Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.


МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.

Сообщений 51 страница 60 из 71

51

1839 год

Село Ботово, 9 Февраля

7-го Февраля, в 10 часов вечера, скончался сын мой Никита. Он был очень слаб от рождения и никогда не подавал настоящей надежды к жизни. Как бы то ни было, потеря его сильно огорчила меня. Из четырех сыновей моих одного я никогда не видел. Он родился, когда я был в походе, прожил 10 дней и похоронен в Тифлисе без меня; другой не доношен и зарыт в Могилеве; третий родился также мертвым в Яропольце и четвертый близнец, которого я нынче лишился. 11-го похоронили мы ребенка в Яропольце.

Вчера, 12-го, выехал отсюда Брянчанинов, который заезжал ко мне по пути в свой отпуск в Петербург и провел у меня 18 дней.

13-го приехала к нам Вера Григорьевна4 со всем своим семейством. Вчера она выехала в Москву. Я отпустил с ней жену и послал Наташу, чтобы показать ее гимнастическому учителю. Ей нужны упражнения при ее нынешнем быстром росте; через неделю они с женой должны вернуться. Не менее того эта поездка беспокоит меня. Они все остановятся в доме Кругликова. Я опасаюсь самой дороги, в теперешнее время: вчера была метель. Учитель у Веры Пруссак, не знающий ни слова по-русски, от природы молчаливый, и не умеет себе даже трубку набить. Слуга его также иностранец, старик неспособный ни к какой службе, так что его даже не брали в Ботово: он сам требует прислуги. Служанки нет.

3-го Мая я выехал со всем семейством из Ботово и 4-го прибыл в Москву.

Архангельское, 31 Мая

Во время пребывания моего в Москве меня одолевали старания Кашинцева и Цынского для завлечения меня на службу. Я им постоянно отвечал теми же словами, что и прежде. Они уговаривали меня на готовящиеся в Бородино маневры; но я не могу сделать этого, не подвергнувшись тем же опасениям быть дурно принятым, а потому и не располагаю ехать вперед без зова. Впрочем, судя по настоятельности, с коей меня приглашали (от чьего имени, не знаю), можно предположить, что меня потребуют к Бородинскому смотру, и тогда мне снова надо будет переламывать привычки, взятые мной в течение полутора лет, проведенных в отставке.

В Мае месяце 1839 года переехал я из Москвы с семейство сюда заниматься хозяйством и до сих пор борюсь с бедствиями, поражающими в течение двух лет несчастных поселян. Два неурожая, пожары, скотский падеж на лошадей и рогатый скот, наконец, смертность в народе, от коей погибло много людей прошлой весной, все эти обстоятельства соединились как бы для того, чтобы лишить меня всякой охоты к занятиям нового рода, за которые я принялся со времени отставки; но я вооружаюсь терпением и стараюсь устоять против этих бедствий в надежде на лучшее в будущем.

1. Или Скорняково, Задонского уезда, Воронежской губернии. Н.Н. Муравьев в этом имении, носящем имя известного при Петре Великом Скорнякова-Писарева, провел многие годы своей отставки; в нем и скончался он 23 Октября 1866 года.

2. Князь Григорий Алексеевич Долгорукий и Н.Н. Муравьев женаты были на родных сестрах, графинях Чернышевых.

3. Е.Ф. Муравьева, мать двух Декабристов.

4. Супруга графа Федора Петровича Палена, свояченица Н.Н. Муравьева.

1895 год, "Русский архив"
Лаймстоун Парк Лайм Парк

0

52

Из записок Николая Николаевича Муравьева-Карского 1839-1842

Жизнь в отставке  (1839 -1842)

Вот в кратких словах как мы провели здесь время до сих пор.     
Прибыв сюда в мае месяце 1839 года, мы уже застали нужду в народе от дурного урожая 1838 г.; постоянные засухи лишали нас надежд на урожай 1839 года, слухи о сем до нас доходили ещё на пути следования нашего. Народ встретил нас на берегу реки у моста. Мы вошли прежде в церковь, где отслужили молебен, и оттуда пошли в маленький домик наш, который я кое-как отделал к приезду; ибо до того в нём не было средства жить (окна, двери не затворялись, крыша, потолок и стены протекали от дождей, по полам нельзя было ходить, мебели не было: ни одного стула, ни стола). Домик был отделан довольно чисто к приезду нашему, но теснота была чрезвычайная: всего пять маленьких комнат, в коих мы кое-как вместились и перезимовали на 1840-й год. Я учредил кабинет свой во флигеле. В таком виде находились и находятся ещё теперь, после небольших исправлений, все заведения хозяйственные, требующие больших поправок, и следственно расходов, которых я однако не смогу ещё положить на них, потому что доходы все обращаются на постройку нового дома, поглощающего большие издержки.

Скудная жатва, показавшаяся на полях, страшила уже поселян, как пожар в селе поразил всех ужасом. Это случилось ночью в конце июля месяца, когда весь народ был в поле. Надобно было выстроится к осени, переселить несколько дворов, оскудевших ещё до того от бедности и лени, а всего более поддержать упадший дух в народе. Я купил леса, возил его в самую рабочую пору, и удалось мне к осени выстроить 33 двора, что сопряжено однако было с чувствительным уроном в доходах моих и в состоянии крестьян, пострадавших от огня. Я выбрал несколько семейств самых малонадежных к исправлению, перенес их ближе к полям и снабдил лошадьми и орудиями для работ. Место, где я поселил их, представляло большие выгоды в том отношении, что им не надобно было далеко ездить на работу, как здешним, у коих поля в 8 верстах от селения. Но там не было воды. Первые усилия мои для добывания оной были тщетны: вода в колодцах не показывалась; но мы, наконец, нашли ее. Я ещё усилил воду построением плотины, и поселение сбылось. Оставалось сделать важнейшее - устроить надзор: ибо народ, переселенный в новую деревню, названную мной Пружинскими Колодцами, был предан лени и предпочитал жить подаяниями. Тут нужно было настоящее терпение, и подвиг сей до сих пор стоит ещё больших забот, но, кажется, будет иметь успех.

Едва успели несколько укрыть погорелых в новых домах, как скотский падёж истребил в несколько дней почти всех коров в селе. Лето было жаркое, всё в полях засохло, и к тому присоединился смрад, распространившийся в воздухе от множества падали, которую небрежно зарывали.

Настала зима, зима холодная и без снега. Мы уже страшились лишиться семян, брошенных в землю осенью, и не имели продовольствия на зиму. Народ голодал. Надобно было выдавать хлеб в пособие. Толпы крестьян наполняли ежедневно контору с требованиями своими; раздача производилась небольшими долями, чтобы была возможность продовольствовать их до новой жатвы: ибо крестьяне не соображают будущих надобностей своих с настоящими средствами.

Жена моя, неопытная в обхождении с крестьянами и руководимая одним влечением сердца своего, допускала сперва крестьянок к себе для выслушания их жалоб и сама стала раздавать им печеный хлеб ежедневно. Мера сия поощрила всех ленивых, так что толпа народа не выходила из передней, и, наконец, до такой степени дошла наглость их, что они совершенно предупредили вход в дом, собирались иногда до 50-ти человек, в числе коих много было таких, коим в тоже время выдавали в семейства муку из конторы. Сходбища сии продолжались почти целый год и прекратились только тогда, когда жена увидела, что пособия, даваемые ею, служили более к баловству крестьян и поощрению ленивых, чем к их собственной пользе.

Хозяйственные невзгоды

В течение сей зимы нас посетило новое бедствие: лошади, главное орудие крестьян, стали дохнуть; падеж продолжался с полгода и совершенно лишил нас сил к работе. Многие семейства обедняли до крайности, так что они не только не в состоянии выходить на господскую работу, но не могут даже обрабатывать и собственных полей. С началом весны 1840 года появилась горячка, и  после того распространилась цинготная болезнь, от которой погибло много народа. Трудно было дать людям пособие, по нерадению их даже в приеме лекарств. Я учредил два временных лазарета, в коих с пользой лечил больных, и поставил на ноги людей изнеможенных до крайности болезнью. В дома же я раздавал воду, окисленную купоросной кислотой для питья, и средство сие пособило тем, которые его употребляли. С появлением хорошей погоды болезни стали исчезать после больших опустошений, сделанных в отчине. Изнуренные, тощие люди, на полуживых лошадях выходили в поле, где нужно было обращать более внимания на их собственные работы, чем на мои; не менее того небольшая часть крестьянских полей осталась незасеянной. В сей год яровые хлеба вышли отличные, но озимые вышли очень дурны. Принимая осторожности, чтобы крестьяне не размотали скудного урожая ржи своей, я приказал собирать по возможности долги и сим способом обсеял на осень поля тех, у которых ничего не родилось.

