оконных проёмов частей здания, относящихся к разным векам по дате возведения. Самая дальняя часть — самая «молодая», конец XIX века. Там же просматривается боковой «барский» вход. Фото автора.

Так, например, полы в храме были устроены лещадные.[108] Это значит, что на фундаменте из огромных валунов стояли лишь массивные церковные стены, пол же в храме оставался земляным. Сверху он покрывался плоскими каменными плитами, что было оптимально для произведения захоронений: необходимый участок плит разбирался, в полу храма делалась могила, которая потом закапывалась и снова закрывалась теми же плитами.

Строительство каменной Успенской церкви длилось около двух лет, а череда богослужений в ней началась с середины августа 1701 года после выдачи настоятелю нового антиминса.[109]

Традиционно церкви на Руси строились по примеру византийских храмов: либо в форме креста, либо же по образу корабля, плывущего с просвещённого светом Христовым востока на сидящий во тьме язычества запад. Успенская церковь изначально по очертаниям была более близка к кресту из-за двух крылец над боковыми входными дверями. Но со временем, для лучшей освещённости храма и удобства службы, оба крыльца ликвидировали, а боковые входы частично заложили, превратив их в дополнительные окна.[110] Так шуколовская церковь стала напоминать собой уменьшенный Ноев ковчег, подобно прочим древним храмам уезда замерший на волне Клинско-Дмитровской гряды.

В 1762 году уже самими помещиками Шокуровыми вместо церковной звонницы, судя по источникам представлявшей собой нечто элементарное, была возведена восьмигранная трёхъярусная колокольня в стиле московского барокко.[111] Строилась она ярус за ярусом довольно долго, примерно, с 1720-х.[112] В начале XIX века её надстроили резонатором звона и соединили с церковью небольшим деревянным притвором.[113] В таком виде творение неизвестного архитектора стало не только действительным украшением храма, но и придало ему ещё большее сходство со спасительным кораблём в бурном житейском море.

Совместные старания заказчиков и неизвестного архитектора новой колокольни в Шуколове оказались гораздо успешнее, чем в Языкове, хотя задача перед ними стояла более сложная: соединить аскетичность «восьмерика на четверике» и пришедшую в Россию в XVIII веке пышность барокко (от итальянского «barocco» — вычурный).

Зданиям барочного типа была свойственна избыточная декоративность, сложные архитектурные композиции из украшений в виде гирлянд, завитков, листьев и статуй. Всё это вместе с ярусностью и изгибающимися фасадами построек делало их похожими на свадебный торт и создавало иллюзию как бы дыхания и движения здания. Ярчайшим примером барокко в русском храмовом зодчестве является Знаменская церковь Голицыных в подмосковном посёлке Дубровицы.

Но мудрое архитектурное решение проектировщика колокольни Успенского храма и, вероятно, скромные возможности провинциального шуколовского помещика вкупе дали весьма удачный итог: восьмигранник колокольни гармонично вторил восьмерику храма, повторял орнаменты и геометрические формы четверика. От барокко архитектор привнёс в своё творение лишь имитирующие колонны одинаковые плоские пилястры и многослойные карнизы, разместив и те, и другие на каждом ярусе в равном количестве. Этот приём лишь усилил в чертах здания эффект лаконичности, сдержанности и «убранности».

У храма никогда не было царских жертвователей, многие историки разных времён свидетельствуют, что церковь в Шуколове была бедна. Не в пример соседним приходам, хотя бы тому же дьяковскому, приход Успенской церкви в самое лучшее время насчитывал около 40 дворов. По штату, установленному священноначалием издавна, храму полагался один священник и дьячок, а пономарское место по временам то добавлялось, то упразднялось.[114]

Церкви принадлежала десятина помещичьей земли, где стоял дом церковного причта и располагался небольшой садик.[115] Кроме того, храм владел некоторым количеством «худой»[116] пашенной земли, которая, по укоренившейся здесь традиции, не была выделена из общих владений помещика, а находилась у него в пользовании, с чего тот платил церкви арендную плату раз в год.[117] «Где место оной земли отведённой им (помещиком) неизвестно. План на землю не имеетца, и токмо известно, что земля во владении у помещика»[118], — сообщали о Шуколове Клировые Ведомости в начале XIX века. Также некоторую часть дохода церкви за поминовение лужинских сродников составляли проценты с вкладов, сделанных дворянской семьёй в Сохранную казну Императорского Московского Воспитательного дома.[119]

Зная эти факты, можно было бы бесконечно удивляться, почему из всех приходских церквей Дмитровского уезда лишь скромный Успенский храм в маленьком селе стал объектом внимания процитированного выше Гавриила Алексеевича Громова, чиновника особых поручений при Военном Министерстве, состоявшего, как говорилось, в Императорском обществе истории и древностей. Но пелена неясности спадает, как только мы обратимся к Клировым Ведомостям по шуколовской церкви за 1827 год. Тогдашним настоятелем храма служил священник Алексий Михайлович Громов, в семействе которого 8-летний сын Гавриил в ту пору «обучался в доме начаткам грамматическим»[120]. Настоятельствовал в Успенской церкви отец Алексий с 1819 года, а значит сын его с самого рождения жил и воспитывался при храме, где с измальства рассмотрел и запомнил каждый святой лик, каждый уголок и каждый кирпичик. Помимо прочего мальчик слушал и впитывал сказы шуколовских старожилов и через всё это, повзрослев, превратился в истинного ценителя русской старины.

Вернувшись с нарочитым визитом в родные места в 1853-м уже государственным мужем, Гавриил Алексеевич составил о селе рукопись, которая в 1881 году вошла в тематический сборник Общества истории и древностей, посвящённый 50-летию Румянцевского музея. Успенская церковь, по свидетельству Гавриила Громова, при скудости денежного содержания от помещика и прихода, имела «дивной древности» иконы, достойные внимания книги, а также надписи, разъясняющие родословную Лужиных. Отдельное внимание чиновник уделил нескольким писаным на холсте образам ещё из деревянного храма, а также Типикону 1409 года, двум Требникам первой половины XVIII века и такой же Псалтири.[121]

Кроме того, Гавриил Алексеевич счёл полезным положить на бумагу и известные ему свидетельства о деревянном храме шокуровых: «Можно судить об объёме этой церкви по иконостасу, хранящемуся доныне в кладбищенской часовне близ села. Мера ширины его 3 аршина [2,1 м], а высоты 2 аршина [1,4 м]… Близ [нынешней] церкви в нескольких саженях на восток от олтаря находится малая деревянная без окон и дверей часовня, на месте олтаря древней маленькой деревянной же церкви, с железным осмериком, крестом, тем самым, который стоял на древнем храме… Ещё с востоку от древнего храма на поле выпахивают церковные и напрестольные вещи. Значит, был более древний храм. Возможно с монгольского нашествия. Предания говорят, что тут проходила дорога с Дмитрова на Москву».[122] И далее: «близ этой пролегавшей вдревле дороги лежат 11 курганов, все почти одинаковой величины… Все поросли лесом, а на иных есть порядочные дубы… Предания говорят о сокровищах басурманов…»[123]

Отметил московский чиновник внутри церкви и несколько захоронений дворян Лужиных XVIII века с надгробными белокаменными плитами, вделанными во внутренние стены храма.

Под сводами Успенской церкви рядом с юной супругой Анной был погребён сам храмоздатель, 56-летний офицер Белгородского пехотного полка Фёдор Алексеевич Лужин. Анна Ивановна скончалась в 19 лет, Фёдор Алексеевич пережил её на 2 года.[124]

Там же последнее пристанище обрёл их сын — 42-летний сержант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Фёдорович Лужин, а также три дамы, в разное время бывшие жёнами Сергея Фёдоровича: 17-летняя Ирина Семёновна («1748 года октября 19 день… преставилась во своей вотчине в селе Григорово… в супружестве была 9 меяцев и 1 день, болезнию ея одержана 10 дней горячкою»), 23-летняя поручица Анна Васильевна с двумя детьми-младенцами (по неизвестным причинам все они ушли из жизни один за другим: мать «скончалась 1754 мая 18, подле гроба ея погребены дети ея сын Василий и дочь Анна, скончались тогож году 10 месяца…»; да и брак Анны Васильевны также был недолог – чуть более 2 лет), а также Анна Семёновна, урождённая Квашнина-Самарина (ей одной было суждено значительно пережить супруга и окончить свои дни в почтенных летах: «скончалась 1805 марта 8 дня… жития ея было 71 год и 8 месяцев»).[125]

После 1805 года линия Фёдора Алексеевича Лужина перестала использовать Успенскую церковь как усыпальницу, однако фамилии принадлежали ещё несколько более ранних и более поздних захоронений в церковной ограде. Так, Гавриил Громов видел «близ маленькой безоконной часовни… дикий, продолговатый, четырёхугольный, грубо обтёсанный камень с грубою же надписью: «Лета 7…1 ноября 21 день преставися раба Божия Ирина Алексеева Матвеева Лужина, а память ея апреля в 16 день»[126].

В 1904 году у церкви был погребён Василий Иванович Лужин, один из сыновей московского обер-полицмейстера Ивана Дмитриевича Лужина — того, которого Гавриил Громов именовал в своей рукописи генералом. Накануне революции ещё три дворянских захоронения были перенесены в шуколовский некрополь из родовой усадьбы в Григорове.[127]

Такой источник как «Провинциальный некрополь» 1911 года донёс до нас три эпитафии, сделанные на надгробиях фамилии в XVIII, XIX и XX веках. Слова-посвящения, очень часто изложенные в стихах, либо выдержки из Священного Писания были настолько традиционны для памятников на дворянских могилах, что, по всей видимости, похоронных дел мастера должны были обладать внушительными коллекциями эпитафий для любого чина и на любой случай.

Так, беломраморная плита в Успенском храме над захоронением сержанта лейб-гвардии Лужина Сергея Фёдоровича, датированная 1766 годом, имела весьма выразительную надпись: «Се жертва от детей родителям по смерти. О, время! не дерзай ты памятник сей стерти. Пусть будет вечною к родителям любовь, при памятнике сем воспламеняясь вновь»[128].

Такая же плита начала XIХ века с трогательным посвящением последней супруге Сергея Фёдоровича Анне Семёновне содержала следующие строки: «Да благословен будет прах твой, и добродетели твои да сохраняют детей твоих в жизни и обещают им истинное щастие»[129].

На памятнике же похороненного в церковной ограде Лужина Василия Ивановича эпитафия была краткой, как у простого крестьянина, но ёмко свидетельствовала о характере усопшего и о надеждах на его загробную участь: «Блаженны кроткие, ибо они наследят землю»[130].

Для сравнения стоит привести нехитрое на слог посвящение над прахом приходского священника Языковской церкви Рослякова Георгия Стефановича, погребённого в 1904 году у места своего 43-летнего служения и скончавшегося в возрасте 63 лет: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Покойся, ревность храма, покойся, наш отец. И мы, живя здесь в прахе, приимем твой конец. Тебя мы не забудем в сей жизни до конца. Мы здесь молиться будем, ты слави там Творца»[131]. Полагаю, комментарии излишни.

Шокуровы, как владельцы села, последовали примеру родовитых соседей. Им также принадлежало одно захоронение XVIII века рядом с усыпальницами Лужиных в храме — коллежского советника Василия Ивановича Шокурова, сына стольника Ивана Фёдоровича.[132] Его же наследник – Иван Васильевич Шокуров, при котором была возведена новая колокольня – нашёл последнее пристанище уже вне храма. Место его упокоения с 1822 года и доныне отмечает каменный столбик с едва читаемыми надписями, вмурованный в северную стену притвора.[133]

В 1830-х в Шуколове привычному укладу жизни при старом помещике пришёл конец.[134]

И, прежде всего, потому, что село приобрёл чиновник 6 класса (что по Табели о рангах соответствовало званию полковника) Василий Илларионович Молчанов.[135] Если при последних Шокуровых, которые и сами жили в поместье, в Шуколове в среднем и в общем значилось 10-11 дворов с населением больше сотни душ[136], то новый владелец-горожанин, не вдохновившись селом, начал постепенно сокращать число дворовых людей, при этом, вероятно, переводя их в другие свои имения.[137]

Каких-либо проявлений со стороны Молчановых в отношении Успенской церкви летопись не зафиксировала. Их фамилия активно фигурировала только в истории самого села, когда оно перешло по наследству Дмитрию Васильевичу Молчанову, состоявшему на службе в Управлении губернатора Восточной Сибири в Иркутске.

