Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.


МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.

Сообщений 41 страница 50 из 71

41


1826 г.

[Сентябрь]. В Тифлисе было две невесты, на коих все обращали глаза: дочь покойного артиллерии генерал-майора Ахвердова и дочь совестного судьи Перфильева. Первая была скромная и весьма хорошо воспитанная девушка, но жила с мачехою своею,

76

женщиною, которая по правилам своим пользовалась всеобщим уважением, но по смерти мужа своего, управляя оставленным имением сирот, по незнанию своему, почти совсем истребила оное. Как тому более всего способствовал род жизни, который она вела несообразно своему и их состоянию, то и можно почти сказать, что имение сие было промотано, хотя и без всякого дурного умысла со стороны Прасковьи Николаевны Ахвердовой. Она была обижена и обманута теми людьми, коим доверяла управление имением своим в России. Содержась давно уже имением сирот, коих она была попечительницей, она едва уже находила средства к дневному содержанию своему и семейства своего. Но при всем том вечеринки, балы, выезды, наряды шли прежним порядком и умножали долги ее. Красота и воспитание Софьи Ахвердовой привлекали в дом ее множество гостей. Многие в нее влюблялись, но не приступали к женитьбе, опасаясь расстроенного состояния дел ее. Брат Софьи Федоровны1 был отправлен в Петербург в Пажеский корпус, где о воспитании его имели мало попечения. Прасковья Николаевна имела еще собственную дочь, лет 10-ти, которую она также воспитывала весьма хорошо. В доме жила еще двоюродная сестра нынешней жены моей, Ахвердова. В числе женихов для Сонюшки выбирали разных людей, коих нравственность и правила, по легкомыслию Прасковьи Николаевны, казались удовлетворительными. В таком роде был один грек Севиньи, плут скаредный и обманщик, который говорил хорошо по-французски и обольстил старуху до такой степени, что она обручила за него Сонюшку, когда ей было только 12 лет; но подложные письма его и все поведение были открыты Грибоедовым, который в сем случае поступил по-рыцарски: он изгнал его из круга дома сего2. Севиньи скоро уехал в Россию, где обнаружил себя фальшивыми паспортами и кражею3. Имение детей покойного

77

Ахвердова состояло из дома и сада в Тифлисе, которые Прасковья Николаевна стала разыгрывать в лотерею. Собранные до сих пор 44 тыс. рублей были из опеки взяты опекуном князем Чавчавадзевым, который уплатил оными собственные долги, частью передав попечительнице, и не в состоянии был платить исправно проценты. Попечительница продавала вновь билеты, записываемые на приход в капитал, которого давно уже не существует. Приязнь между обоими семействами была причиною, что до сих пор не было никаких исков; их и вперед не будет; они оказались бы тщетными. Не менее того имение сирот исчезло, деньги за билеты взяты, и лотерея уже восемь лет осталась без розыгрыша. Все сии обстоятельства устрашали женихов.

В то время была еще другая невеста в Тифлисе, славившаяся своею красотою, искусством петь и танцевать, недавно прибывшая с отцом своим, полька Александрина Перфильева. Отец ее, прибывший на службу в Грузию с семейством своим, был вскоре по покровительству Ховена назначен совестным судьею. Дом их имел все признаки шляхетского происхождения; но Александрина, вскружившая многим молодым людям голову, не могла никогда занять меня, хотя многие и предназначали мне ее в супруги. Непомерное желание нравиться и слухи об упрямых свойствах ее достаточны были, чтобы совершенно отклонить с моей стороны всякий иск или желание принять ее в жены. Еще перед выездом моим из Тифлиса я предупредил Мазаровича о желании моем и выборе и просил узнать о состоянии дел Ахвердовой и о расположении ее, но с тем, чтобы не об’яснять ничего. В Джелал-Оглу я получил ответ его. Я мог видеть, что она ничего не имела; но я не искал состояния, а жену.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

0

42

1827 г.

В начале года я опять приехал из Манглиса1 в Тифлис, но с твердым намерением не отлагать более избрания себе супруги. Мазарович, коему я в прошлом году перед походом говорил о намерении моем жениться на Ахвердовой, тогда же писал к мачехе ее, и, как я после узнал, избираемая мною невеста не

78

из’явила мачехе1 своей совершенного согласия быть за мною замужем, о чем, кажется, не было говорено Мазаровичу, который не мог сомневаться в успехе сего дела. Впрочем, я ему не поручал никакого ходатайства, и никому не поручал оного, желая сам все кончить, как сие и случилось без чьей-либо посторонней помощи. Я не колебался в выборе себе невесты и не помышлял избрать Александрину Перфильеву или дочь князя Арсения Бебутова, но устремил мысль на нынешнюю жену свою, хотя и не чувствовал к ней сильной страсти и хотя мне несколько нравилась княжна Нина Чавчавадзе; но ее лета2, ум и воспитание далеко отстали от тех же качеств Сонюшки Ахвердовой3. Я совещался с Мазаровичем, дабы узнать в подробности те обстоятельства, которые затрудняли меня в решении, а именно состояние дел ее, сношения с мачехою и тот обширный круг всякого народа, который ежедневно наполнял их и который бы я весьма желал удалить от себя.

Я узнал от Мазаровича, что хотя и нельзя было ожидать приданого (потому что все имение, оставленное ей и брату ее покойным отцом, было запутано, повидимому, беспечностью опекуна князя Чавчавадзе и неумеренностью мачехи ее), но долгов она не имела, и сего мне было достаточно, ибо я не искал богатства, а искал жены. О состоянии мачехи я также узнал, что оно было в самом расстроенном положении, что она была вся в долгах,

79

но что долги сии нисколько не падали на сирот. Насчет шумного круга, посещавшего дом ее, Мазарович уверял меня, что с появлением моим он весь разойдется, и сей последний предмет один только мог меня затруднять. Впрочем, дабы иметь лучшие сведения, я обратился к Грибоедову, коему состояние дел ее было известно1. Он достал мне какую-то таблицу, по коей видно было, что долги старухи простирались сверх 30.000 руб., что имение падчерицы ее, хотя и полагалось налицо, но что оно было все почти издержано старухою. Оно состояло из дома и сада, которые были заложены и сверх того разыгрывались в лотерею уже 7 лет в 80.000 руб.; деньги, за билеты вырученные, более 40.000 руб., были издержаны; выхлопотанные Алексеем Петровичем в пользу вдовы сей от государя 20.000 руб. были им удержаны в пользу сирот и отданы в Приказ Общественного Призрения, но опекуном взяты. Он по ним обещался платить проценты в пользу сирот, но не делал сего, и проценты добывались старухою, продававшею вновь билеты и записывавшею их на приход в капитал, коего таким образом собралось 44.000. Но между тем опекун был ей порукой в займе у другого лица денег. Довольно ясно было видно, что ни дома, ни имения сего более не существовало, но меня сие не беспокоило. Кроме того, имелся еще дом и пять дворов крестьян, которые давали небольшой доход и коим пользовалась старуха; но и сие не могло остановить меня. Касательно сношений моих со старухою, Грибоедов уверял меня, что он на моем месте всячески старался бы удалить ее в Россию после свадьбы, в чем он был совершенно справедлив. Он сам был весьма рад намерению моему и всячески старался склонить меня в деле, коем не нужно мне было посторонних советов, почему я и не просил его дальнейшего участия. Но тут же, при об’яснениях, сознался я ему, что Нина Чавчавадзе мне более нравилась, а он сознался, что был неравнодушен к Ахвердовой, но не помышлял о женитьбе, потому что не имел состояния.

Я не имел с Грибоедовым никогда дружбы; причины сему были разные. Поединок, который он имел с Якубовичем в 1818 г., на коем я был свидетелем со стороны последнего, склонность сего человека к злословию и неуместным шуткам, иногда даже

80

оскорбительным, самонадеянность и известные мне прежние поступки его совершенно отклонили меня от него, и в сем случае, хотя доверенность, мною ему сделанная, сближала меня с ним некоторым образом, но не склонила меня к нему с лучшим душевным расположением, и я до сих пор остался об нем мыслей весьма невыгодных насчет его нравственности и нрава.

Между тем слух, не знаю на чем основанный (ибо я оному повода не давал), разнесся по городу, что я женюсь на Перфильевой. Так как я не был оному виною, то я и не заботился о прекращении оного, и оставил всех в заблуждении сем, более скрывавшем действия мои для достижения предполагаемой мною цели1.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Княжна Нина Чавчавадзе вышла в сем году замуж за Грибоедова2. Дело сие сделалось внезапно, пока мы находились под Ахалкалаками. Кажется, что сему способствовала Прасковья Николаевна, коей слишком короткое обхождение с Грибоедовым и даже дружба с ним весьма предосудительны и не могли мне нравиться, когда я весьма далек от того, чтобы иметь хорошее мнение о человеке сем. Мне даже не могло посему быть и приятно, что он был принят, в отсутствие мое, в доме, коего я хозяин, как самый ближайший родственник. Нет сомнения, что Сергей Николаевич Ермолов не мог быть супругом Чавчавадзевой; но, зная его добрый нрав и честные правила, я бы всегда предпочел его в сем случае Грибоедову, на правила коего не мог бы я положиться. В сем случае руководствовали родителями разные виды, кроме доверенности, которую имели к жениху. Он был назначен министром к Персидскому двору, получил непомерно большое содержание, получал от государя по представлениям (Паскевича,

81

коему он вдобавок был по жене двоюродный брат) большие денежные награждения. Все сие способствовало ему, и он получил весьма скоро согласие родителей. Князь Александр [Чавчавадзе] так поторопился в сем случае, что даже не уведомил меня о том предварительно, как мы о том уговорились при прекращении ходатайства моего о Сергее Николаевиче, коему следовало бы сперва отказать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Курганов не прекращал своих доносов1, и я недавно слышал, что Эристов и Мухранский, до смены Алексея Петровича, ходили по ночам, переодетые в бурках и грузинских шапках, к Паскевичу, показывая через сие опасность, в которой находились, если бы были открыты. Обстоятельство сие истинное и дает понятие как о предосудительном расположении друг к другу начальников, так и о глупости доносчиков.

Не подвержено почти сомнению и то, что Грибоедов в сем случае принял на себя обязанности несогласные с тем, чего от него ожидали его знакомые2. Казалось бы, что и самые связи родства, в коих он находился с Паскевичем, не должны были его склонить к принятию постыдного звания доносчика3.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нас обвенчали 22 апреля 1827 г. Мы выехали из церкви вместе и приехали в дом к Прасковье Николаевне, где она уже ожидала нас с Алексеем Петровичем, Мадатовою4 и

82

Чавчавадзе1. За ужином присутствовали только вышеозначенные лица и приглашенные еще Мазарович с женою. Грибоедов приехал без приглашения. Вечер был скучный. Алексей Петрович засел играть в вист; жена моя была в большом замешательстве от столь быстрого переворота в жизни ее. В первом часу ночи раз’ехались, и я пошел с женою наверх в приготовленные для меня комнаты...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Накануне выезда своего Алексей Петрович2, прощаясь со мною в квартире младшего Вельяминова, отвел меня в сторону и предупредил меня, чтобы, невзирая на доверенность, которую ко мне оказывали, я никому из вновь прибывших не верил и, обращаясь со всеми по долгу службы, лично вел бы себя осторожно: ибо они показывали мне доверенность свою только по необходимости, которую во мне имели. Он предупредил меня, чтобы я не полагался на получение скоро места начальника штаба, которое мне обещали3, потому что Паскевич для сего выписывал одного генерала из России, который должен приехать, и прибавил, чтобы я наблюдал за сим и вел бы себя согласно с сим и что я неминуемо сам замечу намерения их. Я благодарил его за совет, но не мог ничего заметить до самого приезда графа Сухтелена4, о коем я узнал в Аббас-Абаде за несколько дней до приезда его в армию.

Я, помнится мне, тогда же сообщил слова Алексея Петровича Грибоедову, спрося его, справедливо ли сие; но он мне отвечал таким голосом, будто Паскевич не имеет сего в виду, что я более не мог бы усумниться в искренности намерений Паскевича относительно меня, если бы совершенно верил Грибоедову, который о сем, кажется, давно уже знал.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[Май]. Часто повторявшееся состояние исступления, в которое приходил Паскевич без всякой причины, возродило в нем,

83

наконец, желчную болезнь, с коею он через несколько дней своего пребывания в Шулаверах и выехал в Джелал-Оглу.

По прибытии в лагерь за Бабьим Мостом болезнь его усилилась до такой степени, что к ночи, казалось, уже было мало надежды к его выздоровлению. Видя, сколько потеря его могла произвести беспорядка и помня обещание, данное мною Дибичу1, не оставлять его и быть терпеливым, притом же руководимый человеколюбием, я принял личное участие в его болезни и вместе с Грибоедовым, который ему был родственником, не оставлял его и служил как ближнему, стараясь сколь возможно его успокоить и помочь ему, о чем он и отозвался однажды благодарностью.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[Июнь]. Однажды, потребовав меня к себе, Паскевич вспомнил о давнишнем намерении правительства нашего завоевать Астрабад и приказал в ту же минуту написать о сем предположение, которое он хотел послать к Дибичу. Я отвечал ему, что сие должно было основать на подробных сведениях о морских и провиантских средствах наших в Астрахани и Баку, что мне было неизвестно, и потому я не мог взять на себя положения сего, особливо в столь короткое время, как он сего требовал. Он отнес ответ сей к недоброй воле моей и приказал непременно сделать, говоря, что я там был и должен все знать. Видя, что нечего делать, я занялся сим делом и через несколько часов представил ему записку, в которой были самые неосновательные предположения по сему предмету, что оговорено было и в самом рапорте, изготовленном мною от Паскевича к Дибичу. Записка сия, которая ровно не могла ни к чему служить, сначала ему понравилась, и он принял меня ласково; но, по прочтении рапорта, ему показалось что-то в ней несогласного с его образом мыслей, и потому он начал перемарывать оную и поправлять. Паскевич читал и перечитывал рапорт сей, но сам не постигал его; наконец, по обыкновению своему, рассердился и, сказав, что он неверно списан, приказал к себе принести черновой, нашел его во всем сходным с подлинником, наставил еще точек и запятых, так что смысл оного совершенно уже затмил, и отдавая мне оный для отправления: «Voila, monsieur», — сказал он, — «comme il

84

faut strictement observer la ponctuation; tout dépend de là». Я не мог смеяться; но вышел из комнаты, встретил Грибоедова, которому и об’яснил, сколько я затруднялся послать сию бумагу к Дибичу, прося его совета, как поступить в сем случае. Он мне сказал, что делать было нечего и что рапорт надобно было так отправить, что я и сделал; но, кажется, на оный и ответа не было, по крайней мере, ответ сей мне в руки не попадался. Я старался достать список впоследствии времени с сего донесения, дабы поместить оный, как редкость, в сии записки, которые я предполагал всегда продолжать; но не нашел к тому средств и оставил дело сие, которое могло подвергнуть меня большим неудовольствиям.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[Июль]. Я продолжал заниматься еще своею обязанностью и в ту же ночь пришел еще к нему [Паскевичу] с докладом. Он тогда был занят реляциею о победе над Аббас-Мирзою, которая никак не клеилась по его желанию. Писал ее Вальховский, писал Грибоедов1, и все не выходило того, что ему хотелось. Просмотрев со мною принесенные бумаги, он обратился ко мне с дружеским видом: «Mon cher général», — сказал он, — «faites moi l’amitié d’écrire de ma part un mot au général Sipiaguine, pour le prévénir de la victoire, en lui disant que les dètails ulterieurs viendront à la suite». Возвратясь в свою палатку часу во втором после полночи, я продиктовал Ахвердову2, при мне находившемуся в должности ад’ютанта, письмо от Паскевича к Сипягину3, в коем пояснено было вкратце все дело, не упустив ничего того, что могло служить к представлению дела сего в настоящем виде, т. е. победы, означив число пленных, знамен и проч. Но как я удивился, когда, по прочитании письма сего Паскевичу, я увидел, что он выходил из себя. «Кто это писал?» — закричал он. — «Я писал». — «Кто писал?» — возразил он снова. — «Писал Ахвердов по моей диктовке». — «Àrrêtez moi cet homme, — закричал он, — c’est un petit coquin». Я, разумеется, не арестовал его, а спросил Паскевича, чем Ахвердов провинился. «Вы, сударь, — отвечал он мне в пылу, — не поместили всего в реляции». — «Это не реляция, — сказал я, — а краткое письмо в

85

предупреждение генерала Сипягина до отправления настоящей реляции, которую вы мне не приказывали написать». — «Вы, сударь, скрыли число пленных ханов: их взято семь, а не три, как вы записали». — «Их взято только три». — «Неправда, сударь, семь взято; сочтите их в палатке». В палатке точно сидело семь человек пленных с ханами, но в том числе были и прислужники их, что я ему и об’яснил; но он не хотел принять сего. «Вы написали мало пленных, — продолжал он. — Алексею Петровичу Ермолову написали бы вы 30 ханов и 30.000 неприятельского урона, а мне вы не хотите написать семи ханов. Когда Суворов имел дело с войском сильнее 30.000, то у него менее 80.000 неприятеля в реляциях не значилось. Вы знаете, как он всегда увеличивал урон неприятеля, а мне вы сего сделать не хотите; но я знаю, что это все последствия интриг ваших с Ермоловым: вы хотите затмить мои подвиги и не щадите для достижения цели вашей славы российского оружия, которую вы также затемнить хотите, дабы мне вредить»1. Слова сии были столь обидны, что я не мог выдержать оных. «Ваше высокопревосходительство обвиняете меня, стало быть, в измене, — отвечал я. — Обвинение сие касается уже до чести моей, и после оного я не могу в войске более оставаться. Прошу вас отпустить меня теперь в Тифлис». — «Как вы смеете проситься?» — сказал он. — «Я доведен до крайности». — «Но вы знаете, что теперь ни отпусков, ни отставок нет». — «Знаю, а потому и уверяю вас, что моя главная цель состоит единственно в том, чтобы не служить под начальством вашим; каким же образом достигну до оной, до того мне дела нет. Вы меня до того довели, что я буду счастлив удалиться отсюда, под каким вам угодно будет предлогом. Угодно вам, отпустите меня; угодно, командируйте по службе; угодно, ушлите, удалите со взысканием, как человека неспособного, провинившегося, с пятном на всю мою службу. Я уверяю вас, что всем останусь довольным, лишь бы не при вас служить». — «Хорошо, — сказал он с видом гораздо спокойнее, — я ваше дело решу ужо, а теперь прошу вас до того времени продолжать занятия ваши

86

попрежнему». Я пошел к Грибоедову, рассказал ему все происшествие и об’яснил, что более в войске не остаюсь. Сколь ни было прискорбно Грибоедову, по родству его с Паскевичем, видеть ссору сию, но он не мог не оправдать поведения моего в сем случае1.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

0

43

1828 г.

25-го [июля] ввечеру я виделся на весьма короткое время с Грибоедовым, который, от’езжая в Персию в звании генерального консула, заехал повидаться с Паскевичем и принять от него приказания2. Но сему посещению была еще следующая причина. Грибоедов с’ездил курьером к государю с донесением о заключении мира с Персиею, получил вдруг чин статского советника, Анну с бриллиантами на шею и 4.000 червонцев. Человек сей, за несколько времени перед сим едва только выпутавшийся из неволи, в которую он был взят по делу заговорщиков 14 декабря и в чем он, кажется, имел участие (за что и был отвезен с фельд’егерем в Петербург к допросу)3, достижением столь блистательных выгод показал редкое умение свое. Сего было мало: он получил еще в Петербурге место генерального консула в Персии с 7.000 червонцев жалованья, присвоенными к сему месту. Грибоедов, таким образом, вмиг сделался и знатен, и богат. Правда, что на сие место государь не мог сделать лучшего назначения; ибо Грибоедов, живши долгое время в Персии, знал и хорошо обучился персидскому языку, был боек, умен, ловок и смел, как должно, в обхождении с азиатцами. Притом же, по редким способностям и уму, он пользовался всеобщим уважением и лучше кого-либо умел поддерживать в настоящей славе звание сие как между персиянами, так и между англичанами, имевшими сильное влияние на политические дела Персии и пребывающими постоянно в Тавризе, под предлогом учителей или образователей регулярного войска.

Я, кажется, выше упоминал, в каких личных сношениях я находился с Грибоедовым. Я был весьма далек от того, чтобы к нему иметь дружбу и (как некоторые имели) уважение к его

87

добродетелям, коих я в общем смысле совсем не признавал в нем, а потому и не буду повторять сего. Но как я сам удалялся от него, то и всякое сближение его с семейством моим было для меня неприятно. Мне всегда было досадно видеть, сколько Прасковья Николаевна [Ахвердова] имела к нему доверенности, и тем неприятнее было узнать о сильном участии, которое она приняла в помолвке Грибоедова на Нине Чавчавадзе, ибо он к нам под Ахалкалаки приехал, к удивлению всех, уже женихом ее1.

Грибоедов имел много странностей, а часто и старался прослыть странным, для чего говорил вещи странные и удивлял других неожиданностью своих поступков. Нина прежде еще его несколько занимала, и как он извлекал изо всего пользу для своей забавы, то пользовался пущенным о том слухом, дабы выводить из себя ее страстного обожателя Сережу Ермолова. За это однажды у них дошло было почти до поединка, что и прекратило насмешки Грибоедова. Приехавши из Петербурга со всею пышностью посланника при Азиатском дворе, с почестями, деньгами и доверенностью главнокомандующего, коего он был родственник, Грибоедов расчел, что ему недоставало жены для полного наслаждения своим счастьем. Но, помышляя о жене, он, кажется, не имел в виду приобретение друга, в коем мог бы уважать и ум, и достоинства, и привязанность. Казалось мне, что он только желал иметь красивое и невинное создание подле себя для умножения своих наслаждений. Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, веселого нрава, кроткая, послушная, но не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова, хотя и в обществе она умела себя вести. Не имея никого другого в виду, Грибоедов думал о Нине, и с сими думами отправился в Гумры, дабы оттуда приехать в Карс к Паскевичу, но дорогою вздумал жениться и внезапно возвратился в Тифлис, приехал ко мне в дом и открыл свое намерение Прасковье Николаевне, которая от сего была в восхищении. Кроме того, что она надеялась видеть их счастливыми, потому что заблуждалась насчет Грибоедова, ей льстил выбор Грибоедова, ибо Нина была ею воспитана. Она, может быть, вспомнила вскоре после первой радости своей, что сие

88

супружество подает ей средства поправить свои дела по доверенности, которую Грибоедов имел у Паскевича. Она вмиг побежала к Чавчавадзевым и без затруднения нашла скорое согласие на сие матери и бабки Нины, двух грузинок, из коих последняя хотя и умная женщина, но прельщалась связью и сближением с великою, единою ведомою им властью главнокомандующего в Грузии, коего участие было весьма нужно в расстроенном состоянии дел семейства их и тяжбах имели с казною.

Грибоедову сказано было испросить согласие Нины. Он к сему приступил весьма простым образом и получил оное. Нина после говаривала, что она давно уже имела душевную склонность к Грибоедову и желала его иметь супругом. Все сие было улажено у меня в доме. Послали курьера к отцу Нины, который начальствовал войсками и областью в Эривани, и ответ от него получен, без сомнения, утвердительный; он всех более радовался сему союзу1.

89

Итак, Грибоедов из Тифлиса приехал к нам в Ахалкалакский лагерь женихом. Я его видел, так сказать, мельком в палатке у Паскевича, и он хотел уже со мною быть на родственной ноге, ибо Ахвердовы были через князей Челокаевых в родстве с Чавчавадзевыми; но я не отвечал ему тем же образом, и он мог видеть во мне прежнюю мою недоверчивость к нему. Мне весьма не нравилось, напротив того, сближение его с моим семейством, и я безошибочно был уверен в сильном участии, которое Прасковья Николаевна принимала в сем браке. И Сережа Ермолов был в досаде, но он старался скрыть сие и говорил, что более не думает о Нине и желает ей всякого счастья.

Грибоедов женился по возвращении в Тифлис со всею пышностью посланника1, и с таковою же отправился вместе с женою в Персию, где он был убит в народном возмущении. Происшествие сие будет описано в своем месте. К удивлению многих прочитали в журнале Греча после смерти Грибоедова напечатанное письмо его к Гречу, в коем он описывает обстоятельства его женитьбы2. На Нину он взирал более как на забаву, чем на жену. Я дал сие заметить Прасковье Николаевне, коей выражения его также не нравились; но, будучи уже слишком ослеплена им, она не могла сознаться в своем ошибочном о сем человеке понятии.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Описывая разные связи и интриги Тифлиса3, нельзя умолчать о причинах, которые, как кажется, подали повод к сближению Грибоедова с З., каковое всем казалось безобразным по совершенному различию сих двух особ4.

90

Когда Грибоедов ездил в Петербург, увлеченный воображением и замыслами своими, он сделал проект о преобразовании всей Грузии, коей правление и все отрасли промышленности должны были принадлежать компании на подобие Восточной Индии. Сам главнокомандующий и войска должны были быть подчинены велениям комитета от сей компании, в коем Грибоедов сам себя назначал директором, а главнокомандующего членом; вместе с сим предоставил он себе право об’являть соседственным народам войну, строить крепости, двигать войска и все дипломатические сношения с соседними державами. Все сие было изложено красноречивым и пламенным пером и, как говорят, писцом под диктовку Грибоедова был З[авилейский], которого он мог легко завлечь и в коем он имел пылкого разгласителя и ходатая к склонению умов в его пользу1. Грибоедов посему старался и многих завлечь; он много искал сближения со мною, но я всегда удалялся от него. Когда он приезжал в Ахалкалаки на короткое время, обручившись с Ниною Чавчавадзевой (супружество, предпринятое им в тех же пламенных и пылких ожиданиях, по коим он сам хотел преобразоваться в жителя Грузии, супружество, которое никогда не могло быть впоследствии времени счастливым по непостоянству мужа, и коему покровительствовала ослепленная Грибоедовым Прасковья Николаевна), он замолвил о своем проекте Паскевичу (что было уже в отсутствие мое к Хыртысу) и, говорят, настаивал, чтобы приступлено было к завоеванию турецкой крепости Батума, что на Черном море, как пункта, необходимо нужного для склада в предполагаемом распространении торговой компании2. Говорят,

91

что Паскевич несколько склонялся к сему, увлеченный надеждою на легкие сношения с царевною Софьею, правившею тогда Гуриею в соседстве с той стороны с Турцией, женщиною довольно молодою еще, собою видною и известною в том краю по бойкости своей и влиянию, которое она в народе имела. Не будучи расположена с усердием к русским, она впоследствии времени бежала в Требизонт с несовершеннолетним своим сыном и через то фамилия сия лишилась права на владение Гуриею, для управления коей, кажется, назначен был русский комендант. Не могу утвердительно сказать, но, кажется, что даже были тогда сделаны некоторые приготовления к сей экспедиции. После того генерал Гессе, предпринимавший несколько походов из Имеретии в ту сторону, имел постоянные неудачи. Проект сей, уничтожающий почти совершенно власть Паскевича, не мог ему нравиться, и он впоследствии времени не был взят во внимание никем. Когда же Грибоедов, женившись, уехал в Персию, то З[авилейский], полагая себя как бы поверенным Грибоедова, сильно вступался за оный и уверял даже, что он находится на рассмотрении у министра финансов в Петербурге. Таким образом, он мне однажды прочитал довольно длинное вступление к сему проекту. Оно было начертано Грибоедовым и было чрезвычайно завлекательно как по слогу, так и по многоразличию новых мыслей, в оном изложенных; но по внимательном рассмотрении вся несообразность огромного предположения сего становилась ясною, и никто не остановился бы на сем любопытном, но неудобосостоятельном предположении, от коего З[авилейский] приходил в восторг. Я же готов думать, что Грибоедов, получив назначение министра в Персии, значительные выгоды и почести, сделался равнодушнее к своему проекту и, обратясь к новому предмету, стал бы о прошедшем говорить с улыбкою, как о величественном сне, им виденном, причем, вероятно, не пощадил бы и З[авилейского], к коему невозможно было, чтобы он имел дружбу или уважение1.