Одно из занятий по имению, обратившее в особенности внимание моё, было правильное разделение полей; ибо они были очень спутаны и даже разрабатывались без настоящей известности. Я имел несколько успеха в сем деле, которое, однако же, не мог кончить по случаю размежевания через полос с соседями, начавшегося осенью и до сих пор не оконченного, как по неблагонамеренности посредника, так всего более по беспечности и неисполнительности самих соседей…….

21 августа (1840) батюшка скончался…

3 апреля 1841

В бытность мою в Москве я увиделся после 25 лет с Натальей Николаевной, бывшей Мордвиновой, ныне за Львовым. Казалось, что муж её будто избегал сначала свидания со мной. Нас познакомило желание, которое он изъявил купить Рязанское имение Веры Пален, которое находится в моем управлении. Он не купил его, но был у меня, что и меня вызвало к нему. В первый день я не видал жены его, которая, как он говорил мне, ушиблась нечаянным падением об угол камина; но она, как после мне сказала, видела меня, когда я по лестнице спускался. В другое посещение моё я с ней виделся. Все приёмы её, черты лица, всё тут было и  напоминало её в образе молодых лет её. В сих сотрясениях поверяется неизмеримость и мгновенность времени, таинственность наших душевных влечений. Я мало имел случая с ней говорить, потому что муж её не переставал занимать меня разговором.. Оба были очень приветливы ко мне, а она в особенности просила меня навещать их всегда, когда случай мне на то предстанет. Оба они оставили во мне приятное впечатление по искренности их обхождения и по благонамеренности, составляющей отличительную черту в поступках и жизни их.

Львов мизантроп, но в сущности человек хороший. Приятны для меня были часы, проведенные в обществе их; я с удовольствием слушал суждения их о деревенской жизни и благосостоянии крестьян, коим они посвятили многие годы своей жизни. Нелюдимость Львова была, как заметно, следствием слишком горячего сердца его, не соответствовавшего равнодушию и беспечности людей, с коими он встречался и был в сношениях. Речи его льются свободно, когда он выражает красоты природы, прельщающие его, или когда предметом их бывает нищета и скудность человеческого рода, коему он пламенно желает пособить. Оба одушевлены простой и чистой верой и не заблудились в бесполезных мудрованиях. Словом, люди хорошие и заслуживающие всякого уважения и любви.

В бытность мою в Москве, брат Александр уговаривал меня съездить в Петербург под предлогом свидания по делам раздела с братьями, а, в сущности, для того, чтобы показать себя в столице и испытать расположение Государя для вступления в службу. Ему ли было мне советовать сие? Он первый одабривал намерение моё оставить службу. И на чём основал он предложение своё? Прошедшим летом, когда завязались военные действия между англичанами и египтянами в Сирии, предвиделась возможность, что и наши войска пойдут в Турцию. Орлов однажды в разговоре спросил брата Михайла, вступлю ли я опять в службу. Михайло отвечал, что он того не знал, но слышал, что я буду служить, если меня на службу зачислят. Михайло пересказал это Валентину (князь Валентин Михайлович Шаховской, на сестре, которого был женат Александр Николаевич Муравьев), а Валентин Александру, когда он проводил с ним лето. Разговор сей был так малозначащ, или так мало на него обратили внимания, что его довели до меня через 8-мь месяцев, и Александр хотел, чтобы, основываясь на нём, я поехал в столицу искать службы и тем подвергнуть себя новым посрамлениям!..

0

53

Доктор Тергукасов

17 июля 1841

Около 20 числа прошедшего июня месяца жена заболела и как болезнь усиливалась, то я послал за лекарем. Обратился же я по сему случаю к Тергукасову, года полтора тому купившему поместье у Вадковского и поселившемуся в нем, верстах в 40 отсюда. Этот Тергукасов сын армянского священника в Тифлисе. В 1818 году, когда я учился у Шегриманова по-турецки, он был у него в учении лекарском, как он теперь говорит, и занимался латинским языком. Я его в то время знал за слугу, он одевался довольно бедно, звали его просто Соломоном, а должность его, сколько я мог видеть, состояла тогда в набивании трубок и подавании чая. Впрочем он, может быть, находился по восточным обычаям в учении, как у нас отдают к хозяевам мальчиков для обучения мастерству, при чем они обыкновенно первые года занимают должность служек. Около 1820 года Шегриманов просил у меня рекомендательного письма для Соломона в Москву, куда он хотел ехать для слушания курса медицины в университете; я ему тогда дал письмо к покойному отцу моему и потерял его несколько лет из виду. Он воротился после того в Грузию с званием доктора медицины и определился уездным лекарем в Гори, где пользовался между жителями хорошим именем. В 1829 году, зимой, когда Лазы обложили Ахалцых, уже нам принадлежавший, я был послан из Тифлиса с войском для освобождения крепости, и как я в Гори сформировал тогда подвижной госпиталь и не имел лекаря к сему госпиталю, то взял Тергукасова в сию должность. Экспедиция сия скоро кончилась, и Тергукасов возвратился в Гори, не имев случая оказать какого- либо отличия кроме своей готовности и усердия.

По заслугам ли своим или другим качествам, Тергукасов попал в доверенность к генералу Панкратьеву, правившему некоторое время делами в Грузии после отъезда Паскевича, был с ним неразлучен в поездках его и приезжал с Панкратьевым в 1832 году в Петербург, где я с ним виделся. Оттуда он ездил в Варшаву и, возвратившись в Грузию, достиг также доверенности главноуправляющего барона Розена, с коим он в Москву приехал; женился на Калустовой, родственнице богатого армянина Лазарева, имеющей хорошее состояние.
Тергукасов поспешил по первому приглашению моему приехать и стал пользовать жену. Он, казалось, рад был видеть меня и говорил, что давно уже собирался приехать, но за какими-то причинами все откладывал поездку свою. Может быть, что, помня прежние сношения наши, он опасался встретить прием не свойственный нынешнему состоянию его. Впрочем он показал теперь много усердия и оставил даже больного ребенка своего. Тергукасов на спрос мой объяснил, что нажил себе ещё капитал в Грузии от торговли, коей занимался брат его, с которым он был в доле. Он принялся лечить и как после оказалось, с успехом, не щадя внимания своего, не спал две или три ночи сряду.

Итак лето сие было опять тяжелое для меня, как по расстройству в хозяйстве произведенном болезнью жены, так и по болезням господствующим в народе от постоянной жары, которую можно уподобить только жаре в Персии. Появились кровавые поносы во множестве, желчные горячки, так что недостает до сих пор людей для уборки хлебов.
В начале сего месяца приехал к нам неожиданно Захар (Чернышев, бывший декабрист), который, будучи в Орле, узнал из письма моего к Долгорукову о болезни сестры своей. Он провел у нас два дня.

В ночь с 15-го на 16-е июля, имел я сон, который оставил во мне впечатление, почему и записываю его:
Я был в Порхове, куда приехал и Наследник Престола, сделавшийся Императором по случаю кончины Государя. Он принял меня очень ласково и приветливо, и с сожалением объявил мне, что по завещанию отца его, должен был разжаловать меня на 16 лет в солдаты, за участие в убиении в Порхове одного жителя, когда я ещё полком командовал; советовал мне впрочем успокоиться, говоря, что он из 16 лет сделает 6 лет, и в эти 6 лет зачтет прошедшие уже три года. Я отвечал, что готов служить ему и солдатом 16 лет, если только служба моя может быть для него полезна, но что я не знаю за собой подобной вины, что командовал полком в Грузии. «У тебя один солдат», продолжал Наследник дружески, «был послан для покупки устриц, поссорился с продавцом, подрался с ним и убил его, а ты дело это скрыл, почему покойный Государь и обвиняет тебя». Я объяснил, что никогда ничего подобного не было, и мнение мое, что верно сие случилось с кем-либо другим, а на меня взвели сие дело по ошибке в именах. «Так следствие показало, но если ты имеешь оправдание, то подай записку вот ему», сказал молодой Император, показывая на какого-то генерала с ним приехавшего. Меня назначили служить в артиллерии, бомбардиром, и я спросил Наследника, куда и когда мне отправиться к новой должности? Но он отвечал, чтобы я не тревожился, и что он назначит мне остаться в Порховской пожарной команде, где мне будет гораздо легче, чем во фронте служить.
15-го числа я перешел в свой новой кабинет; много потешило меня новое житье моё, приобретенное многими трудами и терпением, и я до сих пор вполне наслаждаюсь сим удовольствием.