Проживая в «сслыльном крае», Дмитрий Молчанов был небезызвестен обществу декабристов. Один из них – Иван Дмитриевич Якушкин — в своих «Записках» охарактеризовал знакомого чиновника как «человека ограниченного и давно известного своими мерзостями и имевшего большое влияние на генерал-губернатора»[138].

В 1851 году Молчанову была сосватана 16-летняя Елена Волконская, любимая дочь Сергея Григорьевича Волконского, находившегося в ссылке со всей своей семьёй. Брак был заключён по настоянию матери Елены и без любви со стороны невесты. Окружению Волконских было очевидно, что такая партия никому не принесёт счастья, но мать и декабристка — Мария Николаевна — была непреклонна.[139] Единственным положительным моментом, который принесло Елене замужество за Молчановым, стала возможность её свободного отъезда из Иркутска.

Через год после свадьбы владелец Шуколова был обвинён во взяточничестве с возбуждением против него уголовного следствия. Длилось разбирательство всех «за» и «против» четыре тягостных года, за время которых Молчанов неоднократно был вызываем на допрос и даже отсидел некоторое время в тюрьме. Хотя дело и закончилось признанием невиновности подследственного, удар по внутренней организации Молчанова был так велик, что у несчастного развился прогрессивный паралич, приведший к лишению рассудка, а затем и к скорой смерти.

Умер Дмитрий Молчанов в 1857 году в Шуколове, куда его привезли для лечения у столичных врачей. Село с древней церковью, трёхэтажным помещичьим домом и небольшим пейзажным парком, прежде отвергнутое старшим Молчановым, на два года стало пристанищем для овдовевшей Елены Сергеевны и её малолетнего сына. Здесь отрадой молодой женщины были частые визиты вернувшихся из ссылки в Москву её родителей.

В 1859 году после заключения второго брака с графом Кочубеем Елена Волконская навсегда покинула Шуколово.

Спустя два года, в 1861-м, с отменой крепостного права усадьба приняла новых жильцов – семью ссыльного декабриста Александра Викторовича Поджио.[140] Бывшему изгнаннику в имении Молчановых, по сути, предстояло заняться тем, за что он и пострадал: «юридическим» освобождением крестьян.

На полтора года Шуколово стало «местом работы» 65-летнего Поджио, ответившего согласием на просьбы Волконских заменить собой управляющего имением. Задачей, стоящей перед Поджио, было составление и оформление Уставной грамоты помещика с освобождаемыми крестьянами. Крестьяне по новым порядкам получали в пользование надел установленного размера из удобной усадебной земли (в Дмитровском уезде он был равен 3,5 десятинам на душу, где 1 десятина равнялась 1,45 га), за что платили помещику годовой денежный оброк. Дворовые же люди освобождались с наделом лишь в тех случаях, если до марта 1858 года пользовались наделом либо участвовали в полевых работах у помещика. В противном случае они начинали новую жизнь без собственных средств к существованию и возможности прокормить свою семью, так как никакой собственной недвижимости дворовые люди не имели. Как правило, это и происходило. Заботой дворовых было содержание в полном порядке помещичьего дома и личного хозяйства помещика, им было некогда обрабатывать землю, они её, чаще всего, не имели. Если после реформы помещик продолжал проживать в имении и вести личное хозяйство, то бывшей дворне (теперь они именовались «временно-обязанные дворовые»[141]) было выгоднее оставаться на привычных местах в качестве батраков.

О последних-то и проявлял особое беспокойство Александр Поджио, «получасовой труд»[142] которого по составлению Уставной грамоты и затем её утверждению Губернским Присутствием «растянулся в месячный»[143]. «Сосед Лужин, — писал другу отягощённый заботами шуколовский управляющий, — представил четыре грамоты, и одна за другой ему были возвращены: одна не дополнена, другая переполнена, одна ниже, другая выше… Теперь мудрецы-юристы ломаются, пока есть время, а там увидите, как станет срок подходить, так и начнут, как водится, валить через пень колоду… Хозяйство здесь ничножное, но сложное: трёхэтажный дом, 23 человека дворни. Боже мой! Надо же мне именно натолкнуться на это число. Посмотрели бы вы на этих ребятишек всех возрастов, всех пород!»[144] Заканчивалось письмо весьма печально: «А всё-таки дворовых мне не сбыть. С 1 января (1862 года) мои граждане начнут свою вольную общественную жизнь, а дворовые?… Итак, как видите,… я всё в том же безвыходном, весьма тяготящем меня положении»[145].

Упомянутый друг – один из ведущих медиков своего времени Николай Андреевич Белоголовый – счёл долгом навестить унывающего товарища в Шуколове, куда доктор смог выбраться в конце марта 1862 года.

«После суровой зимы и наступившей оттепели вдруг снова завернули морозы, навалило снегу, и я нашёл убогую деревнюшку, занесённую сугробами свежего снега ослепительной белизны, что придавало ей искусственную опрятность и даже несколько нарядный вид, — записал визитёр семьи Александра Викторовича в своих «Воспоминаниях». – Поджио ютился в двух комнатах нижнего этажа барского дома, от стен и из щелей которого всюду несло холодом, потому что дом давно оставался необитаемым и незанятая часть его не отапливалась. Сам Поджио на своём веку привык мириться со всякими невзгодами и в гораздо худшей обстановке, но теперь сокрушался за жену и свою дочь (Варю), обречённых прожить суровую и долгую зиму в пустом холодном доме, лишённых всякого общества – и это ещё не беда, – а главное, лишённых свежего воздуха, так как зачастую по целым неделям им не было возможности выйти из дому по причине морозов и сугробов… тяжело и больно было смотреть на эту постоянную озабоченность почтенного старика, которому по летам и здоровью давно пора бы на покой от таких кропотливых, мелочных, но, в сущности, сложных и ответственных дел».[146]

Исследователи персон и судеб ссыльных декабристов рисуют нам картину полного согласия и взаимоуважения, воцарившихся в ту пору между Поджио в качестве управляющего имением Молчановых и бывшими шуколовскими крепостными. Простому люду пришлись по душе заботливость и добросовестность престарелого дворянина, с которыми тот подошёл к своим обязанностям, а также его прямодушие и искренность, что он демонстрировал в беседах с «новыми гражданами»[147]. Они безбоязненно шли к нему за советом и разъяснением при всяком своём недоразумении. Поджио же, в свою очередь, питал надежды посеять в крестьянское сознание всё ещё занимавшие разум декабриста идеи либерализма, для чего он даже пытался организовать в Шуколове нечто наподобие кружка вольнодумцев.

Но долго задерживаться в имении Александр Викторович не стал. После пережитых неудобств от разлаженного быта небольшой провинциальной усадьбы, его семейству уже был немил и трёхэтажный барский особняк, и пейзажный парк на краю шуколовского холма с его романтичной беседкой и липовыми аллеями, откуда открывался прекрасный вид на ландшафты Северного Подмосковья. Едва в январе 1863 года Уставная грамота по молчановскому имению была введена в действие, семья Поджио уехала из Шуколова.

В краеведческой литературе 1990-х существует утверждение, что, пережив реформы, село стало приходить в упадок, и, вероятно, случилось это за счёт отхода его жителей на близлежащие фабрики и заводы.[148] Мной в исторических источниках подтверждения тому найдено не было. Фрагментарно сохранившиеся Клировые Ведомости, описывающие вехи жизни тихого шуколовского прихода и его древнего храма, свидетельствуют, что в 1790 году в самом селе было 12 дворов (1 господский, 2 церковных и 9 крестьянских), в 1840-м – 9 (1 господский и 8 крестьянских), в 1850-м – 11 (1 господский и 10 крестьянских), в 1866-м – 15 (1 церковный, 2 мещанских («Дмитровских мещан»[149]) и 12 крестьянских), в 1877-м – 23 (2 церковных, 1 военный, 3 мещанских, 17 крестьянских).

Краеведы были правы в другом. Помещики в Шуколове, хотя и имелись, но давно уже здесь не проживали, да и не проявляли к своей «подмосковной» сколько-нибудь заметного интереса. Не было у них никаких стремлений к тому, чтобы превратить её в настоящую родовую усадьбу, подобно тем, что были в Ольгове или Даниловском. Не получили здесь развитие и промыслы в отличие от других деревень и сёл Ольговской волости, где во второй половине XIX века распространилось, например, кустарное производство металлической игрушки (Шуколово до 1917 года числилось в Ольговской волости, а затем перешло в Деденевскую).[150] Земля на шуколовском холме ещё в XVIII веке была заявлена как «худая», но, пусть это и прозвучит парадоксально, село искони жило исключительно сельским хозяйством. Старожилы сохранили память о здешних прекрасных покосных лугах, дававших сено завидного качества, а также и о том, как крестьянские бабы в сезон ходили по лугам цепью и выбирали из кормовой травы каждую сорную поросль. Приличные урожаи здесь давала вполне традиционная капуста и… помидоры. Под последние, методом проб и ошибок, был отвён весь юго-восточный склон. Заграничная культура, особенно во времена колхоза, не получала здесь какого-то особенного ухода; под тяжестью множественных плодов растения просто стелились по земле, отчего склон на время соответствующего сезона приобретал весёлый красно-оранжевый румянец.

Возвращаясь к цифрам Клировых Ведомостей, можно сделать острожный вывод, что следом за отменой крепостного права – ориентировочно в 1865 году – Молчановы продали Шуколово следующему владельцу. Кто это был — доподлинно неизвестно; возможно, те самые «Дмитровские мещане». И на их веку Успенской церковью вторично заинтересовались российские исследователи старины.

В 1887 году настоятелю шуколовского храма Императорским Археологическим обществом было предложено составить подробное описание древнего храмового здания и всех его реликвий — метрику — подобно той, что делалась и по нескольким другим представляющим исторический и искусствоведческий интерес церквям Дмитровского уезда.

Благодаря этому начинанию Общества, сегодня есть возможность заглянуть во времена наших предков и воскресить образ, интерьеры и святыни Успенского храма незадолго до того, как всё это развеял опустошающий вихрь богоборческого лихолетья.

«Стены церкви выложены сплошь из кирпича 18 фунтов обожжённого, с барского завода, без клейма… На церкви одна маковица, покрыта железом, зелёною краскою. Кресты на главе железные с таковыми же прибитыми железными украшениями, имеющими на подножии полулуние…

Окна продолговатые; в алтаре два окна в один свет [северного окна тогда не было сделано в принципе], над окнами есть кокошники, наличники у окон из кирпича полуколонками, решётки устроены так: железные прутья изогнуты змееобразно и в соприкасающихся изгибах склёпаны. Ставни были сначала, но уничтожены…

Пол настлан (лещетки) прямо на землю, под которым (полом) есть до 6-7 склепов гг. Лужиных.

Свод в церкви в виде не совсем правильной круговой дуги без столбов.

Иконостас старого устройства; деревянная резьба помещена по тёмно-малиновому полю. Резьба изображает древесные ветви и звёзды, в два яруса. Царские врата деревянные, резные. Резьба в форме виноградной лозы, обвивающейся вокруг иконы Благовещения; резьба сквозная.

Нет ни солеи, ни решётки. Амвона нет. Клиросы по-просту.

Есть два надгробных памятника гг. Лужиных из белого камня в форме каменного столба четырёхугольного с расширенным низом и верхом, со вделанною мраморною плитою (надпись) посредине.