92

Проект сей, без сомнения, и остался без всякого внимания со стороны начальства, но З[авилейский] полагал себя образователем Грузии. Он вздумал заводить стеклянный завод, заведение весьма полезное в Грузии, ибо стекло туда привозят из России и оттого оно стоит дорого. Многие об исполнении такого предположения уже давно заботились, ибо оно доставило бы существенные выгоды заводчику, и притом же самый край представляет к тому все удобства. Несколько лет тому назад князь Эристов устроил было такой завод в Карталинии; выходило хорошее стекло, но завод сей был оставлен, потому что на увеличение оного, как говорят, князь Эристов не хотел предварительно употребить несколько денег и неисправно платил мастеру. Азиатцы неохотно жертвуют капиталами в надежде на будущие приобретения и вознаграждения; да к тому же и нельзя класть в Грузии денег на заведения промышленности, ибо там еще все слишком сближено с военным управлением, и участь каждого лица или всякого заведения зависит от доброго или дурного расположения какого-нибудь окружного начальника. Сами же чиновники по сей причине могут с большим успехом заниматься таковыми устройствами: ибо они сами суть члены утеснительной власти. З[авилейский] без замедления завел подписки на акции для устроения стеклянного завода, и предположение его вмиг поспело на листке с такою же неосновательностью, как и все им предпринимаемое. К акциям сим многие подписались, но никто денег не дал, а З[авилейский] вообразил себе, что уже все сделано, и носился с подписным листком ко всем, уговаривая новых членов. «Поспешите», говорил мне, «ибо уже только 10 акций осталось, все разобраны». Я внутренне смеялся сему; но видя многие подписи на большие суммы, дабы не оскорбить подписчиков изложением мнения своего, всегда ответствовал, что не имею денег. Можно даже было подозревать, что если бы кто-либо и деньги дал, то завод не завелся бы: он бы и денег своих обратно не выручил от З[авилейского]. В сих предположениях было изложено, что Бурцов, которого назначили командиром Херсонского гренадерского полка, должен был по случаю постоянного пребывания его со штаб-квартирою полка своего в городе Гори, что в Карталинии, быть попечителем сего завода, имевшего устроиться в Карталинии на землях, коих владение еще оспаривалось разными помещиками. Бурцов вероятно смекнул неосновательность предположения и, дабы отделаться,

93

подписался, и как от него требовали планов, то он прислал фасад домика, начертанный без всяких соображений каким-то сараем с окошками, что им было сделано, вероятно, в полчаса, и З[авилейский], для придания более важности сему делу, приобщил рисунок сей к бумаге и показывал его всем в удостоверение участия, принятого Бурцовым, и успеха, последовавшего в устроении стеклянного завода. Но он меня не обманул своим шарлатанством, а денег ни с кого не стянул, и предположение сие предалось забвению без всякого даже начала. На следующий год он изобрел еще новое вроде сего, но в гораздо большем масштабе; подписки принимались на 8 тыс. и 10 тыс. рублей. Многие подписывались, потому что сам Паскевич подписался1.

Однажды поутру З[авилейский] приехал ко мне и с большим смущением об’явил мне в тайне, что из Персии получено известие, что Грибоедов убит в народном возмущении. Он показывал заботу, как довести известие сие до сведения Прасковьи Николаевны и семейства Чавчавадзевых. Первой не было дома; по возвращении ей об’явили о смерти Грибоедова, и так как она к нему в особенности благоволила, то и огорчилась сим известием и несколько времени плакала. От Чавчавадзевых долго скрывали сие известие; но как оно уже сделалось гласным во всем городе, то Прасковья Николаевна рассудила за лучшее об’явить о сем матери и бабке Нины, дабы предупредить неосторожное и внезапное об’явление сего родственниками, грузинами, которые по нескромности своей могли сие сделать не вовремя и не впору, и через сие испугать женщин и наделать новой тревоги: ибо они Нину любили без памяти и, не имея настоящих сведений о положении ее в Персии, стали бы весьма беспокоиться. Об’явление Прасковьи Николаевны произвело много хлопот; слезы, вопли, стоны не умолкали в соседстве нашем, их было слышно из нашего дома; но к сему случаю были припасены лекаря и все нужные средства, и последствий никаких не было.

94

Мать Нины, княгиня Саломе, билась, кричала и с нетерпением переносила скорбь свою; но старуха княгиня Чавчавадзе проливала в тишине слезы, и горесть ее из’являлась молчанием и задумчивостью. Женщина сия была почтенная и всеми уважена1.

За сим желали иметь подробнейшие известия о смерти Грибоедова, но никто их не мог дать. Говорили, что приехал курьер, передавший бумагу, в коей было написано, что он убит или умерщвлен злодейски в Тегеране, в народном смятении, со всем посольством своим, и что спасся только один чиновник Мальцов. Между тем Нина оставалась в Тавризе; она была беременная, молодая женщина, едва супругою, взятая из дома родительского и оставшаяся одна среди народа безнравственного, разоренного. Сие могло точно всех беспокоить, и положение ее было истинно-бедственное. Отец ее был окружным начальником в Эривани; он, кажется, просился ехать в Персию, дабы вывезти дочь свою, но ему было дозволено только ехать до границы. Кажется, при Нине оставался двоюродный ее брат Роман Чавчавадзе; или, по крайней мере, он скоро приехал к ней и, сколько было у него сил, он старался ей помочь, заступая в то время место покровителя ее, и дело об убиении ее мужа было от нее скрыто до самого возвращения ее в Тифлис2.

Теперь должен я изложить, с известными мне подробностями, обстоятельства смерти Грибоедова, о коей столько говорят и имеются различные мнения. Иные утверждают, что он сам был виною своей смерти, что он не умел вести дел своих, что он через сие происшествие, причиненное совершенным отступлением

95

от правил, предписанных министерством, поставил нас снова в неприятные сношения с Персиею. Другие говорят, что он подал повод к возмущению через свое сластолюбие к женщинам. Наконец, иные ставят сему причиною слугу его Александра... Все же соглашаются с мнением, что Грибоедов, с редкими правилами и способностями, был не на своем месте, и сие последнее мнение самого Паскевича, который немного сожалел о несчастной погибели родственника своего (он был двоюродный графине), невзирая даже на важные услуги ему Грибоедовым оказанные, без коего он может быть не управился бы в 1826 и 1827 годах при всех кознях и ссорах, происходивших в Грузии во время смены главнокомандующих, и без помощи коего он бы не заключил столь выгодного с Персиею мира. Паскевич имел неудовольствия на Грибоедова, и причиною оных было то, что последний, будучи облечен званием министра двора нашего в Персии, должен был сообразоваться с данными ему из Петербурга наставлениями и не мог слепо следовать распоряжениям Паскевича. Прямые же сношения Грибоедова с министерством иностранных дел, минуя Паскевича, были неприятны последнему. Я же был совершенно противного мнения.

Не заблуждаясь насчет выхваленных многими добродетелей и правил Грибоедова, коих я никогда не находил увлекательными, я отдавал всегда полную справедливость его способностям и остаюсь уверенным, что Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте, что он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию, и что не найдется, может быть, в России человека, столь способного к занятию его места. Он был настойчив, знал обхождение, которое нужно было иметь с персиянами, дабы достичь своей цели, должен был вести себя и настойчиво относительно к англичанам, дабы обращать в нашу пользу персиян при доверенности, которую англичане имели в правлении персидском. Он был бескорыстен и умел порабощать умы, если не одними дарованиями и преимуществами своего ума, то твердостью. Едиными сими средствами Грибоедов мог поддержать то влияние, которое было произведено последними успехами оружия нашего между персиянами, которые на нас злобствовали и по легковерию своему готовы были сбросить с себя иго нашего влияния по случаю открытия Турецкой войны (а на нее были обращены почти все наши войска). Сими средствами мог он одолеть соревнование и зависть англичан. Он знал и чувствовал сие.

96

Поездка его в Тегеран для свидания с шахом вела его на ратоборство со всем царством Персидским. Если б он возвратился благополучно в Тавриз, то влияние наше в Персии надолго бы утвердилось; но в сем ратоборстве он погиб, и то перед от’ездом своим одержав полную победу. И никто не признал ни заслуг его, ни преданности своим обязанностям, ни полного и глубокого знания своего дела!

Грибоедов поехал из Тавриза в Тегеран, дабы видеться с шахом, а между тем и кончить некоторые дела по требованиям нашим на основании мирных договоров, которых персияне не хотели было исполнить. Он достиг цели своей, а между сими домогательствами ему удалось даже извлечь из гарема Аллаяр-хана (зятя шахского и первого министра его, первой особы в Персии, того самого, который был взят нами в плен при занятии Тавриза) двух армянок, взятых в плен в прошлую войну в наших границах, кои находились у него в заложницах и о возвращении коих, на основании мирных договоров, ходатайствовали, кажется, родители пленниц. Сие могло удасться только одному Грибоедову; ибо шах был вынужден отдать приказание зятю своему (нашему первому в Персии врагу) о возвращении их только по неотступной настойчивости и угрозам Грибоедова. Женщины сии были приведены к нему в дом, где и ожидали выезда посланника, дабы с ним следовать в Тавриз и оттуда на родину. Но озлобленный и ревнивый Аллаяр-хан не мог перенести ни оскорбления ему нанесенного, ни удаления своих наложниц. Он стал волновать народ и даже в мечетях приказал произносить на нас проклятья, дабы более остервенить против нас чернь. В народе было заметно волнение уже несколько дней. О сем предупреждали Грибоедова; но он пренебрегал слишком персиянами и, будучи убежден в преимуществе, которое он имел над ними, был уверен, что одного появления его, одного присутствия его будет достаточно, чтобы остановить толпу; притом же уклонение казалось ему мерою неприличною, и страх не мог им овладеть. Между тем волнение усиливалось, народ начинал толпиться на улицах и площадях и произносить оскорбительные для посланника нашего выражения и угрозы. Недоставало только искры, от коей бы пламя занялось, и искра сия вскоре показалась.

Слуга Грибоедова, Александр, молодой человек преизбалованный и коего он находил удовольствие возвышать против звания его, . . . человек сей стал приставать к армянкам,

97

содержащимся в доме. Женщины сии, может быть, и до сего уже недовольные тем, что их взяли из пышного гарема для возвращения в семейства, где бы они стали вести жизнь бедную и в нужде, оскорбленные ласками и приемами Александра1, выскочили в двери и, показавшись на улицу, стали кричать, что их бесчестят, насильничают. Что между ними было, того никто не знает; ибо свидетелей никого не осталось. Иные говорили, что будто сам Грибоедов хотел их прельстить; но сие невероятно, не потому, чтобы он не в состоянии был оказать неверность жене своей (я полагаю, что правила его не воспрепятствовали бы сему), но он бы не сделал сего никогда, дабы не навлечь порицания званию своему, особливо в тогдашних обстоятельствах и сношениях своих с Аллаяр-ханом.

Происшествия сии я рассказываю по тем сведениям, которые я мог изустно собрать; за точную же справедливость оных ручаться не могу.

В сие уже смутное время, армянин Рустам, молодец собою, тот самый, который первый схватил Аллаяр-хана (когда его в плен взяли при занятии Тавриза, что выше описано), шел по

98

городу и по обыкновению своему расталкивал с дерзостью толпившийся на базаре народ. Кажется, возвращаясь в дом посольства, Рустам был окружен разоренною толпою. Он стал защищаться, но был вмиг растерзан; его умертвили, волочили по улицам труп его и, рассекши оный на части, разметали.

Народ собрался с шумом перед домом посланника (который тогда из осторожности заперли) и требовали выдачи одного армянина, служившего при посольстве, как и Рустам, в должности курьера. После некоторых переговоров, не знаю кем веденных, армянина выдали, и он был в то же мгновение повешен перед домом посольства.

Сими жертвами народ не удовольствовался и, поощренный успехом, стал требовать самого посланника. Разбивши караул, стоявший у дома и состоявший из 16 или 20 персидских джанбазов с офицером, из коих 2 или 4 солдата было убито или ранено, народ вломился во двор и напал на людей, чиновников и казаков посольства, которые долгое время защищались, удерживая с упорством всякую дверь. При посольстве сем было около пятнадцати линейных казаков, молодцов, которые отличились в сем случае мужеством своим, побили много персиян, но все погибли, защищая начальника своего.

Мне говорили, что ужасный приступ сей продолжался более двух часов, и я удивляюсь, что Грибоедов сам тут не присутствовал. Но сие невероятно: не в подобном случае упал бы дух в сём человеке, мне довольно известном. Может быть, что сведения по сему предмету недостаточны, ибо почти никого свидетелей не осталось: почти все чиновники, слуги посольства и казаки были растерзаны, и в числе их и слуга Грибоедова Александр. Когда народ осадил уже и самую комнату, в коей находился Грибоедов, рассказывают, что он тогда отпер двери и стал у порога, показываясь народу, и с бодрым духом спросил, чего они хотят. Внезапное появление его, смелая осанка, выражение слов его (он знал хорошо по-персидски) остановили разоренную толпу, и дело пошло на об’яснения, как Грибоедов был неожиданно ударен и повержен без чувств на землю большим камнем, упадшим ему на голову. Персияне, встречая сильные затруднения к достижению посланника, еще с самого начала приступа, обратились к плоским крышам, по коим, добежав до покоя Грибоедова, разрыли землю, покрывавшую оный, разобрали слабый потолок и во время разговора пустили роковой камень

99

на голову Грибоедова. Надобно впрочем полагать, что встреча его с народом несколько украшена. Народ можно было остановить до кровопролития; но после долгого и упорного боя вряд ли присутствие лица, на коем возлегало все мщение народа, сколь бы оно ни осанисто было, могло бы остановить чернь. Надобно также думать, что Грибоедов не был до того времени в совершенном спокойствии, ибо вмиг нельзя разгородить и разобрать крышу, дабы пустить сквозь оную камень; все сие происходило вероятно в шуме и в драке.

Но с роковым камнем кончилось и все. Вслед за сим ударом последовал удар сабли, нанесенный Грибоедову одним из присутствующих персиян, и после того толпа уже бросилась на него, поразила многими ударами, и обезображенный труп Грибоедова выброшен на улицу. Дом посольства был разграблен, и лучшие вещи, принадлежавшие чиновникам, очутились вскоре у шаха, который не упустил и сего случая для удовлетворения своему корыстолюбию1.

Из хода сего дела заключают, что сам шах и все персидское правительство знало об умысле Аллаяр-хана и тайно допустило совершение злодеяния; полагали даже, что англичане, видя верх, который Грибоедов над ними начинал брать, из-под руки склоняли главных чиновников Персии к дерзкому поступку. Нельзя полагать, чтобы они хотели довести дело до такой степени; но весьма немудрено, что они желали какого-либо происшествия, последствием коего было уничижение нашего посланника и уменьшение его влияния.

Участие, принятое в сем смертоубийстве персидским правлением, ясно доказывается тем, что оно было заблаговременно предуведомлено о намерении народа, тогда еще, как Грибоедову советовали укрыться в смежной с квартирою его армянской церкви, из коей ему бы можно было уклониться и бежать из Тегерана, что он отверг с презрением. Люди, доведшие сие до сведения шаха и губернатора Тегерана (одного из сыновей его), будучи преданы нам, просили помощи и присылки войск для разогнания собравшегося народа; но шах и губернатор медлили,

100

вероятно с намерением, дабы допустить злодеяние, и отряды персидской пехоты пришли к квартире посланника, когда уже все было кончено. Иные полагают, что шах, знавши остервенение, в коем чернь находилась, опасался противуборствовать оной, дабы не обратить оную на себя. Впрочем, и войско равно ненавидело русских и вряд ли стало бы действовать против народа. После говорили мне, что и слухи об упорной защите посольского персидского караула были несправедливы, что караул сей, увидя решительность народа, тотчас разошелся, и что едва ли один из солдат оного был легко ранен; говорили даже, что и они приняли участие в разграблении посольского дома. Из всего посольства спасся тогда только один чиновник Мальцов. Иные говорят, что он при начале волнения побежал в шахский дворец, дабы просить от персидского правительства помощи; но, кажется, что дело иначе было. Мальцов укрылся в нужное место, как говорят, и средство к уклонению его было дано ему одним армянином, коему он предложил тогда находившиеся при нем 50 червонцев (ибо всякий опасался в такое время показать какое-либо участие к жертвам, дабы не быть открытым и чрез сие не пострадать). Мальцову удалось пробраться до шахского дворца, где его, как говорят, сперва спрятали в сундук, ибо сам шах боялся возмущения. Когда все затихло, он остался во дворце под покровительством самого шаха и, наконец, выехал в Грузию. Кроме его, кажется, не было очевидного вестника сему ужасному происшествию. Мальцова многие обвиняли в том, что он не погиб вместе с Грибоедовым. Не знаю, справедливо ли сие обвинение. Мальцов был гражданский, а не военный чиновник и не вооруженный, секретарь посольства, а не конвойный; целью посольства были не военные действия, где бы его обязанность была умереть при начальнике. На них напали врасплох, резали безоружных, и я не вижу, почему Мальцов неправ в том, что он нашел средство спасти себя, и может быть еще с надеждою прислать помощи к осажденному посольскому дому. Впрочем, он, кажется, по домашним связям своим был близок к Грибоедову, и о поведении его подробнее вышеизложенного я не знаю. Может быть и есть обстоятельства мне неизвестные, которые в общем мнении обвиняют его поступок. Я его лично не знаю, едва видел его в Тифлисе; в пользу его не было ничего особенного слышно.

101

Нина Грибоедова была в Тавризе и беременная во время сего происшествия, которое от нее скрыли. Двоюродный брат ее Роман Чавчавадзе, по совету англичан, пребывающих в Тавризе, из коих поверенный в делах имел весьма умную и приятную жену, перевез ее к ним в дом. Мера сия была тем нужнее, что в Тавризе оказывалось беспокойство в народе, в коем воспрянула придавленная злоба к русским по получении известия о случившемся в Тегеране. Не менее того Аббас-Мирза старался показать большое огорчение и даже наложил на несколько дней траур.

Нину уверяли, что ее перевезли к англичанам по воле мужа ее, которого дела задерживают на некоторое время еще в Тегеране; наконец, когда списались с Тифлисом, ей сказали, что ее везут в Тифлис также по воле мужа ее, который ее в дороге нагонит. Верила ли сему несчастная вдова, того не знаю; но не полагаю, ибо она не получала от мужа писем. Ее привезли с большою опасностью до границ наших, где ее, кажется, встретил отец и привез в Тифлис. Ее остановили в карантине, куда к ней ездили для свидания родственники. Она была молчалива, мало упоминала в речах о муже и, казалось, догадывалась об участи своей.

Но Нина претерпела все сии бедствия в состоянии беременности, коей было уже 7 или 8 месяцев, когда Прасковья Николаевна, опасаясь, дабы до нее не дошло известие о погибели мужа стороннею дорогою и с неосторожностью, решилась об’явить ей о сем. Нина не металась в отчаянии; она плакала, но тихо и скрывала грусть свою. Печаль же на нее столько подействовала, что она чрез несколько дней после того выкинула еще живого ребенка, который через несколько часов умер. Тут стали обвинять в сем Прасковью Николаевну, коей участие и принятое на себя звание возвестительницы столь печального происшествия могли только честь делать; ибо подобные порученности бывают самые неприятные. В число обвинителей замешался и Мартиненго, человек, которого она всегда отличала; он находил, что ребенок мог жить и что он умер от нераспорядительности Прасковьи Николаевны. Сие произвело несколько разговора в городе, но тем и кончилось.

Правительство наше требовало выдачи тела Грибоедова, дабы похоронить оное с честью. То ли самое тело, или другое какое-либо, было привезено в Тифлис? Открывавшие гроб в

102

Джелал-Оглинском карантине говорили мне, что оно было очень обезображено, порублено во многих местах и, кажется, без одной руки; но сие уже было летом следующего 1829 года. Труп сей похоронили с надлежащею честью у монастыря Святого Давыда, построенного на горе за домом нашим. Вдова и все родственники ее, а также и наши, провожали гроб; многочисленная толпа тифлисских жителей, собравшаяся без приглашения, следовала за печальным шествием. Там построили арку, которая видна из всего города. Грибоедов любил картинное место сие и часто говаривал, что ему там бы хотелось быть похоронену.

Нина осталась печальна, скрывала грусть свою и тем более вселяла к себе участия, З[авилейский] искал руки ее; но он заблуждался, когда надеялся, что добродетельная Нина могла выйти за него замуж1.

Однако, правительство наше не могло оставить нанесенное оному поругание в убиении посланника без внимания. Персидский двор уверял, что несчастное событие сие приключилось без ведома оного, и что виновные будут наказаны; а между тем, по получаемым сведениям известно было, что персидские войска собирались около Тавриза. Многие говорили, что мера сия была только предостерегательная на случай вторжения наших войск, но не менее того брожение умов в Персии было чрезвычайное: хотели возобновить войну с Россиею, полагаясь на то, что мы были заняты войною с Турцией. И в самом деле, обстоятельства наши в Грузии в таком разе были бы несколько затруднительны; но с обеих сторон остались в покое. Нас точно занимала Турецкая война, а персияне еще не забыли прошедших побед наших. Мы требовали выдачи виновников в смерти нашего посланника; нам обещались их выдать, но не выдавали и, наконец, не выдали. Требовали, чтобы, по крайней мере, сын Аббас-Мирзы, Хозрой-Мирза приехал для испрошения у государя прощения. И в том медлили, боялись его выслать в Россию; наконец, его прислали в Тифлис уже в мае месяце 1829 года, без всяких наставлений от персидского двора и даже без позволения далее ехать. Паскевич отправил его почти насильно в Россию, против воли отца, а особливо деда его, с коими все велись переговоры по предмету

103

сему, и, наконец, Хозрой-Мирза получил уже в Царском Селе наставления от шаха относительно порученности, на него возлагаемой.

Всем известен прием, оказанный ему в Петербурге, речь его, сочиненная, вероятно, в иностранной коллегии нашей и напечатанная в ведомостях, в коей он просил от имени родителей своих прощения за убиение нашего посланника. Ему удалось еще, кроме того, выпросить у государя прощения двух куруров из трех, наложенных в дань с Персии при заключении мира, что составляло 20.000.000 уступки с 80.000.000, о чем и прежде персидский двор настоятельно просил, но чего Грибоедов не хотел уступить, и это было также причиною злобы на него персиян, которые, как к концу дела оказалось, достигли своей цели убиением посланника нашего. Причиною сего была, без сомнения, Турецкая война, коею персияне искусно воспользовались тогда; но можно ли полагать, чтобы злодеяние их, коварство и нарушение всех прав народных остались впоследствии без наказания со стороны России?

Хозрой-Мирза возвратился из Петербурга в Тифлис уже в конце 1829 или в начале 1830 года: он не нашел у Паскевича приема, подобного тому, который ему оказывали в России: у нас лучше знали цену ему. Прихоти его не были всегда уважены, и он имел более одного раза случай вспомнить и о молодости своей и постичь ничтожность двора Персидского; но вряд ли он мог сие уразуметь. Когда он приехал на границу Персии, его встретили еще с меньшею пышностью; он сожалел о России, где на него потратили миллионы.

0

44

Сноски

Сноски к стр. 58

1 Другую версию о поведении Якубовича см. ниже в рассказах Бегичева, записанных Д. А. Смирновым.

2 А. И. Якубович познакомился с Грибоедовым, возможно, еще в дни своего отрочества, так как они вместе воспитывались в московском университетском благородном пансионе. Свою службу он начал в лейб-гвардии уланском полку и жил в Петербурге, принимая деятельное участие в театральных шалостях, интригах и других удальских похождениях тогдашней золотой молодежи, в кругу которой был известен, как «отчаянный кутила и дуэлист». Якубович действительно пострадал за участие в дуэли Шереметева с Завадовским и пострадал больше всех, так как Завадовский был выслан на некоторое время за границу, Грибоедов остался безнаказанным, а Якубович был сослан на Кавказ. В дневнике Н. Н. Муравьева под 15 февраля 1818 года записано следующее: «После обеда приехал из Петербурга фельд’егерь и не привез ничего занимательного для нас. Он привез с собой одного лейб-уланского корнета Якубовича, которого перевели тем же чином в нижегородский драгунский полк за то, что он был секундантом кавалергардского офицера Шереметева на поединке его с Завадовским. Шереметев был убит, Завадовского простили, а секунданта наказали» («Русский Архив» 1886 г., № 11, стр. 297).

Сноски к стр. 59

1 Семен Иванович Мазарович — сын венецианского адмирала Джованни Мазаровича. По образованию — доктор медицины и, начиная с 1809 года, работал по своей специальности в черноморской дивизии на Средиземном море у контр-адмирала Салтанова, затем — в Яссах в посольстве сенатора Красно-Милашевича и в штабе князя Голенищева-Кутузова в Бессарабии. В 1816 году был определен доктором при чрезвычайном посольстве в Персию А. П. Ермолова; 6 июля 1818 года по представлению Ермолова был назначен поверенным в делах в Персии и в этой должности прослужил до 26 января 1826 года; Грибоедов тогда числился при нем секретарем, а в 1828 году заместил Мазаровича в Персии в звании полномочного министра. О нем см. «Архив Раевских» под ред. Б. Л. Модзалевского, т. I, стр. 290—291. — В Государственный Исторический Музей недавно поступила связка писем Грибоедова к Мазаровичу (числом шесть).