В гостях у брата Александра

29 марта 1842

В Москве носились слухи о намерении Государя назначить меня в Грузию главнокомандующим на место Головина, у коего дела шли дурно и который сам просил увольнения от своей должности. Слухи сии так укоренились, что дня через три по приезде моём явились ко мне Николай и Матвей Матвеевичи Муравьевы, из коих последний просил даже у меня должности в Грузии, потому что он находился из за ран в бессрочном отпуске и числился на службе в Нижегородском драгунском полку… Оба они недавно женились, и женились внезапно. Меньшой взял за себя Викулину… до свадьбы его Викулин умер, и завязался между сыновьями его и мачехой их процесс, что и составляло предмет разговоров всего околодка…
Около половины января месяца я отправился к  брату в Долголяды. Александр ожидал меня с дружбой и тщился сколько можно более выразить радость свою всеми угождениями, какие он в силах был оказать; он желал присоединить к тому и сколько можно было более блеска: выставил пушки свои перед воротами и открыл пальбу из них при въезде моём на двор. Комнаты были все освещены с роскошью. Многолюдное семейство его, состоящее из Шаховских, приняло меня также приветливо.

Я занял тот же кабинет в котором останавливался, когда приезжал к покойному отцу. Дом был полон народа, обмеблирован заново и по устройству своему представлял возможные выгоды для жильцов, простор, теплота, чистота воздуха и проч., и они вполне наслаждались сими удобствами. Но я всегда опасался, чтобы Александр не завлёкся украшением сего здания, построенного князем Урусовым, у коего было 4000 душ крестьян, но несоответствующего ограниченным средствам, коими располагал брат Александр.

Жизнь свою проводил он приятно среди Шаховских, тщательно угождавших ему; в доме его много дружбы, согласия и следственно счастья; в сем отношении он наделен лучше многих.
Незадолго до приезда моего в Долголяды Александр получил письмо из Петербурга от брата Михаила, уведомлявшего его, что дело его, по коему он был уволен от должности губернатора в городе Архангельске, принимало хороший оборот, и что он мог надеяться получить вознаграждение за претерпленное им напрасно, почему и советовал ему самому приехать в Петербург. Александр обещал ехать и, как можно было предвидеть, что граф Орлов при свидании с ним заговорит обо мне, то я поручил ему, нигде и никому не упоминая первому обо мне, в случае какого-либо спроса, отвечать, что я считал себя в невозможности вступить в службу, пока будут существовать доходящие до меня слухи, что я вышел в отставку будто по личному неудовольствию на Государя, что ложность сих слухов должна быть ощутительна самим распускающим их: ибо им же самим известно, что, по удалении меня от командования корпусом, я три месяца жил в Киеве, занимаясь своей контрольной комиссией, коей я был главноуправляющим в ожидании того, что угодно будет Государю мне поручить, и что я тогда только оставил службу, когда увидел, что ожидания тщетны и что приличие требовало самовольного удаления моего из службы до получения другого намека. Ныне распущенные о сем обстоятельстве ложные слухи ясно доказывали, что враги мои не умолкли и что они в таком виде представляют Государю о моем расположении духа, почему я не могу покуситься на такой скользкий шаг, как вступление в службу, без удостоверения, что появление мое не будет противно Государю, при чем я просил брата остеречься, чтобы не обязать меня какой-либо неосторожностью в словах к вступлению в службу и искательству у людей, с коимибы не желал я иметь дела; ибо мне дома хорошо, я ничего не ищу, и если буду когда-либо служить, то одному Государю, а потому и не имел надобности домогаться чьего-либо иного покровительства.

Пробывши два дня у брата, я возвратился в Москву, а он уехал в Петербург.
Когда в прошедшем году я отказался от наследства, оставшегося после покойного батюшки, братья просили меня принять библиотеку его и инструменты. Я согласился принять ее не прежде как тогда, когда раздел имения между ними совершенно кончится и когда каждый получит свою часть, и по получении уведомления, что они все дело сие кончили, я благодарил их за сделанный мне подарок. Александр, р руках коего сии вещи находились, велел уложить их в ящики и отправил в дом Екатерины Федоровны Муравьевой, в ожидании моего о них распоряжения, она же отправила вещи сии в Сокольники, в свой загородный дом. Ящики были уложены без тщания и частью разбились, так что из них книги посыпались, и надобно было их снова перекладывать, что и было сделано в доме Екатерины Федоровны.

Вскоре по приезде моем в Москву я послал за ящиками; их привезли, но числом меньше того, как показано было в накладной, доставленной ко мне Александром. Я разложил книги, и всего отделения французских романов, которое было довольно полно у покойного батюшки, не доставало. Все разыскания и спросы ни к чему не повели, и мне удалось только открыть, что дворецкий Екатерины Федоровны, принимая ящики, дал росписку в том количестве какое мне сдал, т.е.

двумя ящиками меньше, чем в накладной, и росписка сия была оставлена братом без внимания, почему я могу заключить, что всё отделение книг сих, романов французских, было кем-либо отобрано, тем более, что из них ни одного тома разрозненного сочинения в собрании моем не находилось, тогда как все русские романы были на лицо.Инструменты же скорее наброшены, чем уложены: у физических все стекла побиты, прочие поломаны; при том же самые нужные и лучшие для съемки планов инструменты были поделены братьями между собой, что они конечно были в праве сделать…

С помощью приглашённого мной книгопродавца Готье, я составил книгам каталог, пополнил покупкой разрозненные сочинения и уложил все опять в ящики, что мне стоило около 700 рубл., и сим средством я получил богатую библиотеку, состоящую почти из 3500 томов, для присоединения оной к своей прежней библиотеке, а около 1500 книг старых ни к чему негодных и разрозненных оставил в Москве для продажи, которая однако же не удается.
Из инструментов отобрал я несколько лучших и отдал их в починку, с уплатой за них теми, которые мне менее были нужны, но до сих пор ещё не получил их.

Село Архангельское

2-го апреля 1842

Вскоре по приезде в Москву, я не упустил из виду навестить Алексея Петровича Ермолова, два раза я у него был и не заставал его дома, он после того приехал ко мне и, просидел у меня часа два утра, просил меня назначить день и местоя, где бы нам провести вместе вечер, чтобы потолковать о прошедшем, настоящем и будущем. Я назначил дом Петра Николаевича Ермолова, где мы и собрались: Алексей Петрович, я, Петр Николаевич и Воейков. Мы провели вместе весь вечер и часть ночи и перебрали все предметы, которые могли нас занимать, в особенности жн говорили о Грузии и о дурном состоянии, в коем ныне дела находятся. Из оборота мыслей Алексея Петровича казалось мне, что он бы не отказался принять вновь начальство в том крае, если бы ему оное предложили. Я нашёл его посвежевшим и душевно и телесно против прежнего состояния его, он веселее прежнего, и хотя ему случается иногда подшутить над какою-либо неосновательной мерой, предпринятой правительством или, лучше сказать, правительственными лицами, но в речах его не заметно того озлобления, которое прежде выказывалось.
В бытность мою в Москве я навестил раза четыре Львовых, у коих приятно проводил время; был также раза два у княгини Мещерской и почти ежедневно у Екатерины Федоровны Муравьевой. Остальную часть времени проводил я в занятиях по делам управляемых мною имений с Опекунским Советом…
В бытность мою в Пустотине приезжал ко мне тамошний сосед царевич Имеретинский Дадиан. Он некогда служил в Преображенском полку, и когда в 1822 году было возмущение в Имеретии, то он, находясь тогда в отпуске, принял участие в том бунте, был взят в плен, судим и переведенза наказание в один из гарнизонных батальонов Сибирских, где пробыл пять лет, был прощен и уволен в отставку; по отставке он женился на дочери графини Пален, вдовы Павла Петровича, и поселился в Рязанской губернии; человек простой и по-видимому показался мне хорошим. Выехав из Пустотина, я по дороге заехал к нему в селоего, Кипчаково, где и ночевал…

5-го апреля 1842

В прошедшем месяце я получил от брата Александра из Петербурга письмо, коим он уведомил меня, что при свидании его с графом Орловым, Орлов спросил его первый обо мне, и когда Александр сказал ему, что я занимаюсь хозяйством, то Орлов изъявил сожаление свое о случившемся, на что брат отвечал, что меня в сём деле более всего огорчает распущенный слух, что я оставил службу будто по личному неудовольствию на Государя, ибо никогда такая мысль мне и в голову не приходила.
«Его только что хотели назначить военным губернатором в Киев», сказал Орлов, «или главноуправляющим на Кавказе или в Грузии (на которое место из двух Александр не хорошо заметил), ибо», продолжал Орлов, «он в состоянии поправить тамошние дела, о чем я тогда ещё говорил вашему батюшке; прямо же мне о том говорить брату вашему не приходилось, чтобы не уронить достоинства самого Государя».