Пять колоколов:

1) вылит … в Москве на заводе Николая Самгина, вес 52 пуда 3 фунта, 1834 года июня 2 дня, при священнике Алексее Михайловиче Громове и старосте церкви Глебе Спиридонове в селе Шуколово;

2) 1778 года июня 26 дня на 26 году века своего выменял сей колокол в вотчину своего Митровского уезда в с. Шуколово к Успенской каменной церкви Иван Васильевич Шокуров, весу 11 пудов 25 фунтов;

3) 7156 (1649 от Р.Х.) году приложил сей колокол князь Даниил Матвеевич Несвицкий (Несвиков-?) по обещанию своему в Костромском (весу около 17 пудов);

4) лит в Москве на заводе Богданова, весу 1 пуд 16 фунтов;

5) чрезвычайно старинный, без надписи (весу около 1 ½ пуда). Буквальные надписи.

Ответы на предложенные вопросы давал священник Сергий Афонский. Воспитывался в Вифанской Духовной Семинарии Московской губернии. 25 лет, священствую 3 года»[151].

Позднее, в 1896 году, Московская Духовная Консистория по ходатайству прихода Успенской церкви дозволила возвести ограду вокруг храма и прилегающего некрополя. Нужно было оградить от ежедневно проходящего здешней дорогой стада коров немногочисленные захоронения разных времён, следанные у церковных стен, а также отмеченное столбом место престола деревянного шокуровского храма.[152]

Проектировщиком ограды выступил архитектор Николай Дмитриевич Струков, а средства на неё выделила Елизавета Семёновна Лямина, известная в уезде землевладелица, пожертвовавшая на строительство 800 рублей и кирпич.[153]

Благотворительница этим не ограничилась. Какое-то время она оказывала материальную поддержку многодетной семье одного из последних настоятелей Успенской церкви – священника Михаила Кадышева. Не без участия Ляминой состоялась свадьба старшей дочери отца Михаила Александры и будущего священника Николая Крылова, впоследствии священномученика. Предварительно ему, как и другим четырём женихам-кандидатам, были организованы смотрины-сватовство: все они поочерёдно приходили в гости к семье невесты на чаепитие.[154]

Не подозревая о грядущей на Отечество катастрофе, приход продолжал «собирать камни»: Лужины подарили в церковь расшитые бисером хоругви, на самом храме были «переменяны» кресты, выстроен кирпичный притвор взамен деревянного, внутри впервые устроена система отопления.[155] Дело в том, что в ранних Клировых Ведомостях шуколовская церковь отмечалась как «холодная»[156]. Теперь же, когда линия Фёдора Лужина давно не хоронила здесь своих родных, храмовое здание стало отапливаться по принципу «тёплого пола». «Сердцем» этой системы была духовая печь, чья большая кирпичная труба, ныне утраченная, шла на улицу от алтарных подклетей с севера и возвышалась над крышей. От духовой печи горячий воздух распространялся по кирпичным «ходам», проложенным под плитами на полу.

Также накануне революции от храма в Григорове были перенесены на церковное кладбище в Шуколово три позднейших захоронения Лужиных — Димитрия, Иоанна и Екатерины – которые не имели никаких пояснительных эпитафий относительно усопших, только имена. Краеведом В.Н. Ясинской было высказано мнение, что это был прах московского обер-полицмейстера в 1845-1854 годах Ивана Дмитриевича Лужина, его первой супруги Екатерины Илларионовны (урождённой Васильчиковой) и его сына Дмитрия.[157] Тут же краевед привела весьма интересную версию, почему прежде эти трое дворян так скромно были упокоены в Григорове, особенно при том, что Иван Дмитриевич имел весьма высокое положение и уважение в обществе. Воспоминания друзей-современников обер-полицмейстера говорят о его связях и тесном общении с московскими старообрядцами и о его бесконечно «страдающей душе»[158]. По рассуждениям В.Н. Ясинской, это, возможно, и есть ответ на вопрос, почему Иван Дмитриевич «захотел уйти из жизни так незаметно – терзаясь и чувствуя себя в чём-то «блудным сыном»[159] в отношении поиска смысла жизни.

В начале XX века приход Успенского храма (состоявший из крестьян села Шуколово и сельца Григорово, деревень Новлянки, Муханки, Малушино и Гаврилково) насчитывал порядка 500 человек, а его штат состоял только из одного священника и псаломщика.[160]

Но — случился перелом в истории Росийской Империи.

Революционная власть с её манифестациями камнем упала на уклад жизни городов и весей, разбрасываясь обещаниями в сторону рабочих и крестьян, как дешёвыми листовками.

В Шуколове поначалу, было, население с воодушевлением восприняло новые порядки. По крайней мере, об этом говорят протоколы заседаний образовавшегося сразу после переворота власти Шуколовского сельсовета.[161]

Когда я спрашивала у старожилов, кто был последним владельцем села, попавшим под реквизицию земель, у них на памяти был лишь хозяин господского дома — некто Бисеров.

Но прошло совсем немного времени с 1917 года, как надежды сельских заседателей изрядно подпортил тот факт, что господская и церковная земля, не доставшись местному населению, отошла в ведение областного исполкома; крестьян повсеместно обязали ввести так называемое самообложение, чтобы исключительно за этот счёт строились мосты и дороги от деревни до деревни; также с целью заготовки древесины для государственных нужд во всей округе началась нещадная вырубка лесов, от которых испокон века кормилось и обогревалось здешнее крестьянство. В сельсовете особо красноречивые шуколовцы даже осмелились назвать власть коммунистов «новым жандармом»[162].

Протокол общего собрания граждан Шуколовского района Деденевской волости Дмитровского уезда от 21.01.1925 под названием «Год без Ильича» хоть и содержал браваду по поводу свержения «ненавистного царского режима», но констатировал: «…для полного осуществления одного из заветов Ильича «Смычка города с деревней» городу необходимо помочь деревне поднять крестьянское хозяйство, укрепить общественные организации кооперации и поставить культурно-просветительскую работу на должную высоту. Вместе с этим разница цен между товарами городской промышленности и продуктами сельского хозяйства настоятельная, в интересах поднятия крестьянского хозяйства требует снижения цен на первые. Учитывая, что крестьянские хозяйства Московской губернии без побочных заработков существовать почти не могут и что за последние 7-8 лет кустарные промыслы заглохли и крестьянские подростки не могут получить обучения каким-либо ремёслам, органам Власти необходимо обратить внимание на развитие кустарных ремёсел, всемерно им содействуя, дабы дать возможность обучаться ремёслам подросткам»[163].

Успенский храм власти пока не трогали. Хотя все храмовые постройки и все церковные земли были национализированы в пользу революционного государства, богослужения шли, священник всё ещё находился при церкви.

Только где теперь были те почти 500 прихожан?

В 1922 году «новыми хозяевами России» во всех храмах Дмитровского уезда было произведено изъятие предметов культа из золота и серебра. Таким образом, в Успенской церкви, и без того небогатой, изъятыми оказались все самые необходимые для совершения Божественной Литургии предметы. Церковные ценности в порядке, прописанном в новом законе, были изъяты, внесены в опись, упакованы в ящики и увезены уполномоченными уездной комиссии.[164]

Со стороны «группы верующих и духовенства»[165] в акте изъятия был обозначен отец Михаил Кадышев, о котором упоминалось ранее. Из акта следует, что с его стороны при передаче ценностей была заявлена жалоба на некую, как это сказано буквально в акте, «неправильность, допущенную при изъятии церковных ценностей»[166]. И тут же добавлено: «Комиссия вела себя прилично, так что жалоб со стороны верующих не имеется»[167].

Об отце Михаиле от его правнучки Меркуловой Людмилы Константиновны известно, что он дожил до преклонных лет, умер своей смертью и был похоронен в посёлке Деденево в Спасо-Влахернском монастыре у храма в честь иконы Спаса Нерукотворного.

Но его зять, также ранее упомянутый отец Николай Крылов, который 40 лет нёс пастырское послушание в Спасо-Влахернском монастыре и, случалось, сослужил по большим праздникам в Шуколове, в 1936 году был арестован – взят прямо со службы из монастырского храма. Отец Николай погиб, находясь в ссылке в Карлаге. В 2000 году постановлением Священного Синода он был причислен к лику святых как священномученик Николай Спасо-Влахернский.

В 1920-х в Шуколове некоторое время служил ещё один канонизированный новомученик – иеромонах Николай (Салтыков) из Николо-Пешношского монастыря Дмитровского уезда, направленный в Успенский храм по закрытии святой обители. Позже иеромонах Николай был переведён на другой приход в село Ведерницы и возведен в сан игумена. В 1937 году последовал его арест и заключение в Таганскую тюрьму. Преподобномученик был расстрелян 10 декабря 1937 года и погребён в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.[168]

Следом же за бесчинием 1922 года последовало издание советской властью нормативных актов, облагающих церкви и монастыри, теперь отделённые от государства, заведомо непосильными налогами. Целью существования таких актов было только одно – добиться упразднения приходов на «законных» основаниях.

На сегодняшний день мы не располагаем данными, когда именно в Успенском храме прекратились богослужения. По крайней мере, существует несколько документов о регистрации и перерегистрации группы верующих религиозного общества села Шуколова Деденевской волости за период с 1923 по 1926 год.

В самом раннем из них в качестве церковного имущества описаны колокола, хоругви, 116 икон разного размера, купель для крещения, 2 венца и прочие церковные предметы, но главное – 2 серебряных креста, серебряная дарохранительница и серебряные же литургические сосуды, которые, как сказано, «сохранились или были позже принесены после изъятия»[169]. Здесь видится более вероятным, что определённую часть описанного составляло имущество близлежащих храмов, которых уже постигло закрытие.

Согласно другому документу, в 1925 году в шуколовский храм из упразднённой в Григорове церкви во имя Спаса Нерукотворного был доставлен шкаф для священнического облачения и бисерное одеяние престола. Документ подписал некто «служитель культа Хлебников»[170] (таким званием – «служитель культа» — новые власти понуждали именовать себя всех представителей духовенства и клириков), однако кем именно являлся человек, подписавший бумаги, и имел ли он какое-то отношение к Успенской церкви — неизвестно.

Вполне возможно, что вплоть до 1926 года в шуколовском храме ещё совершались богослужения, так как в тот год здание церкви распоряжением властей было передано приходу в пользование.[171]

Официально Успенская церковь как недействующая была закрыта в 1935 году Постановлением Президиума Московского областного исполнительного комитета Совета РК и КД. Первопричиной закрытия явилась образовавшаяся за приходом задолженность перед Райфо, оплатить которую приход был не в состоянии.[172]

На момент закрытия церкви настоятеля в ней уже не было, а оставшихся в Шуколове верующих Президиум Мособлисполкома направил в «другую действующую церковь в с. Батюшково, находящуюся на расстоянии 2 ½ км (!)»[173]. На деле это расстояние, если идти исключительно по дорогам и мостам, а не напрямик через леса, реки и болота, равно более 10 км.

Когда с приходом было покончено, сама Успенская церковь подверглась совершенному разграблению. Затем её помещение было приспособлено под колхозное овощехранилище и склад, а по упразднении колхоза здание понесло самые значительные разрушения.

Оригинальная выбеленная церковная ограда была растаскана на кирпичи, а небольшое кладбище возле храма, как и все захоронения внутри него, полностью уничтожены. По словам местных жителей, мародёры искали в могилах дворянские украшения и почётные регалии, с которыми могли быть похоронены те из Лужиных, что состояли на государевой службе.