2 Ад’ютант Ермолова. — Унгерн — также сослуживец Муравьева.

3 Это, несомненно, иностранец Castello. О нем в дневнике Муравьева от осени 1828 года, когда Castello умер, сохранилась подробнейшая запись: «Француз сей был не без способностей, имел ум предприимчивый, но весь парил в одном воображении. Он прибыл из Франции еще при А. П. Ермолове и выхлопотал себе в министерстве финансов в Петербурге позволение сучить шелк в Грузии. Обольстивши правительство обещаниями о несметных выгодах, которые он хотел доставить, он получил большие привилегии и суммы на заведение свое, вовлек в подобные же суммы и богатых помещиков в России...» («Русский Архив» 1894 г., № 1, стр. 37). В письме Грибоедова к П. Н. Ахвердовой от 3 июля 1827 года имеется привет «à m-me Ñàstello ».

Сноски к стр. 60

1 Сослуживец Грибоедова по русской миссии в Персии, близкий его знакомый, впоследствии генеральный консул в Тавризе. В отношении министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде к А. П. Ермолову от 16 июля 1818 года было извещено, что «поверенным в делах Персии назначается Мазарович, секретарем при нем Грибоедов и канцелярским служителем Амбургер» («Русская Старина» 1874 г., № 10, стр. 278). Сохранилось четыре письма Грибоедова к А. М. Амбургеру.

2 М. О. Миллер — врач в посольстве Ермолова.

Сноски к стр. 62

1 Говорят, будто Якубович воскликнул: «По крайней мере, играть перестанешь!». Грибоедов лишился одного пальца на руке, что не мешало ему попрежнему отлично играть на фортепианах. Н. Н. Муравьев был тоже пианист. (Примечание П. Бартенева).

2 В своих воспоминаниях, напечатанных в «Русском Архиве» (1885 г., № 3, стр. 359), Л. Ф. Львов писал, что Якубович на дуэли с Грибоедовым «получил страшную свою на лбу рану». Это было опровергнуто И. В. Ефимовым в «Заметках на воспоминания Л. Ф. Львова — «Русский Архив» 1885 г., № 12, стр. 559.

3 О, несправедливая судьба!

Сноски к стр. 63

1 С. А. Наумов — дежурный штаб-офицер в посольстве Ермолова.

Сноски к стр. 64

1 И. А. Вельяминов — начальник дивизии в Грузии.

2 Офицеры — члены посольства Ермолова.

3 Начальник штаба отдельного кавказского корпуса, брат предыдущего.

4 Офицеры кавказского корпуса.

5 Генерал-майор П. Н. Ермолов — двоюродный брат главнокомандующего, долго служивший на Кавказе; по чину — маршал посольства. — В 1898 году в «Русской Старине» было опубликовано несколько писем к нему А. П. Ермолова и А. А. Вельяминова.

6 Полицмейстером тогда состоял чиновник посольства — подпоручик С. Ф. Федоров.

7 Генерал-майор Р. И. Фон-дер-Ховен, назначенный в 1818 году и. д. тифлисского гражданского губернатора.

Сноски к стр. 65

1 Прапорщик граф Н. А. Самойлов — «кавалер посольства» Ермолова и офицер нижегородского драгунского полка на Кавказе Розен, разжалованный из кавалергардского полка за поединок.

2 Офицер Н. А. Каховский, родственник А. П. Ермолова, числившийся в егерском полку. Сохранилось четыре письма к нему Грибоедова.

3 Капитан А. И. Краузе — казначей посольства.

4 Офицер, вскоре назначенный обер-квартирмейстером отдельного грузинского корпуса.

Сноски к стр. 67

1 Это «описание» до наших дней не сохранилось.

2 Это, несомненно, правитель канцелярии посольства Ермолова — А. И. Рыхлевский. Сохранилось четыре письма к нему Грибоедова, в печати неизвестные; два — хранятся в Гос. Театральном Музее им, А. А. Бахрушина, и два — в Гос. Историческом Музее.

Сноски к стр. 68

1 Второй сын шаха Фет-Али из династии Каджаров, назначенный в 1816 году наследником персидского престола.

Сноски к стр. 69

1 Поручик Д. А. Бобарыкин — школьный товарищ Муравьева, «кавалер посольства».

Сноски к стр. 70

1 Сохранилась записка Грибоедова к Н. Н. Похвисневу с просьбой о присылке книг.

Сноски к стр. 71

1 Это — так называемое учение гомеопатов.

2 До наших дней ни один документ из переписки Грибоедова с Муравьевым не сохранился.

3 В печати эта записка неизвестна.

Сноски к стр. 72

1 «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах гвардии Г. Штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров. М. в тип. Семена, 1822 г.». В двух частях.

Сноски к стр. 77

1 Здесь стоял карабинерный полк, которым командовал Н. Н. Муравьев.

Сноски к стр. 78

1 Прасковья Николаевна Ахвердова — вдова начальника кавказской артиллерии. Это была выдающаяся женщина: получила в Петербурге хорошее образование, с успехом занималась живописью, копировала картины в Эрмитаже, любила литературу и музыку. Овдовев в 1818 г., осталась жить в Тифлисе.

2 Н. А. Чавчавадзе родилась 4 ноября 1812 года, значит, в это время ей было немногим более 14 лет. Но тем не менее в это время в нее были влюблены некоторые кавказские военные деятели. Сильно увлечен Ниной Александровной был С. Н. Ермолов. Влюблен был в нее без ума и Н. Д. Синявин: «Видел ли я что-нибудь подобное? Нет, в мире не может существовать такого совершенства! Красота, сердце, чувства, неиз’яснимая доброта! Как умна-то! Божусь, никто с ней не сравнится!» — писал о ней тогда Синявин в письме Б. Г. Чиляеву; см. Б. Л. Модзалевский. «Кавказ николаевского времени в письмах его военных деятелей». (Из архива Б. Г. Чиляева) — «Русский Архив» 1904 г., № 1, стр. 115—174.

3 С. Ф. Ахвердова — падчерица Прасковьи Николаевны, находившаяся у ней на воспитании. Ее опекуном был отец Нины Александровны — кн. А. Г. Чавчавадзе.

Сноски к стр. 79

1 Грибоедов был в большой дружбе с П. Н. Ахвердовой; до наших дней сохранилось 9 писем Грибоедова к ней за период 1827-1828 г.г.

Сноски к стр. 80

1 Грибоедов, несомненно, хорошо относился к Муравьеву. Это можно хотя бы видеть из того, что, когда Муравьев однажды — 29 июня 1827 года — попал со своим отрядом под Аббас-Абадом в перестрелку, то Грибоедов предлагал ему помочь: «Паскевич, увидя из окон своих перестрелку, засуетился и рассердился. Грибоедов, который в то время был при нем, и другие его окружающие, советовали ему послать ко мне подкрепление, говоря, что я могу погибнуть с горстью людей против такого сильного неприятеля». «Пускай он погибает!» — отвечал Паскевич. «Если он расторопный офицер, то сам отделается; если же он плох, то мне не нужен, и пускай погибает!» — «Русский Архив» 1889 г., № 11, стр. 308.

2 Свадьба Грибоедова состоялась 22 августа 1828 г., предложение же было им сделано еще 16 июля.

Сноски к стр. 81

1 Поручик И. О. Курганов — армянин, выдвинувшийся при Паскевиче. Ермолов называл его Ванькой-Каином (см. «Русский Архив» 1894 г. № 1, стр. 11 и 1906 г., № 9, стр. 65). В тифлисской уличной песне, сохранившейся еще к концу прошлого столетия, были такие строки: «Праздник наступил и год обновился. Паскевич приехал, Иван Курганов назначен ад’ютантом и прозвали его Каином. Жаль, что Ермолов сменился, — у народа сердце испортилось» (см. Е. Г. Вейденбаум. «Ермолов и Паскевич» в сборнике «Кавказские этюды», Тифлис, 1901 г., стр. 231). О нем см. также Кн. Щербатов. Кн. Паскевич-Эриванский, т. II, стр. 99.

2 Сам Грибоедов называет Курганова подлецом (в письме к Паскевичу от 16 марта 1828 г. — «Дела и дни» 1921 г., № 2, стр. 63). — В первом томе «Архива Раевских» (стр. 356—358) опубликовано письмо Курганова к Н. Н. Раевскому от 7 ноября 1827 г. из Тавриза, где он говорит о Грибоедове.

3 Далее в подлиннике четыре строки зачеркнуты и разобрать их невозможно. (Примечание П. Бартенева).

4 Родственница Муравьева — посаженная мать на свадьбе.

Сноски к стр. 82

1 Опекун Софии Ахвердовой — посаженный отец на свадьбе.

2 Отрешение Ермолова от должности и назначение на его место Паскевича произошло 29 марта 1827 г.; см. «Записки А. П. Ермолова », часть 2-я. Приложение, стр. 247.

3 1 апреля 1827 г. начальником штаба кавказского корпуса был назначен генерал-лейтенант А. И. Красовский, но уже 17 июня он был освобожден от должности.

4 Генерал-лейтенант граф Н. П. Сухтелен, назначенный после Красовского начальником штаба кавказского корпуса.

Сноски к стр. 83

1 Граф И. И. Дибич — генерал-ад’ютант, начальник главного штаба; в связи с несогласиями, возникшими в Грузии между А. П. Ермоловым и И. Ф. Паскевичем, Дибич был послан Николаем I в 1827 г. на Кавказ для производства следствия.

Сноски к стр. 84

1 Эта «реляция» Грибедова до наших дней не сохранилась.

2 Это, вероятно, Егор Ахвердов, — брат жены Муравьева.

3 Генерал-лейтенант И. М. Сипягин, в то время тифлисский военный губернатор.

Сноски к стр. 85

1 Интересно отметить, что в дневнике своем Паскевич неоднократно выказывал свою недоверчивость к боеспособности кавказских войск: «Не знаю, как я пойду с этими первобытными»; «Не знаю, что я с ними в день сражения сделаю»; «Сохрани бог быть с такими войсками в первый раз в деле»; см. Кн. Щербатов. «Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, его жизнь и деятельность», т. II, приложение.

Сноски к стр. 86

1 Об отношениях Муравьева с Паскевичем см. еще «Русский Архив» 1883 г., № 3, стр. 399.

2 Грибоедов получил звание министра-резидента в Персии.

3 Об этом подробности см. ниже в воспоминаниях Давыдова и Шимановского.

Сноски к стр. 87

1 За два дня до приезда в Ахалкалаки — 22 июля — Грибоедов в Гумри получил письмо от А. Г. Чавчавадзе с согласием на брак («Русская Старина» 1874 г., № 10, стр. 296).

Сноски к стр. 88

1 В записках В. Н. Григорьева, хранящихся в Ленинградской Публичной библиотеке, имеется несколько сведений о тесте Грибоедова, кн. А. Г. Чавчавадзе. По службе Григорьеву приходилось раз’езжать по Кавказу, и в одну из этих поездок ему пришлось побывать и в поместьи кн. Чавчавадзе — Цинондалях: «В поместьи кн. Чавчавадзе, Цинондалях, я не застал владельца; он был тогда в действующем отряде под Акалцихам. (Кстати сказать здесь, что кн. Александр Иванович (Герсеванович) Чавчавадзе был генерал-майор в русской службе, воспитывался в пажеском корпусе, человек весьма приятного обращения, что редкость между грузинами). Старшая дочь его вышла впоследствии замуж за посланника нашего в Персии — Грибоедова, а младшая — за владетельного князя Мингрелии — Дадиани. Лет через двадцать после того времени, о котором пишу теперь, сын его (я знал его еще пажем) сделался особенно известен пленом своим у чеченцев. Несмотря на отсутствие хозяина, в Цинондалях приняли меня также радушно. Я провел в этом имении несколько дней, и, когда кончал свои занятия по вечерам, любил сидеть в виноградной беседке, из которой открывался прекрасный вид на Кахетинскую долину и на стоящие за ней спиною снежные горы Кавказа. В этой беседке, не вставая с места, можно с’есть несколько фунтов самого превосходного винограда, который, можно сказать, со всех сторон охватывает вас своими гроздьями». — О кн. Чавчавадзе см. статью М. Я. Алавердянц «Тесть А. С. Грибоедова» — «Русская Старина» 1910 г., № 9, а также статью Н. П. Павлова-Сильванского в «Русском биографическом словаре» (1905 г.). — О пленении его сына см. в книжке Е. А. Вердеревского: «Кавказские пленницы, или плен у Шамиля семейств кн. Орбельяни и кн. Чавчавадзе», П. 1856 г.

Сноски к стр. 89

1 Через день после венчания — 24 августа — у Грибоедова был обед на сто человек; см. А. П. Берже. «А. С. Грибоедов в Персии и на Кавказе» — «Русская Старина» 1874 г., № 10, стр. 291.

2 Это, несомненно, письмо Грибоедова к Булгарину от 24 июля 1828 г., напечатанное в его «Воспоминаниях» в «Сыне Отечества» 1830 г. (см. выше). Соредактором этого журнала и был Греч.

3 Эта часть писалась в первой половине 1832 года в Житомире.

4 Это, несомненно, П. Д. Завилейский, начальник казенной экспедиции верховного правителя Грузии; 19 июля 1829 года он был назначен гражданским губернатором. В этой же главе Муравьев пишет о нем: «З(авилейский), губернатор тифлисский, человек скаредный, лживый, прямой шут, шарлатан, и, как говорят, еще плут, был ею (П. Н. Ахвердовой) также хорошо принят, потому что Грибоедов показывал ему дружбу . . . . . . В числе сих (тифлисских чиновников) негодяев находился и З(авилейский), которого Паскевич возвел уже в степень губернатора. Самые неосновательные поступки и распоряжения знаменовали его правление, когда он касался оного; впрочем, он мало им и занимался, предпочитая проводить время свое без всякого дела у Паскевича, где он более вкрадывался в доверенность его»; см. «Русский Архив» 1894 г., № 1, стр. 34 и 37.

Сноски к стр. 90

1 17 июля 1828 г. Грибоедов и Завилейский подписали Вступление или об’яснительную записку к проекту устава Российской Закавказской компании»; напечатана она в статье А. П. Мальчинского «Неизданная записка Грибоедова» — «Русский Вестник» 1891 г., №9, стр. 3—17.

2 «Завтрашний день пойдет от меня и Завилейского к в(ашему) с(иятельству) План компании и Записка на благосклонное ваше рассмотрение. Во время болезни, я имел довольно трезвости рассудка и досуга, чтобы осмыслить этот предмет со всех сторон» — писал Грибоедов к Паскевичу 6 сентября 1828 г.; см. Е. Некрасова «Неизданные письма А. С. Грибоедова» — «Дела и дни» 1921 г., кн. 2, стр. 71.

Сноски к стр. 91

1 Между прочим, у Завилейского хранились автографы Грибоедова. Так, Пустынник Горетубанский (Д. Е. Зубарев) в «Письме к издателю» в «Тифлисских Ведомостях» 1832 г., № 3, стр. 69—72 опубликовал варианты одной рукописи «Горя от ума», «сообщенные одним знакомым, получившим их от его превосходительства П. Д. Завилейского, пользовавшегося дружбой покойного автора». Автор статьи ссылается на то, что «поправки писаны рукою автора и найдены в его бумагах».

Сноски к стр. 93

1 Интересный отзыв о Завилейском сохранился в «Воспоминаниях» Сафоновича: «Я познакомился, сблизился и подружился с Завилейским. Последнее время своей службы он был председателем Грузинской Казенной палаты, а потом тифлисским губернатором. В этой должности ему не повезло: у него оказалось много людей, ему не доброжелательствовавших, его сменили и даже затеяли ему неприятное дело, от которого он с трудом отделался. Он был женат на дочери красноярского золотопромышленника Попова, поэтому имел хорошее состояние». См. Русский Архив» 1903 г., т. II, стр. 503.

Сноски к стр. 94

1 Узнав о смерти Грибоедова, Саломе Чавчавадзе написала дочери, чтобы она приехала к ней. В письме тифлисского купца Егора Бежоева, к Давыду Тамамшеву от 13 февраля 1829 г., сохранившемся в копии в архиве Паскевича, читаем: «Когда я вручил министерше Грибоедовой письмо от княгини, она приняла его с радостью и начала читать, в коем написано было, чтобы Нина Александровна просила позволения от Александра Сергеевича на несколько время приехать в Тифлис; при чтении сих слов, она, Грибоедова, начала плакать, хотя она об смерти его точно неизвещена, но по всему догадывается»; см. «Дела и дни» 1921 г., кн. 2, стр. 76.

2 В донесении гр. Паскевичу от 8 февраля Амбургер писал: «Супругу министра (Н. А. Грибоедову) я успел уговорить, не открывая ей о несчастной участи ее супруга, следовать в Тифлис, к чему не мало способствовало полученное ею письмо от своей родительницы, которая ее приглашает к себе»; см. «Русская Старина» 1872 г., № 8, стр. 17.

Сноски к стр. 97

1 Почти подобную же версию о роли Александра слышал в 1829 г. А. Н. Вульф, находившийся тогда на войне с Турцией и записавший в свой дневник следующее: «Как жаль, что Грибоедов так несчастливо окончил свое только что открывшееся поприще гражданской службы. Как литератор, он останется всегда в числе отличнейших талантов нынешнего времени. Его «Горе от ума» всегда будет иметь цену верной и живой картины нравов своего времени. — Вот как я слышал подробности и причины возмущения народного в Тегеране, жертвою которого он сделался вместе со всею свитою нашего посольства. — Для решения какого-то процесса приведены были несколько женщин перс(идских) в дом нашей миссии и должны были там остаться под стражей. Гриб(оедова) человек, вероятно, ловелас петербургских камердинеров, желал воспользоваться этим случаем. Несогласие азиаток привело его к насилию. Народ, возбуждаемый каким-то недовольным Эмиром за то, что их жены будут судимы русскими, услышал их крик о помощи, бросился в дом, несмотря на сопротивление нашей почетной стражи, и, прежде нежели подоспели войска шаха, перерезал всех, кого там ни встретил. Из всех чиновников посольства нашего спасся один только Манзи (И. С. Мальцов), уехавший в этот день на охоту из города. Так сделался человек, одаренный отличным умом и способностями, жертвою беспорядочной жизни, которую он прежде вел. У другого господина, верно, слуга не осмелился бы сделать подобного своевольства». См. А. Н. Вульф. Дневники. Редакция П. Е. Щеголева. Примечания И. С. Зильберштейна. «Круг», 1929 г.

Сноски к стр. 99

1 В письме М. П. Погодина из Москвы к С. П. Шевыреву от 11 сентября 1829 года читаем: «После несчастного Грибоедова должно остаться много сочинений, но не знают, где они». — См. «Письма М. П. Погодина к С. П. Шевыреву». С предисловием и об’яснениями Н. П. Барсукова — «Русский Архив» 1882 г., № 5, стр. 104.

Сноски к стр. 102

1 Н. А. Грибоедова осталась верна памяти своего мужа; много раз ей представлялись случаи вступить в новый брак, но она всем отказывала. Она скончалась в 1857 году и похоронена рядом с прахом Грибоедова.

Сноски к стр. 72

2 В. К. Кюхельбекер (1797—1846), известный литератор и декабрист, товарищ по лицею и приятель Пушкина. С Грибоедовым его соединяла дружба не меньшая, чем с Пушкиным. Познакомились они, вероятно, еще в 1817 г., когда вместе с Пушкиным поступили в коллегию иностранных дел. Затем Грибоедов уехал на Восток, а Кюхельбекер в 1821 г. за границу. В этом же году Кюхельбекер попал в Тифлис на службу к Ермолову и встретился там с Грибоедовым. Здесь они очень сблизились; Грибоедов делился с новым другом своими литературными замыслами и на глазах Кюхельбекера происходила работа над первоначальным текстом «Горя от ума». В мае 1822 г., после ссоры и дуэли с Похвисневым, Кюхельбекер должен был покинуть Кавказ. — См. А. В. Безродный. В. К. Кюхельбекер и А. С. Грибоедов — «Исторический Вестник» 1902 г., № 5.

Сноски к стр. 73

1 Подпоручик Мадатов — переводчик в посольстве Ермолова.

Сноски к стр. 75

1 П. М. Волконский — министр двора.

2 В марте этого же 1822 года Грибоедов, поселившись в Тифлисе, купил у уезжавшего Н. Н. Муравьева, назначенного командиром эриванского полка, фортепиано, почти единственное в городе («Русская Старина» 1874 г., т. XI, стр. 289). — Позже Грибоедов это фортепиано уступил Муравьеву же: «Имея прекрасное фортепиано, купленное у Грибоедова, я посвящаю на оное в первые пять дней недели по одному часу в день» — записано в дневнике Н. Н. Муравьева от 27 января 1824 г. («Русский Архив» 1888 г., №10, стр. 194).

Сноски к стр. 76

1 От первого брака Федора Исаевича Ахвердова († 1818) с княжною Юстипиани. (Примечание П. Бартенева).

2 «Грека, рыцаря промышленности, выгнали от Ахвердовых, и я при этом остракизме был очень деятелен», — писал Грибоедов 1 октября 1822 года из Тифлиса В. К. Кюхельбекеру. О Севиньи см. также Ф. Н. Виницкий. Рассказы из былого времени. «Чтения в обществе истории и древностей российских» 1874 г., кн. 1, стр. 87—89.

3 Вильям Егорович Севиньи, находясь в 1824 году в Москве, выманил у богатого грека Зосимы драгоценную жемчужину «Pellegnia». За мошенничество был приговорен к ссылке, но по высочайшей конфирмации в 1826 году изгнан из России.

0

45

https://img-fotki.yandex.ru/get/166206/199368979.29/0_1e18f6_93aaab6d_XXL.jpg

0

46

Муравьев-Карский Н. Н.

Первое взятие русскими войсками города Карса

(Июнь 1828 года).

Места, по коим мы шли, представляли обширныя равнины с небольшими возвышениями, но совершенно безлесныя; земля плодородная, корма xopoшиe, поля хорошо возделаны; но жители из селений, мимо коих мы шли (большею частию Армяне), все были угнаны по приказанию Турецкого правительства, удалявшего их с намерением от нас.

При Джомушлу, что на речке Карс-чай, я делал привал. Я удивился сходству, которое река в сем месте имела с реками в России. Я привык видеть в гористых местах быстрые потоки. Явление реки, тихо текущей в отлогих берегах, скрытых зеленью, было для меня явление совершенно новое.

17-го июня весь корпус тронулся вместе и прибыл к селению Мешко, близ коего и расположился лагерем. Наш лагерь составлял одно большое каре, среди коего становились в колонах обозы и кавалерия, а потому мы и не подвергались какой-либо неудаче при внезапном нападении.

Авангард наш, под командою казачьего полковника Сергеева, состоявший из одного казачьего полка, пионерного батальона и 4 линейных орудий, остановился верстах в 2-х или в 3-х впереди нас, у подошвы горы, отдельно в поле стоявшей. С сей горы можно было видеть издали Карс, отстоявший еще верст на пятнадцать. До сих пор мы еще нигде не встречали неприятеля; но перед вечером сделалось у нас во всем лагере движение, произведенное суетливостью Паскевича. Тревога сия однакоже скоро прекратилась. Поводом к оной служило нечаянное нападение, сделанное на передовые посты авангарда партиею из 30 конных Турок, выехавших из Карса, которые гнались за нашими пикетами, одному казаку голову сняли, а другого взяли в плен. Партия сия немедленно возвратилась, и мы ночевали спокойно.

Вот в каком виде происшествие cиe было представлено в напечатанных известиях о действующем Кавказском корпусе, доставленных Паскевичем.

«Известия о действующем Кавказском корпусе».

«По переходе за границу, 14-го сего месяца, главный действующий корпус, под начальством корпусного командира генерала от инфантерии графа Паскевича Эриванского, следовал от Гумров по прямому направлению к крепости Карсу через селения Дигиш, Палдераван и Мешко. Весь сей край, населенный Армянами, представляет ныне совершенное опустошение, ибо Турецкое правительство всех жителей переселило в отдаленнейшие места».

«При селении Мешко, 17-го числа, в первый раз открыт был неприятель. Конница его в большом числе выехала из крепости, верст на 16 разстояния, и напала на наши передовые пикеты, но по прибытии подкрепления была отражена. Отважность сей конницы, решившейся на большое раз-стояние отдалиться от крепости и вместе с тем доставленныя лазутчиками известия показывали, что гарнизон Карса весьма многочислен и составлен из хороших войск. Число конницы из дели-башей, исфагов, Курдинцев и Карапанахцев простирается до 5 тысяч; пехота же заключает в себе всех жителей способных к поднятию оружия и коих число вместе с пришедшими Лазами может составлять также около 5 тысяч человек».

Сии реляции превосходили всякое ожидание; но я имею причины думать, что не один Паскевич был в сем виновен. Я полагаю, что С. с удовольствием украшал оныя, особливо о тех делах, в коих он сам находился. Покойный же Бурцов составил себе из сего совершенное ремесло. Он находился при главной квартире без особенной должности. Известия, помещенныя о неприятельских силах, я думаю, были справедливы; но не полагаю, чтобы в числе оных уже были в то время Лазы, жители гор прилегающих к Черному морю и не имеющие в обыкновении отдаляться на такое большое разстояние из своих ущелий. Мы позже встретили cиe храброе племя в Ахалцыхе.

18-го числа, мы оставили большую дорогу, ведущую к Карсу, потому что, идучи по оной, нам бы встретилась под самым Карсом гора Карадаг, которую Турки сильно укрепили и соединили оную еще укрепленным лагерем с самою крепостью. Мы пошли влево, описывая около Карса дугу на разстоянии 8 или 9 верст от крепости, в виду оной, и таким образом достигли селения Азад-Кёв, лежащего уже неподалеку от большой дороги, ведущей из Карса в Эрзрум, так что, повернувши на право, мы имели перед собою предместия Карса, коего грозная цитадель возвышалась за оным.

Авангард наш состоял из тех же войск и, пройдя Азад-Кёв, казаки в расплох напали на выехавших из Карса нескольких фуражиров и, погнав их, двух захватили в плен и столько же, кажется, убили. Можно сказать, что если мы были неосторожны на своих пикетах, то Турки вообще были оплошны. Они не так как Персияне открывают неприятеля и, будучи тяжелее их, остаются с безпечностью в своих лагерях. Мы имели много раз случай заметить cиe.