Странные суждения! Можно ли уронить достоинство Государя изъявлением желания его, которое есть приказании подданному; и прилично ли Государю сообщаться таким образом с подданным?
Александр отвечал, что я сам бы вступил в службу, если бы имел в виду поручительство в благорасположении ко мне Государя.


Предложение графа Орлова.

«Знаю, что в том не он виновен, сказал Орлов, а виноваты Чернышевы: ибо Государь говорил о том Кругликовой, а она не передала слов его брату вашему, без чего всё бы уладилось. Вы знаете, что военный министр едет в Грузию; скажите брату вашему, чтобы он, по знакомству с министром, посетил его при проезде его через Москву».
Разговор их прекратился в тот день приездом к Орлову некоторых лиц, при коих нельзя было продолжать оного.
Через несколько дней брат был опять у графа Орлова и сказал ему, что он получил известие о выезде моем из Москвы, и потому невозможно мне было более видеться с военным министром в Москве. «Министр поедет через Воронеж»,сказал Орлов; «не может ли брат ваш к тому времени съездить в Воронеж, чтобы там повидаться с ним? И Орлов затем отозвался недосугом, почему и разговор их опять прекратился.
Тут брат вручил ему запечатанное от себя письмо (от 6 февраля 1842), в коем он объяснял положение дела и образ мыслей моих. Орлов пробежал письмо с поспешностью и, положив его на стол, сказал, что после прочитает оное.

6-го апреля 1842

Быть у военного министра при проезде его через Москву, или отыскивать его в Воронеже - предложения, на которые я бы мог согласиться. Письмо, поданное графу Орлову братом, служило к тому, чтобы Орлов не перетолковал иначе объяснения, которые они имели на мой счет; мера эта во всяком случае не могла повредить делу. Я нахожу однако же, что брат хотя и правильно объяснил мой образ мыслей, но выражения, употребленные им в письме сём, слишком усилены, т.е. слишком много прилагательных,которые как-будто свидетельствуют о некоторой степени искательности с моей стороны и без пользы растягивают самое содержание письма. Впрочем, если Орлов в числе людей, повредивших мне и моих гонителей,то он может, и не показывая письма Александра Государю, перетолковать по своему весь смысл разговора их и представить образ мыслей моих в том виде, как ему захочется.
Вот продолжение сих сношений, как меня о том уведомил Александр уже по возвращению его к себе в деревню. Он был перед выездом своим из Петербурга у графа Орлова, и как разговор их обратился на мой счет, то Орлов сказал, что письмо сие косвенное, а потому и не может он пустить оное в ход. При сём брат замечает, что оно было показано.
Александр отвечал, что, я ведь и не желал ничего, не прошу ничего иного как только того, чтобы быть оправданным во мнении Государя.
«И так я могу сказать», продолжал Орлов, «что я получил косвенные известия, по коим брат ваш готов служить, коль скоро в нём будет надобность». - «Совершенно так», отвечал Александр, «брат мой всегда готов служить отечеству своему и Государю, коль скоро ему о том дадут знать».

Сим и кончилось. Казалось бы, что мне после того должно ожидать вызова; но как разгадать скрытные мысли Орлова и кто поручится, что он в тайне не питает на меня неудовольствия за славу, коей он через меня лишился в экспедиции 1833года в Турции? Ибо ему недостаточно было почестей, коими он был одарен: ему нужна была молва народная и память в потомстве.
И так дело по по-прежнему. Я остаюсь мирным жителем деревни и пользуюсь благами, дарованными мне Богом в уединении, доставшимся на мою долю…
После отъезда гостей, мы принялись за прежний род жизни, - занятия по хозяйству, воспитание детей и чтение. Деятельность моя год от году исчезает; с прискорбием убеждаюсь в том ежедневно, я стал делать над собой усилие и замечаю в себе успех: ибо начал более прежнего заниматься, что имеет прямое действие и на мои физические силы, склоняющиеся (может быть и вероятно от бездействия) к упадку.
Меня посетили в прошедшем месяце Субботин и Тегукасов, люди, коих знакомство мне приятно. Люблю прямоту души их, основательность и с удовольствием вижу дружеское расположение их ко мне.
Да поддержутся во мне силы одолеть губительное бездействие, поразившее меня в последние годы, бездействие, утруждающее благосостояние моё как телесное, так и душевное и имеющее сильное влияние на благосостояние всего моего семейства.

9-го апреля 1842

Вчера приступил я к составлению нового каталога своей библиотеки, которая усилится книгами библиотеки покойного отца, сюда уже привезенными, но еще не разобранными. Труд сей довольно продолжительный, и для того я прежде составил проект разделения сочинений на разделы по содержанию их, что довольно мудрено, по смеси предметов, заключающихся в одном сочинении и потому что, располагая книги сколько можно приближеннее к порядку содержащихся в них предметов, не надобно упускать из виду удобство для отыскания их по названиям. Для дела сего призвал я к себе в помощь Понсета, подпоручика конно-пионерного эскадрона, квартирующего в селе Патриаршем, и мы утвердили вчера порядок статей, в коем книги должны быть поставлены, сверив наперед названия книг во всех имеющихся у меня каталогах библиотеки, каждое порознь, против сделанного проекта, изменяя статьи и перестанавливая порядок их по мере встречающейся надобности.

10-го апреля 1842

Новое бедствие постигло в нынешнем году несчастную отчину нашу, коей бедные крестьяне изнемогают под бременем несчастий, удручающих их уже три года сряду. Цинготная болезнь, болезнь, посетившая нас весной 1840 года, снова появилась нынешней весной и в степени еще сильнее прошедшей: более 100 человек заражены и смертность усиливается. В 1840 году поражала она только старых, малых и слабых, ныне гибнут от неё и молодые люди во цвете лет. Пособия, делаемые мной больным, недостаточны и не могут иметь настоящего действия по беспечности и небрежности самих крестьян, которые не возьмут труда продолжать постоянно приёмы лекарства, а напротив того недовольны, если они не выздоравливают немедленно после первого приёма, сами же не потрудятся добыть чеснока или хрена: средства верные и предохранительные, когда их постоянно употребляют. Средства сии раздаются мной самым бедным, как равно и настойка березовых листьев на вине, мазь на березовых листах, кислоты; но никогда нельзя поручиться за точное исполнение предписанного больному. Кислые воды, составляемые мной на соляной кислоте, раздавались по бутылке в день на каждого больного; средство сие испытанное мной самим из лучших, когда его постоянно употребляют; но крестьяне, получивши первую бутылку, не приходят за другой из лени или с намерением удержать у себя стекло или сосуд им данный.
В 1840 году болезнь сия исчезла с появлением хорошей погоды и зелени на лугах и в лесах, народ собирал травы и употреблял их в варево. Сего и ныне ожидаю; но между тем погода стоит сырая, и больные не выздоравливают.

Болезнь сия свирепствует не только у нас, но и во всех окрестностях, даже в богатых казённых селениях, производя в домах страшные опустошения. У нас в марте месяце умерло 28 душ; говорят, что в одном из окрестных казенных селений жители 7 домов вымерли до последнего.
Главные причины появления сей болезни, заключаются по-видимому в недостатке овощей, ибо в прошедшем году, от постоянно продолжавшейся засухи, все яровые хлеба и произведения огородные совершенно пропали, крестьянин же не имеет в правилах добывать себе покупкой даже самых необходимых предметов жизни, а потому довольствовался всю зиму одним хлебом.

0

54


11-го апреля 1842

Я обошел вчера несколько домов, в коих народ страждет цинготной болезней. Разговаривая со взрослыми людьми, я не мог добиться никакого суждения или мнения на счет причины сей болезни. Ответы самых разговорчивых из них были уклончивы; но я более узнал от 10-летних ребят, коих в одном доме лежало четыре брата больных. Они мне жаловались на то, что во всю зиму не ели ничего теплого, а питались одним хлебом, который им уже надоел. Причина по сему должна заключаться в недостатке овощей и яровых произведений и в беспечности самих хозяев, не заботящихся о благосостоянии домов своих; ибо сами больные ребята просили матерей варить им хотя бы тюрю, чтобы иметь какую либо теплую похлебку.