Ещё один парадокс, но, при всём потворстве властей разрушению Успенской церкви, в 1960 году Совмин РСФСР издал постановление № 1327, которым взял шуколовский храм под охрану государства как памятник истории и культуры. Впрочем, данный акт никак не повлиял на судьбу храма в положительном смысле — «памятник истории и культуры» продолжал использоваться под зерносклад местным колхозом им. Калинина. Зато теперь уполномоченные лица от Министерства Культуры СССР периодически появлялись в Шуколове, чтобы равнодушно, с разных аспектов снять на фотокамеру состояние памятника для очередного отчёта. Фактически же эти люди констатировали всё более и более ухудшающееся состояние храмового здания. Так, паспорт на шуколовский храм за 1975 год свидетельствует о произошедшем там пожаре, покрывшем сильной копотью стены и своды и практически уничтожившем всю внутреннюю роспись, об аварийном состоянии потолков, пола и декора фасадов, о пустом иконостасе…

В начале 1990-х Московской областной реставрационной мастерской было произведено обследование Успенской церкви. К тому моменту всё её оригинальное внутреннее убранство оказалось полностью утрачено, обрушились конструкции куполов, образовались зияющие дыры в стенах и на местах оконных проёмов, земляные полы напоминали поле боя, передняя половина храма оказалась буквально «вдавлена» в землю на глубину более полуметра из-за былой постоянной перевозки туда-обратно различных тяжестей времён колхозного склада. До сих пор хорошо виден перепад более высокого уровня дороги возле церкви и более низкого уровня храмового порога после того, как уже в наше время реставраторы «откопали» добрую половину храма. От полного естесственного разрушения его спасло, пожалуй, лишь исключительно высокое качество постройки.

В 1992 году церковь была передана общине верующих, а затем частично отремонтирована особенно радеющими о ней прихожанами для возможности проведения богослужений. С конца 2004 года служба в ней проводится уже регулярно.

Указом Президента Российской Федерации от 20.02.1995 №176 Успенская церковь в селе Шуколово Дмитровского района была отнесена к объектам культурного наследия, памятникам истории и культуры федерального значения.

Уже более 20 лет в Успенском храме ведутся тщательные восстановительные работы, по крупицам собирается его история, как и история села.

Среди осколков прошлого в Шуколове имееются остатки старинной липовой аллеи, которая в 2000-х годах разошлась между несколькими собственниками и сегодня стоит, разрезанная на части непроглядными заборами.

Её условное начало находится у двух потерявших вид лип одного возраста, стоящих в глубине бывшей усадьбы друг напротив друга вроде колонн; далее тянется заметный рядок стародавней жёлтой акации, некогда обрамлявшей аллею.

Также живы ещё исполинские лиственницы, окружавшие место господского дома. Некоторым из них, глядя на их огромные одеревеневшие корни, можно смело дать по 250-300 лет.

Тот бревенчатый дом с мезонином, что нынешние жители Шуколова именуют «барским», на самом деле таковым не является. Прежнего барского дома, привечавшего Шокуровых и Молчановых, уже давно нет. После революции он был полностью разобран, и большую его часть увезли в Яхрому на строительство клуба, а из оставшейся одной трети материала сложили дом под нужды коммуны.[174] Его-то мы и можем наблюдать сегодня.

Из двенадцати церквей, что были видны с шуколовского холма в начале XIX века, теперь можно насчитать только шесть, и то, если вооружиться хорошей оптикой.

«Предметы древности в бедном селе всегда начинаются с храма Божия, тем более там, где не осталось следов просвещённого помещика»[175], — отметил в своей рукописи в 1853 году о селе Шуколове императорский чиновник Гавриил Громов.

Его слова оказываются удивительно справедливы для нашего времени.

Некоторые данные по селу Шуколово:

    Настоятели и клир Успенской церкви:

— до 1701 года – некто священник Алексий;

— в 1701 году – священник Савва Данилов, дьячок – его сын Андрей;

— в 1715 году – священник Андрей Саввинов;

— в 1789 году – вдовый священник Фёдор Никитин, дьячок Василий Егоров, пономарь Николай Фёдоров, затем Яков Алексеев;

— с 1800 года — священник Иван Иванов, дьячок Василий Фёдоров;

— с 1819 года – священник Алексий Михайлович Громов, дьячок Иоаким Дмитриевич Манищов, затем Виктор Николаевич Строганов, пономарь Антон Иванович Кедрим;

— с 1844 года — священник Фёдор Симеонович Соловьёв, дьячок Виктор Николаевич Строганов;

— в 1887 году — священник Сергий Афонский;

— в 1905 году — священник Александр Воинов;

— 1920-1930-е – священник Михаил Кадышев, затем иеромонах Николай (Салтыков); затем священник Хлебников (возможно).

    Владельцы села Шуколово:

— XV век – князь Глеб Иванов Александров Всеволод «Шукол»;

— с 1627 года – дмитровский боярин Даниил Шокуров, его наследники;

— в 1774 году – Иван Семёнович Васильчиков, затем Авдотья Богдановна Шокурова, вдова Василия Ивановича Шокурова, их наследники;

— с 1830-х – чиновник 6 класса Василий Илларионович Молчанов, затем его сын Дмитрий, затем вдова Дмитрия Васильевича – Елена Сергеевна Молчанова (Волконская) и её сын Сергей;

— после 1865 года – коммерсант Савенар, дмитровские мещане (возможно, Бисеровы).

Летом 1850 года обер-полицмейстер Москвы, Иван Дмитриевич Лужин, пригласил к себе в подмосковную усадьбу Григорово, что в 2-х верстах от Деденева, начинающего художника по имени Алексей Саврасов.

Иван Дмитриевич обнаружил себя восхищённым поклонником творчества молодого человека. Ранние пейзажи кисти Саврасова, написанные им на юге России, произвели на дворянина сильное впечатление. В них была мягкая цветовая гамма и «дымчатость» ландшафтов от итальянских мастеров, силуэты людей и их позы — от голландских, но, в то же время, явно читалась и собственная волевая рука автора, искренне и щедро влагавшая в полотна дух Родины, русскость.

Лужин имел желание запечатлеть этой рукой несколько видов своего поместья, а также и милых его сердцу сюжетов из сельской жизни. Таким образом, по просьбе обер-полицмейстера, Саврасовым в то лето было написано несколько григоровских пейзажей, в числе которых и картина с длинным названием: «Вид в окрестностях Москвы с усадьбой и двумя женскими фигурами (имение И.Д. Лужина близ станции Влахернская)».

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/41749.jpg

А. Саврасов. «Вид в окрестностях Москвы с усадьбой и двумя женскими фигурами (имение И.Д. Лужина близ станции Влахернская)».

Полотно открывало вид на сельскую окраину, протянувшуюся среди нескошенных лугов, а также белый господский дом с мезонином, обращённый к зрителю своим северным фасадом и ловящий на себе его первые взгляды. Наконец, справа от особняка над зелёными крышами усадебных строений виднелась захваченная художником главка григоровского храма с высоким шпилем колокольни.

Тогда вряд ли кто мог предположить, что пройдёт совсем немного времени, и от всего, написанного Саврасовым на той картине, не останется почти никакого следа. Исчезнет даже само название села и усадьбы – Григорово.

Это прозвучало бы тем более немыслимым, поскольку поместье было видным и довольно развитым. Так, например, его крестьяне владели таким уровнем агротехники, что ещё в бытность отца обер-полицмейстера в помещиковых парниках небезуспешно выращивались дыни и арбузы впечатляющих размеров[176].

Собирать воедино тамошние земли в свою подмосковную вотчину ещё с 1658 года начал уже знакомый нам родоначальник новой дворянской династии – Алексей Матвеевич Лужин.

Ландшафты Замосковного края в его северных границах были весьма привлекательны для землевладельцев своей неровностью, живописными лесами и долинами со множеством извилистых речек. Близость Дмитрова к Москве, удобное расположение селений у дороги сыграло не последнюю роль в том, что местное дворянство было представлено множеством именитых и прославленных родов, таких, как Апраксины, Голицыны, Юсуповы, Оболенские, Трубецкие, Шаховские, Урусовы, Толстые, Панины, Долгорукие, Головины, Обольяниновы, Корсаковы и др. Приезжие из дальних губерний также покупали имения в основном по той же причине.

Но часто случалось так, что через некоторое время после приобретения нужда в подмосковной проходила. Этому способствовало и качество дмитровских почв – суглинистых, средне-оподзоленных и глинистых, и прохладный климат, из-за чего урожай здешнему крестьянину давался с большим трудом. Развитие и прирост домохозяйств в селениях происходили довольно медленными темпами. Известны многие случаи, когда крепостные сбегали от хозяев в надежде обрести более спокойную жизнь где-нибудь южнее.

Поэтому владельцы в Дмитровском уезде в своей огромной массе сменялись быстро, что мы и могли видеть на примере сёл Дьяково и Шуколово. За дмитровские земли, как правило, не держались, ими особенно не дорожили. В течение XIX века 90 % всех помещиков в уезде переменилось.[177]

Но вся эта история была не про Алексея Матвеевича Лужина.

Целеустремлённость и твёрдость характера выходца из семьи рядового подъячего позволит ему не только успешно продвинуться по карьерной лестнице и стать дворянином средней руки. Облюбовав для себя григоровскую пустошь с окрестностями, Алексей Матвеевич решил, видимо, что лучше будет держать синицу в руке, и остался на дмитровской земле всерьёз и надолго. Новые земли давали ему определённый простор, чтобы выстроить подмосковное поместье в соответствии с собственными возможностями и представлениями «как оно должно быть». Алексей Матвеевич, намеревался именно владеть и вкладывать в Григорово, а не пользоваться и расточать. Интересно, что эта вотчина вплоть до начала XX века принадлежала исключительно его роду.

Итак, в середине XVII столетия Григорово, являясь собственностью рода Батюшковых, было необитаемой пустошью и ждало своего нового хозяина.[178]

Путь же самого Лужина к знаменательному моменту создания собственной подмосковной был непрост.

Начнём с того, что отец его – подъячий Матвей – в 1627 году был направлен на службу в город Ядрин (Чувашия) под начало тамошнего воеводы.[179] Так, вероятно, перед молодым Алексеем появилась перспектива стать человеком военным: известно, что в 1650-х он послупил на службу в стрелецкое войско, после чего служил в различных полках и участвовал в походах.[180] В 1660-х он поступает под начало ближнего боярина царя Алексея Михайловича – Артамона Матвеева – в третий Петровский полк, и в январе 1671 года вместе с сослуживцами удостаивается чести охранять царскую свадьбу в Кремле.[181]

Спустя пять лет – с 1676 года – имя Алексея Лужина значится в Боярской книге как «дворянин московский в начальных людях»[182]. С этого момента началось стремительное движение в его послужном списке.

В 1677-1678 годах в звании полуголовы московских стрельцов он участвует в захвате и удержании крепости Чигирин в Правобережной Украине.[183]

Вопрос западных границ во второй половине XVII века стоял одной из острых внешнеполитических проблем России. Претендентами на земли Малороссии тогда были Речь Посполитая и Османская империя. По Андрусовскому перемирию 1667 года с Речью Посполитой России отошли Левобережная Украина и Киев. Чигирин располагался западнее этих русских приобретений на подходе к Киеву. Крепость обладала стратегической значимостью, в связи с чем представляла особый интерес для турок.

За время нахождения Алексея Матвеевича Лужина в гарнизоне Чигирина, крепость дважды осаждалась турецкими войсками. Сражения за цитадель были затяжными и кровавыми. Под натиском осаждавших царскому войску пришлось отступать, но, уходя, стрельцы подожгли пороховые склады Чигирина, оставив неприятелю лишь дымящиеся развалины.[184]

Дворянину Лужину за «службу, промыслы и храбрость»[185], а также за то, что «в осаде сидел и всякую нужду терпел»[186], помимо денег, были пожалованы земли в Кинешемском, Алексинском, Тверском и Костромском уездах, а затем и чин головы (полковника) московских стрельцов.[187]

Подмосковное же Григорово с сельцом Мухановым и пустошью Сокольней было куплено Алексеем Матвеевичем у Батюшковых, а ближние сельцо Исаково и пустошь Маньясово у Милославских ранее, ещё в бытность поступления им на московскую службу – в 1658-1659 годах.[188] Нетрудно понять замысел Лужина, собравшего в своих руках несколько соседствующих владений Дмитровского уезда – все они составили единое имение тогдашнего стрельца.[189] На обустройство своего «дворянского гнезда» он потратит около 20 лет, переведя для этих целей на новые земли вокруг Григорова принадлежавших ему крестьян из собственных владений в разных уездах. Каждой переводимой крестьянской семье на переезд полагалась «ссуда хлеба, и на лошадей, коров, овец, свиней и кур и сошных желез и кос и серпов и топоров и всякова домашнева заводу на 50 рублей мелких серебряных денег»[190].