Переход сей был более похож на триумфальное шествие, в коем однакоже колесницы заменялись Грузинскими арбами; ибо порядок, соблюденный во время марша, как войсками, так и в обозах, был удивительный и превосходил всякое ожидание. Неприятель видя нас издали, мог бы полагать, что у нас было  огромное войско: ибо обозы хотя шли и густою колоною в четыре линии, но все еще занимали более 7 верст в длину. Батальоны пехоты, прикрывающие изредка на флангах cию черную движущуюся массу, отличались по блеску ружей в яркий и жаркий день. Кавалерия, с коею шел сам Паскевич, описывала меньший круг, прикрывая наш правый фланг от крепости, в одной или двух верстах от колоны, и часто останавливалась. На обширной равнине, по коей мы двигались, все движение наше казалось с близ - лежащих высот как начерченное на плане, и сим мы были обязаны, кроме старания и бдительности частных начальников, конечно распорядительности Сакена.

В сей день, повернувши от Азад-Кёва, где у нас был привал, на право и прошедши еще несколько, мы остановились лагерем лицем к предместью Карса, в нескольких верстах от оного, в том же порядке как стояли накануне.

Вот что было написано в оффициальных известиях о происшествиях сего дня.

...«От с. Мешко, оставив большую Гумринскую дорогу, г. корпусный командира решился фланговым движением обойти крепость и, заняв лагерь на большой Эрзрумской дороге, пресечь сообщения между Карсом и Эрзрумом и тем самым лишил первую крепость ожидаемого подкрепления от сераскира, коего полагали в следовании с 20-ю - тысячным корпусом к Карсу. Упомянутое фланговое движение, исполненное в порядке в виду крепости, не было обезпокоиваемо неприятелем. Транспорты и обозы, разделенные по пехотным бригадам, шли в четыре ряда, будучи прикрыты пехотою и артилериею; конница занимала поле, обращенное к крепости. Не подалеку от селения Азад-Кёв, где был назначен ночлег, неприятель, встреченный передовыми казаками, был вытеснен из оврага с потерею нескольких убитыми и взятыми в плен».

Реляция сия написана справедливо, исключая того, что особенного неприятеля не было в овраге кроме нескольких фуражиров, которые почти без бою бежали в крепость.

Ввечеру было отдано между прочим следующее приказание: «Завтрашнего числа поход с лагеря при крепости Карс. Корпус выступает в 7 часов утра левым флангом. Все тягости, исключая одного патронного ящика и двух лазаретных повозок в каждом полку, остаются в нынешнем расположении; для охранения оных назначается по одной роте из каждого пехотного и 50 казаков из каждого Донского полков, и по два орудия из каждой батарейной роты».

Если бы я имел планы местоположений и крепости, при коих мы встречались с неприятелем, то описания сии были бы гораздо внятнее, но за неимением оных я опишу здесь по возможности местоположение, окружающее Карс.

Цепь гор Соганлугских, отделяющих Эрзрум от Карса, спускается особенным отрогом, оконечность коего составляет почти отдельную гору называемую Карадагом; но Карадаг все еще соединен с отрогом своим хребтом, на разстоянии 3-х или 4-х сот сажен, на восточной покатости коего расположено одно предместье Карса. От сего предместья выше по отрогу лежит на той же покатости город Карс, к коему на долине примыкает с восточной же стороны также обширное предместье Карадаг был укреплен рубленым деревянным редутом с четырьмя орудиями. Самый доступ к оному уже был очень труден по высоте и крутизне горы; деревянныя же укрепления, сделанныя срубами, коих середина набивается землею и кои Турки везде употребляют, оказались весьма выгодными в поле. От Карадага было начато укрепление, которое окружало все первое предместье, раскинутое на плоскости и примыкало к крепости или другому большому нижнему предместью. Но укрепление сие было недокончено, как равно не совершенно было кончено укрепление, соединяющее Карадагский редут по самому хребту с крепостью, коего большая башня, вооруженная несколькими крепостными орудиями, обстреливала Карадагский редут. От сей башни вниз по покатости шла двойная стена с башнями и воротами, окружающая город с трех сторон, из коих впереди нижней было еще топкое место или болото. Стены сии были в хорошем состоянии: высоки, толсты, и в башнях много орудий, но разных калибров, на дурных лафетах и в большой неисправности. И так городские стены с двух сторон спускались с горы, к большому предместью и с одной находились у самой подошвы горы, шли вдоль оной и отделяли город от большего предместья, которое, имея по внешним углам особенно отдельныя башни с артилериею, было еще обведено каменным валом вновь сложенным без известки, но с небольшим рвом.

С Эрзрумской стороны, под самыми почти стенами города, протекает река Карс, через которую имеется хороший мост. Река сия, вытекающая из Соганлугских гор, делает небольшое колено параллельное Карсу, в 3-х верстах выше оного; тут через оную идет большая Эрзрумская дорога по хорошему мосту; потом, упираясь в большое нижнее предместье Карса, опять поворачивает на лево, отделяет третье предместье Карса, лежащее на покатости горы с Эрзрумской стороны, которое оборонялось тоже отдельною башнею, окруженною небольшим валом и называвшеюся Топал-паша, и наконец врезывается странным в природе явлением в самую гору, которую разсекает пополам и окружает с северо-западной стороны Карс, оттуда уже неприступный: ибо хребет разделен почти вдоль пополам рекою текущею в каменных обрывах, вышиною в 60 сажен по крайней мере. Внешняя, часть хребта сего доступна, если на горы подняться от Эрзрумского моста; но на противоположном хребте поставлена высокая цитадель Карса, унизанная орудиями, которая спускается к городу несколькими ярусами толстых стен, так что она для приступа совершенно недоступна; и хотя с противуположной высоты по близкому разстоянию и можно ее засыпать ядрами, но толстыя стены цитадели сей долго устоять против артилерии, и кроме того если бы огонь оной и прекратился, то выгода от сего была бы небольшая, ибо через то не улучшился бы доступ.

Из сей цитадели, хорошо и чисто выстроенной, поделаны у Турок потайные в камне высеченные ходы к воде и мельницам. Река Карс, имеющая до 12 сажен ширины, не везде проходима в брод и, минуя Карс и Карадаг с северо-восточной стороны оных, течет опять по равнине в отлогих берегах.

Описав таким образом Карскую крепость в том виде или тем порядком, как оная нам представилась во время осады, я для большей внятности повторю описание сие, приступив к оному со средины, или начиная от цитадели. Цитадель Карса, названная Английскими путешественниками неприступною, лежит на вершине горы, по восточной или юго-восточной покатости коей стоит город и коей противоположная сторона кончается обрывом, в коем сделано несколько сходов к реке Карс-чаю, и между прочими один закрытый сход из самой цитадели для добывания воды. Противуположный же сему обрыву берег реки кажется в сем месте еще более недоступен по крутизне скал, из коих оный состоит. Берег сей, на который можно с артилериею взойти, поднявшись на горы верстах в 3-х повыше Карса, несколько возвышеннее того места, на коем построена цитадель.

Цитадель сия спускается к городу в несколько ярусов толстых стен, соединяется на вершине горы невысокою стенкою (идущею по берегу скалы) с большой башнею, обстреливающею Карадагский редут. С одной стороны от сей башни, с другой же от самой цитадели, спускаются две двойныя стены с башнями до долу, где он соединяются такоюже поперечною двойною стеною, перед которою в одном краю местоположение затоплено.

С северо-восточной стороны за сей стеной находится на покатости горы небольшое предместье, за которым был выстроен на горе Карадаг редут с четырьмя орудиями, который соединялся недоконченными укреплениями с одной стороны по хребту горы до большой башни, а с другой стороны по покатости кругом предместья вниз к крепости или к другому большому предместью.

С юго-восточной стороны, за крепостной стеною, находится большое предместье, расположенное уже на равнине, на углах коего имеются отдельныя башни с артилериею, связанныя в недавнем времени сложенною каменною стеною без извести.

С юго-западной или Эрзрумской стороны, за крепостною стеною, течет река Карс, обгибающая цитадель и Карадаг, и отделяет от города предместье, расположенное также на покатости и обороняемое стоящею в краю оного отдельною башнею, окруженною небольшим валом и называющеюся Топал-паша.

Таковое крепкое положение крепости Карса подало Европейским путешественникам повод к сравнению оной с Гибралтаром. Крепость сия в самом деле очень сильна местоположением своим, и она нам вероятно в другой раз не достанется так легко в руки, как в сей. (Через 27 лет по написании этих строк Карс взят был самим автором. П. Б.)

Кроме вышеописанных укреплений, Турки выстроили еще два укрепленныя лагеря, один на левом берегу Карс-чая перед предместьем, прилегающим к Топал-паше на низу, и поставили в оный несколько орудий, а другой на горе выше Топал-паши, дабы воспрепятствовать нашему приближению к краю обрыва, с коего можно было бить в цитадель.
   

https://img-fotki.yandex.ru/get/195431/199368979.29/0_1e1904_7c303618_XXXL.jpg


Штурм крепости Карс 23 июня 1828 года. Худ. Суходольский Януарий, 1839.  Архангельский областной музей изобразительных искусств.


Город многолюден, и все жители вооружены, так что при находящихся там войсках, обороняющих было весьма достаточно для удержания крепости, хорошо снабженной всякого рода запасами артилерийскими в избытке и провиантом. Но начальником у Турков был паша, человек невоенный. Паша сей был некогда муллою в селении Тегиш (через которое мы проходили, переступив из Гумров границу); он, как говорят, занимался более предметами до его звания касающимися и получил место паши в Карс через происки свои и связи, которыя он приобрел некогда в путешествии своем в Царьград. Он был слаб, необразован, простого происхождения и совсем не похож на правителя области. Звук орудий слишком сотрясал его, и он не умел сделать никаких распоряжений, не мог предпринять никаких деятельных мер.

Город Карс населен Турками и Армянами. Последние не имеют достаточных причин жаловаться на какие либо притеснения в мирное время со стороны правительства, ибо они в городе свободно торгуют, а в деревнях свободно занимаются хлебопашеством и живут в довольствии. Взаимныя отношения сих двух народов изменились с открытием войны.

Жители Карса — народ вообще маловоинственный, хотя все вооружены; торговля составляет главнейшее их занятие. Пашалык Карский хотя и числится во владениях Турецкой империи, от коей он зависит по единоверию, обычаям и назначению от султана пашей, но сия зависимость, как остаток давнишнего влияния Порты, ныне по обстоятельствам местоположению, связям и безпечности Порты изменилась и обратилась в сношения другого рода, указанныя большею частию существом дела и самою природою. Сношения торговыя поставили Карского пашу более под влияние Эриванского сердаря, сбывавшего через сей пашалык знатную часть произведений своей земли, состоящую из хлопчатой бумаги. И так как в Азии правители или владельцы лично ведут монопольную торговлю произведениями подвластных или управляемых ими земель, то и политические сношения сих земель через cиe сближаются и приходит во взаимную зависимость, в коей первенствует сильнейшая богатством страна.

Кем построен Карс, я не имею настоящих сведений. Крепость оного хотя древняя, но вероятно построена Турками. Впрочем на карте Английского путешественника Киннейра, на коей означены походы Ксенофонта, видно, что город сей существовал еще в его время под названием Харса и что Ксенофонт при отступлении своем с 10,000 проходил мимо оного около моста, что через реку Карс-чай, близ города по Эрзрумской дороге и, не переходя оного, повернул влево к Требизонду через Ипсиру и землю Лазов. Около сего моста мы намерились поставить свой осадный лагерь, дабы вместе с тем наблюдать, и оборонять Эрзрумскую дорогу, — намерение смелое при малочисленности войск наших, но дельное; ибо мы через cиe занимали сообщения Карса с Эрзрумом.

Первый пункт приказания, отданного с вечера 18-го числа и в копии приложенного выше, относился к сему предполагаемому движению. 19-го числа, войска выстроились в три линии в боевой порядок (кавалерия между 2-й и 3-й, составлявшей резерв под моею командою) и подвинулись в строю к крепости. С каким намерением было предпринято cиe общее движение, я не понимаю: крепость мы разом взять не могли, для рекогносцировки не нужно было выводить все войско; дабы прикрыть движение обозов влево, cиe было также излишне. Достаточно бы было части войск, другая могла бы идти и занять новый лагерь и по настоящему должна бы сделать cиe.

И потому мне кажется, что движение cиe было предпринято без всякой цели, как и многия подобныя движения Паскевича. Ему, может быть, хотелось на Карс посмотреть... Но у него верно не было в мыслях сделать правильную рекогносцировку, каковой он и не сделал. Боевой порядок наш был тот же, который он употребил под Елисаветополем. Пехота в трех линиях побригадно, в батальонных колонах, между коими стояла артилерия; регулярная кавалерия между 2-й и 3-й линиями пехоты. Строй весьма хороший против Азиатских войск в поле, но безполезный против крепости...

Казаки были впереди первой линии около нашего левого фланга, первые встретились с выехавшими из крепости неприятельским всадниками и вступили в перестрелку, от коей с обеих сторон было несколько человек убитых и раненых. Казаки поступали смело и вели себя хорошо. С приближением нашим к крепости, неприятель открыл по нас довольно сильный огонь из орудий своих, расположенных на башнях, стоящих на покатости горы в несколько ярусов, но не причинил нам никакого вреда. Ему ответствовали с нашей стороны, стреляя по обширному городу в строения без всякой цели. Впереди нас, по валу, сложенному перед большим предместьем, без известки (для соединения угловых башен, прикрывающих cиe предместье), Турки толпились около своих знамен, выставленных на сем валу, коего еще продолжали работу собранными городскими жителями: между ними было заметно несколько начальников, которые были верхами на лошадях. Огонь с обеих сторон без всякой пользы продолжался. Мы, кажется, мало занимались осмотром крепости; однако же Бурцов был послан с батальоном пионер и 2-мя орудиями перед правый фланг нашей первой линии, ближе к крепости, неизвестно мне с каким приказанием. Он, как смелый офицер, подошел очень близко к угловой башне предместья и был встречен огнем с оной и с Карадага, от чего и лишился нескольких человек. В cиe самое время показалась против нашего правого фланга неприятельская кавалерия, человек до пяти сот, которые сделали вылазку из крепости. Не буду ручаться, чтобы Бурцов не был послан в то время, как уже неприятельская кавалерия показалась; но не понимаю и в сем случае сего движения: ибо он никогда бы не мог настичь оную, если бы она стала уклоняться, и только подвергался перекрестным выстрелам артилерии из крепости; впоследствиии же оказалось, что движение Бурцова принесло некоторую пользу.

Неприятельская конница, вышедши из крепости, с быстротою понеслась на наш правый фланг и, увидя сомкнутыя колоны пехоты и артилерии, стала обгибать сей фланг, вероятно с тем, чтобы ударить в тыл на наши обозы; но в cиe самое время Сакен выдвинул кавалерию из за пехоты направо и атаковал Турок, которых в миг опрокинул со сводным уланским полком, преследовал почти до самой крепости и взял около 30 или 40 человек в плен кроме убитых и раненых. Турки должны были тогда скакать мимо пионерного батальона, и Бурцов пропустил их в крепость обратно мимо батального огня и картечных выстрелов своего отряда. Сводный уланский полк первый раз был в деле и удачно; cиe чрезвычайно подняло дух полка сего, который во все время войны всегда уже имел успех.

Сакен вел себя очень храбро. Но полагают, что он поспешил атаковать неприятеля и что, если бы он его далее пропустил, то нанес бы гораздо более урона Туркам. После сего пальба из орудий с обеих сторон стала реже. Турки высылали несколько пеших застрельщиков из крепости, которые, прокрадываясь рытвинами, стреляли в наши колоны, но никого не задели. Запрещено было отвечать на их выстрелы, дабы не завязать дела. Всадники Турецкие также выезжали по одиночке, вертелись перед нашим фронтом очень близко и смело и пускали безполезные выстрелы из своих карабинов. Паскевич показал себя неробким, но без всякой распорядительности; ибо кроме пальбы из орудий, он ничего не приказал особенного и, как я выше сказал, ничего не высматривал и не высмотрел. Его забавляла неверность неприятельских выстрелов, под коими он завтракал в первой линии; но в сей день он имел сшибку (с начала Турецкого похода) с генералом Гилленшмитом, начальником нашей артилерии.

Гилленшмит, тот самый, который отличился, будучи еще в чине полковника, в деле Красовского, 17-го числа Августа 1827 года, под Ушаганом в Персидскую войну, был человек благородных правил, офицер деятельный, знающий и смелый. Видя, что заряды теряются без всякой пользы, он подошел к одной из батарей и велел прекратить огонь, полагая, может быть, что офицер артилерийский продолжает пальбу единственно для своего удовольствия. Паскевич, стоявший поодаль, увидел и заметил cиe Гилленшмиту... Гилленшмит представил причины, побудившие его к отданию такого приказания, говоря, что заряды надобно было беречь для нужного случая. Паскевич вспылил и напомнил ему свое звание главнокомандующего. Пальбу опять начали, но Гилленшмит, не выходя из границ уважительности, коею он обязан был начальнику, остался в своем мнении, говоря с хладнокровием и основательности, что и заставило Паскевича переменить свое обхождение. Удивительно, что случай сей не имел никакого влияния на службу Гилленшмита, который до сих пор успел удержаться в хороших сношениях с начальником нашим, коего он постоянно сохранил, хотя наружное, уважение.

Во время пальбы приказано было полковнику Ренненкампфу осмотреть предполагаемое место для лагеря на Эрзрумской дороге и потом, переправясь через реку Карс-чай, подняться на горы, коих отрог тянулся к Карсу и занять вершины оной баталионом пехоты, что и было исполнено без большего затруднения; ибо на горах сих было только несколько всадников Турецких, наблюдавших за нашими движениями и которые немедленно удалились в крепость.

После сего, первая и вторая линии прошли левым флангом на Эрзрумскую дорогу, где, сделав перемену дирекции налево, войска сии стали лицем к Карсу, тылом к мосту, что по Эрзрумской дороге и к Эрзруму. Мне приказано было с резервом заступить место оных перед предместьем до вечера и перед вечером, сделав такое же движение, стать за оным в лагере, но лицем к мосту и Эрзруму для обережения тыла. С выступлением первых линии, я подвинулся вперед и стоял перед крепостью почти до вечера. Неприятель стрелял изредка и не нанося нам никакого вреда. Перед вечером я пошел в лагерь, приняв прежде свой правый фланг назад, дабы не подвергнуть оный нападению неприятельской кавалерии и занял свое место лицем к Эрзруму.

Лагерь наш составлял большое каре или, лучше сказать, одну большую квадратную колону, составленную из трех линий пехоты и в средине одной линии кавалерии, расположенных в батальонных и дивизионных колонах с небольшими интервалами. Среди сего лагеря стояла корпусная квартира. Осадная артилерия, транспорты с хлебом, маркитанты и парки с артилерийскими зарядами поставлены были несколько поодаль. Лагерь наш представлял вид целого города, коего однакоже торговля ограничивалась продажею вина и вакштафа; песельники, музыканты, снаряжение осадной артилерии, которую ставили на лафеты, — все cиe оживляло наш стан, в который были приведены захваченные в сей день пленные, коих разноцветные кафтаны и высокие чалмы привлекали любопытных. Мы любовались гордому виду сих израненных воинов, которые, сидя в кружке около огня, ни для кого не безпокоились и были также безпечны, как будто находились на отдыхе в каком-нибудь караван-сарае.

Все наше заключалось в лагере. Фуражиры наши косили траву на обширной равнине, что на левом берегу Карс-чая, по дороге к Эрзруму, под прикрытием; но вне лагеря нашего сообщения наши были все прерваны и ненадежны.

Неприятель, который пустил за мною несколько ядер в догонку, изредка стрелял в лагерь на элевацию, и хотя мы стояли в 2 1/2 верстах от крепости, но некоторыя ядра еще падали в самом лагере. Мы приписывали дальний полет сих ядер длине Турецких орудий, которыя несоразмерны с калибром оных.

Левый фланг наш был обезпечен пехотою, занявшею в течении дня высоты, ведущие к крепости, на коих сложили небольшой редут из камней; для сообщения же с сим отдельным постом устроили мост через реку. Тыл наш был обезпечен самою рекою, обгибавшею оный и крутым скалистым правым берегом реки в сем месте, с коего открывалась вдаль вся равнина и дорога в Эрзрум, которую я оберегал. И для того я занимал еще на ночь отдельными постами, на берегу реки, в версте разстояния, местоположения при двух небольших каменных горах, вверх по реке находившихся. Кроме сего, для обережения нашего правого фланга, начали еще строить на оном редут, но которого работы немного подвинулись за скорым взятием крепости Карса.

Так кончилась мнимая рекогносцировка крепости Карса, из коей мы более ничего не узнали как то, что в оной имеется довольное число орудий, но никак не выбрали и не утвердили места, с которого нам было начать осаду; ибо на cиe, как кажется, было обращено малое внимание. Но все движение наше сделалось в отличном порядке, и надобно похвалить Паскевича хотя за то, что пушечные выстрелы не заставили его переменить первого намерения, каково оно ни было, и оставить лагерь на Эрзрумской дороге что если и не было совершенно обдумано, но принесло ту выгоду, которую доставляет всякое смелое действие, — одолевать нравственность неприятеля, без причины полагавшего себя отрезанным от всякого вспоможения, со стороны Эрзрумского сераскира, который мог всегда пройти иными дорогами к Карсу.

Вот что о сем деле 19-го числа было напечатано в реляциях: «19-го июня из села Азад-Кёв отправился вагенбург с прикрытием на вновь назначенный лагерь, пересекающий Эрзрумскую дорогу и лежащий на реке Карсе Г. корпусный командир с большею частию войск выступил к крепости Карс в намерении сделать усиленное обозрение. Едва только войска в боевом порядке показались на последних высотах, склоняющихся к крепости, как многочисленная конница выступила из оной и стремительно бросилась на передовые казачьи полки. Усматривая возможность дать полевое сражение, г. корпусный командир предположил отвлечь неприятеля, сколь возможно, далее от крепости, для чего и приказал казакам постепенно очищать фронт позиции, склоняясь к правому флангу. Уверенный в успехе, неприятель понесся за казаками, а в cиe мгновение послан был г. корпусным командиром исправляющий должность начальника штаба генерал-майор барон Остен-Сакен со сводным уланским полком, линейными казаками, Татарским ополчением и 2-мя орудиями конно-линейной казачьей артилерии, отрезать неприятеля от крепости. Стройность и быстрота сей атаки, произведенной под огнем крепости во фланг неприятеля, смяла его и причинила жестокое поражение. Между тем, 8-й пионерный батальон с 4-мя орудиями казачьей линейной артилерии под начальством полковника Бурцова послан был для поддержания кавалерийской атаки, приняв влево ближе крепости и резвым шегом овладев высотою, в 200-х саженях лежащею от оной, сей отряд ружейным огнем и батареею бил вслед бегущего в город неприятеля. Таковым движением нанесен был ему значительный урон; все поле усеяно было его трупами и до 20-ти человек храбрейших наездников, в числе коих несколько чиновников, захвачено в плен. От сих последних узнано, что неприятель потерял до 100 человек убитыми и до 200 человек ранеными. В продолжение сей атаки, Донские казачьи полки на левом нашем фланге, под командою генерал-мaйopa Завадовского, вместе с Грузинским дворянством, направляясь под командою генерал-майopa Леонова и полковника Сергеева, ударили на бывшие против них толпы и также вогнали их в крепость. Линейным полком и Грузинским дворянством командовал полковник князь Бекович-Черкасский».

«В сем деле Российские войска оказали примерную твердость. Не взирая на отважность неприятельской конницы, которая бросилась в рукопашный бой, наша иррегулярная кавалерия ничем не уступала ей в сем роде сражения. Пехота же, по коей крепостныя батареи безумолкно действовали ядрами, неподвижно занимала назначенный ей места до 4-х часов пополудни пока северо-восточная сторона крепости была совершенно осмотрена. Тогда уже двинулись войска левым флангом к лагерю. Потеря наша в сей день состоит из 12 убитых и 12 раненых; в числе последних 3 офицера".

«На левом берегу реки Карс приказано было одному батальону 40-го егерского полка с 2 горными единорогами занять высокую гору и построить на ней редут для обезпечения лагеря. В вечеру, переехав на ту сторону реки, г. корпусный командир докончил обозрение крепости. Сила оной весьма значительна и наипаче по местному положению. Толстыя, каменныя стены в три ряда с башнями, построенными в виде бастионов, окружают город и часть предместья и находятся под обороною цитадели, лежащей на высокой скале и одной укрепленной горы, называемой Карадагом».

«Многочисленная артилерия, полагаемая до 100 орудий, очищает поле выстрелами во все стороны; почва земли, чрезвычайно каменистая, препятствует работам, а главнейшая сила города состоит в весьма многочисленном гарнизоне».

В сей реляции есть некоторыя отступления, хотя небольшие, от истины. Обозрение вряд ли предполагалось, как я выше сказал, и совсем не совершилось. На полевое сражение не могло быть надежды, и Паскевич выразил в сем случае только обыкновенное понятие свое заманить неприятеля. Конница неприятельская, делавшая вылазку, не была весьма многочисленная и все поле не было усеяно неприятельскими трупами. N., человек признанной тpycoсти, назван из чести лишь одной. Крепость Карс описана без толку; никто о ней не имел понятия, пока ея не взяли. Орудий в крепости было гораздо более ста.

Но реляции всегда так пишутся; хорошо бы было, если бы не более сего увеличивали в оных мнимые подвиги.

0

47

20-го числа Паскевич с частью пехоты поднялся на горы, что у нас на левом фланге были, с тем будто, чтобы сделать обозрение. Коль скоро нeпpиятeльcкие ядра на элевации, из цитадели пущенные, стали докатываться до нас, он остановил все войско и лег на землю и едва ли смотрел к стороне крепости; ничего не приказывал и мало говорил. Когда только к нему подходили некоторые начальники с изложением своих мыслей на счет осады и предполагаемых батарей, то он разговаривал, но ничего утвердительного не умел сказать. Сей разговор по часту прерывался приезжавшими по одиночке казаками, которые, подавшись несколько вперед, иногда перестреливались с 20-ю или 30-ю Турецкими всадниками, выезжавшими из крепости и рассказывали о своих подвигах, или о том, что видели. Таким образом проходил день без всякой пользы; не был даже назначен никто для управления инженерными работами. Некоторое время говорили, что инженеру путей сообщения подполковнику Эспехо cиe будет поручено. Эспехо — Гишпанец, не знающий сего дела и неохотный к поручениям такого рода, не мешался вперед на глаза; однакоже он однажды говорил о каких-то батареях, которыя предлагал поставить на неизмеримое разстояние от крепости, спустившись с гор направо в долину. Больше он, кажется, мало что сделал и если он носил звание начальника инженеров у нас, то, не менее того, по сей части управлялся полковник Бурцов, а Эспехо оставался в стороне.