13-го апреля 1842

Вчера роздал я купленных лошадей крестьянам, и при сём случае объяснил им, сколько они должны содействовать трудами своими предпринимаемым мной мерам для улучшения состояния их. Хотя они и сильно упали духом, но не могу сказать, чтобы я в них нашел какое-либо закоренелое упрямство; уныние велико между ними: смертность в народе не прекращается.

8-го мая 1842

Мне предстояла надобность быть в Воронеже как для того, чтобы отдать губернатору Ховену визит, который он мне сделал, так и для того, чтобы переговорить с ним о делах нашего чрезполосного межевания, по коим посредник наш Бехтеев, вместо того чтобы соглашать, более ссорит соседей.

26 числа прошедшего апреля месяца я выехал отсюда и ночевал в селении Хлевном, а 27 приехал в Воронеж, где остановился в заезжем доме Воропаева, близ монастыря. Часа два после приезда, поехал к Ховену; его не было дома, он выехал в тот вечер за город и должен был скоро возвратиться. Я познакомился с его женой, и едва возвратился домой, как Ховен приехал за мной и просил меня убедительно переехать к нему на квартиру. Я отправился к нему и поместился у него в доме.

Воронежский губернатор Ховен

Ховена всего более занимало в то время дело, возродившееся у него с военными, которые, стоя на квартирах по уездам и городам, делали беспорядки и обижали жителей. Так как Ховен человек прямой души, то он прежде старался всячески прекратить ссоры сие, в коих военные были виновны; наконец в случаях важнейших, где он находился уже в необходимости довести до сведения Государя о поступках войск, он оказал снисхождение к начальникам войск и по просьбам их остановил донесение своё. Но начальник драгунской дивизии генерал-лейтенант Гербель, движимый иными правилами чем Ховен, воспользовался сим снисхождением и, в надежде выиграть время, послал от себя по команде донесение о последнем случившемся происшествии, в коем драгуны были совершенно виноваты, изобразив случай сей как бунт со стороны жителей Воронежа.

Немедленно последовал по воле Государя спрос у Ховена, за чем он утаил о таком важном обстоятельстве. Тогда Ховен, вынужденный уже объяснить истину, донести своему министру о всех беспорядках делаемых военными, что и побудило Государя послать генерал-адъютанта Исленьева для исследования сего дела, по коему военные найдены совершенно виновными. Гербель был уже уволен в отпуск, когда я приехал в Воронеж, а на место его назначен барон Корф, который однако же ещё не прибыл.

Исленьев находился на следствии в южной части губернии, когда я был в Воронеже. Он должен был возвратиться к 1 числу мая месяца и вскоре затем ехать обратно в Петербург, почему Ховен просил меня дождаться его, говоря, что Исленьев хотел заехать ко мне в деревню, потому что имел до меня дело, а именно, хотел по поручению Государя узнать, расположен ли я вступить в службу, если меня пригласят. Поводом к сему служило малонадежное положение дел на Кавказе.

Головин, главнокомандующий в сем крае, был в явной ссоре с Граббе, начальником Кавказской линии. Ссора сия сопровождалась другими несогласиями между начальниками, от чего, при значительном увеличении числа войск, дела шли дурно, и горцы до такой степени усилились, что они смело нападали на наши укрепления, брали их приступом, снабдили себя артиллерией от нас и с помощью перебегающих к ним поляков, сформировали у себя до 8000 почти регулярного войска, наводящего страх на наши полки, разоряли станицы у нас на линии, делали вторжения в самые города и держали нас в совершенной осаде.

Такое состояние дела тем более устрашало правительство наше, что горцы, до сих пор разъединенные местоположением, различием обычаев и языков, ныне соединились под общее правление одного из своих единоземцев, т.е. горца Шамиля, человека, видно, смелого и умеющего владеть народом: ибо он взял над всеми горцами полную власть и умел покорить себе независимый дух сих людей до такой степени, что он собирает из них войско, налагает взыскания на виновных или послушных и имеет казну, составленную из собираемых с горцев денежных повинностей, им же наложенных.

Первые неудачи наших войск в том краю последовали при экспедициях, которые предпринял к ним Паскевич, по окончании Турецкой войны, когда он разогнал всех людей, посредством коих он приобрел столь блистательные успехи в той войне и, окружив себя людьми себе подобными, надеялся приобрести себе новую славу покорением горских народов. Он тогда ошибся в расчетах своих. Одна неудача следовала за другой неудачей, и к счастью Паскевича, отозвали его вскоре после смерти Дибича для командования армией в Польскую войну. Но начало расстройства в делах наших было уже им положено; оно увеличилось ещё ошибочными мерами, предпринятыми высшим правительством нашим, личными видами людей, коих употребляли в делах Кавказского края и, наконец, участием, которое было постоянно предоставлено Паскевичу во всех распоряжениях по тому краю: ибо ему пересылались на мнение важнейшие донесения главных управляющих Грузии, и он поражал все действия их, коль скоро ему казалось только, что они не согласовывались с его образом мыслей, или обнаруживали поступки людей им поддерживаемых.
От сих причин последовало расстройство дел наших на Кавказе до такой степени, что правительство затрудняется уже мерами, которые надобно взять, чтобы их поправить: ибо все начальники там между собой перессорились, войска, как слышно, упали духом и не дерутся, а горцы день ото дня усиливаются, так что даже опасаются совершенного отпадения той страны из под владычества России.

Нынешний главноуправляющий в том крае генерал Головин, назначенный по избранию Паскевича, находится в открытой вражде с Граббе, который командует на Кавказской линии. Головин, говорят, человек слабый, нерешительный и неспособный к сему званию; но слухи сии о нём распущены генералом…, который недавно был в Петербурге и, по-видимому, жаловался на своего начальника, на место коего он желает быть возведенным.

По расстройству в делах Кавказа, послан туда недавно военный министр, но для того ли, чтобы за удалением его лучше исследовать дела министерства его, в коем происходят большие беспорядки, или для того, чтобы направить дела Кавказа, сие неизвестно. Первое, кажется, вероятнее; ибо нельзя думать, чтобы Государь полагал Чернышева способным что-либо исправить.
Если, как вероятно, мне предназначается одно из сих двух мест, Кавказ или Грузия, то, конечно, нельзя ныне принять ни одно из них. Место в Грузии дает более способов действовать в том крае с пользой; но в теперешнее время, когда дела доведены до такой крайности, нельзя без страха принять на себя такую обязанность, коль скоро в делах Кавказа поперечат и распоряжениями из Петербурга, и мнениями Паскевича, когда вся власть главноуправляющего поражена кознями и все пружины правления ослабли. Подавно затруднительно восстановление дел на линии, которые находятся под гнетом двух сил: одной из Грузии, а другой из столицы.

Я воспользовался сей поездкой в Воронеж, чтобы подать Ховену две записки по делам размежевания чрезполосностей с соседями, в коих Бехтеев, посредник наш, делает только запутанности и вместо того, чтобы мирить владельцев, производит между ними несогласия через лживые наущения. Я подал записки сии в надежде, что Ховен, как человек благонамеренный и деятельный, подвинет дела сии и положит им конец. Ховен в самом деле принял записки мои с истинным желанием услужить мне; но я тотчас увидел, что из того ничего не будет, ибо он сам не вникает, или не умеет вникнуть, или не может вникнуть в дела, потому что слишком отвлечен единой мыслей его занимающей- искоренения злоупотреблений, о коих он только и говорит, всех подозревая и принимая самые ошибочные меры для открытия их. И так губернатор, при всей благонамеренности своей, не принесет той пользы, которую бы можно было от него ожидать. И окружающие его чиновники заметили в нём слабость сию; они занимают его разговором о взятках, принимаемых чиновниками на следствиях, содержат его в деятельной праздности, если так можно выразиться, а между тем дела обрабатываются как им нужно. Я в самом деле не заметил, чтобы Ховен много занимался делами, а видел его всё время в движении, перебегающим из одной комнаты в другую, бранящимся на всех пронзительным голосом, который раздается попеременно во всех концах дома, и подписывающим в разное время дня бумаги, которые к нему отовсюду приносят. При мне секретарь его, в полной уверенности, что Ховен не вникает в дело, докладывал ему по одному из моих дел, показывая статью из Свода Законов, никак не подходящую к делу, тогда как он знал, что Ховен желал мне сделать приятное. Наш посредник Бехтеев, человек вздорливый, но умный и имеющий связи во всех присутственных местах губернии, слишком уверен в предпринимаемых им делах и смеётся над бескорыстной добронамеренностью Ховена, которому никогда не удастся обнаруживать его поступки.