Согласно описанию поместья в Григорове, со всем хозяйским тщанием составленному самим же Лужиным, к 1680 году, помимо само-собой разумеющегося господского дома, там имелось множество сопровождающих построек, начиная с бань и людских изб дворовых, и заканчивая погребами, житницами и отдельными помещениями для всевозможной домашней живности. О намерениях хозяина приглашать в усадьбу дорогих во всех смыслах гостей красноречиво говорила пивоварня на четыре чана и «повалуша» для проведения пиров с пристроенным парадным крыльцом.[191]

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/40418.jpg

Худ. Максимов. Реконструкция усадьбы А.М. Лужина в Григорове.

Учитывая ту педантичность, которую проявил Алексей Матвеевич при составлении этого описания, где нашлось место для выкопанных по его приказу прудов и колодцев, насаженных садов, устроенных конюшенных и скотных дворов, нельзя не усомниться в идее наших соременников, занимающихся жизнеописанием рода Лужиных, о том, что тогда-то и была заложена в Григорове усадебная церковь. Причём идея эта упорно перекочёвывает из одного краеведческого труда в другой, не имея под собой ни тени доказательного документального подтверждения.[192]

0

24

Весь вопрос в том, что в описании 1680 года какое-либо отдельное церковное строение отсутствует. Отсутствует, потому что его не было. Несомненно, какая-нибудь «домашняя церковка» в виде молельной комнаты в первоначальном поместье была, иначе, если бы тогда она не имелась, современники Алексея Матвеевича, говоря нынешним языком, его бы не поняли. Это выглядело бы более, чем неприлично.

Наличие полноценной церкви в усадьбе всегда являлось показателем её статуса и возможностей помещика. Но, прежде всего, строительство храмового здания, как и любое его изменение всегда происходило только после получения соответствующего разрешения Духовной Консистории, которая, к слову, весьма серьёзно относилась к вопросу, сможет ли помещик (а не приход — !) поддерживать церковь в надлежащем состоянии, снабжать утварью и книгами, а также содержать причт. Так, например, для того, чтобы в 1819 году в село Шуколово был назначен новым настоятелем дьякон Алексей Михайлович Громов, свои собственноручные письменные ходатайства и ручательства об участии в содержании храма и клира в Московскую Духовную Консисторию направили «помещик прапорщик Иван Васильев сын Шокуров, прихожанин Александр Ртищев и прихожанин статский советник и кавалер Фёдор Сергеевич сын Лужин»[193].

В архивных документах Московской Духовной Консистории нет соответствующих свидетельств о запросе Алексеем Матвеевичем в 1680-е годы разрешения на постройку храма в Григорове. Можно принять во внимание гипотезу, что искомый документ может быть до сих пор не найден либо не сохранился. Но, например, в сборнике Холмогоровых о церквях в XVI-XVIII веков по Дмитровскому уезду упоминание о какой-либо церкви в сельце Григорове отсутствует. Лишь в Отделе Рукописей Российской Государственной Библиотеки хранится промемория Московской Духовной Консистории о подаче в 1745 году Сергеем Фёдоровичем Лужиным прошения на строительство храма в его вотчине, к чему мы ещё вернёмся.[194]

А пока же на дворе стоял 1680 год. Пустошь Григорово теперь именовалась сельцом. Его же хозяин на два года назначается дмитровским воеводой[195], что, кстати, воздало служивому человеку определённую честь. Воеводами назначались отставные военные, увенчанные боевой славой, но не имеющие возможности продолжать службу в силу ранения или возраста.

В 1687-м за Чигирин от государя Лужину была назначена прибавка «пожалованья к поместному и денежному окладу»[196]. Вероятно, эти годы для Алексея Матвеевича были периодом его наибольшего благосостояния, а также временем, когда он дал своё обещание построить в соседнем Шуколове каменный храм взамен деревянного.

Но исполнить это намерение он не смог. Возведение каменного храма подразумевало определённые затраты, а Алексей Матвеевич до конца своих дней, надо полагать, продолжал активно вкладывать средства в свои владения. Кроме того, им велось несколько судебных тяжб с Семёном Батюшковым: по беглым крестьянам, по отходу в пользу того же Батюшкова сельца Исаково и пустоши Маньясово, а также по взысканию с неуживчивого соседа денег за «бесчестье» Лужина.[197] Всё это также требовало расходов. Есть мнение, что к моменту смерти в 1688 году Алексей Матвеевич влез в такие долги, что, даже продав некоторые свои вотчины в других уездах, не смог полностью расплатиться с кредиторами, и бремя окончательных выплат по счетам в дальнейшем легло на плечи его осиротевшей семьи.[198]

За несколько месяцев до своей кончины хозяин Григорова составил зевещание – Духовную Грамоту – в которой заметил: «После смерти моей жена моя Прасковья от обид и утеснения пойдёт замуж…»[199]

Так и случилось. Через полгода, как Алексея Матвеевича не стало, Прасковья Лужина вышла вторым браком за стольника Гаврилу Суворова и переехала с малолетним сыном Фёдором к мужу в Москву.[200] Григоровская усадьба, тем временем, будет какое-то время пустовать, а все созидательные начинания в ней, предпринятые почившим владельцем, свёрнуты.

Тот факт, что повзрослевший Фёдор займётся храмоздательством в первую очередь не в собственном поместье, а на землях соседа, как было замечено в предыдущем разделе, вызывает одни вопросы. Однако, эта ситуация, когда мальчик из любви к покойному отцу спешил исполнить обет родителя о каменной церкви в Шуколове при непростых финансовых обстоятельствах семьи, не может не тронуть сердце. Здесь на память приходит евангельский сюжет о бедной вдове, пожертвовашей на храм две лепты и, по словам Христа, давшей больше всех.

Собственный усадебный храм в самом Григорове у Лужиных появился лишь при наследнике Фёдора Алексеевича – сержанте лейб-гвардии Измайловского полка Сергее Фёдоровиче. Разрешение на строительство храма будет получено от Консистории в 1746 году[201], а окончание возведения найдёт свою документальную фиксацию тем же учреждением в 1751 году[202].

В то время 28-летний Сергей Фёдорович по причине полученного на службе увечья уже находился в отставке, в связи с чем принял решение удалиться в родовое поместье и заняться его благоустройством.[203]

Его волей в Григорове на въезде в усадьбу появилась небольшая, простенькая, деревянная церковка на каменном фундаменте, имевшая вид вытянутого прямоугольника со скошенными углами и увенчанная двумя главками — одной над алтарём и одной над башенкой-колокольней.

Сергей Фёдорович, как явствует, за разработкой проекта церковного здания не стал обращаться к архитекторам, а обошёлся в процессе его строительства возможностями своих крепостных.

С северной стороны посередине фасада был сделан парадный вход для помещика, устроенный в виде портика-крыльца, поддерживаемого четырьмя дорическими колоннами. Его фронтон под крышей был украшен живописным изображением двух ангелов, несущих на руках плат с запечатленным на нём Нерукотворным Образом Иисуса Христа. Вход для крепостных располагался традиционно – с запада.

По большому счёту, до наших дней основной объём григоровского храма, если не брать в расчёт боковую пристройку советского периода на месте барского крыльца, дошёл почти в первозданном виде. Тонкостью дощатых стен и множеством высоких окон он производит вид исключительно летнего храма. Таким он и был возведён при Сергее Фёдоровиче. Но, при всей простоте архитектуры, храм буквально изобиловал неожиданными и интересными деталями, на умножении числа которых и в дальнейшем делали упор все последующие владельцы Григорова от Лужиных.

Начать хотя бы с того, что над церковью возвышались вызолоченные кресты[204], чего не имелось у большинства храмов уезда. На центральном окне алтаря были выложены витражи со сценами из Нового Завета, что выглядело «чрезвычайно красиво при солнце»[205]. Внутри храм был полон лужинских реликвий, среди которых выделялись два святых образа: упомянутая в Духовной Грамоте Алексея Матвеевича икона Спаса Нерукотворного в серебряном киоте, чьи венец и цата были «резные, с каменьем, обнизаны жемчугом»[206] и старинная подлинная копия с чудотворной иконы Феодоровской Божией Матери, которая, как известно, являлась покровительницей рода Романовых и, вероятно, была привезена Алексеем Матвеевичем из Костромы[207]. Разместили в лужинском храме множество и других родовых святынь, например, два креста с мощами святых.[208] Но когда в конце XIX столетия тогдашнему настоятелю было предложено все их описать, он ответил следующее: «Есть и немало интересного, но всё это стоит большого труда, а при многослужности других занятий не могу отвечать на сей вопрос»[209].

Единственный престол в григоровском храме был освящён в честь Нерукотворного Образа Спасителя, чья история возникновения восходит к годам земной жизни Иисуса Христа. Датой престольного праздника являлось 16 августа (29 августа по новому стилю), когда по богослужебному календарю Церковь воздавала почести и Фёдоровской иконе Божией Матери. Но свой выбор Сергею Фёдоровичу пришлось остановить именно на фамильной иконе Спасителя, поскольку с 1735 года действовал указ, запрещавший посвящать храмы иконам Божией Матери ввиду их подавляющего большинства на территории России того времени.

После окончания строительства и освящения храма, Сергей Фёдорович предпринял попытку переменить название у своего имения на Новоспасское. Например, Примечания к планам генерального межевания Дмитровского уезда за 1767 год содержат такую запись об усадьбе: «Григорово (Новоспасское тож), сельцо Вышегородского стана»[210]. Но тогда как-то не прижилось это новое наименование в практике, к тому же и соседнее село Деденево иногда звалось именем-дублёром Новоспасское, что не могло не привнести определённую путаницу между двумя «Новоспасскими».

То, к сожалению, будет не единственный случай, когда Григорово потеряет своё имя, и также не единственный случай, когда это вызовёт топонимическую и историческую неразбериху. Так, один из казусов связан с тем, что в самых ранних документах пустошь и сельцо Григорово иногда именовалось Григорковым, что приводило и до сих пор приводит к его смешению с деревней Григорково, стоящей на речке Бобровка в двух километрах от усадьбы Лужиных и принадлежавшей некогда вместе с сельцом Семенковым роду Мясоедовых.[211]

Григоровская Спасская церковь с самого начала приобрела положение ружной[212], то есть не обеспеченной выделенной помещиком десятиной земли, а имеющей ругу — материальную компенсацию за отправление служб от помещика.

И хотя у Лужиных в собственности было несколько населённых пунктов в округе, а в их храме первое время даже имелся собственный священнослужитель и прочие клирошане, Спасская церковь стала бесприходной, войдя в приход Успенского храма в Шуколове и составив с ним единое целое.[213] Что вполне понятно – все деревни уже издавна были приписаны к более ранним церквям.

К первой половине XIX века и настоятельское место в Спасском храме будет упразднено. «…в сельце Григорове… прежде находились священник и дьячёк из того сельца Григорова помещика, а как из оных священник и дьячёк померли, служение исправляет приходской села Шуколова священник», — отмечали Клировые Ведомости в 1813 году[214].

Это, вместе со сведениями о продаже нескольких деревень тогдашней владелицей Григорова – Анной Семёновной Лужиной (урождённой Квашниной-Самариной), вдовой Сергея Фёдоровича[215], говорило о новой волне финансовых проблем дворянской фамилии. Масла в огонь подливал старший сын супружеской четы – Дмитрий, которому отец отписал село Воронино Дмитровского уезда. От знавших его людей известно, что он «был мот и своё имение спустил с рук потихоньку от матери, чтобы не огорчить старушки, а может статься, он её и побаивался… Григорово досталось по разделу меньшому брату Фёдору… Братья были дружны меж собой, и чтоб ещё лучше скрыть от матери, что Воронино уже в чужих руках, они положили, когда приезжали каждую неделю в Москву подводы с припасами, с сеном, с дровами, говорить старушке, что привозится все это то из Григорова, то из Воронина; так старушка Лужина и умерла, не зная, что Воронино продано и вся семья только и существует, что Григоровым да московским домом»[216].