Сакен несколько раз предлагал подвинуть немного войск вперед, дабы согнать неприятельских фланкеров, подъехать несколько поближе и осмотреть крепость; но Паскевич с сердцем всегда отказывал, опасаясь, как он говорил, завязать дело. Он все боялся, чтобы Сакен не торжествовал победы без него, и он ревновал его и к тем всадникам, которые выехали из крепости, но которых он не решался прогнать.

Но когда уже стало подходить время к вечеру, то Сакен настоятельно просил позволения обозреть крепость, что ему и было позволено, но с уговором не подвигать пехоты. Сакен взял с собою несколько человек конных; с ним, кажется, поехали Ренненкампф, Вальховский и другие; меня он также пригласил. Мы зарядили свои пистолеты и подвинулись, сколько можно было, вперед; ибо неприятельские всадники вскоре нас встретили. Казаки начали отстреливаться, но Турки начали показываться, и между оными из-за бугров стреляли и пешие стрелки. Cиe было причиною, что мы нашлись принужденными оставить нашу рекогносцировку и отступить назад. Паскевичу было сказано, что нельзя одним подъехать к крепости и что для сего необходимо нужно было сбить неприятельских застрельщиков пехотою, и он наконец согласился послать одну роту Эриванского карабинерного полка вперед, которая, прошедши несколько, остановилась на краю большего оврага и послала своих застрельщиков, но едва они залегли, как были вытеснены Турками, на них бросившимися. Молодой офицер, прапорщик князь Эристов, который ими командовал, по неопытности своей, кажется, испугался и слишком быстро отступил к роте, что и подало Туркам повод напереть на них; они были встречены при роте батальным огнем и тотчас отступили, а застрельщики наши заняли свои прежния места. При всей пальбе сей не было у нас никакого урона.

Паскевичу представили необходимость непременно прогнать сего неприятеля, дабы обозреть крепость, и он согласился подвинуть сперва одну роту того же полка и потом еще две, наконец два орудия.

С одною ротою и двумя орудиями я пошел налево в обход неприятельских шанцов, впереди нас за оврагом, на противуположном берегу оного находящихся, а подполковнику Кашутину, коего батальон уже почти весь соединился, приказал дождаться против сих шанцов, на большом разстоянии, пока неуслышит, что я иду, с криком «ура» и барабанным боем, на приступ и чтобы он тогда сам бросился с тремя ротами прямо вперед и, пробежав долину, занял бы неприятельские завалы с фронта.

Все удалось: пока я шел с ротою и двумя орудиями в обход, неприятельские пули из шанцов долетали к нам в правый фланг. Артилерийский генерал Гилленшмит был со мною; мы шли быстро, день уже темнел, наступала ночь. Адъютант Гилленшмита, Влахопуло, несколько раз говорил, что неприятельская конница, идущая из Эрзрума с Кёссе-Мехмед-пашою, которую ожидали, показывается у нас на левом фланге и по мере, как мы подавались левым плечем, вперед к тылу, но мы ни на что не смотрели, и коль скоро сделали свое захождение левым плечем вперед во фланг неприятелю, построили взводы, на походе, взявши между оными артилерию и, выслав застрельщиков вперед, ударили в барабаны и с криком «ура» бросились вперед. По наступившей темноте мы не могли различить неприятеля, засевшего на высоте в завалах и коего пули все чрез нас перелетали; но, подходя к укреплениям, Турки бежали, к чему их также побудила атака, которую повел Кашутин прямо, коль скоро я ударил в барабаны. Неприятельские шанцы состояли из невысокой стенки, сложенной из камней без извести, на краю горы, на коей он засел.

Неприятельская кавалерия не показывалась. Ея и не было; Турки же, защищавшие шанцы, отступали к башне Топал-паше, откуда они нас безпокоили ружейными выстрелами. Темнота ночи остановила наши успехи, и мы залегли за стеною, дабы пули нас не доставали. Урон наш состоял из 2-х или 3-х человек ранеными.

Тогда приехал к нам начальник всей пехоты генерал-лейтенант князь Вадбольский. Человек сей был храбр лично, но не распорядителен; он постоял несколько под пулями, показав без всякой надобности свою неустрашимость, поговорил со всеми, разсказывал разныя вещи, ни к чему не ведущие и уехал; с ним и я поехал, оставив на том месте полковника Фридрикса, коего большая часть полка тут находилась.

В течении сего дела я имел случай заметить особенную доблесть казаков линейных, которые охотниками пошли пешие с застрельщиками, залегли впереди пехоты и долго вели перестрелку с Турками; и когда уже выстрелили свои патроны, то прислали ко мне просить новых.

При начале атаки, когда мы еще шли флангом, я слез с лошади и шел пешком. Человек мой, Егор Морозов, который всегда возил за мною трубку, по оплошности выпустил свою верховую лошадь - обстоятельство весьма неприятное в такое время, особливо ночью. Дабы предупредить подобный случай другой раз, я приказал ему, дабы, по поимке лошади, он с нея более не слезал, что он и исполнил в точности: он остался один на лошади, когда все стояли пеши за взятыми шанцами. Пули летали довольно часто через нас, и могли легко задеть всякий предмет возвышенный. Егор не смел слезть с лошади и остался все время верхом, но дабы прикрыть себя несколько от пуль, употребил хитрость: поднял лошади голову и выстоял все время таким образом в огне; но ни он, ни лошадь, не были задеты.

Ночью я возвратился к Паскевичу, который все оставался на том же месте на горе.

Атаку мою все видели, и он похвалил меня за оную и спросил, жарко ли было и какое я сделал сравнение между Персиянами и Турками. Я отвечал ему, что последние не в пример упорнее первых дерутся. Впрочем, нельзя сказать, чтобы в сем случае они показали себя слишком упорными, но Персияне и того не делали: не подпущали нас, или очень редко; на ружейный выстрел.

В течении ночи, Турки несколько раз открывали ружейный огонь по карабинерам, но не сбили их; к тому же, Фридриксу приказано было оставить cиe место, так как оно было слишком близко к крепости и что оное трудно было удержать без больших сил.

21-го на разсвете, Турки опять залегли в своих танцах на горе, нами оставленных. Казалось, что не было у нас цели начать осаду с горы по коей хотя и можно было очень близко подойти к цитадели, но нельзя было перейти ужасно глубокого яра, в скалистых берегах коего текла река Карс, отделявшая нас от цитадели и крепости. Место cиe однако было тем важно, что в руках Турок с оного могло нам вредить в начатой осаде, по обоим берегам Карс-чая, и потому оно было в последствии времени опять занято нашими войсками. Высота cие представляла еще то удобство, что с оной можно было хорошо действовать по артиллерии крепостной и атаковать башню и предместье Топал-пашу или, лучше сказать, поддержать атаку оного; ибо, спускаясь с сей горы к башне Топал паше, левый фланг наступающего войска подвергался выстрелам крепостных орудий едва ли не на картечное расстояние.

Вот происшествия 20-го числа; прилагаю здесь выписку из приказания, на cиe число данного, 19-го ввечеру:

1.

«Завтрашнего числа в 4 часа утра 42-й егерский полк, четыре орудия Донской легкой № 3 роты и две сотни казаков Извалова полка, под начальством полковника Реута, следуют в подкрепление отряда полковника Красовского и через Везинкёв в сел. Мешко, куда упомянутый отряд должен прибыть завтрашнего числа. 21-го оба сии отряда, под начальством полковника Реута, должны прибыть в лагерь главного корпуса».

Красовский, с частью Крымского полка или целым полком, был оставлен в Гумрах и должен был прибыть к нам с последними транспортами, что и было приведено в исполнение.

Дополнение к словесному приказанию на 20-е число: «Сего числа, в 2 часа по полудни, гренадерская бригада, при 8 орудиях, левым-флангом, Ширванский пехотный полк, 8-й пионерный батальон с шанцовым инструментом и 4000 мешков, линейная легкая полу-рота, казачьи полки, линейный Карпова и бригада Сергеева, под начальством князя Вадбольского, выступают по направлению, которое дано будет. Начальнику инженеров нарядить офицера для показания удобной дороги батарейным орудиям».

Cиe было то самое движение, которое я выше описал и коего последствием было занятие высоты с укрепленным лагерем, которую оставили 21-го числа перед светом.

2.

«Прежния войска остаются в лагере под начальством генерал-майора Берхмана; обоз построит в вагенбург под надзором дежурного по корпусу».

Прочия войска оставались неподвижны. Во время происходившей у нас пальбы, генерал-майор Берхман, старый и мало к чему способный, был в большой тревоге, к чему еще более способствовали шутки Раевского, который его дурачил и пугал разсказами о приближении неприятельского войска, коегo он даже, показывал ему колоны.

Вот что напечатано было в реляциях о происшествиях 20-го числа июня под Карсом: «Г. корпусный командир граф Паскевич Эриванский, уверившись 19-го июня, что лучшей пункт атаки против предместий Карса есть высота на левом берегу Карс-чая, противулежащая форштату Орта-капи, выступил 20-го числа в 2 часа по полудни с полками: Грузинским гренадерским, Эриванским карабинерным, Ширванским пехотным, Донским Карпова и сборным линейным, за реку Карс-чай. Перешед оную через мост, устроенный того же утра из арб 8 - м пионерным батальоном, он нарочно потянулся в горы, дабы господствовать нам местоположением. Неприятель расположил часть войск своих лагерем на означенной высоте, укрепя оную шанцами с артилериею; открыв же cиe движение, выслал конных фланкеров и подкрепил оных пехотою. Для удержания его, г. корпусный командир послал сотню линейных казаков и роту Эриванского карабинерного полка с 2 конно-линейными, орудиями. Турки скоро усилились до 1500 человек и производили сильный огонь, засевши в каменных утесах, почему отряжены были еще две роты карабинерных, которыя, обошел фланг неприятеля под защитою картечей линейных орудий, с барабанным боем ударили в штыки и взяли род редута, сделанного из камней на высоте горы, противолежащей крепостной цитадели. Cиe нападение произведено было под начальством генерал - мaйopa Муравьева и полковника барона Фридрикса с примерным мужеством и хладнокровием. Тщетно неприятель покушался отбить высоту сию; он всегда был опрокидываем с уроном. С нашей стороны в сей день потеря состояла в двух убитых и четырех раненых».

Разбирая реляцию cию, заметно в оной довольно нескладностей для человека бывшего свидетелем и действующим лицем в происшедшем при крепости Карс. Паскевич не имел повода удостовериться, что лучший пункт атаки против предместий Карса есть высота на левом берегу Карс-чая, противулежащая форштату Орта-капи, ибо настоящего обозрения крепости (как я выше сказал) не было сделано. Cиe подтверждается еще тем, что Карс был атакован с обеих сторон реки и, так сказать, со всех сторон, с коих только можно было подойти; высота же, о которой упомянуто в реляции, находилась на левой стороне реки, а наш лагерь весь на правой. Неприятель уже имел укрепленный лагерь перед предместьем Орта-капи, на небольшом возвышении близ самого берега pеки. Неприятельские войска, коих движения он заметил для занятия сей высоты, суть те, которыя потянулись на самую гору, дабы противустоять нам; ибо, как в реляции сказано, мы потянулись на горы, дабы господствовать высотою, которую занять хотели. В сем случае, высоты и горы сии показаны с такою сбивчивостью, как и происшествия, которыя туманились в глазах нашего начальника.

Из описания, выше мною сделанного, явствует уже, с какими понуждениями и побуждениями Паскевича, склонили к тому наступательному движению, которое нам так хорошо удалось.

После возвращения моего к Паскевичу ночью, он вскоре уехал в лагерь, поручишь мне начальство над всеми войсками, оставшимися на левом берегу реки и на высотах. Мне сказано было, что уже приступлено к строению батарей и редутов; но никто не мог мне в темноте указать, где бы их можно было отыскать, равно как и войска, занимавшиеся сими работами. Говорили только, что подполковнику Эспехо поручены распоряжения о построении оных. Надлежало отыскать и войска, и редуты, и Эспехо.

Так как мне указывали один овраг, по которому если спущусь, то могу найти первую батарею, которую работали, то я поехал по оному вниз; после долгих исканий, я наткнулся на батальон Ширванского полка, коего одна половина лежала при ружьях, а другая работала. При сем батальоне был сам полковой командир полковник Бородин, известный любимец Паскевича. Никто не был предупрежден о том, что мне было поручено начальство в cию ночь. Я объявил о сем Бородину, и он с некоторою отвагою показал мне работы свои в сем месте. Надобно было отыскать его другой батальон, который также строил редут, и я просил его съездить со мною на оный. Я удивился, когда Бородин, вместо того, чтобы исполнить просьбу мою, которая была не иное что, как приказание начальника, отозвался невозможностию отлучиться от сего места. «Поручите здесь работы батальонному командиру, сказал я, и поезжайте со мною; вам надобно самим в обоих местах быть». — «Уже этого я никак не могу сделать», отвечал Бородин. Видя, что приказания мои не действуют на сего безразсудного человека, полагавшегося на покровительство главнокомандующего, я его оным же укорил и сказал, что хотя моя обязанность и заставляла меня отказать ему немедленно от командования полка, поручив оное старшему по нем батальонному командиру, но что я сего не делаю единственно из уважения к главнокомандующему, которого огорчит известие о таковом поступке полковника Бородина; а он должен знать, сколько повиновение есть важно в военной службе и каким последствиям подвергает нарушение оного. «Как вам угодно, говорил он, я ехать не могу». — «То, что вам сказано мною, отвечал я, показывает уже вам величину вины вашей. Я назвал вам взыскание, коему вы подлежите; в исполнение не привожу оного из уважения к главнокомандующему, который верно вас не оправдает»; — и с тем уехал.

Вскоре я нашел и другой редут, который работали Ширванцы. Я не мог себе объяснить причину, побудившую Бородина к подобному ослушанию. Личных неудовольствий между нами до тех пор никаких не было.

Я не мог судить, в cию ночь о положении укреплений. Полагали, что они заложены слишком далеко от крепости, что и оказалось на другой день, ибо батарейныя орудия едва добрасывали гранаты в неприятельский укрепленный лагерь; но многия из оных и не долетали; Турецкие же орудия крепостныя достигали нас ядрами, хотя и не цельными выстрелами. Полагаю причиною не одну величину калибра, ибо не все орудия, на стенах стоявшие, были большего калибра и большею частью очень дурно вылиты, но орудия сии очень длинны, чему я приписываю дальний полет Турецких ядер.

Паскевич однажды говорил, что главная сила крепостей заключается в вышине и толщине стен и глубине рва, а дальность выстрелов артилерии в длине орудий. Cиe суждение, несообразное с правилами учености, довольно просто и подвергается осуждению инженеров и артилеристов; но, судя о крепостях и выстрелах по решительным, наступательным движениям войск, которыя одолевают и то, и другое, я готов принять в сем случае суждение Паскевича за справедливое, хотя оно и противно общему мнению.

Я провел почти всю ночь в объездах по войскам, облегавшим крепость Карс. На другой день должна была ко мне придти смена из лагеря, состоящая из бригады генерал-мaйopa Берхмана; но до прибытия оной, 21-го числа, неприятель опять занял, гору, с коей я его накануне ввечеру сбил и которую полковник Фридрикс оставил, по данному ему главнокомандующим приказанию, перед разсветом. Противоположная с нашей стороны высота занималась Грузинским гренадерским полком с двумя конно-линейными орудиями, из коих изредка пускалось несколько ядер в неприятельский укрепленный лагерь, стоявший впереди предместья Орта-капи, на самом берегу реки Карс-чая; выстрелы сии удачно ложились в самыя высокие палатки Турецкие, куда батарейныя орудия ниже стоявшие едва досылали свои ядра. Возвышение ли, на коем стояли наши легкие орудия, было сему причиною, но я почти убедился, что батарейная артилерия почти не имеет преимуществ перед легкою.

Сею конно-линейною полу-ротою командовал казачий есаул Зубков, человек отменно бойкий, необыкновенной храбрости. Он постоянно отличался во всю войну самыми отважными и смелыми действиями, в коих оказывал редкое хладнокровие. И без сомнения cия конно-линейная артилерия была предпочтительна всякой нашей артилерии, как в действиях по роду лошадей оной, так и в действиях по проворству людей. Зубков не любил употребления диоптры при наведении орудия и заменял оную двумя указательными пальцами своими, которые ставил вместе в отвесном положении на тарели орудия и целил через оные.

В таком положении стояли мы до полдня, пока не пришла ожидаемая смена. Неприятель иногда пущал к нам ядра и гранаты, но мало причинял вреда; когда же я объезжал линию, то провожал меня всякий раз по оной выстрелами из своих орудий; иногда и картечью, которая около меня и ложилась, но никого не задела. На возвышении против застрельщиков Грузинского гренадерского полка, залегших в каменьях, спускались в лощину иногда смельчаки или, лучше сказать, отчаянные Турки, одетые в белых платьях, которые останавливались на ружейный выстрел от нас, стреляли по нас и после того, махая саблями, вызывали нас на единоборство в самых бранных выражениях. Им отвечали ружейными выстрелами, осыпали пулями, которыя в них, по неловкости наших застрельщиков, ни в кого не попадали. Турки ругались над нами в cиe время, прыгали и, уходя в свои укрепления, не переставали грозиться саблями и смеяться нам. По прибытии Берхмана, я повел его по всей линии своей. Свита, нас окружавшая, тем более умножилась. Турки, как казалось, уже заметили меня по большому рыжему коню моему с серебряным убором и открыли огонь. Берхман давно уже не видал сего, и его сначала несколько изумило cиe. Адъютанты его наклонялись, и он скрывал свое безпокойство, укоряя их и грозясь им, что первому, который наклонится, он сам пустит камнем в лоб. Странныя выражения cии, сопровождаемый смешною декламациею и разными представлениями, долго забавляли бывших свидетелями сих ужимок старика Берхмана, уже и без того странного по разговору своему и приемам.

Я возвратил в лагерь свои войска, оставив только артилерию и надеялся дать им отдохнуть; но происшествия, последовавшие за тем, попрепятствовали нам в том.

Прилагаю здесь в копии продолжение реляции, выше помещенной: «Означенною перестрелкою заняв неприятеля и отклонив его от настоящего нашего намерения, г. корпусный командир приказал в сию ночь построить батарею на 4 орудия, для действия против вышеписанного нeприятельского укрепленного лагеря. Батарея cия была окончена к разсвету, и на оной поставлены Кавказской гренадерской артилерийской бригады 4 орудия. 22-го числа из сих орудий открыта была пальба; неприятельская пехота усилилась на высотах, предлежащих городу и поставила там б орудий, из коих безпрерывно производила пальбу ядрами и гранатами по нашей батарее. Ввечеру г. корпусный командир довершил обозрение сей стороны и назначил места для трех ближайших батарей».

«Начальником траншей назначен был на все время осады Карса Мингрельского пехотного полка полковник Бурцов».

Паскевич и не думал развлекать неприятеля перестрелкою, как сказано в сей реляции, дабы отклонить его от настоящего нашего намерения. Самая перестрелка и взятие укреплений на высоте были вынуждены почти против воли главнокомандующего, который, стоя на одном месте, смотрел, ничего не видав, и не в состоянии был приказывать что-либо; ибо его, как кажется, изумило неожиданное крепкое положение Карса.

21-го перед вечером было, как написано в реляции, точно произведено частное обозрение. Я оставался еще несколько времени около редута, построенного близ реки, уже после возвращения моей пехоты в лагерь; не помню, приезжал ли туда сам Паскевич, но я видел, как пионерный прапорщик Пущин подвинулся один по правому берегу реки весьма далеко вперед, приблизился к крепости и, не взирая на угрожавшую ему опасность от Турецких всадников, выезжавших из крепости по одному и по два, перестреливавшихся с нашими застрельщиками, засевшими в огородах, осмотрел место для главной батареи в 215 саженях от крепости и разбил даже оную колышками. Такой смелый поступок Пущина заслужил бы и отличия, тем более, что он, и при взятии Карса и в других случаях, был всегда употребляем под начальством Бурцова в самых опасных местах, вел себя всегда отлично и наконец был жестоко ранен на штурме Ахалцыха. За отличие, оказанное Пущиным под Карсом, я представил его к Георгиевскому кресту; все начальники за него ходатайствовали во всех случаях; но старания сии имели мало успеха: ибо Пущин, допреж сего служивший в гвардии капитаном, был разжалован в рядовые и прислан на службу в Грузию еще в Персидскую войну, после коей он выслужился в офицеры. Пущин пользовался всеобщим уважением, как по добрым качествам его, так и по достоинствам, по знанию и усердию, с коим он всегда исполнял возлагаемыя на него обязанности.

Теперь приступаю к описанию действий наших в течение ночи с 21-го на 22-е число и самого неожиданного взятия Карса приступом. Начинаю с изложения реляции, коей начало довольно справедливо, но в последствии приложено старание, дабы скрыть, что в нечаянном взятии Карса не было участия самого корпусного командира; при сем приложу и свои замечания с объяснением сей длинной реляции по частям.

Реляция: «22-го числа, для успешного расположения предназначенных батарей по обеим берегам реки Карс, кои должны были образовать первую паралель, признано нужным развлечь внимание неприятеля на обоих наших флангах, почему г. корпусный командир приказал полковнику Раевскому с Ниже-городским драгунским, сводным уланским и одним Донским казачьим полками и 4 орудиями Донской артилерии сделать фальшивое нападение на нашем правом фланге со стороны Карадага, а полковнику Бородину cиe же произвести с батальоном Ширванского пехотного полка и 2 легкими орудиями на левом фланге против неприятельской цитадели. Между тем генерал-майоpy Королькову с полками 39 и 42 егерскими и Крымским пехотным поручено производить и прикрывать постройку батарей № 2 и 3 на левом берегу реки Карс; а генерал-майopy Муравьеву с Грузинским гренадерским и Эриванским карабинерным при 4-х орудиях 2-й легкой роты Кавказской гренадерской бригады производить и прикрывать постройку 1 паралели и батареи № 4 на правом берегу реки, против бастионов форштата Орта-капи и во фланг укрепленного неприятельского лагеря. При движении полковника Раевского, неприятель выслал часть кавалерии, которую он опрокинул и в ночь исполнил данное ему поручение; приближась на 400 саженей к крепости, открыл по оной пушечный огонь и тем занимал неприятеля. Движение же полковника Бородина еще более обмануло Турок и заставило всю ночь производить ружейную и пушечную пальбу. Они несколько раз покушались атаковать отряд сей, но искусным распоряжением полковника Бородина были наводимы на батарею, состоящую из 2 орудий и выстрелами оной всегда опрокидываемы».

С вечера мне приказано было взять по 800 человек с каждого полка моей бригады и приступить ночью к построению главной батареи, осмотренной и намеченной Пущиным еще засветло, на правом берегу реки, в 215 саженях от крепости, против бастиона Орта-капи. Мы взяли все осторожности, дабы движение наше было скрыто в темноте ночи и сняли с Фуражек белые чехлы, которые поделаны были во всех полках для предохранения людей от солнечных лучей и которые ночью могли быть издалека замечены неприятелем. Одна половина людей была назначена для работ, а другая в прикрытие рабочих, к коим присоединены еще 2 легких орудия.

Я подвинулся со всевозможною осторожностию к назначенному месту, но по темноте ночи, мы нечаянно сбили колышки, разставленные Пущиным. Бурцов и Пущин были со мною; они немедленно отыскали места, и мы приступили к работе. Левый фланг сей батареи приходился неподалеку от реки, на каменной возвышенности, что и было причиною, что в течение всей ночи успеха на сем фланге в работах было очень мало. Ломали камень кирками, но работа мало подвигалась, и наконец стали прикрываться холщевыми мешками, насыпанными землею; но cиe средство было безполезно, потому что у нас не было и достаточного количества мешков, и фланг сей остался почти совершенно открытый. Надобно сказать, что окрестности Карса не производят ни одного дерева, а потому мы и не могли иметь ни фашин, ни туров. Далее, направо работа ретраншамента подвигалась, но в летнюю короткую ночь едва успели несколько только закрыться, и то не во весь рост, дурно наброшенным бруствером, в коем амбразуры были выложены досками и мешками с землею. Правый фланг батареи кончался небольшим для пехоты ложементом, который загибался снаружи, прикрывая два орудия, которыя могли действовать во фланг неприятельскому укреплению, находившемуся за рекою, о коем я выше упоминал.

С прибытием на назначенное место, я разставил часть людей по работам, другую же поставил несколько позади за каменьями, на коих строили левый фланг батареи, для прикрытия оной. Впереди рабочих я положил густую застрельщичью цепь, дабы охранить рабочих в случае нечаянной вылазки из крепости, с строгим приказанием отнюдь не стрелять без приказания, дабы скрыть работы наши от Турок. Не менее того стук инструментов о камни или разговор, который нельзя было совершенно удержать, возбудил внимание неприятеля. Сперва они пустили по нас несколько ружейных выстрелов, которые на большое разстояние ничего не произвели, хотя пули и перелетали через нас; после того выстрелили несколько раз картечью. Картечь также легла между застрельщиками, но никого не задела. На сии выстрелы не было дано никакого ответа, и безпечный неприятель наш убедился, что перед ним никого не было и оставил нас в покое продолжать нашу работу, коей шум еще был более прикрыт необыкновенным ревом, который Турки поднимали во всей крепости, вероятно для возбуждения своей бдительности. Кто служил в войнах против Турок, тот должен иметь понятие о сем необыкновенном реве их, схожем с ржанием лошадей и в полном смысле слова страшном и странном по дикости и разнообразию голосов, производящих оный безостановочно. Внимание Турок было кроме того еще развлечено двумя фальшивыми атаками, произведенными на флангах Раевским и Бородиным, как сказано в реляции, с тою разницею, что пальба, произведенная сими двумя отрядами, не была ни на кого направлена и что Бородин не имел случая показать ни искусства, ни распорядительности своих, что было ему приписано единственно по распоряжению и пристрастию к нему Паскевича.

Работы на моей батарее продолжались с необыкновенною деятельностию; я не отходил ни одной минуты во всю ночь от рабочих, надеясь до восхождения луны сколько-нибудь прикрыться; ибо я не мог полагать, чтобы тогда Турки не открыли меня, тем более, что шум с нашей стороны все усиливался, особенно когда привезли из лагеря орудия и мортиры для вооружения батареи, которая еще не была готова.