Недавно проезжал через Задонск в Грузию начальник Штаба Кавказского корпуса генерал-майор Коцебу, который остановился на короткое время в Задонске у конно-пионерного полковника Каульбарса, где он застал Бехтеева. Бехтеев, не зная, что Коцебу дружен с Ховеном, сказал ему, что губернатор управляем двумя чиновниками при нем находящимися, и каким-то лекарем, что Коцюбу и передал Ховену. Дня через два явился Бехтерев к Ховену. «Как», сказал он ему, «вы сказали Коцебу, что я руководим двумя чиновниками и лекарем?» Бехтеев стал отговариваться. «Да Коцебу не солжет», продолжал Ховен, «и потому уверен я совершенно, что вы это говорили. Хорошо! Вы бы должны, г. Бехтеев, мне о том прямо в глаза сказать, если бы вы что-либо подобное заметили, и тогда бы я вам за это был очень благодарен и стал бы наблюдать за собой, а за глаза говорить таким образом не годиться».

Многие из тех, которые видели действия губернатора, не знавши благородных свойств души его, могли бы и поверить Бехтееву, хотя губернатор не доверяет ни одному из чиновников его окружающих. Но Ховен так скор в своих решениях, что сим пользуются многие, и первый принесший жалобу, хотя бы он сам был виноват, получает немедленно изустное удовлетворение, что нередко бывает сопряжено с напрасной обидой обвиняемого, или несправедливым оправданием виновного.

0

55


Воронежский архиепископ Антоний

Я также был у преосвященного Антония, коего просил о производстве дьячка села нашего в дьяконы. Был я у него два раза по сему делу, которое он обещал исполнить по желанию моему. Антоний человек замечательный по своей хитрости. Он родом Малороссиянин, что заметно из выговора его; он был некогда ректором Киевской Духовной Академии и, поступив на Воронежское епископство, умел приобрести себе покровительство Государя, так что когда он, два года тому назад, просил по болезни увольнения от должности, то Государь прислал ему Александровскую ленту с просьбой остаться на своем месте.

Антоний просил недавно к себе назначения викария в помощники. Ему прислали викарием человека весьма порядочного; но хитрый старик скоро заметил, что викарий сей слишком усилится, почему и ходатайствовал снова о перемене сего викария другим, по его назначению, в чём его также удовлетворили. «Я просил», сказал он мне, «Государя о подкреплении меня назначением викария, потому что чувствовал себя уже слишком слабым в здоровье. Прошение моё было доложено Государю графом Протасовым в самое то время, как Лифляндский епископ (славный Иринарх) был уволен от должности (это случилось впоследствии беспокойств, которые оказались в том краю, в коих его обвиняют). Рижского епископа немедленно назначили ко мне в викарии, и он поспешил приехать в Воронеж и вступил в должность. Я вскоре увидел отличные достоинства его и писал к благодетелю своему Государю, сколько я признателен ему за скорое доставление просимого мной подкрепления; но что епископ так отличен по достоинствам своим, что приличнее мне быть у него викарием, чем ему у меня, и его немедленно назначили епархиальным в Вологду, а на его место утвердили представленного мной в викарии Ельпидифора, бывшего ректора Воронежской семинарии». Нельзя не сознаться, что делу сему дан Антонием весьма искусный оборот: он предвидел, что присланный ему в помощь викарий возьмет слишком много власти в правлении, и поспешил его заменить другим, в чём он и успел. «Теперь», продолжал Антоний, «я спокоен: мне нет надобности ездить по епархии, что я не в состоянии делать по слабости здоровья моего, и управляю делами, оставаясь дома, что нахожу гораздо удобнее; ибо в поездках сих по епархии нельзя ничего порядочно самому осмотреть в короткие посещения, на которые нам едва достает времени, и время проходит более в церемониалах, встречах и приёмах, от чего дела вперед не подвигаются».

Преосвященного Антония разумеют везде за весьма хорошего человека; надобно полагать, что он таков и есть. Впрочем, в разговорах и сношениях с ним заметна ещё только ловкость, или то что называется хитростью, свойственной Малороссиянам. Он со всеми весьма обходителен, принимает и выслушивает людей всякого звания и состояния, помогает бедным, и по наружным действиям его нельзя ни в чём опорочить. Разговаривая со мной, рассказал он мне об одном случае, выставляемым им, видно, как чудо, произведённое святым Митрофаном.
«Несколько времени тому назад», сказал он, « один живописец видел во сне св. Митрофана и с позволения моего написал образ его по вдохновению. Недавно приходила ко мне одна бедная женщина, которая принесла старинный портрет св. Митрофана, найденный ей, как она говорила, в своей кухне, где он издавна находился. Она предложила мне портрет сей из усердия и хотела принять присягу в справедливости своего показания. Я уволил её от присяги и , сличив портрет сей с образом живописца, нашел их между собой совершенно схожими». С тем вместе повёл меня Антоний в зал, где у него оба изображения были поставлены рядом; сходство в самом деле было разительное.

Апрель 1842

Хотя меня Ховен и просил дождаться возвращения из уездов в Воронеже Исленьева для свидания с ним, но я торопился возвратиться домой, а потому и выехал 29 числа перед вечером в Землянск для свидания с Вульфертом, квартирующим там со своей батареей.       

Я приехал в Землянск в полночь, остановился на постоялом дворе и на другой день обедал у Вульферта. Радость его видеть меня неописуема. Он мне предан без лести. Я нашел в нем большие перемены как в физическом, так и в нравственном отношении; он постарел, жалуется на болезнь, несколько обрюзг. Думы же его обременены тревожными мыслями; он чем-то недоволен, речи его неспокойны; словом, он казался мне как бы в ипохондрии. Жаль мне было видеть моего Вульферта в таком положении. В тот же день 30 числа приехал я к Николаю Матвеевичу Муравьёву. Он, кажется, расстроен в делах своих женитьбою. Жена его бедна и не имеет ничего привлекательного. Надобно думать, что он ошибся в расчетах своих, и что он полагал взять какое-либо состояние, которое однако же едва ли оказалось. При том же на попечении у него теперь остался брат его Матвей, молодой офицер, который также женился в прошедшем году.

Поездки к соседям

Переночевав у Муравьёва, я отправился с ним на другой день обедать к отставному генералу Луке Алексеевичу Денисьеву. Уже два раза виделся я с этой особой, пользующейся хорошим именем во всём околодке. Старик сей по видимому был некогда пламенный служивый. Он умен, приветлив и сохранил воинский дух, свойственный его природным склонностям или привычкам от долговременной службы. Говорят, что он много и бедным помогал. При всех хороших качествах сих, заметна в нем большая доля хитрости, но непредосудительной; её можно скорее назвать большой осторожностью, которая, может быть, сделалась ему свойственной при многоразвитых сношениях, в которых он находился с людьми и начальниками своими в течении долголетнего своего поприща. Во всяком случае человек сей занимателен и заслуживает уважения.

Я был у Денисьева ещё прошедшей осенью. В новый год он приезжал ко мне, но не застал меня дома. С ним приезжал тогда Савельев, помещик соседнего Денисьеву села Аксизова. Надобно было и этот визит отдать. Я заехал в Аксизово; их два брата, из коих один в то время был в отъезде в Москве. Тот, которого я дома застал, человек образованного обхождения, но я не заметил ничего особенного в разговоре его. Посидев с час, я поехал в Задонск, куда прибыл к вечеру и там ночевал.

2 числа я съездил ещё к нашему предводителю дворянства Кожину, который живет в 7 верстах от города. Богатый человек… ныне занимается отделкой огромного дома своего и употребил уже 80. т. рублей на внутренние украшения и мебель: сумасшедшее дело, тем более, что он не сроден по привычкам своим к такой пышности. Пионерный полковник Каульбарс, который втравил Кожина в сии странные издержки, смеётся над ним; а Кожин сам дивится богатому убранству комнат, коими он никогда не будет уметь пользоваться.

Навестив в Задонске ещё кое каких знакомых, коим я должен был визиты, я возвратился 2-го мая домой.

Май 1842

4-го числа, по возвращении с прогулки, нашел я у себя на столе присланное с нарочным письмо от Ховена, которым он уведомлял меня, что Исленьев получил эстафету, после чего ему нельзя было ко мне заехать, потому что он спешил возвратиться в Петербург; но как он должен был 5-го числа проезжать через Задонск, где он может быть и переночует с 5-го на 6-е число, то Ховен убедительно просил меня съездить в Задонск, дабы переговорить с Исленьевым, который имел надобность со мной повидаться.