Поправить дела семейства смог лишь наследник Григорова – Фёдор Сергеевич, который, к слову сказать, любил свою вотчину и особенно дорожил ею. Он, как и его отец, служил в лейб-гвардии Измайловском полку. Увольнение со службы по слабости здоровья позволило Фёдору Сергеевичу часто бывать в Григорове и принимать там гостей. По их воспоминаниям, он был прекрасно воспитан и имел приятную внешность, но, пережив неудачное сватовство, а следом выйдя в отставку, совершенно охладел к столичной жизни и окончательно перебрался в подмосковное имение.[217]

Своим отношением к Григорову отставной прапорщик также сильно напоминал отца, который в своё время стремился придать родовому поместью вид более основательный, современный, но, вместе с тем, уютный и поэтичный.

Натура Фёдора Сергеевича, по-видимому, была открыта дерзким творческим порывам. Что до их воплощения в бытовом укладе усадьбы, то, к примеру, это именно по его идее в Григорове будут сооружены парники для выращивания необычных для Дмитровского края бахчевых экзотов.

Что же до более возвышенных материй, то после того, как в 1788 году род Лужиных вошёл в VI часть Родословной книги Московской губернии[218], Фёдор Сергеевич задался целью составить и узаконить герб своей фамилии, прежде его не имевшей. Русские гербовники, начатые при имепраторе Павле I, продолжали выходить вплоть до самого октябрьского переворота.

Символ династии Лужиных, внесённый Указом императора Александра I в один из таких гербовников в 1806 году, представлял собой следующее: «Щит изображает в двух полях: в первом, голубом поле – сердце огнепылающее и под оным положены крестообразно, вниз вогнутыми концами две золотые стрелы. Во втором, золотом поле, каменная стена о трёх башнях. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом и на нём – золотою дворянскою короною, из-за коей видны три страусовых пера. Оной же щит украшен по обе стороны золотою резьбой»[219].

Что же таким образом хотел рассказать о себе и своих предках Фёдор Сергеевич?

Шлем, корона, перья, дубовые листья в качестве намёта и французкая форма герба здесь никакой особенной тайны не несут, поскольку все они являлись стандартными атрибутами типических «молодых» дворянских гербов в Российской Империи. Интерес представляет исключительно наполнение.

Во-первых, в данном случае, выбранные цвета полей — голубой и золотой. На языке геральдики голубой означает искренность, ясность, чистоту; золотой же – верность, построянство, силу. Сердце также является знаком преданности, а такой атрибут как стрелы указывает на наличие воинов в сонме предков. Наконец, каменная стена символизирует крепость, храбрость, несгибаемость, силу духа, величие.

По-видимому, герб, авторство которого приписывают Фёдору Сергеевичу, в своей основе являлся посвящением родоначальнику династии Лужиных – Алексею Матвеевичу, отдавшему стрелецкой службе большую часть своей жизни и за неё же получившему дворянство. Также и крепостную стену можно рассматривать как напоминание о жестокой осаде Чигирина, что, вероятно, было самой первой и самой значимой баталией Алексея Матвеевича в чине дворянина. Царские стрельцы тогда отступили, но не сдались; не одержали победы, но и не дали победить врагу.

С определённой долей уверенности можно сказать, что, составляя фамильный герб, Фёдор Сергеевич проецировал на всех потомков родоначальника такие его качества, как искренняя, пламенная преданность царю и Отечеству, а также стойкость и твёрдость помыслов перед лицом испытаний.

Осевший в загородной домашней обстановке Григорова новый его хозяин хотя и прожил всю свою жизнь холостяком, тем не менее, не был позабыт-позаброшен. Частыми визитёрами Фёдора Сергеевича были соседи по имению: Голицыны, Апраксины, Оболенские, Бахметьевы, Шокуровы, Яньковы. В 1795 году он занял место предводителя дмитровского дворянства.[220]

Своим наследником бездетный владелец родового поместья избрал племянника — Ивана Дмитриевича Лужина, сына своего прежде весьма легкомысленного старшего брата. И хотя при данном племяннике, как и при его дяде, Спасская церковь не пережила сколько-нибудь значимых событий и не выделилась чем-то особенным среди прочих цервей уезда, однако она являлась неотъемлемой частью григоровского поместья, а будущий его владелец, как мы увидим, станет самым ярким представителем рода Лужиных. По этой причине будет небезинтересно хотя бы в общих чертах воссоздать действительный образ Ивана Дмитриевича и познакомиться с ним поближе. Ведь, как справедливо считают многие исследователи подобных вопросов, немыслимо представить себе жизнь усадьбы, не связывая её с личностью владельца, его вкусами, характером и судьбой.

К слову сказать, Фёдор Сергеевич взял полное попечение над 18-летним Иваном, когда тот лишился отца. Отец же — Дмитрий Сергеевич — в своё время дослужился до чина полковника, принимал участие в Отечественной войне 1812 года, но умер через три года после её окончания в сравнительно молодом возрасте.

По смерти брата, в 1820 году, Фёдор Сергеевич забрал Ивана из родительского дома в Симбирской губернии и привёз в Петербург[221]. Тогда же он стал участливо ходатайствовать о внесении имени племянника в Родословную книгу, что было весьма желательно, дабы молодого человека заметили при дворе и определили на подающее надежды место службы. Таким образом, в декабре того же года старания Фёдора Сергеевича увенчались успехом — начало будущей головокружительной карьеры наследника было положено, он был принят юнкером лейб-гвардии Конного полка.[222]

Но, конечно, основные достижения в службе зависели от разумения и личных качеств самого юноши. В скором времени случилось так, что он чуть было не загубил все старания своего дяди-попечителя и собственную дальнейшую судьбу.

Проживая в Петербурге, Иван Лужин стал вхож в один из популярных литературных салонов, где обсуждались вопросы искусства и политики. Здесь он, будучи уже корнетом[223], свёл знакомство со многими представителями великосветского культурного сообщества города на Неве. Так, например, младший Лужин стал добрым другом молодому поэту Пушкину.[224]

Но именно тут он узнал и о существовании тайного Северного общества, в которое однажды был ненавязчиво приглашён.

В 1825 году, в ходе следствия по делу восстания на Сенатской площади, появилась бумага с весьма щекотливым для корнета содержанием: «Одоевский словесно показал, что Лужин принят был в Общество Плещеевым. Плещеев же объяснил, что в сентябре 1825 года открыл ему о существовании Общества, имевшего целью введение конституции, и приглашал вступить в оное, и что хотя он склонялся на то, но по причине скорого отъезда его, Лужина, в отпуск, он с ним об Обществе более не говорил. На вопрос о принадлежности Лужина к Обществу и участии в оном все главнейшие члены Северного общества отозвались, что они не слыхали о том»[225].

Разумеется, эти показания были доведены до сведения императора, а Ивану пришлось давать отчёт о своих действиях перед нелицеприятной следственной комиссией. В виду чего бумага имела следующее продолжение: «По высочайшему повелению… Лужин был допрошен. Он отвечал, что с Одоевским никаких отношений не имел, но что Плещеев между шуточного разговора… сказал ему, что есть общество, которое нам даст свободу веселиться, и предлагал вступить в оное; не подозревая, чтобы такое общество могло существовать, и ещё менее, чтобы оное имело политическую цель, отвечал ему шутя, что очень рад вступить в такое общество, где веселятся. Вскоре после сего разговора Плещеев занемог и уехал..; с тех пор он с ним не виделся»[226].

Неизвестно, сколько седых волос появилось у Фёдора Сергеевича пока шло это разбирательство, но, его ли предстательством, родительскими ли молитвами, незадачливый племянник счастливо избежал участи подследственного. Комиссия не выявила в действиях корнета никакой противозаконной активности, и император Николай I повелел оставить показания на него без внимания.[227]

По видимому, будущий обер-прокурор тогда вынес для себя урок на всю жизнь, поскольку дальнейшее его служение престолу будет кристально чистым и безупречным. Это найдёт своё подтверждение во множестве орденов и знаков отличия, которые Иван Дмитриевич получал милостью двух государей, начиная с 1830-х и до самой своей кончины.

До назначения на упомянутую высокую должность он был нечастым гостем в имении дяди в Григорове; вероятно, там он появлялся когда бывал и в Москве – во время отпусков.

Во время одного такого приезда племянник Фёдора Сергеевича попал в столицу на бал к князю Голицыну, где танцевала девица Наталья Гончарова. Один из её танцев был расписан Ивану Дмитриевичу. Там же присутствовали близкие друзья Пушкина, знавшие о давней любви поэта. Вяземский поручил Лужину, когда тот будет танцевать с Натальей, мимоходом заговорить с нею, а затем и с её матерью о Пушкине, чтобы выяснить их отношение к потенциальному жениху. Мать и дочь благосклонно отозвались об Александре Сергеевиче и просили передать ему поклон. Что Лужин и сделал, вернувшись в Петербург. Можно только предположить, насколько важен был тот «поклон» его адресату.[228]

Пройдёт совсем немного времени со дня этого сватовского посредничества младшего Лужина, как он сам свяжет себя узами брака с дочерью героя войны 1812 года, генерала и князя Иллариона Васильевича Васильчикова, Екатериной. Император Николай I весьма высоко ценил её отца и даже как-то сказал о нём: «Государи должны благодарить Небо за таких людей»[229]. О самой же княжне говорили, что она «прекрасная и премилая девушка»[230].

Венчание состоялось в октябре 1831 года в Спасо-Преображенском соборе гвардии. В свадебное путешествие Иван Дмитриевич уехал штаб-ротмистром, а через четыре месяца вернулся на службу уже флигель-адьютантом в свите Его Императорского Величества.[231] Таков был подарок великодушного тестя в честь бракосочетания. Брак, по сути, был неравным, но Илларион Васильевич не стал противиться чувствам дочери, а решил «уравновесить» положение вещей своим щедрым отцовским жестом.[232]

Время, когда молодая чета Лужиных жила в Петербурге, теперь называется «пушкинским», и это была пора салонов – литературных, музыкальных, театральных. Не важно, на какую ступень в своём послужном списке поднимался Иван Дмитриевич, он неизменно был завсегдатаем светских культурных вечеров, питая к искусству неподдельный интерес. В Петербурге же он начал собирать свою коллекцию полотен самых разных художников, а позднее стал одним из 14 членов совета Московского Художественного общества.[233]

Брак с Екатериной Илларионовной складывался вполне счастливо, она родила супругу четверых детей: старшую дочь Веру и сыновей Дмитрия, Василия и Иллариона. С семейством тестя также прочно установились хорошие отношения. В качестве приданного в активы рода Лужиных последовали несколько доходных имений в разных губерниях империи.[234]

Но, спустя два года после рождения последнего ребёнка, Екатерины Илларионовны не стало. Исследователи биографии семейства Ивана Дмитриевича склоняются к мнению, что местом её последнего пристанища стало Григорово, а некоторые из изыскателей утверждают, что даже имелось её завещание быть похороненной именно у лужинской Спасской церкви.[235] Не осталось сведений, бывала ли она там при жизни и имела ли какое-либо положительное впечатление от поместья, но тогда как объяснить, что её выбор пал именно на далёкое от Петербурга подмосковное Григорово, а не на одну из богато украшенных фамильных усыпальниц?

В начале 1840-х овдовевший Иван Дмитриевич едет в Москву записывать младшего сына в Родословную книгу. Процедура осложняется и сильно затягивается из-за бумажной волокиты и бюрократических разбирательств, в результате чего Лужин вынужден значительно задержаться в Москве и продлить свой служебный отпуск, но тут-то его и застигает неожиданная новость: он назначен новым столичным обер-полицмейстером.[236]

Однозначных оценок пребыванию Ивана Дмитриевича на этом весьма непростом посту не было, но как известно, абсолютно всем на свете угодить невозможно.