Луна взошла, осветила нас и все-таки нас не заметили перед светом, Турки в крепости успокоились, рев их прекратился, и я тем более опасался их внимания; но они, по видимому, безпечно заснули, и я успел к свету 22-го числа поставить все свои орудия, коих было, помнится мне, до 14 разного калибра, кроме двух мортир. Вот что о действиях в течение сей ночи на моей батарее было сказано в продолжении реляции.

Продолжение Реляции: «Отвлеченное сими действиями внимание неприятеля предоставило возможность заложить все батареи на ближнем oт города разстоянии, а именно: № 3 и 5 на 300 и № 4 на 230 саженях. Однакоже, неприятель несколько заметил наши работы и неоднократно тревожил оныя ружейною пальбою из своего укрепленного лагеря и картечью с угловых бастионов форштата; но прикрытие не ответствовало на выстрелы, и темнота ночи, сокрывая работавших людей, сделала сию пальбу безвредною. Трудность предпринятых работ превосходила всякое ожидание. Почва земли, повсюду каменистая и утесистая, и неимение леса для возки фашин и туров, представляли чрезвычайныя препятствия; оставалось употребить единое средство для возвышения бруствера - насыпать мешки землею и приносить оные на место работы. Не взирая на все cии препятствия, неусыпная деятельность начальников и примерное усердие нижних чинов дозволили окончить работы к свету и поставить на батареях № 2 и 3 по 4 орудия, а в траншее, на батарее № 4 орудий 12 и 4 мортиры. В сей последней батарее сделан был один перелом, расположенный на продолжении фланга укрепленного неприятельского лагеря, отстоящий от оного в 150 саженях».

Мне неизвестны работы, произведенныя на левом берегу реки, а потому и не могу о них ничего сказать; но помнится мне, что перелом, о коем здесь упоминается, на моей батарее, коей дан был № 4, отстоял несколько далее 150 сажен от неприятельского лагеря; впрочем, мы не подвергались внезапному нападению из того лагеря, от коего были отделены рекою, непроходимою в сем месте. Ружейныя же пули ночью до нас долетали; но без всякого вреда.

Теперь предстоит самая занимательная минута, решившая взятие Карса, коего никто не ожидал в сей день и, кажется, еще не знали, откуда и каким образом возмется cия сильная крепость.

Я не пишу военную историю Турецкой войны, а записки о происшествиях оной, а потому изложу здесь все происшедшее на моей батарее, куда приехал напоследок и сам главнокомандующий.

Едва вышина бруствера начинала прикрывать рабочих на моей батарей в тех местах, где почва была удобнее для работы, как стал показываться свет, 23-го числа (июня 1828), и неприятель, заметив нас, открыл по нас огонь из орудий. Мы отвечали, и через четверть часа все орудия крепости и цитадели были обращены на нас. Я действовал равно из всей своей артилерии по Турецким укреплениям, и обоюдный огонь сей продолжался более четырех часов сряду. Вряд ли мне, случалось во всю свою службу быть когда-либо в сильнейшем огне, как в сей день, и мы бы не выдержали оного еще более двух часов: ибо бруствер и амбразуры во многих местах были почти совершенно разрушены неприятельскими ядрами, которыя начинали уже подбивать нашу артилерию и бить людей, но неожиданным образом обстоятельства переменились. Князь Вадбольский, которого солдаты называли Николаем-Чудотворцем, как по сходству его с сим угодником, так и по военным доблестям души его, находился в то время на батареях, устроенных на левом берегу реки, несколько отдаленных от крепости; с ним был и Бурцов. Желая что-либо предпринять, они послали полковника Миклашевского с двумя ротами егерей занять кладбище, находившееся неподалеку от неприятельского лагеря, что и было исполнено безпрепятственно; но егеря не удовольствовались сим и почти безостановочно бросились с Миклашевским на самый укрепленный лагерь, в коем было два орудия и из коего прикрытие удалилось в предместье от флангового по оному действия нескольких орудий моей батареи.

Атака cия удалась, орудия и лагерь взяты приступом, но в след за сим Турки сделали сильную вылазку из предместья выслав до 2000 пехоты, которая неслась, с холодным оружием в руках и с ужасным криком, вперед. Я действовал по ним гранатами и картечами через реку во фланг, но не мог остановить их стремления; они опрокинули левый фланг наших застрельщиков и погнали их назад к кладбищу, нанося им значительный урон. Правый же фланг, при коем находился Миклашевский, удержал свое место в Турецком укрепленном лагере или близ оного, или, лучше сказать, был окружен и оборонялся. Наших было тут, как мне говорил сам Миклашевский, не более 30 человек, но в тоже время Вадбольский отрядил 42-й егерский полк, который встретил сперва бегущих и остановил неприятеля. 42-ые егеря, подходя колоною быстрым шегом, несколько растянулись и открыли батальонный огонь из колоны, стреляя вверх без всякого вреда неприятелю, как то обыкновенно делают наши войска, когда теряется в строю присутствие духа — верный признак неустройства, прикрытого наружным блеском тишины во фронте в мирное время. Один батальон егерский 42-го полка принял вправо по реке, вместо того, чтобы идти прямо на поддержание сражавшихся в Турецком укреплении. Не полагаю, чтобы движение cиe было намеренное, ибо оно не имело никакой цели; но думаю, что направление cиe было последствием нерешимости людей или батальонного командира, которые, подвигаясь вперед, прикрывались крутым, скалистым левым берегом реки; но когда они уже стали подходить к тому месту, над коим Миклашевский держался, то Турки, преследовавшиe бежавших, были уже на берегу скалы, к коей прижали наших. С неимоверною храбростью егеря, повернув налево, полезли на скалы, на которыя очень трудно было взбираться, кроме того, что их встречал над головами разъяренный и победоносный неприятель. Но ничего их не остановило; они вступили на верхнем краю скалы в рукопашный бой с Турками. Все cиe дело было очень хорошо видно с моей батареи, и я был свидетелем сего боя, уже давно вышедшего из обыкновения в войсках. Люди смешались толпами, как на картинах рисуют; наши кололи штыками, Турки саблями рубились; cиe продолжалось несколько минут; наши одолели, Турки бежали опять через свою батарею в предместье, и Миклашевский был выручен. Но вместе с Турками ворвались и наши в предместье, ибо успешное действие cиe, нечаянно случившееся, было немедленно поддержано Вадбольским, пославшим артилерию во взятый Турецкий лагерь, которая начала действовать по предместью. Бурцов взял часть пехоты, вошел в предместье, из коего повернул налево и атаковал башню Темир-пашу, которую вскоре и взял; в самом же предместье открылось сильное стрелковое дело, ибо Турки защищались на улицах и в домах, но были везде опрокинуты сильным натиском нашей пехоты. Первая атака Миклашевского на кладбище началась около половины одиннадцатого часа утра. Паскевич еще был все в лагере и слушал канонаду. Дело Миклашевского не продолжалось более получаса, и когда уже наши вступили за рекою, на берегу скалы, в рукопашный бой с Турками, тогда главнокомандующий приехал ко мне на батарею, где еще продолжался весьма сильный огонь. Он слез с лошади, остановился нa левом фланге батареи, на самом открытом месте (там каменная почва земли не позволила нам возвысить бруствера) и увидел за рекою опрокинутый левый фланг Миклашевского и происходящий бой на берегу скалы. Паскевич обдавало ядрами; он не робел, но пробыл некоторое время в обыкновенном своем, в таких случаях, положении, то есть, как человек, изумленный нечаянностью, не знающий, что предпринять и ожидающий чьего-бы ни было совета пли предложения, чтобы поправить дело и вывести его из такого затруднительного положения, в коем он находился, не умея сам ничего ни придумать, ни приказать. Я подошел к нему в эту минуту. Вместо ожидаемой мною благодарности начальства за успешное построение и удержание бата-реи в течении 4 часов под самым сильным огнем, он разразил на меня гнев свой и с самым оскорбительным возвышением голоса, показывая на бой, спрашивал меня: «Что это значит? Кто это приказал? С какого повода cиe сделалось без приказания его? Как смели?» Mне нечего было отвечать, ибо я знал только свою батарею с прикрытием и не имел никакого участия в молодецкой атаке, произведенной за рекою по распоряжению князя Вадбольского и Бурцова, решившей в сей день, против всякого гадания, взятие Карса.

Я отошел от него несколько шагов, дабы отдать какое-то приказание через офицера, находившегося у меня на ординарцах, Эриванского карабинерного полка прапорщика князя Ратиева, и в то самое время, как я с ним говорил, неприятельское ядро, пролетавшее мимо меня, оторвало левую руку у сего офицера.

Я видел самый выстрел из орудия, стоявшего на угловой башне, и слышал весь полет ядра, от коего, казалось, можно бы даже уклониться и с тех пор перестал верить общему сказанию, существующему в войсках, что виденный и слышанный выстрел из орудия идет уже мимо. Ратиев схватил левую размозженную руку свою правою и произнес только слова: «Николай Николаевич, не оставьте меня!» — «Кто тебя оставит!» отвечал я ему и приказал его отвести к перевязочному месту. Он шел сам, поддерживаемый товарищем своим Потебнею, и лекаря, вместо того, чтобы ему немедленно отрезать руку, положили его в госпиталь. Ратиев уже имел на третий день горячку, когда ему отрезали руку, и он умер вскоре после того. Лекаря в оправдание свое говорили, что он умер от чумной заразы, но ни лечение их, ни cия глупая отговорка, не были простительны. Ратиев был молодец, здоровый малый, и с духом. Я присутствовал во время операции; он просил меня только, чтобы я ему дал руку свою пожать во время оной; он схватил мою руку и в продолжение операции крепко жал ее правою рукою, силился смеяться, дабы ответствовать моим ободрениям, но слезы прокрадывались у него сквозь смех; он скрежетал зубами и повторял только, что родился несчастным.

Ратиев был из Грузин, служил хорошо и показал себя весьма хорошо 20-го числа ввечеру, на приступе неприятельского укрепленного лагеря на высоте. Желая сколько нибудь усладить его в последние дни или часы его жизни, ему дали, солдатский Георгиевский крест, который он заслужил допреж сего не за долго, кажется, в Персидскую войну, еще в юнкерском чине. Он брал крест сей в руку, разсматривал его внимательно, положил к себе на грудь и вскоре умер.

0

48

Прежде, чем продолжать описание Карса и действий Паскевича, я приложу здесь копии с реляции, которая была послана о вышеизложенных происшествиях.

«Едва только начало разсветать, как все три вновь заложенныя батареи открыли сильнейший перекрестный огонь частию по укрепленному лагерю, частию по двум угловым бастионам форштата Орта-капи. Неожиданность сия примерным образом изумила неприятеля. Орудия, бывшие на высоте укрепленного лагеря, немедленно прекратили пальбу, и войско, их защищавшее, пришло в смятение. Но в тоже время с верхних башен крепости и с  неприступной цитадели, имеющей батареи в несколько ярусов, направлены были все выстрелы на главную траншею и начинали производить в оной сильное раззорение, тем более, что брустверы, из мешков сложенные, не будучи довольно прочны, разваливались уже от наших выстрелов».

«Следуя накануне сделанному распоряжению, надлежало при первом удобном случае овладеть высотою неприятельского укрепленного лагеря для заложения на оной рикошетной батареи. По сему замеченное в неприятеле смятение не позволяло отлагать далее исполнение означенного намерения, и командующий всею пехотою, генерал-лейтенант князь Вадбольский, немедленно, по приказанию г. корпусного командира, отрядил 42-го егерского полка полковника Миклашевского, с 2-мя ротами оного полка и с одною ротою 39-го егерского, взять кладбище, которое лежало на полугоре. Он исполнил cиe с отличною быстротою, не взирая на сильный ружейный огонь и на картечи, коими был встречен. Но как от кладбища до неприятельских шанцев оставалось немного пространства, и оное было усеяно каменниками, то полковник Миклашевский, увидев возможность овладеть всею высотою, бросился в штыки и вытеснил неприятеля из шанцев, взяв на оных два орудия и четыре знамя. Между тем ген.-лейтенант князь Вадбольский поспешно двинул в подкрепление к сражавшимся войскам батальон 42-го егерского полка под командою полковника Реута. Сей батальон взял направление несколько вправо, встретив крутой утес, на который нельзя было взойти без особенной трудности. Неприятель же, выгнанный из шанцев, умножив силы свои, стремительно ударил с правой стороны на высоты и потеснил весь левый фланг наших войск».

«Здесь произошел самый отчаянный рукопашный бой. Турецкая толпа смешалась с нашими войсками, и не только ружейная пальба и сабельная рубка, но даже взаимное поражение каменьями происходило около 1/4 часа. Одно только отличное мужество начальников и всех наших офицеров могло возстановить порядок. Наконец неприятель был опрокинут; но, оставив укрепленную высоту, засел в домах форштата, лежащего на левом берегу реки. Генерал-лейтенант князь Вадбольский повел вперед войска, под командою полковника Реута и полковника Миклашевского бывшие. подкрепивши оныя остальными ротами 42-го и 39-го егерских полков и очистил форштат до верхнего моста, не смотря на самое сильное сопротивление весьма многочисленного неприятеля, поддержанного ружейным и картечным огнем с противной стороны реки. При сем отбито у неприятеля 9 знамен. Убийство было столь велико, что одна улица была совершенно завалена грудами трупов. Неприятель в оной был с обеих сторон захвачен и поднятъ на штыки. При сем случае у нас убито и ранено 13 офицеров. На занятой высоте укрепленного лагеря тотчас поставлена была генерал-майором Гилленшмитом батарея из 2-х Донских конных и 4-х батарейных Кавказской гренадерской бригады орудий, и полковник Бурцов, с ротой 36-го егерского полка, двинулся влево для овладения башнею Темир-пашею, которая превышает все предместья и даже стены самой крепости, равняясь со стенами цитадели. Встреченный ружейным огнем из-за камней на самом близком разстоянии, он ударил в штыки, выгнал оттуда неприятеля и овладел сею важною точкою, на которую немедленно поставил 2 орудия 2-й легкой роты 20-й артиллерийской бригады. Батарея сия, как равно и та, которая генерал-майором Гилленшмитом устроена была на высоте укрепленного лагеря, обратив свое действие на башни и стены противулежащего города, меткими выстрелами, производила ужасное поражение».

Хотя в реляции сей и сказано, что с разсветом батареи наши открыли огонь; но cиe несправедливо: первые выстрелы были сделаны из крепости; без оных мы бы повременили еще около получаса, дабы лучше видеть, куда нам направлять свои выстрелы.

В сей же реляции сказано, что и полковник Миклашевский был послан атаковать Турок вследствие сделанного накануне распоряжения, что также ложно, ибо все cиe случилось нечаянно, без воли и без ведома Паскевича, за что он и сердился и что он приписывал к нашим интригам.

Здесь были взяты у Турок первыя знамена, коих в течение войны набрали столь великое множество. Не надобно себе воображать, чтобы знамена сии были так важны и редки у Турок как у нас; в нерегулярных войсках у них имеются знамена во всех сотнях, при каждом начальнике. Знамена cии суть ни что иное как сборные знаки, отличающие сотни. Под знаменем ставятся обыкновенно храбрейшие люди, которые всегда бывают впереди и за коими следуют толпы; к сохранению же оных не прилагают обыкновенно особенного старания и в потере, не полагают большой важности. Знамена, принадлежащая собственно главным начальникам, довольно редки, и полотно их бывает украшено искусно написанными молитвами из Корана; обыкновенныя же войсковыя знамена просты и бедны.

Убийство, описанное в сей реляции, относится, по ошибке или незнанию писавшего оную, не к занятию сего форштата, где, впрочем, огонь был довольно силен, но cиe взято со сказаний Раевского, который после взятия Карса утверждал, что он видел на Армянском предместье (что в луговой или низменной части города) груду тел сваленных вместе и что он не понимал, каким образом cиe случиться могло. Я не видал сего и не помню, видел ли и говорил ли о сем кто - либо другой; но знаю, что cиe было говорено Раевским о поражении, случившемся в другом предместье, которое я еще не описывал и где действовал Фридрикс, атаковавший город с моей батареи, обойдя оный с правой стороны.

Теперь обращусь снова к происшествиям, случившимся на моей батарее, где я оставил Паскевича в бешенстве и в недоумении — что предпринять.

Симонич, видя дело завязавшимся у 42-х егерей зa рекою, подошел к Паскевичу и убедительно просил его позволить ему с частью полка своего (Грузинского гренадерского) поддержать cию атаку. Я сам был свидетелем сего великодушного и настоятельного предложения Симонича, в коем ему несколько раз отказывали и наконец позволили идти с двумя или тремя ротами. Симонич поспешно спустился влево к реке и пошел было правым берегом оной; но, не найдя переправы, дабы соединиться с егерями, возвратился назад к реке, и перешел оную через мост, вошел в предместье вместе с егерями и соединился в оном с полковником Бородиным, спустившимся с горы. Действия на сем фланге довольно верно описаны в следующем отрывке реляции, как равно и действия атаки, произведенной с правого фланга на Армянское предместье или Орта-капи, а потому для избежания повторений, я приведу здесь прежде копию с сего отрывка, коего недостатки исправлю своими замечаниями. Паскевич начинал уже проясняться, видя, что на левом фланге атаки удавались; он начинал уже улыбаться и говорить нечеловечески, и атака правого фланга была уже направлена им по настоянию Сакена без брани и подозрения на интриги.

«Для обороны башни Темир-паша прибыла еще одна рота Крымского пехотного полка, которая оттуда ружейным огнем наносила большой вред неприятелю. Роты же 42-го егерского полка встретили снова большое сопротивление, стараясь далее проникнуть. Необходимо было подкрепить сей фланг, дабы удержать приобретенные успехи, и господин корпусный командир послал для сего три роты Грузинского гренадерского полка под начальством полковника графа Симонича; полковник же Бородин для произведения фальшивой атаки, с вечера еще занявший противулежащие цитадели высоты, в cиe время подвинулся вперед и выстроил против оной батарею; между тем с ним соединился полковник граф Симонич, быстро обошедший высоты, спустившись с пехотою под гору; они довершили занятие форштата, по той стороне реки находящегося. Батарея, устроенная на высоте полковником Бородиным, осталась под прикрытием Крымского пехотного полка, который генерал-майор Корольков привел в cиe время из резерва для облегчения левого фланга нашего».

«Сим действием оканчивалось предприятие овладеть высотою укрепленного неприятельского лагеря и на оной заложить вторую паралель против крепости; но, усмотрев, что быстрое и удачное нападение и выгодно поставленныя нами батареи поселили общее смятение в предместьях и в городе и заставили часть гарнизона перебираться к Карадагу, менее подверженному нашей пальбе, господин корпусный командир признал возможным получить решительные успехи от усиленного натиска, почему и приказал исправляющему должность начальника штаба генерал-майору барону Остен-Сакену с одним батальоном карабинерного полка, под начальством полковника барона Фридрикса, 2-мя ротами Грузинского гренадерского полка под начальством полковника Свеховского и 2-мя легкими орудиями, взять предместье Орта-капи; командующего сборным линейным полком, мaйopa Верзилина послал для наблюдения за неприятельскою конницею, под Карадагом показавшеюся. Колона генерал-мaйopa барона Остен-Сакена под картечным огнем из угловых бастионов с примерною отважностью бросилась в предместье и на левый бастион и вырвала оные из рук изумленного неприятеля, овладев 4-мя орудиями и 5-ю знаменами; но правый бастион, называемый Юсуф-паша, вооруженный 4-мя орудиями, не переставал еще производить картечный огонь, почему подвезено на самое близкое разстояние два наших орудия и сделано по оному несколько картечных выстрелов. Генерал-майор барон Остен-Сакен поручил обер-квартирмейстру полковнику Вальховскому с 20-ю гренадерами овладеть сим бастионом, который исполнил cиe с примерною решительностью и немедленно обратил неприятельские орудия во фланг 3-х соседственных башен крепости. Генерал-майор барон Остен-Сакен под прикрытием сих орудий направил роту Грузинского гренадерского полка к предместью Байрам-паше, в котором неприятель начал колебаться».

Я не мог более видеть, что происходило на левом фланге в, предместье и полагаю, что описанное в реляции справедливо, по тому что оно схоже с изустными сведениями, которые я имел о том, но в реляции напрасно названы паралели, которых ни у кого ни в мыслях и на самом деле не было и даже сходства с паралелями нигде ни существовало.

Паскевич послал точно Сакена занимать предместье с правой стороны; но он к сему был побужден настояниями самого Сакена, и сам, может быть, еще не скоро решился бы на cиe. Но в сем случае батальон карабинерный вел себя отлично, ибо он приступом под огнем перелез через стену, защищавшую [341] предместье, между угловыми башнями или, как их называют, бастионами и обращенную к низу с той стороны, с которой мы подходили к крепости 19-го числа и, взяв знамена на самой стене, карабинеры ворвались в предместье, где жители упорно защищались еще несколько времени в домах и где понесен сим бастионом главный урон.

Свеховский с двумя ротами Грузинского гренадерского полка несколько после уже следовал за карабинерами; все движение cиe и атака были совершены смело и быстро; Сакен управлял оною.

Вот продолжение той же реляции: «Дабы воспользоваться сими успехами, господин корпусный командир отправил в подкрепление генерал-мaйopy барону Остен-Сакену и для взятия Карадага генерал-мaйopa Муравьева с ротою Грузинского гренадерского и батальоном Эриванского карабинерного полков. Для обезпечения же сего смелого движения, которое должно было производиться на открытом пространстве под картечными выстрелами всей крепости и отдельного укрепления горы Карадаг, велено было вывести из траншей всю батарейную артилерию из 12 орудий состоявшую и поставить правее занятого предместья Орта-капи, дабы отвечать оною неприятелю. Центр атаки в сем предместье усилен был двумя ротами Ширванского пехотного полка под начальством полковника Юдина. Между тем выстрелы полковника Вальховского с бастиона Юсуф-паши, с содействием двух наших орудий, близ оного расположенных генерал-майором бароном Остен-Сакеном, произвели необыкновенный успех. Неприятель хотя и открыл сильный картечный огонь по войскам, шедшим к форштату Байрам-паше и к Карадагу, но выстрелы его были не столь верны и урон с нашей стороны незначителен. Рота Грузинского гренадерского полка с отважностью бросилась на предместье Байрам-паша и овладела оным, взяв одно знамя; другая же рота сего полка и батальон Эриванского карабинерного полка, под начальством генерал-мaйopa Муравьева, почти по неприступным тропинкам взошли на высокую скалистую гору Карадаг и, не смотря на перекрестный огонь построенного на оной редута, шанцов и крепостных бастионов, вытеснили неприятеля, при чем взято 4 орудия и 2 знамя».

Вот как все cиe случилось: Паскевич послал меня с батареи с тремя ротами карабинер на подкрепление Сакену. При сем случилось, что казак, который держал мою лошадь на батарее, испугавшийся сильного огня, под коим мы находились, заблаговременно уклонился с нею и спрятался за резервами в каменнике с лошадью моею. Получив приказание двинуться вперед, я разослал искать казака своего с лошадью, но его не нашли, и дабы не остановить движения нашего, я пустился с батальоном пешком и добежал с оным до нижних ворот предместья Орта-капи, где сел уже на предложенную мне батальонным командиром Хомутским лошадь. Я вошел в предместье, где бой уже был прекращен, а продолжался только грабеж, подошел довольно близко к стенам самой крепости, из коей было пущено по нас несколько неудачных ядер и, получив приказание присоединиться немедленно к Сакену, и повернул направо и вышел из предместья в другие ворота и нашел Сакена еще в поле. Он только что послал роту Грузинского полка для занятия предместья Байрам-паши и приказал мне следовать за оною и, присоединив к себе, идти далее с барабанным боем. Я хотел несколько собрать людей своих, которые с самой батареи шли бегом, запыхались и растянулись, дабы ударить в порядке на Карадагские укрепления; но Сакен просил меня не останавливаться и идти в том виде, в коем находился шедший со мною батальон. Люди мои были разсыпаны на разстоянии 1/4 версты; но мы пустились вперед с криком ура и барабанным боем. Предместье Байрам-паша, лежащее на полугоре, было занято без сопротивления; но пока мы до оного добежали, Турки провожали нас в левый фланг со всех башен крепости картечью, которая, к счастию, через нас перелетала и не нанесла нам большего вреда. В Байрам-паше я оставил одну карабинерную роту с поручиком Ляшевским, приказав ему удерживать предместье в случае вылазки из крепости и наблюдать за крепостными воротами, в сию сторону обращенными, а сам, с остальными двумя карабинерными и одною гренадерскою ротою, пошел далее к Карадагу. О действиях оставленной мною роты будет ниже упомянуто.

От предместья Байрам-паша я быстро поднимался в гору без дороги по крутому подъему и стал подходить к Карадагскому укреплению. Во все время Турки провожали нас по прежнему картечью и ядрами во фланг; но урон наш не простирался более 3-х человек раненых. Карадагское укрепление уже было неприятелем оставлено: его изумило наше смелое или безразсудное нападение, ибо в сем редуте 300 человек могли бы легко оборониться от 6000 наступающих; притом же, сделав из оного вылазку, они бы неминуемо опрокинули разсыпанный строй наших усталых и запыхавшихся, людей, которые, взбираясь на высокую и крутую гору, совсем из сил выбились; но Турки равно дерзки при первом нападении и теряют присутствие духа при первой неудаче. Карадаг нам очистили: на бруствере редута развевалось оставленное ими знамя; орудия, прежде столь сильно на нас действовавшие, уже молчали, и мы надеялись взять их. Находясь уже на хребте горы, наравне с цитаделью, между крепостью и Карадагом, мы собрали последния силы свои, дабы взбежать еще к редуту на последнее возвышение с вершины Карадагского сосца и для сего повернули направо. Тогда из большой угловой башни крепостной, составлявшей как бы особенную цитадель, вооруженную четырьмя или шестью огромными opyдиями, открыли по нас в весьма близком разстоянии огонь в тыл, и мы взбежали с криком ура в оставленный редут; к знамю уже подъехал и взял его казак полковника Рененкампфа, который прежде нас въехал с Рененкампфом.

Вбегая в редут, мы должны были проходить через оставленный небольшой неприятельский лагерь. Палатки стояли на самой дороге, колья и веревки переплетались на самом пути нашем, так что мы должны были перелезать через оныя; но гренадеры наши так были заняты овладением орудий и знамени, что ни один не зашел в палатки за добычею, пока не заняли редута и не получили на то позволения, — отличительная черта войск Кавказского корпуса, в коих славолюбие превышает чувство корысти в простом солдате.