Ясно было видно из письма Ховена, что эстафеты никакой не было: ибо, если бы Исленьев получил эстафету для ускорения его возвращения, то бы он не располагал ночевать в Задонске. Видно было, что он имел какое-либо поручение до меня касающееся и счел обязанностью своей ехать к Исленьеву, до коего лично я никакого дела не имел, но к лицу, имеющему по-видимому поручение от Государя. Я не хотел дать кому-либо причины, а паче всего самому себе повода обвинить себя в каком-либо неумеренном поступке, противном воле Государя.

5-го числа отправился я в Задонск, куда приехал в два часа пополудни. Исленьева ещё не было; я ожидал на квартире Иванова, у коего остановился. Прождав Исленьева до 11 часов вечера, наконец я лег спать, поручив во всех местах, где он мог остановиться, чтобы мне дали знать о его приезде.

Исленьев приехал в Задонск в два часа утра, в 4 меня уведомили о приезде его, и я немедленно к нему отправился. Когда я жил в Петербурге, я всякий день виделся с Исленьевым, на разводе или во дворце, но едва ли разменял с ним несколько слов, и потому нельзя назвать нас знакомыми. Он командовал гвардейской дивизией, а теперь уволен от сей должности и состоит только в звании генерал-адъютанта при лице Государя. Ховен уверял меня, что он ныне в большой доверенности у Государя. Исленьев принял меня с неловким видом старого знакомого и лицемерного участия. Когда мы сели, «скажите» начал он, «как это всё несчастливо случилось!»

«Правда, что несчастливо», отвечал я, «но на сие была воля Божья, и я, покоряясь ей, переменил уже прежние привычки свои, предался другому роду занятий и совершенно обратился к сельскому хозяйству. Вы желали меня видеть, как мне Ховен писал, и я приехал для того более, что много было сплетен на мой счет»… «Много сплетен!» прервал он. «Сплетни эти всему причиной».- «Не о тех сплетнях хочу я говорить», прервал я в свою очередь, по коим я должен был выйти в отставку: я тех и знать не хочу, не хочу знать и ябедников. Зачем я возьму на себя труд разыскивать зло, ими же сделанное? Они будут виновны, а я за ними следить! Нет, мне до них дела никакого нет; а я говорю о слухах, которые были распущены мне во вред, будто Государь уже после отставки приглашал меня идти опять в службу, но что я отказал ему, что я будто вышел в отставку в порыве неудовольствия на Государя, о чем и теперь ещё слышу, а потому и полагаю, что враги мои не умолкли и стараются поддержать в мнении Государя ложное понятие о моем образе мыслей».     

    «Скажите мне, не имеете ли что передать?»…

    «Ничего, кроме того, что я бы весьма счастлив был, если бы Государь знал настоящий образ мыслей моих. Более сего я ничего не ищу, живу покойно, мне хорошо, и я ещё теперь пользуюсь милостями Государя: ибо в эти несчастные три года живу арендами, жалованными мне Государем, без коих бы я терпел недостаток. Никогда приглашений никаких я не получал от Государя на вступление в службу; да и не шло бы Государю приглашать меня: я состою в его воле. Что же касается до подачи мной прошения в отставку, то всякий, кто захочет только обратить на сие обстоятельство внимание, увидит, что сказанное обо мне несправедливо. Когда я лишился командования корпусом, я переехал в Киев, где занимался прилежно счетной комиссией, мне порученной, как всякой обязанностью, и провел в сих занятиях три месяца. Когда же я увидел, что меня ни к какой другой должности не назначают и что подходило уже время, после которого не принимаются более прошения в отставку, я подал своё прошение, в той уверенности, что мне не надлежало ожидать дальнейшего намёка, и потому что самый аксельбант, который я носил - звание генерал-адъютанта, не препятствовал званию контролёра, в которое я был облечён. Словом, служить и даже быть генерал-адъютантом без царской доверенности считал я неуместным».

    «Да нельзя ли всё это как-нибудь переменить?» спросил Исленьев. «Ну если бы вам предложили вступить в службу, согласились ли бы вы?»

    «Вот письмо, отвечал я, которое я по сему делу писал четыре года тому назад к покойному отцу моему, желавшему меня видеть в службе». Я вынул из кармана и прочитал ему письмо сие, которое заключалось в следующих словах: Ничего искать не буду, а волю царскую исполню с совестливостью; что Бог велит, тому и быть. Исленьев как будто не понял письма сего, и я продолжал: «Все от воли Государя зависит; он мне был и есть судья. Я принял гнев его с покорностью, удалился со службы, но остался верноподданным Его Величества и во всякое время готов опять в службу, если сие ему угодно. Стоит только Государю зачислить меня на службу приказом по армии, и я опять буду служить с прежним усердием».

    Тут Исленьев обратился вдруг ко мне с поспешностью: «Как, по армии? Вы желаете поступить на службу с зачислением по армии?»

    «Приказом по армии, или по войскам», отвечал я. «Как и каким званием мне поступить на службу, зависит от одного Государя; мне же неуместно делать какие-либо условия с Его Величеством, когда я вступаю в службу. Государь меня зачислит, как и где ему угодно, хоть батальонным командиром. Звание моё будет зависить от великодушия Государя, на которое я полагаюсь».

    «Не примите за лесть то, что скажу вам, Николай Николаевич. У нас большая нужда в генералах теперь. Ваши военные достоинства известны, дела в Грузии идут дурно; вот теперь и военный министр туда поехал. Что, если бы вас назначили в Грузию?» потом одумавшись несколько - «на Кавказ», сказал он. «Дела там дурно идут; вы же можете там оказать важные услуги и Государю, и отечеству».

    Колебание Исленьева между Грузией и Кавказом дало мне повод усомниться. Мне не хотелось бы на Кавказе быть, чтобы не попасться в омут несогласий и распрей, разделяющих там начальство на партии; не хотелось поступить на место, в котором от меня бы всего ожидали и где бы я имел руки связанными. Но я видел, что Исленьев не тот был человек, коему бы всё сие можно было объяснить.

    «Если я буду на службе», отвечал я, «то лично объясню Государю мнение моё на счёт сношений, в коих там начальство находится».

    «Барон Розен там начальствовал, сказал Исленьев, «и дурно кончил». - «Барон Розен», отвечал я, «был почтенный человек, который знал край и хорошо им правил; дай Бог всякому другому на его месте также управиться».

    «Не правда ли», сказал Исленьев, «какой был почтенный человек барон Розен? Я его тридцать лет как знаю; его несчастье, что Государь приехал в Грузию в его командование; случись это в командование Паскевича или Ермолова, тоже самое бы было. У меня дядя служил на линии при Екатерине; он говорил, что войска в том краю всегда занимались постройками и работами, отвлекающими их от строевой службы, что это неизбежно в том краю; а помните манёвры?».
    «Помню».
    «Ведь тогда Государь был недоволен».
    «Не заметил», отвечал я; «напротив того, Государь был очень милостив ко мне, при всех благодарил меня».
    «Знаете ли, Николай Николаевич, ведь вас полагали принадлежащим к оппозиции?»
    Можно было рассмеяться при таких речах. Исленьев сам не знал, что это за оппозиция, смешивал её верно с конституцией, вольнодумством, формасонством, и туда же относил вероятно и манёвры 1835 года, в коих я имел успех. Но тут надобно было скрыть впечатление, которое произвёл на меня такой отзыв. Не знаю, от него ли он произошёл, или был последствием каких-либо указаний из Петербурга.
    «Это моё несчастье», отвечал я, «что обо мне существует такое мнение; впрочем сказанными вами словами поверяется слышанное мной уже однажды».
    «Когда, где?» спросил Исленьев, «не в Вознесенске ли?»
    «Нет, отвечал я, «это случай, который мне только известен».

Я вспомнил сказанное мне Государем в Николаеве в кабинете: «Я вам покажу, что я ваш Государь» - речи, о которых мне, может быть, удастся когда-либо спросить Государя.
Тут поговорил он несколько о цветущем состоянии, в коем он находил Воронежскую губернию в сравнении с прочими им виденными, с Тульской в особенности, и восхищался богатством и благоустройством сельской земледельческой промышленности нашей губернии. Я говорил ему, сколько она пострадала от трёх годов неурожая; но он не находил сего, и вероятно в таком виде передаст и в Петербург ошибочные понятия свои. И в самом деле, что могут видеть и о чём могут судить тёмные люди сии, никогда не выезжавшие из столиц, проскакавшие по большим дорогам и проспавшие большую часть пути, ими сделанного? Что они знают о богатстве края, о земледелии? А между тем мнения их будут служить руководством правящим в столице властям.
Потом, помолчав несколько, Исленьев спросил меня, не поеду ли я в Петербург?