Тем не менее, современники отмечали его «распорядительность» и «стремление к новшествам»[237], хотя последнее по отношению к полицейскому делу и звучит несколько забавно. Вероятно, это касалось премущественно делопроизводства и оптимизации процессов выдачи удостоверений личности.

Московские простолюдины относились к нему с уважением. Поговаривали, что одно упоминание его имени могло испугать грабителей.[238]

Фрейлина, владелица широко известного литературного салона Александра Россет-Смирнова писала Гоголю следующее: «Лужин – удивительный полицмейстер, Москва отдыхает после Цынского. Он так добр и благороден, вместе и строг, и нравственнен во всех отношениях… Но что может отдельное лицо?»[239].

При этом, ставший вслед за Лужиным московским градоначальником генерал Арсений Закревский выказывал недовольство назначением Ивана Дмитриевича. Арсений Андреевич сам был человеком невысокого происхождения, из перешедших, по выражению Дениса Давыдова, на государственный кожаный диван с пука соломы. Боевой офицер царской армии, вызванный императором Николаем I на должность военного генерал-губернатора Москвы в разгар подъёма европейских революционных настроений, за спиной он получил намертво приставшее прозвище «Арсений I».[240] По отзывам Герцена, «ему казалось, что он был не совсем хорошо окружён, что в приближённых своих он не находил достаточно того «задора», от которого трепетали бы мирные обитатели столицы. Обвинение главным образом падало на Лужина. Из этого не следует, однако, что Лужин был каким-то идеальным существом среди полицейских чиновников Москвы. Он, напротив того, слишком безукоризненно исполнял свою должность, умел при случае хорошо дать в зубы… Но не этого требовалось на столь высоком месте»[241].

Как бы там ни было, после перехода Ивана Дмитриевича на московскую службу, его визиты в родовую вотчину стали регулярными. Однако вполне небезосновательно впечатление, что в сознании владельца дворянское гнездо уже не имело того веса, как это было при первых Лужиных, и, возможно, даже не воспринималось, как таковое.

Условный сосед Ивана Дмитриевича – сын шуколовского священника Гавриил Громов – в своих записях именует поместье в Григорове не иначе как «дачей генерала Лужина»[242]. Вероятно, в середине XIX века этот скромный статус дачи, вменённый чиновником своему подмосковному имению, настолько был очевиден окружающим, что стал притчей во языцех. При обер-полицмейстере, по сути, была спета лебединая песня этого лужинского поместья.

Какой-то особенный лоск при своих возможностях Иван Дмитриевич родовому гнезду придавать не стал. Страстный охотник, он завёл здесь целую псарню и часто приезжал в Григорово стрелять дичь с компанией близких друзей.[243] Сюда же он перевёз из Петербурга свою коллекцию русского оружия, «начиная от лука и копья и заканчивая современной винтовкой»[244], и так, вероятно, провинциальный дом предков стал для обер-полицмейстера неким подобием дворянского «охотничьего домика».

Но только весь этот холодный арсенал стал далеко не единственным украшением григоровского поместья. Сюда же была доставлена часть коллекции ценных картин Ивана Дмитриевича, ведь, как уже было сказано, их владелец к искусству был далеко не равнодушен.[245] Его натура, видимо, требовала этой окружённости искусством, где бы он ни находился, в рабочем кабинете или в провинции. К тому же, наличие хороших полотен не где-нибудь – на даче – задавало вполне определённый тон и перед гостями обер-полицмейстера.

В ту пору ему как члену Художественного общества было сообщено, что в Москве «на Пятницкой… проживает некто Саврасов, и что у этого Саврасова есть сын, молодой человек, который проявляет необыкновенные художественные способности, но отец за это его преследует»[246].

Достаточно было всего нескольких слов Лужина, чтобы Алексей Саврасов в кратчайший срок переехал из отцовской квартиры в дом художника А.М. Зыкова и на другой же день начал посещение художественных классов.[247]

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/92419.jpg

Ещё одна картина, написанная Саврасовым в 1850 году в Григорове — «Камень в лесу у разлива». Утверждается, будто бы на полотне изображён сын И.Д. Лужина с другом — сыном своей кормилицы.

Так состоялось знакомство Ивана Дмитриевича с будущим великим русским живописцем, и так Саврасов оказался в качестве гостя в загородном имении московского обер-полицмейстера.

Перенося на холст вид григоровского имения со Спасской церковью, художник запечатлел на переднем плане утренний променад двух женщин. Некоторые исследователи утверждают, что это фигуры старшей дочери Лужина Веры и его новой жены – графини Натальи Алексеевны Орловой-Денисовой.[248] Здесь неувязка получается при сопоставлении даты написания картины, а это был 1850 год, и временем, когда графиня стала хозяйкой Григорова, «Лужинихой»[249], как на своём наречии её звали крестьяне.

Дело в том, что брак с Иваном Дмитриевичем в её жизни также был вторым. Прежде Наталью Алексеевну выдали за принадлежащего к казачьей династии графа Николая Васильевича Орлова-Денисова. Самого же графа пристрастие к вредным привычкам сгубило в 1855 году.[250]

Лужин познакомился с ними в 1840-х в свою бытность московским чиновником. Как судачили столичные сплетники, он сразу же влюбился в графиню. Высокая и дородная Наталья Алексеевна, по замечанию современников, «походила более на здоровую русскую крестьянку, чем на красивую великосветскую даму, но доброта и приветливость её вошли в Москве в поговорку; а совместная жизнь с любимым ею, но вечно нетрезвым мужем служила доказательством её кротости и замечательного терпения»[251].

Супруги Орловы-Денисовы жили в Москве в фамильном особняке, имевшем на одном из фасадов скульптурное изваяние казака, как символ происхождения рода. Лужин часто бывал в гостях у графа, из-за чего стал объектом острот в своей среде, мол, у Николая Васильевича в доме постоянно можно видеть трёх казаков: одного – в самом доме (хозяина), другого – на доме (скульптуру) и третьего – у подъезда (обер-полицмейстера по должности всюду сопровождал казак).[252]

Едва в 1855-м Наталья Алексеевна овдовела, Иван Дмитриевич сделал ей предложение.[253]

Потому-то и нет твёрдой уверенности, что картина Саврасова несёт в себе образ одной из последних владелиц Григорова от Лужиных, разве только тогда, в 1850-м, она с супругом была у Ивана Дмитриевича в гостях.

Зато этот образ, хотя и вполне бытовой, как и впечатления о самом помещике, сохранился в воспоминаниях потомков бывших лужинских крестьян, что в 1990-х были процитированы исследователями истории края в книге «Чтоб не распалась связь времён…»

Например, жительница деревни Муханки Евдокия Васильевна Баранова (1904 г.р.) рассказывала: «Была Лужиниха, её муж был граф над всей Москвой, и моя бабушка ходила на барщину к ним. Два дня в неделю. Оттуда идут с песнями: там выпить дадут, угостят… Отцу лет пять было, а некому было оставить. И он с бабушкой ходил. А там всякие машины были: косилки, сеялки, веялки. Покаместь там бабушка работала, он залез в косилку что-ли, и палец отрезал на руке. Его тут же повезли в больницу, в Москву. Лужин узнал, что мальчик в ихнюю косилку попал – и целый головной платок гостинцев, целый узел несёт. Сам граф пришёл мальчишку навещать…»[254]

Ещё будучи на своём ответственном посту, Иван Дмитриевич был произведён в генерал-майора царской свиты, затем, в 1854-м, последовало назначение на должность курского губернатора, ещё через два года — харьковского…

В Москву он вернётся только после выхода в отставку в 1860 году. Как сообщается в одном из биографических справочников, он бы ещё служил, но сам подал прошение, так как неожиданно столкнулся с враждебностью и противодействием его карьере со стороны родственников второй жены. [255]

В 1861 году Иван Дмитриевич освободил всех своих крепостных в Дмитровском уезде и составил завещание по Григорову. После его смерти имение должно было в равных частях перейти трём сыновьям: Дмитрию, Василию и Иллариону.[256]

Таким решением Иван Дмитриевич, хотел он того или нет, по сути, положил конец целостности вотчины, которую с таким тщанием собирал его предок из царских стрельцов. Если ранее имение всегда переходило одному члену семьи, и не было надобности его дробить на части, то теперь владельцев было три, и каждый из них пошёл по жизни своей дорогой. Это не могло не сказаться на судьбе подмосковной, которая в глазах наследников, возможно, выглядела уже довольно блёкло.

Им было из чего выбирать. От родителей братьям доставались прочие владения Лужиных и Васильчиковых. В конце концов, у них были отцовские генеральские дома в Москве и Петербурге. Фактически, после смерти своего титулованного отца, в Дмитровском уезде остались Дмитрий и Василий; Илларион уехал в имение в Симбирской губернии, откуда Иван Дмитриевич в своё время был взят дядей на воспитание.[257]

Умер Иван Дмитриевич в апреле 1868 года и, как мы уже говорили, вероятнее всего, был похоронен рядом с Екатериной Илларионовной у церкви в Григорове.

Вернёмся ненадолго к эпитафиям на захоронениях у Спасского храма, зафиксированным в начале ХХ века «Провинциальным Некрополем»: «Лужины Димитрiй, Iоаннъ, Екатерина. Безъ датъ. с. Григорово Дмитровского уезда Московской губернiи, при домовой церкви»[258].

Краевед В.Н. Ясинская приводит любопытное, заслуживающее серьёзного восприятия размышление в этой связи: «В генеалогии рода Лужиных, составленной Н.П. Чулковым, есть только один Иван – это московский обер-полицмейстер в 1845-1854 годах Иван Дмитриевич, и одна Екатерина – его первая жена Екатерина Илларионовна, урождённая Васильчикова. Дмитриев в роду Лужиных было два – отец Ивана Дмитриевича и его сын Дмитрий, места захоронений которых неизвестны. Но поскольку отцу Ивана Дмитриевича Григорово никогда не принадлежало, можно предположить, что при Спасской церкви был похоронен сын Ивана Дмитриевича. Известно, что Лужиных хоронили в Москве на кладбищах Новодевичьего и Донского монастырей, но там нет ни Димитрия, ни Иоанна, ни Екатерины. В некрологе, опубликованном 18 апреля 1868 года, не сказано, где похоронен Иван Дмитриевич, что само по себе довольно странно и наводит на мысль, что, возможно, существовало завещание – похоронить в родовой вотчине и именно так – указав только имя»[259].

Другое возможное объяснение такому скромному увековечению мы уже видели в предыдущей главе об Успенском храме в Шуколове, возле которого в 1904 году подобным же образом был погребён другой сын Ивана Дмитриевича — Василий. Логично выглядел и перенос в 1905 году трёх могил из Григорова в Шуколово: это объединило скончавшихся членов одной семьи в пределах одного некрополя. Старожилы утверждали, что это захоронение было сделано примерно в 5 метрах от входа в церковь с правой стороны.[260]

Какой же след в истории поместья и Спасского храма оставили последние Лужины?

Через 10 лет после смерти Ивана Дмитриевича настоятелем Успенского и Спасского храмов была составлена неоднократно упоминавшаяся метрика, и по Спасскому констатировалось не только хорошее состояние постройки, но и большое количество хранившихся святынь, таких как мощи и древние иконы. Может, это было накопленное веками наследие предков, а может, приобретения генерала Лужина и подарки ему вследствие его выского положения. Из подписанных икон были лишь две: Покрова Пресвятой Богородицы с дарственной надписью Марии Лужиной, написанная в 1813 году в память избавления от французов, и подлинная копия Фёдоровской иконы Божией Матери, писанная нерихтчанином Борисом Григорьевым. Также особо имелся ковчежец с двумя двухвершковыми чрезвычайно старинными иконами, которым, по оценке священнослужителя, было более 200 лет. В храме находились и другие старинные иконы, но священник, к сожалению, не взял на себя труд их перечислять, сославшись на то, что в метрике «не хватает места для описания их».[261]

Вообще же, анализируя имеющиеся данные о последних Лужиных, можно прийти к следующим выводам: в конце XIX — начале ХХ века из трёх законных наследников по завещанию имением фактически владел только Василий Иванович со своей семьёй. Его брат Дмитрий, вероятно, умер вслед за отцом. В любом случае, никаких подробностей о его судьбе до нашего времени не дошло. Илларион же жил в дедовом поместье Вечерлей, где и скончался в 1890-м.[262] Сведений о том, были ли последние два брата семейными людьми, также нет.