Редут нами взятый был поставлен на самой вершине Карадага, которая была скопана площадкою; редут был срублен из сосновых деревьев; стены cии были двойныя и связаны поперечными простенками, а пространство между срубами насыпано землею и камнем. Мы часто встречали такого рода укрепления у Турок, и они оказывались весьма прочными и удобными в местах, изобилующих лесом. Укрепления эти превосходны и заменяют долговременныя в случае скорой надобности оных. Укрепления сего рода, при Карсе и всех Турецких городах или крепостях были построены за несколько месяцев до начатия войны, а может быть и еще прежде. Средство cиe, не преподаваемое в фортификации, не должно бы оставлять без внимания.

В амбразурах сего укрепления стояло четыре орудия: два полевых и два крепостных, и среди оного большая палатка, вероятно начальника сего отдельного поста. Пороховой погреб был под редутом, и вход в оный открыт со стороны крепости. Heпpиятель продолжал пальбу свою по редуту сему из крепости, и кажется старался попасть в отверстие погреба, дабы взорвать оный и поднять нас на воздух; но не попал в цель; однакоже мы были почти совершенно открыты со стороны крепости, и неприятельские ядра, перелетавшие через нас, могли нам нанести большой вред. А потому я немедленно велел выстроить еполемент с той стороны, употребив на то бревна начатого укрепления, продолжавшегося от редута до крепости. Люди принялись деятельно, и стена в миг сложилась и насыпалась камнями по Турецкому обряду. Между тем с прибытием моим в редут, не теряя времени, я приставил приученных в мирное время к артилерийской службе людей к Турецким орудиям, назначил к ним офицера и немедленно открыл огонь из Турецких орудий по крепости, направляя выстрелы в амбразуры большой башни, более всех нас безпокоившей. Действие ли сих орудий или успехи наших войск с противуположной стороны крепости были тому причиною, но башня замолчала, и мы увидали при больших орудиях оной только приставленные к амбразурам банники: пушкари уже скрылись.

В сиe время я заметил, что на горах, по левому берегу реки Карс-чая, показалась наша колона пехоты, которая подвигалась к обрыву нас разделяющему; а жители, выходя из калитки, проделанной в стене, соединяющей большую башню с цитаделью, спускались в яр и уходили низом ущелья, в коем течет река, почему я и отрядил мaйopa Хомутского с двумя ротами для преследования их. Колона, с противулежащего берега следовавшая, составлялась из Ширванского пехотного полка. Мне до сих пор непонятно, как они тут случились, если участвовали в занятии предместья и штурме самой крепости; ибо к сему месту можно было только пройти горою, нисколько не касаясь ни крепости, ни предместья. Хомутский, подошел к крутому берегу реки, пустил несколько ружейных выстрелов вниз по бегущим, но видя, что там не было войск, а только одни старики и женщины, оставил их в покое. Я сам пошел к большой башне, на которую перестал стрелять, в намерении пройти по берегу скалы до калитки; но стена и башня были поставлены на самом краю скалы, имевшей 60 сажен вышины, и не было никакой возможности тут пройти, на башне же показался Турок, который сказал мне, что го-род и крепость уже сдались и военныя действия прекращены. И в самом деле, пальба, сделавшаяся общею со всех сторон крепости, совершенно прекратилась, и хотя я, по возвращении, мог из редута своего видеть, что на площадях города еще толпились Турецкие войска, но не было слышно более ни одного ружейного выстрела, и я мог заключить, что крепость Карс была уже в наших руках. Конницы нашей часть прошла между редутом и крепостью для преследования той части гарнизона, которая заблаговременно уклонилась и которую не настигли; кроме того наблюдали еще за движением Кесе-Мегмед-паши, которого Турки ожидали в сей день из Эрзрума с многочисленным вспомогательным войском. Я слышал, что он действительно был уже близко крепости во время нашего приступа и, опоздавши несколькими часами, вернулся назад. Без сего случая обстоятельства могли бы принять совершенно иной вид.

В записках моих не имеется более подробных реляций о взятии крепости Карса, а потому я и буду дополнивать описание оного, основываясь единственно на памяти своей; но я приложу здесь копию с грамоты, данной мне при пожаловании Георгиевского креста 4-й степени, в которой описаны с довольною верностью мои действия, что доказывает, что представление было справедливо написано, — справедливость, которая часто утаивается в реляциях, требующих более гласности для подвигов главных начальников, коих скрываются ошибки.

Божиею Милостью
Мы, Николай Первый,
Император Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.

Нашему генерал-майору, командиру резервной гренадерской бригады отдельного Кавказского корпуса, Муравьеву 1-му.

В воздаяние ревностной службы вашей и отличия, оказанного в сражениях противу Турок при осаде и взятии крепости Карса 1828-го года с 20-го на 21-е число июня, где вы, при занятии высот на левом фланге нашего лагеря, быв посланы с тремя ротами Эриванского карабинерного полка для вытеснения неприятеля из укрепленных - утесов, исполнили поручение cиe с примерным мужеством и хладнокровием, так что Турки, державшиеся весьма упорно и производившие более часа непрерывный батальный огонь (Увеличено), были вытеснены и несколько раз, при новых покушениях завладеть тою высотою, опрокинуты с уроном. С 22-го по 23-е число со вверенной вам бригадою производя и прикрывая постройку первой паралели и батареи 4-й на правом берегу Карс-чая, не смотря на чрезвычайный трудности и неудобства, успели окончить все работы до разсвета и открыть огонь по не-приятельским батареям; а в день приступа, при занятии предместья, быв посланы с батальоном Эриванского карабинерного полка, для подкрепления исправляющего должность начальника штаба отдельного Кавказского корпуса, генерал-мaйopa барона Остен-Сакена, во время овладения предместьем Байрам-паша и Карадагом под сильным картечным огнем с отважностью бросились на неприятеля и овладели батареею из четырех орудий, которыя и обратили противу его бастиона (Высокой и большой башни в роде цитадели): всемилостивейше пожаловали мы вас указом в 16-й день Ноября 1828-года, Капитулу данным, кавалером ордена святого Георгия четвертого класса. Грамоту сию во свидетельство подписать, орденною печатью укрепить и знаки орденские препроводить к вам, повелели мы Капитулу Российских Императорских орденов.

Дана в С.-Петербурге в 10-й день Апреля 1829-го года. Императорских Российских Орденов: Канцлер князь Алексей Куракин. Обер-церемониймейстер граф Потоцкий. Казначей Крыжановский.

№ 1499.

http://www.adjudant.ru/rtwar1828-29/images/kars1828_plan.jpg

План штурма крепости Карс 23 июня 1828 года.
Из Военной энциклопедии т-ва И. Д. Сытина. Т. 12. Пг., 1913.


Силы мои, поддерживавшиеся еще безпрерывною деятельностью и движением по прекращении пальбы, совершенно утомились. Предшествовавшие день и ночь я уже был в безпрерывных трудах; во всю прошлую ночь я не смыкал глаз, занимаясь постройкою батареи, так что едва даже успел присесть на несколько минут на барабане; в течение дня, с самого разсвета, я был в сражении, в действии и все время был на ногах. День был жаркий, воды на вершине Карадага ни капли. При всеобщей тишине, последовавшей после сильного грома орудий, крика и шума, я почувствовал усталость и, зашел в большую Турецкую палатку, разбитую среди укрепления, лег, не взирая на солнечные лучи, которые сильно пропекали тонкое полотно оной, и заснул. Я спал несколько часов и был пробужден полковником Леоновым, который заезжал ко мне из любопытства, имея поручение отыскивать с казачьими полками бежавшего неприятеля. По отъезде его я снова заснул и спал крепким сном, пока не разбудил меня адъютант от Паскевича, который объявил мне, что крепость уже взята и что главнокомандующий требует меня к себе.

Теперь я изложу каким образом крепость была взята. Как выше сказано, предместия уже все были взяты. Симонич с Бородиным оставались перед стенами самой крепости с Эрзрумской стороны или со стороны реки, Фридрикс - со стороны поля, а со стороны Карадага предместье было занято оставленным мною с карабинерной ротою поручиком Ляшевским.

Единодушно, как бы по общему знаку, войска сии, не видевшие одно другое за большим разстоянием, за самой крепостью и строениями, которыя их разделяли и не знавшие одно о положении другого, приступили к высоким стенам Карса. Турки уже почти более не держались, и на стенах было видно очень мало народа, так что со стороны Симонича Армяне, показавшиеся на стенах, подали Грузинским гренадерам средства к перелезанию чрез стену; несколько гренадер взбралось на верх и, обошедши с внутренней стороны к воротам, несколько отвалила камни, коими ворота были завалены и отперли оныя столько, что по одному человеку могли проходить, в город. Поступок сей был отважный, ибо Турецкие войска, оставившие стены, были еще в городе.

Фридрикс, с своей стороны, также подступил к стенам крепости, с коих еще кое-где стреляли из ружей. Несколько карабинера, бросились вперед и, помогая друг другу, влезли на стену; но Турки обратили тогда свои выстрелы вдоль стены по банкету и первого из карабинер, вошедшего на стену ранили смертельно. Карабинер, обратившись к своим, находившимся еще под стеною, сказал им: «братцы, умираю! только крепость возмите». И вскоре умер. Люди перелезли через стену уже оставленную Турками, коих изумила дерзость наших солдат, и ворота в сей стороне были также отперты. С третьей стороны, оставленный мною с ротою поручик Ляшевский также подошел к самой стене, и был встречен ружейным огнем от нескольких Турок, остававшихся еще на стене; но cиe не остановило храбрых солдат: два унтер-офицера подбежали к воротам и стали вламываться в оныя; но в то самое время, граната, пущенная, вероятно, из нашей батареи, на коей находился Сакен или Вальховский, поразила обоих в головы, и они пали на месте; но вместо того другие перелезли через стену и также отперли ворота.

Когда же наша пехота, с трех сторон ворвавшаяся в крепость, разсыпалась по городу, то Турки, обробевшие от внезапности нападения, без боя уступили город и заперлись в цитадели, где они в безпорядке, без цели и намерения, кроме личного спасения, толпились на площадях, стенах и под оными. Сам паша укрылся в цитадели.

Не знаю наверное, паша ли первый просил пощады или Паскевич послал к нему предложение, дабы он сдался; только вступили в переговоры. Цитадель была в таком состоянии, что она могла бы еще долго держаться, ибо имела закрытый ход к воде и множество орудий; но по безпечности Турок, магазины, как продовольственные, так отчасти пороховые, были в крепости; притом же толпа, наполнившая оную в совершенном безпорядке с женами и детьми, не позволяла что либо предпринять; паша, как человеке невоенный, был в ужасном перепуге и соглашался сдаться. Для переговоров сих был употреблен Сакен, который смело отправился через весь город, еще не совершенно нами занятый, к цитадели, в сопровождении только нескольких офицеров и казаков. Харитон Потебня, карабинерного полка, мой воспитанник в том полку, находился при Сакене. Решительный офицер сей слез с лошади и, подошел к воротам цитадели, стал стучаться в оныя, требуя, чтобы их отворили, не взирая на то, что стены были унизаны вооруженными Турками; но их изумила дерзость сего поступка. Никто не выстрелил, и ворота отперли. Он объявил о прибытии Сакена (визиря сардарского), и Сакен, вошел в цитадель, отправился прямо к паше, которого застал в маленьком домике на возвышении построенном. Его окружали главнейшие сановники городские, и хотя он сам готов был сдать и себя и город свой, но окружавшие его сановники вероятно бойчее его и одушевленные гордостью, свойственною Туркам, не соглашались еще на сдачу, шумели в негодовании своем на пашу и намерения его и волновали толпу.

Сакен был в опасном положении; но он имел душу неробкую и изложил с победоносным видом предлагаемую пощаду. Слова его имели действие, и он склонил Турок к сдаче. Мы получили 151 пушек и мортир, находившихся в крепости и 33 знамени; остававшийся же гарнизон, сколько мне помнится, отпущен в свои дома, что составляло, может быть, еще до 2000 человек. Паша остался в плену; ему бы и трудно было возвратиться: он мог через cиe потерять голову свою; притом же он сам был местный житель, и семейство его и все имущество было в Карсе, и человек сей вовсе невоенный, как я выше сказал, испуганный криком, шумом, громом орудий, коих он, может быть, никогда не слыхал в такой степени, а еще более взрывом зарядного ящика на самом дворе своего дома (что, как кажется, всего более понудило его уклониться в цитадель) был слишком доволен сдаться военнопленным, дабы избавиться окружавших его подчинненных, коих он опасался.

Таким образом была взята нечаянным и неожиданным образом Карская крепость, которую можно было назвать неприступною по местоположению, особливо по многочисленности сил и недостатку средств наших к овладению оной; но неимоверное coглaсиe и рвение всех начальников и нижних чинов было причиною сей знаменитой победы, с коею мы поздравили своего главного начальника, осеняемого множеством неприятельских разноцветных знамен, которыя к нему привозили со всех сторон. Он был в восхищении и отправился в цитадель, минуя шумныя толпы Турецких войск, выходящих из города и, въехав в цитадель, став на самой высокой батарее оной, приказал водрузить подле себя знамя Грузинского гренадерского полка. В сем положении я застал Паскевича, когда оставил Карадаг; я по зову его прибыл в цитадель, подошел к нему и поздравил его с победою, но он предупредил меня, обнял, сам поздравил и благодарил меня за участие, которое я принял в сем успехе и с радостью спросил меня: хорош ли вид Русского знамени, развевающегося на вершине Карских стен? И в след за сим, указывая на мою батарею, с коей началось все дело и коей маловозвышенные брустверы, кроме того еще разбитые ядрами и пальбою, едва показывали вдали вид небольшой черной полоски: «кто бы подумал и могло ли Туркам вообразиться, что от сей черной полоски решится участь сих твердынь»? Приветствиe его было для меня весьма лестно...

Между реляциями, у меня собранными, я нашел еще первое объявление о взятии Карса, без подробностей, которое здесь в копии прилагаю; оно было напечатано в «Тифлисских Ведомостях».

"Тифлис, 28 июня" (1828).

«Поспешаем сообщить сейчас полученное известие о взятии крепости Карс штурмом. 1250 человек достались в плен во время приступа; цитадель и 5000 человек сдались после. В числе пленных находится двух-бунчужный Магмед-Эмин паша, начальник кавалерии Вали-ага и много других чиновников. Убитыми и раненными Турки потеряли до 2000 человек. В крепости и на батареях неприятельских взято пушек и мортир 151, отбито 33 знамя, также приобретено значительное количество артилерийских снарядов, множество разного рода оружия и большой хлебный магазин».

«С нашей стороны убито: обер-офицеров 1 и нижних чинов 33; ранено: штаб-офицеров 1, нижних чинов 216».

«Подробности о сем штурме будут помещены в первом № «Тифлисских Ведомостей».

В реляции сей не сказано, каким образом сдались пленные, взятые не во время штурма; мне помнится, что они были отпущены. Потеря Турок убитыми и раненными увеличена; что же касается до нашего урона, то он показан справедливо; в том числе в моей бригаде урон состоял: убитыми — в 3-х рядовых; от ран умерших: обер-офицеров — 1, унтер-офицеров — 2, рядовых — 2; раненых: обер-офицеров — 1, унтер-офицеров — 5, рядовых — 32; контуженных: унтер-офицеров — 4, музыкантов — 2, рядовых — 10; всего убитыми и ранеными: обер-офицеров — 2, нижних чинов — 60.

Паскевич долго любовался своею победою и наконец поехал в город на квартиру свою, которая ему была отведена в пашинском доме. Я любопытствовал несколько осмотрением цитадели. Строение оной было в совершенной исправности и большой чистоте; ход к воде запирался вверху толстою, глухою, железною дверью; ступени, по коим надобно было спущаться в темное подземелье, были в хорошем состоянии; я не имел времени спуститься вниз, ибо надобно было приискать и бывалого проводника, и фонарь. Ход сей весьма узок, так что больше двух человек не могут в оном разойтись; он продолжается на 60 сажен почти отвесной вышины до самого Карс-чая. Вышину сию измерил впоследствии времени артилерийский подполковник Кузнецов, который, оставаясь в крепости Карса в гарнизоне, занимался устроением веревочной машины для подъема в цитадель муки с мельницы, находящейся у подошвы скалы, в избежание затруднительной перевозки оной кругом всей крепости. Протянув два каната сверху до низу, он устроил санки, которыя должны были с грузом ходить взад и вперед по сим канатам и сам захотел испытать cиe путешествие. По несчастию, веревка, которою спущали санки, порвалась на половине сей вышины, и Кузнецов полетел с санками вниз; ему бы следовало разбиться в дребезги, но так случилось, что он переломил только ногу и ушиб голову и прочие части весьма сильно. Непонятно, как он остался живым после подобного скачка; но надобно полагать, что он был уже не далеко от низу, когда веревка оборвалась.

Из цитадели я зашел еще на квартиру к главнокомандующему. Дом пашинской был неопрятен; кривой, косой, вонючий в покоях, с самыми грубыми украшениями, с неровным полом, дверьми, которых никакой крестьянин не навесил бы в своей избе; в сем отношении. Азиятские Турки, коих я видел жилища, не могут похвалиться, ни сравнить себя в образе жизни с Персиянами, у коих заметно гораздо более вкуса и опрятности в жилищах.

В городе продолжался грабеж, который и в следующие дни с трудом могли унять; всего более участвовали в нем деныцики, маркитанты, Татары и наши уланы, коим всех менее было следа находиться в городе, но дисциплина никогда не была отличительною чертою кавалерии и в особенности нашего сводного уланского полка. Моя бригада была более прочих войск в сборе, а потому, не взирая на усталость людей и нас всех, мне назначено было занять на cию ночь караулы в Карсе. Я не успел объехать всего, ибо становилось уже поздно, и я не знал даже, где находились все роты моих полков, действовавших на приступе отдельно и вошедших в город и крепость с разных сторон, а потому я и не мог в сей день всех отыскать. Всякий примостился ночевать, где удалось и караулил то место, где находился; а я, собрав несколько рот Грузинского гренадерского полка, спустился к предместью и остановился в мясных рядах, где была нестерпимая вонь от бойни, тут же находившейся и где, по обыкновенной безпечности Турок и нечистоте, им свойственной, стаи собак делили брошенные потроха, головы и ноги битого скота. Цитадель была занята особенным караулом, и мне казалось, что нужнее было собрать войска внизу, где находилось много жителей и всего более происходило; притом же я мог всегда оттуда выдти в порядке в поле и встретить Турецкое войско, еслиб со стороны оного было извне какое либо покушение на крепость и поддержать лагерь, как оставшийся с обозами на прежнем месте по Эрзрумской дороге с малым прикрытием.

Я занял для своего ночлега какую-то лавку, в которой жил столарь и, разчистив стружки, расположился ночевать на какой-то скамье, похожей на верстак; есть было нечего, ибо тогда продолжался еще Петровский пост, и кроме куска сухого хлеба у меня ничего не было; но вскоре пришел какой-то Армянин, который навещал свой угол и который достал мне несколько луку, чем и составился мой ужин. Отдохнувши и выспавшись в течении ночи, я проснулся рано и сидел у своей конуры, ожидая для моей бри-гады смены, в которую был наряжен Ширванский пехотный полк. Вскоре увидел я ожидаемую смену, с коей шел полковник Бородин. Увидев меня, он стал спрашивать о постах; но заметив, что я давал ему ответы весьма cyxиe, он спросил меня, не происшествие ли предшествовавшей ночи причинило перемену, которую он находил во мне относительно к нему, и когда я ему отвечал, что он не ошибается, то он хотел шутками изворотиться; говоря: тут не за что было сердиться. Я отвечал ему с холодностию, что не имею надобности в подобных объяснениях, продолжая ему указывать посты. Тогда, видя, что я дело cиe иначе принимаю, он стал просить у меня прощения в самых покорных выражениях, и я согласился оставить ему проступок его.

22-го числа, ввечеру прибыла рота Грузинского гренадерского полка, командированная с начала компании в Башкечет для конвоирования подвижного госпиталя до селения Гумров.

Представления к наградам за взятие Карса были общие; никого не исключили по обычаю, водворившемуся в нашей армии, и все были равно награждены орденами и крестами; но Георгиевскому кресту придавалось более цены: их не более роздали как 4 или 5 за сию победу, в числе коих был полковник Фридрикс, помнится мне, Вальховский и капитан Черноглазов 42-го егерского полка, который был поутру на первом приступе укрепленного. лагеря и жестоко ранен тремя пулями, что ему не попрепятствовало однакоже опять находиться вскоре во фронте, т. е. два месяца после того. Я был представлен к Анне 1-й степени, но получил вместо того 4-го Георгия, который никогда не носил, ибо прежде сего ордена я получил 2-го класса.

24-го числа я возвратился в лагерь; войска отдыхали. Я навещал Паскевича в его вонючем пашинском доме, где он провел день в совершенном бездействии, радуясь еще неожиданной победе своей. Он сидел на грязной софе с Греком Влангалем, который разбирал найденныя Турецкие бумаги и сказывал ему, что по оным видно было, что Мегмед-Кеесе-пашу ожидали ежедневно из Эрзрума со вспомогательным войском. Ceй Грек Влангали, игравший в Пepcии самую несчастную роль, во времена Грибоедова, начинал опериваться и хотя он еще долгое время служил всеобщим посмеялищем и поруганием, но он всё вытерпел и вынес и при конце войны оказался, посредством наушничества, богатым, награжденным и доверенною особою Паскевича, хотя он и не приобрел ничего, кроме всеобщего презрения.

Лагерь наш был перенесен ближе к городу, ибо Паскевич хотел непременно жить в городе, что весьма много препятствовало отправлению службы, ибо штаб был размещен по разбросанным в тесных улицах домам. Сего бы надобно было в особенности остерегаться, ибо с первого дня взятия Карса мы узнали от жителей, что в городе была чума; притом же надобно было удалиться от города, дабы совершенно прекратить грабеж, но на cиe не обратили внимания. Мы заразились, и грабеж продолжался в городе, хотя гораздо слабее прежнего.

25-го числа было благодарственное молебствие за одержанную победу, на коем собраны были все войска, в лагере находившиеся. Всеми замечено было, что орел опять парил в воздухе над местом служения. Вспомнили орла, показавшегося в подобном же случае в Гумрах; но заметили, что их летало несколько, и весьма справедливо заключили многие, что хищныя птицы сии, привлеченныя падалью и убитыми лошадьми и людьми, из коих еще не все были похоронены, ожидали с нетерпением нашего удаления в лагерь, дабы опять приняться за свой пир.

Пленные Турки были отправлены в Грузию с 3 ротами 39-го егерского полка, 3 сотнями казаков и 2 легкими орудиями. Между ними оказались первые признаки чумы, и по прибытии в Гумры их много померло; болезнь пристала к нашим; у нас умер из первых артилерийский офицер Отрада, который купил какую-то вещь у пленных Турок. Смертность показалась в Гумрах в войсках, распространилась между жителями, и самый карантин оказался в чуме; от дурных мер, предпринятых смотрителями оного, здоровые, приходившие в карантин, заражались и умирали чумою. В войсках у нас были взяты различныя меры осторожности; приказано было всем сшить холстинныя рукавички, потому что болезнь cия передается в особенности прикосновением тела; стали отделять сомнительных; но вообще еще мало верили в существование заразы, как то всегда случается при первоначальном появлении сего чуждого бедствия, от чего оно на первых порах распространяется; сообщения с жителями Карса были воспрещены, но не менее того, наша корпусная квартира находилась в городе, и всякий имел надобность там быть. За сим последовали распоряжения для управления Карскою областью.

Исправляющим должность начальника Карского пашалыка, председателем правления и начальствующим войсками в крепости Карсе был назначен полковник Херсонского гренадерского полка князь Бекович - Черкасский; исправляющим должность Карского коменданта, полициймейстером и членом правления майор Крымского пехотного полка Зеленский; членом правления Нотебурского пехотного полка майор Жилинский; начальником крепостной артилepии 21-й артилерийской бригады штабс-капитан Горячко; начальником инженеров подпоручик инженерного корпуса Лихачев. Подобное же сему управление было учреждено в Эривани; оно во многих отношениях оказывалось порочным: первое, не было одной власти, которая необходима в военном управлении; второе, управление комитетом непривычно Азиятцам, которые не постигают оного и привыкли уважать только одно лицо; третье, производство дел должно было быть письменное, со всею медленностию, происходящею от журналов и различных мнений членов, к чему Азиятцы также не привычны; четвертое, сего рода управление не было соответственно даже принятым в Русском царстве обычаям; пятое, оно могло произвести раздоры между членами и отнять деятельность старшего члена, к коему бы уже надобно было иметь полную доверенность; шестое, старший член не мог уже распоряжаться сим присутствием, как просто исполнительным, ибо он сам заседал в оном; седьмое, если он, по бойкости своей и дарованиям, успел бы себя поставить в такого рода сношения с присутствием, то он естественно нарушил бы распоряжение начальства, что большею частию и случалось.

Бекович, о коем я в сих записках несколько раз упоминал, был человек умный и одарен от природы отличными способностями, и он не замедлил обратить присутствие cиe в исполнительное. Он пользовался особенною доверенностию народа по знанию его Азиятских языков, Корана, суда Азиятцев, обычаев их и даже по вере своей, ибо его полагают Мусульманином.

Публикуется по изданию: Из памятных записок Николая Николаевича Муравьева-Карского.
Русский Архив, №3, 1877. (рукопись Бартенева).

0

49

Из записок Николая Николаевича Муравьева-Карского 1838-1839

1838 год

Чечерск, 16 Января

15-го получен высочайший приказ, по которому я уволен в отставку. Известие сие, которого  я ожидал с нетерпением, все равно произвело на меня некоторое впечатление. Оставить звание, в коем я провел почти всю жизнь свою! Но при всем том, когда подумаешь о неудовольствиях, которые я переносил, о том, как со мной поступали в продолжение столь долгой и деятельной службы, как обошлись с подчиненными моими, и чему я подвергался, оставаясь долее в службе, нельзя не признать основательности меры, меры мной принятой. Если бы и восстановилось доверие ко мне, то память о сделанном со мной, осталась бы всегда тайным укором, начало которого скрывалось бы во мне. А посему, я рано ли, поздно ли, был бы отдан в жертву, хотя и без успокоения сего чувства несправедливой пытки.

Село Осташово, 9 Февраля

26-го я выехал из Чечерска со всем семейством и 7 Февраля приехал сюда, где застал батюшку.

Череповец, 17 Августа

С прекращением политического звания моего пресеклись было и Записки сии, в коих последнее время заключались только одни обстоятельства службы и дела, с ней сопряженные, когда обстоятельства сии меня касались. Теперь, когда я переменил весь род жизни моей, все мое существование, занятия, цели, с этим должны перемениться предметы, наполняющие сии Записки, которые я намерен продолжать.

Я не скучаю, занятий имею много, люблю семейство свое, тружусь над усовершенствованием себя и воспитанием детей. Для содержания семейства и воспитания нужны средства; приобретение их посредством хозяйственного управления вотчины жены, которой я стараюсь увеличить доход, есть занятие, сопряженное с удовольствием. Владение сие должно со временем одно служить к содержанию нашему, ныне ограниченному почти одними арендами, приобретенными мной в течение службы. До сих пор аренды сии и пенсия моя с небольшой помощью из деревни доставляют нам средства содержаться, хотя и с большой расчетливостью; но аренды сии скоро кончаться, и тогда останется нам для существования только то, что получаем из деревни. Как ни направить всех сил своих для улучшения сего источника, чтобы не остаться в нужде? К счастью, я не имею долгов и всю жизнь свою провел без них; напротив того, служба доставляла мне средства не только к умеренной жизни, но даже к составлению небольшого капитала, предназначаемого мной для старшей дочери, когда она войдет в лета настоящего возраста. Капитал сей, собирался еще со времени моего пребывания в Грузии, мне тем драгоценнее, что он приобретен многими трудами и лишениями, и цель моя при удобном случае употребить его на покупку небольшого имения, которое собираюсь ей завещать. Обеспечение сие доставляет мне спокойствие на старость, а труды к улучшению для прочих детей имения матери их составляют для меня приятное занятие.

С сим занятием представилась мне и новая наука сельского хозяйства, для приобретения коей прилагаю старания, наблюдением других хозяйств, сравнением и чтением по сему предмету книг. Я не прекратил и прежних занятий. Я продолжаю учиться по-еврейски, пересматриваю иногда виденные мной в Турецком походе записки и собираюсь учить латынь.
Часто, однако, проходят дни бесполезно. Я не успеваю вместить всех предположенных занятий моих, и это происходит от беспрерывного столкновения, в коем мои обычаи находятся с обычаями людей, живущих со мной под одним кровом… О кабинете здесь никто понятия не имеет. И если я стараюсь иногда провести время в одиночестве, то это называют отчуждением, даже претензией к тем, которых я совсем не знаю и, следуя их примеру, приходят сюда без надобности, из одного любопытства. Вооружиться против сего обычая совестно,  ибо этим можно оскорбить людей добронамеренных… Выходит, что все лето у меня пропало, и я с нетерпением ожидаю, чтобы дом брата Александра в деревне его Ботов после штукатурки высох, дабы скорее туда перебраться, жить самому спокойно и не быть другим в тягость.

Хозяйственные заботы

Череповец, 19 Августа

Вчера приехал сюда князь Дмитрий Владимирович Голицын при объезде губернии; он остался здесь обедать и ночевать. Человек сей добрых свойств души, в обхождении прост… Разговор его нельзя назвать очень связным и поучительным; нельзя назвать его и скучным: он много видел, многих знает и охотно сообщает мысли свои.
19-го получил я донесение от своего управляющего в деревне, коим он просится прочь со своего места. Хотя известие сие порадовало меня, ибо я сам хотел сменить его; но, опасаясь, чтобы он при сем случае не причинил мне каких-либо важных убытков, я решился без потери времени ехать в Москву и в деревню. Одно обстоятельство меня затрудняет в деле, которое я, впрочем, безотлагательно решил в уме своем: вместе с управлением моим участком, вверено ему управление участка Муравьевых, у которых я являюсь опекуном. Назначив другого на его место, я назначаю другого и в управление Заречной вотчины Муравьевых и, как бабка их Екатерина Федоровна сама заочно распоряжается сим имением, то и может легко случится, что она новым будет недовольна; ибо, при всей доверенности, которую она мне оказывает, женщина она старая и находится под влиянием других людей, которые могут найти пищу свою в изменении ее расположения к родным. Хотя я по званию опекуна над малолетними и должен управлять их долей, но я не считаю возможным требовать сего, чтобы ее не огорчить; между тем она хочет, чтобы со сменой моего управляющего сменился и Заречной тем, которого я к себе назначу, и все велено делать в подражании моих распоряжений.

Село Архангельское (Скорняково1), 2 Сентября

3-го дня приезжал чиновник лесного департамента, посланный по распоряжению полковника Похвиснева, служащего по Министерству Государственных Имуществ, для осмотра границ одной лесной дачи, находящейся в моем владении и будто принадлежащей казне. Я послал к нему, по требованию его, управляющего своего Гапарина, который по невежеству своему не смог объяснить ему имеющихся у нас законных актов на владение сей землей и самого первого плана. Так как управляющий мой отправился в Воронеж по делам моим, то я дал ему план сего участка, для удостоверения Похвиснева в несправедливости его требования. А сегодня рано послал к нему нарочного с копией указа, по которому земля сия отдана Чернышевым взамен взятых у них рыбных ловель в казну; но мало надеюсь на деятельность его, а всего более на добрую волю. Ежедневно открываю я новые беспорядки в его управлении и явные злоупотребления. Купленный им лес на новые строения за хорошую цену оказался кривым и гораздо тоньше обещанного купцом в договоре. Он допускал здесь кормчество вином и брал за это с приезжих купцов, имел свое хозяйство, а крестьян разорял в конец. Ожидаю только возвращения его, чтобы сменить его землемером Сялиным. Такое начало при вступлении моем в управление крайне прискорбно, но с терпением надеюсь все преодолеть.

Все это время занимался я устройством по хозяйству, и лучший успех мой был, конечно, тот, что я открыл множество беспорядков. Сделав несколько опытов молотьбы разными людьми с одним землемером моим Сялиным, я открыл, что опыты, произведенные здешними людьми, вполовину меньше того, который произведен землемером Сялиным. И узнал, что молотьба хлеба, производящаяся здесь на основании сиих опытов, в течение зимы, снабжает всех дворовых неисчерпаемыми средствами к пьянству, меня же лишает половины доходов.
Посланный мной в Воронеж нарочный возвратился с известием, что начальство казенных имуществ, убедившись в несправедливости своего иска на мои леса, отступилось в своем иске.
12-го приезжал повидаться со мной командир 23-й конно-батарейной батареи подполковник Вульферт, служивший со мной в Турецкую экспедицию. Он женился года два тому назад, в окрестностях квартир своих г. Землянска, на дочери богатого помещика Станкевича. Так как батарея его выступала в Воронеж на маневры, то он не мог долго остаться у меня и в тот же день на ночь выехал. Посещение сие меня много порадовало и тем более утешило, я, что я имел новое доказательство преданности ко мне сослуживца, достоинства которого, как офицера, так и человека, я всегда очень ценил.

18-го приехал ко мне с письмом от Долгорукого2 брат его Алексей, который и остался у меня, что меня очень развлекает. Присылку его я, считаю настоящим знаком дружбы; ибо нельзя было больше порадовать меня в совершенном уединении, в коем я нахожусь. Алексей Долгорукий, молодой человек, с добрыми качествами души и любящий заниматься; а потому и приятно провожу с ним время, разделяя с ним занятия мои по управлению вотчиной…

3-го ездил я к соседке вдове Лубяновской и нашел в ней женщину кроткую, набожную, рассудительную, посвящающую весь свой малый достаток на воспитание детей; она пользуется всеобщим уважением крестьян в окрестностях. Вчера же при собрании стариков я показал старого бурмистра и ввел в управление вновь назначенного.

Елец, 15 Октября

14-го призвал к себе Гапарина. Я прочитал ему составленную записку обо всех злоупотреблениях и грабительствах его. Он повинился, заплакал и поклонился мне в ноги. Я не имел духа толкнуть его ногой, но прогнал его от себя и велел внести наложенное взыскание по одной части открытых уже мошенничеств его, на что он и обязался, и так как он сегодня поутру сего еще не сделал, то я послал вытребовать у него эти деньги и получил их.

Расставаясь с крестьянами, я остался доволен усердием их. Во всем мной предпринятом я успел. Выехал я из деревни сегодня в 3 часа пополудни и, отслуживши молебен в церкви, приехал сюда ночевать.

0

50

Москва, 26 Октября

24-го на рассвете я приехал в Москву и, заехав к батюшке, в тот же день перешел на квартиру к Екатерине Федоровне Муравьевой3. Она мне оказывает много приязни и доверия, и вчера передала мне на хранение квитанцию на получение ее духовного завещания, отданного на сохранение в Опекунский Совет. Она рассказала мне о состоянии своих дел. Одно из 4 имений ее заложено, а 3 совершенно чистые от долга.

Деньги, полученные ею от залога одного из сих имений, положила она в Опекунский Совет и написала в завещании своем, чтобы из этой суммы (400 000) 200 000 были выданы внучке ее, родившейся в Сибири и там находящейся ныне с отцом, и по 100 000 каждому из сыновей ее. Я предостерег ее, что, так как сыновья ее лишены всякого наследства, то не лишили бы их и права пользоваться (следственно и наследников их) этими суммами.

Выехав 23-го числа в ночь с последней станции, не доезжая Москвы, я заехал в деревню Осоргино, Алексея Петровича Ермолова, и у него просидел до 3-х часов утра 24-го. Он очень обрадовался мне и принимал душевное участие во всем, касающемся меня. Я нашел у него Петра Николаевича Ермолова, Ховена и Нагибина, сослуживцев его Грузинских, среди коих он сидел, раскладывая по старой привычке карты.

1-го Ноября я перебрался со всем семейством в Ботово, где и располагаю провести всю зиму и часть весны наступающего года.

22-го числа я ездил к батюшке по его приглашению; но я не знал причин, побудивших его к этому, хотя и догадывался, что они существовать должны. Едва я обнял его, как он повел меня в кабинет и рассказал о том, что с ним случилось в Москве, в последние дни его пребывания там, когда Государь там находился. Обер-полицмейстер Цынский приехал к батюшке и сказал, что, так как от него требовали записку о происходящем и носящихся слухах в Москве, то он считает себя обязанным, написать в сей записке, что он слышал, а именно, что в публике говорили, что для командования армиями в случае войны признавали способными только князя Горчакова и меня. И вообще сожалели о том, что я удален от службы, и пересчитывали подвиги мои в течение службы. Цынский желал только иметь подробнейшее сведенье о подвигах, чтобы подать записку сию с полной отчетливостью, и просил о сих сведениях батюшку, который ему их и передал. Сие было сделано еще до приезда Государя в Москву, которого уже ожидали. Записка была подана Бенкендорфу, а им Государю. Бенкендорфа она, как говорили, очень тронула, а Государь принял ее с удовольствием; но что на нее было сказано – неизвестно. Бенкендорф посылал просить к себе батюшку, наделал ему множество вежливостей, но ни слова не сказал обо мне. Батюшка был в собрании, даже стоял возле Государя, который его видел, но не сказал ему ни слова. Что все это значит непонятно. Если оно произошло по приказанию Бенкендорфа, желавшего околично узнать об образе мыслей моих в случае предложения мне вступить в службу, то он ничего не узнал: ибо ни батюшка, ни кто-либо в свете не слышал, на сей счет моего мнения. Они узнали только то, что поместил Цынский в своей записке, присовокупивший к ней сравнение, сделанное публикой, между моим поведением и поведением А.П. Ермолова по выходу в отставку. Мне давали преимущество, говоря, что я веду себя скромно и нигде не показываюсь, тогда, как Алексей Петрович искал участия в публике своими речами и обхождением, за что, говорили, что он и поделом наказан определением опять в службу с лишением в пользу его общего мнения.

Если все сие не начато по приказанию высших властей, то оно должно быть последствием старания Кашинцева, чиновника тайной полиции в Москве, человека весьма хорошей души, который нам совершенно предан, принимал сердечное участие в случившемся со мной и по дружбе с Цынским настроил его поступить таким образом.
Батюшка представлял Цынскому, что он подвергается большим неудовольствиям, вступая в дело такого рода. «Что за дело!» Сказал он. «Жаль видеть сына вашего в отставке. Меня спрашивают, так я должен говорить то, что знаю; а впрочем, мне дела нет: исполняю только свою обязанность».

Если так, то поступок сей отменно благороден. Батюшка в этом случае сделал именно то, что только отец мог сделать. В его лета и с его здоровьем оставаться в Москве и выезжать в собрание, вмешаться в дело сие: такой поступок, конечно, свидетельствует о весьма тонких чувствах любви ко мне…

Село Ботово, 19 Декабря

Дело о вступлении моем в службу не остановилось. Батюшка вскоре после посещения моего поехал в Москву и заехал ночевать ко мне. Мы говорили о том же предмете; но я не сообщил ему мыслей своих и только выразил удовольствие видеть себя совершенно в стороне по этому делу.

5-го числа получил я письмо от батюшки, в коем он изъявлял сожаление свое, что не мог провести вместе со мной день именин своих, и убедительно просил меня прибыть в Москву к 8-му числу, чтобы провести сей день вместе. Я был на охоте, когда письмо это пришло; жена его распечатала и, по возвращении моем домой, спросила, что могло значить такое приглашение. Настоящая цель такого приглашения не могла укрыться; я объяснил жене все предыдущее, но как я полагал, что таким сильным поводом для батюшки – звать меня в Москву – могли только служить новые старания полиции завлечь меня, я отказался от поездки и написал ему следующее:

    «Любезный батюшка!
    Письмо ваше от 3 числа получено здесь вчера поутру, в то время как я был на волчьей охоте. Проходив все утро в лесу, в холодную и неприятную погоду, я волков не видел, а порядочно простудился. Новый недуг присоединился к остаткам прежнего, еще не совсем прошедшего, и сегодня на именины свои не совсем здоров. Примите поздравление мое с днем ангела вашего, который я надеялся провести с вами в Осташове или в Ботове. Не удается мне даже исполнить обоюдного желания нашего провести 8 число вместе, и за то не взыщите на меня, любезный батюшка. Нездоровье мое не послужило бы препятствием поспешить на зов ваш; но я не могу теперь в Москву ехать, потому что никто не поверит предлогу, а всякий станет думать, что под поездкой сей кроются отвлеченные причины и какие-либо иски. Вы сами, сравнивая мое поведение с поведением другого лица, находившегося в подобных обстоятельствах, оправдывали меня; я вел себя как сердце указывало, и теперь должен остерегаться, чтобы через отклонение от того пути не подвергнуться той же участи, как то лицо, коего пример у нас перед глазами. Не сердитесь за то, что я так отвечаю на ваше нежное участие; поверьте, что я умею чувствовать расположение ваше ко мне; но не страшно ли оступиться в таких скользких обстоятельствах? За этим последовала бы утрата драгоценнейшего приобретения моего на службе – доброго мнения и душевного спокойствия…»

Я мог после того надеяться, что меня оставят в покое, но случилось иначе. 11-го Декабря получил я другое письмо от батюшки, коим он убедительно просил меня приехать, не объясняя однако же причин настоятельности своей. Он писал, что, надеясь на приезд мой по первому письму, он многих предупредил о том, а потому появление мое не даст повода никаким толкам; он находил поездку эту необходимой, говорил, что все рассудил и всячески просил меня не отказать ему в этом случае и утешить его приездом.
За день до получения этого письма, приехала ко мне жена брата Михаила, недавно возвратившаяся из Петербурга; она сообщила мне переданное ей там с довольной подробностью все случившееся в Москве по случаю представления Цынским обо мне записки Бенкендорфу. Передав записку эту Александру Мордвинову, Бенкендорф сказал, что она была очень приятна Государю, и что такой отзыв может быть очень полезен для меня.

Я предчувствовал, что батюшка завлечен словами Кашинцова и Цынского, которые, действуя по приказанию своего начальства, льстили ему, не надеясь другим путем выманить меня для того, чтобы узнать мой образ мыслей. И в самом деле, разве не могло правительство прямо обратиться ко мне, если оно желало меня снова иметь на службе? И такое изворотливое средство для завлечения меня на службу, как бы по искам моим, и оставив меня без должности в Петербурге, чем бы совершенно разорили меня, отвлекли от семейства и уронили в общем мнении?
Я выехал отсюда 12-го числа и в тот же день к 7-му часу вечера приехал в Москву. Подъезжая к крыльцу квартиры батюшки, я встретил его в санях собравшегося по городу с визитами. Я остановил его. Первое его слово было пересесть к нему и прямо ехать к Кашинцеву. Я тотчас увидел, что не ошибся в предположениях своих, и отвечал, что не имею никакого дела до Кашинцева и приехал единственное к нему по его требованию. «Так воротимся», сказал батюшка; я за Кашинцевым пошлю. – И это ненужно, сказал я; Кашинцев нам помешает; я к вам приехал, а не к Кашинцеву.

Мы вошли в комнату. Батюшка говорил мне, что Бенкендорф, по выходу от Государя, в бытность его в Москве, положил резолюцию своей рукой на поданной ему записке обо мне, в которой значилось, что Государь был очень доволен таким отзывом обо мне. Резолюцию эту будто сам Кашинцев видел и заметил, что далее было написано: и приказал…, но что за этим последовало, не мог видеть, потому что записка в этом месте была накрыта другой бумагой, которую он не смел сдвинуть. И вот все, зачем меня звали! Довольно неловко придумали оборот, сей… Батюшка впрочем, не сомневался более, что Цынский и Кашинцев действовали по воле правительства. Письмо мое было отдано Кашинцеву. Он изъявил опасения свои, но говорил, что оно им очень понравилось, до чего мне впрочем, никакого дела не было. Тогда я просил батюшку выслушать мен и объяснил ему мой образ мыслей.

В действиях правительства могло быть два умысла: или оно желало иметь меня на службе по надобностям мне неизвестным, или оно желало оправдаться в общественном мнении, пожертвовав мной и выставить меня малодушным. В первом случае, пути были просты, воля Государя могла все решить, и посредников не было нужно; во втором случае мне надобно быть крайне осторожным. Я ни в каком случае не хотел искать службу и меньше всего быть зависимым от ходатайства посторонних. И сожалел о людях приближенных к Государю, которые могли столько ошибаться во мне, и постоянное уважение, которое я оказывал старшим, смешалось с уничижением. Они думали, что я обрадуюсь их посредничеству и буду искать в них; но они не знали гордости моей и не предчувствовали, что, если я для них был тягостен во время службы моей, то ныне буду еще тягостнее, если попаду опять в службу. Я никому из них не верил, не верю, и наружное уверение, которое я им показывал, нисколько не значило, что за ним следовало и душевное мое уважение, которого они не заслуживали. К чему мне было искать в них, когда мне представлен кратчайший путь подать прошение на Высочайшее имя? Если Государю угодно иметь меня на службе, то от него зависит отдать приказ о зачислении меня вновь, и я буду служить без всяких условий. «Условия, какие ты захочешь», сказал мне батюшка, и хотел продолжать; но я прервал его и объявил, что считал условия неприличными между Государем и подданным, и не хотел ни о каких знать, но что меня ныне заботила другая мысль: если умыслы их нечисты, то они распустят слухи, что я был вызван в Москву для приглашения меня вступить в службу, но что я показал много спеси и отказался, чем выставят меня неправым в общем мнении.

Выслушав все это, батюшка вдруг переменил свой образ мыслей и отозвался с восхищением о моих суждениях и поступках. Он извинялся, что понапрасну вызвал меня, не зная, как я дело это принимал, нашел все сказанное мной справедливым, а для оправдания моей поездки советовал изложить все сказанное мной в письме к нему, которое и просил меня тот час же написать. Я решил, что, в самом деле, средство это было лучшее, чтобы довести до сведения правительства мой образ мыслей, который меня заставляли обнаружить, а с другой стороны также лучшее средство оправдаться в общем мнении, если бы захотели иначе истолковать приезд мой в Москву: ибо тогда я мог дать гласность этому письму, а потому я написал следующее.

    «Любезный батюшка!
    Вы настоятельно требуете, чтобы я к вам приехал. Исполню желание ваше и прибуду в Москву; но с тем, чтобы подтвердить вам устно мой образ мыслей на счет вступления в службу, в которой вы снова хотите меня видеть.
    Я с прискорбием вышел в отставку, потому что не мог перенести мысли о потере доверия Государя, без которой служба сделалась мне постылой. Удар был жестокий, и я не чувствую еще в себе духа воспользоваться прямым средством предоставленным мне для вступления в службу подать на Высочайшее имя прошение: единственный путь, который я когда-либо избрал.
    Если бы Государю угодно было иметь меня в службе, то это зависело бы совершенно от воли его; ибо, оставив военное поприще, я остался верноподданным его. Прикажет Государь зачислить меня Высочайшим приказом на службу, и я буду служить ему по силам, с тем же усердием, с которым служил прежде.
    Такой образ мыслей положил я себе на ум, с того дня как решил подписать прошение свое в отставку, и всегда останусь при нем, по убеждению в справедливости этого мнения. Не посетуйте, любезный батюшка, за такой отзыв на участие, принимаемое вами в моих делах. Сожалею, что не сообщил вам мыслей своих в последнем письме моем. Ничего искать не буду, а волю царскую исполню с совестливостью. Что Бог велит, тому и быть! Обнимаю вас и остаюсь с душевным почтением покорным сыном вашим».

Село Ботово, 11 Декабря

Я переехал к Е.Ф. Муравьевой, чтобы избежать налетов людей, искавших меня по сему делу; но я от того не избавился.
На другой день к вечеру явился ко мне Кашинцев с бумагой, которую он сам просил выслушать. «Это, говорил он, записка, которая была подана Цынским Бенкендорфу и предоставлена Государю». Я всячески отговаривался, отзываясь, что мне до нее нет дела, что я не любопытствую чужими делами; но он настоятельно требовал, чтобы я выслушал ее. Объясните мне цель, сказал я. – «Это для того», отвечал Кашинцев, «чтобы вы проверили, верно ли написаны походы ваши и подвиги». – На это есть формуляр мой, сказал я. – «Но мы его не имеем». Кашинцев так пристал ко мне, чтобы я, наконец, выслушал его записку, что я не смог отказать ему.

Она содержала сначала мнение публики Московской, что только меня и князя Горчакова считали способными для командования армиями, в случае войны; потом следовали суждения публики, на которых такое мнение было основано. Затем еще другие причины, по которым обращалось на меня всеобщее внимание: отец мой, известный трудолюбием своим, умом, познаниями, устройством Общества Сельского Хозяйства в Москве, Хутора и Училища и пр…

Кашинцев продолжал чтение свое, коим он надеялся восхитить меня. Тут сказано было, что я мало жил в Москве, вел уединенную жизнь в деревне и на все вопросы о случившемся на смотре в Севастополе отвечал, что я не судья Государю, что и справедливо. К тому же прибавили, что я не произносил имени Государя иначе как с восторгом; словом, что я напоминаю поведением и обхождением своим старинного Русского боярина, сильно чувствующего опалу царскую, но с терпением переносящего ее. Кашинцев закончил и спросил, как я находил эту записку. Выражения ее очень высокопарны, отвечал я. «Это уже нам остается, это наше дело». – Конечно не мое, и я прошу вас опять нигде к этому делу не мешать моего имени. – «Да, вы позвольте мне, по крайней мере, письма ваши к батюшке вашему отдать Александру Мордвинову, которого я скоро увижу: дня через четыре я в Петербург еду». – Не я вам письма сии отдал, сказал я; ничего я не прошу, а меня вынудили объясниться. Не могу руководить вашими действиями в деле касающемся вас, а не меня.

И сим кончилось тягостное для меня заседание. Кашинцев – добрейший человек; он действует и по приказанию правительства, и по собственному участию во мне, полагая, что я несчастлив, быть в отставке, и если бы имя батюшки во всей этой ситуации не было замешано, то я бы давно прекратил иски их и домогательства, которые считаю совсем неприличными.
За сим следовало новое. Кашинцев уверяя меня в преданности Цынского, которого я не знал, изъявил желание его со мной познакомится. Я отвечал, что готов принять его на другой день поутру. Потом стал он просить меня к себе на другой день ввечеру, говоря, что я там и Цынского найду, причем он довольно показал ограниченность свою, прося меня приехать в звездах для того, чтобы Цынский видел и мог сказать, как я дорожу знаками отличия. Всякого другого я бы отделал за такое предложение; но на Кашинцева нельзя было сердиться, потому что это происходило от простодушия его, и мысль эта пришла к нему на ум потому, что иногда я надевал фрак со звездами, чтобы выехать со двора. Я отвечал ему, что не имел ни привычки, ни надобности казаться иным, чем был, приеду, как мне будет приятно, и что я всего более любил носить сюртук, а там что подумает Цынский или что напишет, мне дела нет. Вперед же я сделал с ним уговор, чтобы о заведенном им деле не было ни слова говорено у него: ибо я мог согласиться слушать его суждения как человека мне давно знакомого, но Цынскому, которого я совсем не знал, было бы неприлично говорить о том.

Ввечеру я был у Кашинцева. Там были батюшка и Цынский, который приезжал ко мне поутру, но не застал меня дома. Цынский человек без большого образования, но умный, хитрый, ловкий и деятельный. Он особо покровительствуем графом Орловым, у которого был квартирмистром в полку, когда он командовал Конной Гвардией, правил всеми его делами и полком, который он за него сдал. Орлов поэтому доставил ему и звание флигель-адъютанта, и место обер-полицмейстера в Москве, и многие значительные денежные награждения от Государя и, наконец, в теперешний приезд Государя, он назначен в свиту Государя.

Близкие сношения между Цынским и Кашинцевым довольно странны: люди совершенно разных свойств. Но причиной тому сходство их обязанностей. Бенкендорф, в бытность свою в Москве, приказывал Кашинцеву, в присутствии Цынского, быть с ним в близких отношениях, первому по тайной, другому по гражданской полиции. Цынский потому еще сблизился с Кашинцевым,  что желал иметь руку в действиях тайной полиции и употребить ее в свою пользу, как делают многие.

Цынский Одесский помещик и открытый враг графу Воронцову, который делал ему всякие незаконные прижимки, и от того он не щадит его. Хотели меня заманить в разговор и начали с рассказов о поступках графа Воронцова; я также передал их несколько. Потом коснулись смотра. Я отвел речь и слегка только пересказал им обстоятельства смотра последнего батальона, работавшего на Южном берегу Крыма, после чего я был отрешен от командования. Впрочем разговор, как я того требовал, ни словом не коснулся причины моего приезда в Москву, и в 11-ть часов вечера я уехал, оставя батюшку, который еще долго просидел с ними.

15-го поутру я выехал из Москвы и возвратился сюда. По пути зашел я к батюшке, чтобы с ним еще раз проститься, потому что мало с ним виделся наедине. Он очень сожалел, что потревожил меня понапрасну, но я его просил не заботиться о том и успокоил его.

0


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.