Это важно выяснить, потому что в постреволюционных краеведческих изысканиях относительно Григорова упоминаются лишь два лица дворянской фамилии: «старуха, вдова Лужина»[263] или «старая барыня»[264] и «её дочь – учительница в Москве»[265].

О штаб-ротмистре Василии Ивановиче Лужине известно, что в конце XIX века в Григорове его попечением открылась начальная школа для крестьянских детей. Также совокупность разнообразых источников, которые будут в дальнейшем приведены, даёт понять, что конкретно у него была жена и, как минимум, одна дочь.[266]

Одну из этих женщин звали Лужина Екатерина Васильевна. На её имя в официальных документах 1910-1911 года записан ряд недвижимого имущества в Дмитровском уезде.[267]

Теперь можно попробовать разобраться в судьбе последних лет Григорова как усадьбы, чтобы отсюда перейти к судьбе Спасской церкви.

Со смертью Василия Ивановича в 1904-м его наследницы начали по частям распродавать доставшуюся ему долю вотчины. Первым покупателем был некто Михаил Степанович Некрасов, которого лужинские крестьяне считали почему-то «начальником Сберкассы»[268], ибо за приобретамый у них нехитрый деревенский провиант он рассчитывался исключительно новыми деньгами. Семье Лужиных этот человек, по-видимому, приходился хорошим знакомым. Его семье было позволено жить с вдовой Василия Ивановича и его дочерью в григоровском господском доме вплоть до постройки Некрасовыми собственного жилья на только что купленных землях.[269]

В то же время, в труде «О самых первых кохозах» Василия Васильевича Минина мы читаем: «В 90-х годах вдова Лужина продала это имение дворянке Фон-Вендрих, которая благоустроила его, закупив машины, организовав хозяйство». Но, как мы уже сказали, Василия Ивановича не стало в 1904 году. Ошибки здесь быть не может, дату подтверждает «Провинциальный Некрополь» 1911 года.

Даты двух купчих на лужинские земли, что имелись в семейном архиве наследников Некрасова — 1906 и 1914 годы.[270]
Если брать в расчёт вдову обер-полицмейстера, то никаких прав на имение, согласно завещанию, она не приобрела, и сама умерла в 1884 году.[271]

Нельзя, конечно, отметать версию, что Минин тогда как не вполне опытный краевед и не-документалист исходил исключительно из устных непроверенных преданий, где дата была названа примерно, но видится вполне правдоподобным, что та продажа лужинских земель, только не всего имения, а его одной третьей доли, в 1890-х могла быть сделана вдовой Иллариона Ивановича сразу по его смерти. Так случалось часто, тем более, что семья данного наследника, если она имелась, проживала в Симбирской губернии и накакого физического касательства к подмосковному имению не имела.[272]

Через два года фон Вендрих продаёт своё григоровское хозяйство государственному деятелю, выходцу из старинного шведско-немецкого рода барону фон Таубе (вероятнее всего, Михаилу Александровичу фон Таубе, с 1917 года члену Государственного Совета от фракции «правых»). Как выяснил Минин, «барон довёл имение до большой доходности, опять уж путём интенсивного животноводства, имея опытную управительницу, а сам, живя в Петербурге, приезжал сюда только как на дачу летом»[273].

Время, когда фон Таубе осуществлял на землях поместья своё предприятие, прекрасно запомнилось крестьянам окрестных лужинских деревень: «Лужина мы не застали. Таубе жил в Ленинграде, у царя, — рассказывала, например, всё та же Евдокия Васильевна Баранова. – Сам он немец был, а жена была русской… Здесь была заведующая Фанни Абрамовна. Она тоже немка. Она руководила имением Таубе… Напротив, около дома отдыха, Некрасов жил. У него была дочь Валя, подруга дочери Таубе. Она говорила: «Зачем принимаете деревенских девочек?», а она (Нина Таубе) отвечала: «А я деревенских девочек люблю…» Нина была ровесница нам. Она нас принимала, деревенских»[274].

Таким образом, можно сделать вывод, что барон владел григоровскими угодьями в одно время с Некрасовыми, но с одним отличием: вдова Василия Ивановича свою часть барского дома Некрасовым не продала, а продолжала там жить, поскольку идти ей, видимо, больше было некуда. Фон Таубе же, напротив, приобретя землю, приобрёл и пропорциональную часть особняка, куда его дочь Нина водила в гости деревенских девочек. Перед Евдокией Барановой тогда лужинский дом предстал в таком виде: «Там у них был сад. Тропочки песком посыпаны, по обоим сторонам цветы… Яблоки… Дом двухэтажный, деревянный, небольшой. Мы наверху не были, а внизу были. Корридор был, и по обеим сторонам — комнаты: где залы, где спальни… Внутри всё старинное было, всё хорошее… И всякие музыки, и рояли, и гитары… От дома, как шоссе, дорога, посыпанная песочком, и тоже с обоих сторон цветы, и аккурат в церковь в дверь. А мы ходили – с другой стороны вход был. У них был террас во весь дом, прямо из терраса они ходили в церковь»[275].

Верхние комнаты дома, вероятно, остались в распоряжении «старой барыни». По впечатлениям жительницы деревни Стрёково Евдокии Ивановны Чукулаевой, которой в период фон Таубе было около 10-11 лет, сама вдова Лужина «приятная была, хорошая, ласковая… Всех приглашала и всех угощала. И всем помогала, кому бедно было… к старой барыне мы ходили в церковь, в Успеньев день. Она пряничка нам даст, конфеточку. Всем-всем»[276].

Ей вторила тёзка-сверстница из Муханок: «Был праздник у нас. Успеньев день. Они заказывали обедню, и всех, кто в деревне есть, созывали, а после обедни угощали гостинцами. Сколько всего было… Оделяли всех деревенских: и детей, и взрослых»[277].

Наследникам Ивана Дмитриевича надо отдать должное: родовой Спасский храм до самого конца оставался исключительно «за Лужиными» и на их попечении. Как и полагалось, в Шуколове по-прежнему заказывали службы, сохраняли радостные традиции «Успеньева дня», а в крестьянскую школу к детям в установленное время приходили учителя и священники.

Сегодня, силой нашего воображения, мы вольны «с высоты» своего времени наблюдать печальное раздробление и конец некогда процветающей усадьбы. Однако, посмотрим на это глазами последних Лужиных – как из рук постепенно уходят усадебные земли, а в доме предков и по дорожкам садов, пусть и на законных правах, уже бродят посторонние люди.

На этой «волне» вдова Василия Ивановича инициирует перенос праха предков в более надёжное и нейтральное пристанище – в церковную ограду шуколовского храма, надеясь, вероятно, спокойно дожить остаток своих дней в светёлке фамильного дома и лечь рядом с мужем у стен Успенского храма. Но человеку дано только предполагать…

Нарастал внешний конфликт России и Германии, напряжённость отношений сказывалась во всех слоях населения от столицы до провинции, росли антинемецкие настроения.

Едва началась Первая Мировая война, «русскому немцу» фон Таубе решили показать на дверь. Помимо прочего, если верить более поздней пролетарской периодике, при нём в Григорове, якобы, были заведены следующие новые порядки, каких не было даже при Лужиных. Крестьянам было запрещено проходить через территорию имения и собирать грибы и ягоды в прилегающих лесах. Для соблюдения этих императивов бароном на дорогах были установлены шлагбаумы, а по лесам ходили патрульные. Чтобы поселяне могли попасть из одной деревни в другую, не нарушая границ усадьбы, им был устроен далёкий обходной путь.[278]

Ориентировочно на Пасху 1915 года в барском доме вспыхнул сильнейший пожар. У очевидцев не было сомнений – это не случайность, а намеренный поджог или даже подрыв. По их словам, спасти тогда из пламени не удалось ни единого предмета интерьера.[279] У Минина мы даже читаем, что в огне погибли дорогие лужинские коллекции картин и оружия.[280]

Когда барон приехал на пепелище, искать виноватых не стал. Обошёлся снисходительно и с управляющей, которая «на себе волосы рвала, думала её обвинят»[281]. Фон Таубе оптимистично заключил – построим новый кирпичный дом, но исполнять своё намерение не торопился.[282] Минин объясняет это тем, что внутри барон всё равно кипел от гнева, сожалея об утрате раритетов.[283] Деревенские же считали, что, хотя «революция ещё не началась, но уже там уж они знали, что будет»[284].

Как бы там ни было, фон Таубе продал своё предприятие другому «коммерсанту» – бывшему приказчику из столицы Щавелеву. Минин, столкнувшийся с натурой нового владельца Григорова на собственном жизненном пути, нелестно пишет о нём как о «спекулянте-мануфактурщике, внезапно разбогатевшем в Москве»[285], и так обрисовывает новое существование усадьбы: «Щавелев повёл, было, просто меркантильное хозяйство, ферму всю ликвидировал, а землю засеивал простыми беспородными культурами: рожь озимая и овёс. Благодаря многовековой заправе почвы удобрением и, в особенности, рациональному уходу при Таубе, эта земля давала ему прекрасные урожаи, и он продавал овёс и сено, где только можно было повыгоднее. Приведу пример из личного знакомства с его коммерческой деятельностью. Меня хозяин Икшинского завода послал закупить у него овса – сколько продаст. Щавелев показал мне сарай, в котором был сложен необмолоченный овёс: вот, сколько намолотите – берите (по баснословной цене). Солома – его, молотилка и веялка – его, а рабочие – наши с завода, т.е. он убирал по осени сжатые зерновые в многочисленные сараи, которые раньше были нужны для фермы, и, как видите, не тратился на обмолот и просеивание, а предоставлял это покупателю. Пришлось так и нам делать, потому что надвигавшийся голод уже заставил искать выход из положения… В марте 1919-го… мы приняли из всего животноводства Таубе — 2 лошади, 2 коровы и 4 овцы…»[286]

Особенную иронию у автора этих мемуаров вызвала идея Щавелева переименовать «старинное барское лужинское Григорово в «Верино» по имени своей любовницы Веры»[287].

У Евдокии Барановой впечатления от дельца тоже остались не самые лучшие: «Года три-четыре у Щавелева ходили мы на барщину. Скотины было столько – всё обнавозят… Всё усохнет – нас бить заставять. Лет по 10-12 нам было. Чтобы вся земля была покрыта, чтобы всё ровно разбить. У нас мозоли на руках были»[288].

После государственного переворота в 1918 году Щавелев из имения исчез, но где-то там всё ещё ютилась старушка Лужина, благо, помимо господского дома, предки её мужа отстроили несколько пригодных для жилья помещений для бывших дворовых. Место её обитания прослыло тогда в среде новых властей «Лужинской дачкой»[289].

Деденевский волостной исполком, в лице заведующего земельным отделом — мухановца Петра Барбина — поручил охрану имения родственнику заведующего – вернувшемуся из армии бывшему щавелевскому батраку Григорию Барбину из тех же Муханок. Вознаграждением за охрану, по Минину, стала «Лужинская дачка», в которой ещё жила «старуха, вдова Лужина», но которую охраннику тогда всё равно разрешили разобрать и перенести в свою деревню.[290]

О последних днях супруги Василия Ивановича у Минина же мы читаем следующее: «Старуха ушла в Шуколово на квартиру, некоторое время побиралась и умерла. Ещё до смерти она, с помощью дочери – учительницы в Москве, наняв шуколовских крестьян, разбила каменный склеп с прахом нескольких поколений Лужиных и перенесла эти кости на шуколовское кладбище, по её словам, затем, что большевики, если возьмут имение [в Шуколове], осквернят прах прародителей и её мужа»[291].

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЛУЖИН Иван Дмитриевич.