«Нет», отвечал я. «Зачем я поеду, не знавши, как буду принят Государем? Идёт ли мне бросить семейство своё, имение, коим занимаюсь и от устройства коего зависит всё будущее благосостояние семейства моего, лишиться выгод, которых ожидаю от пожертвований, мной уже сделанных в сем имении, для того, чтобы ехать на неверное и рисковать всего лишиться?»

На это Исленьев промолчал; и так как я видел, что ему более ничего не оставалось говорить мне, то встал и простился с ним. Он изъявил мне надежды и желание своё видеть меня с ним опять на одном поприще службы.

Того же 6 числа возвратился я домой.
Из всего разговора сего с Исленьевым можно было заключить, что он получил какое-либо поручение от Государя касательно меня; но прямо ли он получил оное от Государя, или от кого-либо из приближенных, того я не мог различить настоящим образом.
Могло случиться, что Ислентьев и более сказал, чем ему было поручено. Например, можно ли полагать, чтобы ему велено было спросить меня, пойду ли я в службу, если меня пригласят? Но если ему сие именно было приказано, то спрос сей есть ничто иное как само приглашение, и другого ожидать едва ли можно и должно.
Дальнейших объяснений с Исленьевым мне не приличествовало иметь, и я даже должен опасаться, чтобы он не пересказал иначе и ко вреду моему то, что он от меня слышал. Может также быть, что поручение, ему данное, есть следствие письма, которое брат Александр вручил графу Орлову, и едва ли не сказывал мне губернатор, что Ислентьев о сих делах передаст Орлову. В таком случае ничего не выйдет из того доброго.

Так как губернатор хотел по пути своему в Петербург заехать ко мне и просил меня ещё в Воронеже зазвать к себе на то время Тергукасова, то я посылал к нему нарочного с приглашением приехать ко мне. Тергукасов приехал 9 мая и пробыл 10 число в ожидании Ховена. 11-го Ховен приехал к обеду. Я ему рассказал весь разговор мой с Исленьевым. Он уверял меня, что колебание, замеченное мной в Исленьеве при упоминании о Кавказе и Грузии, происходило не от чего иначе как от того, что Исленьев не знал настоящего различия между сими управлениями, и что так как занимающий ту сторону корпус войск называется Кавказским, то боялся сказать менее, упомянув о Грузии. Как бы то ни было, я просил Ховена за сим делом в Петербурге следить и коль скоро бы он только заметил, что меня хотят коснуться и назначить на Кавказ, а не в Грузию, то бы он всеми путями ему возможными обнаружил бы на сей счет мой образ мыслей. Я поручил ему свидетельствовать моё почтение графу Орлову, так как и Орлов вспомнил обо мне, когда он в прошедшем году был в Воронеже, и говорил бы с Орловым о моём вступлении в службу только в таком случае, если он сам о том заговорит. Ховен располагал возвратиться через месяц и хотел на обратном пути заехать опять ко мне; он выехал от меня к Тергукасову 11 же числа.

И так я теперь остаюсь в ожидании того, что случится со мной. «Ничего не ищу, но волю Государя исполню с совестливостью». Выражение сие, помещенное в письме моём к покойному отцу, останется неизменным. Не буду винить себя, если новые неудовольствия будут сопровождать меня на поприще, на котором могу опять очутиться. И если я, покинув уединение моё, должен буду опять пострадать, то приму сие наказание, определенное мне Богом.

На днях получил я ещё два пригласительных в службу письма: одно от Сакена, другое от брата Михаила, с коим я уже близ 10 лет не имел никакой переписки. Странно, что все сие в одно время стекается ко мне как бы для того, чтобы поколебать меня; но я не чувствую себя даже склонным изменить принятым мной правилам и буду ожидать решения участи своей, нисколько не двигаясь для достижения чего-либо; вместе с тем не изменю обязанностям своим в отношении к Государю и Отечеству, если только меня найдут полезным.

Третьего дня навестил нас новый гость, Аксизовский, дальний сосед Савельева, у которого я на днях был…

21-го жена выехала с тремя старшими дочерьми в Тагин для свидания с братом Захаром. Я находил справедливым допустить эту поездку для развлечения её после трёх лет пребывания безвыездно в деревне.

0

56


Поездка в Лебедянь

23-го я также пустился в путь, чтобы навестить некоторых соседей и побывать на Лебедянской конной ярмарке, где располагал купить лошадей, и оставил дома одну меньшую дочь свою Сонюшку. Прежде заехал я к Субботину, коего не застал однако же дома. Отобедав там с племянницей его, я поехал в Красную Пальну, к Вадковскому. Он просватал ныне дочь свою за флигель-адъютанта полковника К…на… В проезд Государя через Грузию, после смотра моего в 1837 году, К…н, приятель Дадиана, зятя барона Розена, дал себя дружески принять им и сделал те донесения, которые имели последствием несчастие Дадиана и свержение барона Розена. Ныне он опять поехал в Грузию. Вадковский не объяснил мне определённо, какого рода он имел там поручение, чего он впрочем и сам, может быть, не знает обстоятельно; но он сказал мне, что К…н сам говорил ему, что путешествие военного министра в Грузию есть ни что иное, как пышное шествие похорон его, при коем он К…н держал одну из кистей балдахина. И так надобно полагать, что К…н и в сем случае имеет какое-либо тайное поручение одного рода с тем, которое ему было дано в 1837 году. Со времени сей помолвки Вадковский, доселе всегда недовольный правительством, переменил речи свои: он более не жалуется, напротив кажется как будто готовым идти к К…ну в сотрудники.

Вадковский, по несоразмерной с доходами жизни своей, как слышно, в долгах и ещё ищет занять денег, встречал нужду для совершения с пышностью свадьбы дочери своей в наступающем августе месяце.

От Вадковского поехал я к Тергукасову, у коего и остался ночевать. Тут в приятельской беседе отдохнул я от душевного стеснения, в коем я провёл часа три у Вадковского. Ховен провел почти целый день у Тергукасова в проезд свой в Петербург, и располагал, по настоящем дознании дела моего в столице, предотвратить, через знакомых своих, всякий злой умысел, который бы мог заметить в отношении меня от людей неблагонамеренных.

24-го выехал я от Тергукасова в Лебедянь, расстояние около 50 вёрст. Дорогой заехал я в село Красное к отставному флота лейтенанту Петру Васильевичу Наумову, с которым я познакомился в прошедшем году у Субботина и который с тех пор несколько раз у меня был6 хороший человек, но крайне тяжёлый, как по молчаливости своей, так и по привычке засиживается в гостях, нисколько не щадя времени хозяина. При том же он от природы сильно заикается, и дабы лучше объясняться, когда после долгого молчания начинает говорить, объясняется так медленно и с таким трудом, что недостаёт никакого терпения его выслушивать.

Я остановился кормить лошадей в селе Троекурово, что в 10 верстах от Лебедяни. В селе сем живёт с давних времен затворник Илларион (сын казенного крестьянина Раненбургского уезда, села Зенкина - см. в 1-й книжке - «Душеполезного Чтения» 1895 г. Статью о нём Е. Поселянина), старик совершенно предавшийся молитве и пользующийся в окрестностях особенным уважением как по строгости жизни, коей он предался, так и по духу пророчества в нём признаваемому. Ему построена келья, на дворе церковном, помещиком Троекурова Раевским, который содержит его и приставил к нему послушника.

Не хотелось мне прехать через Троекурово, не увидев затворника, и так как мне довелось тут лошадей кормить, то я воспользовался свободным временем, чтобы его навестить. Послушник, в одежде почти такой же, как носят обыкновенно люди духовного звания, заметив, что я иду к келье , нагнал меня у дверей в сени и спросил что мне надобно. - «Видеть отца Иллариона», отвечал я. «Как о вас доложить?» - «Помещик Задонского уезда Муравьёв. Примет ли меня отец Илларион?» - «Не знаю, сейчас доложу», и так как двери в сени были заперты изнутри, то он перескочил через довольно высокую каменную стену, которая примыкала к сеням с левой стороны, отворил изнутри сени, впустил на крыльцо, где я дожидался, и, подошедши к дверям кельи, стал призывать отшельника обыкновенным призывом, употребляемым в монашестве: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Он скоро возвратился ко мне, прося меня войти.

Затворник Илларион

Когда двери в келью отворились, я увидел небольшую комнату, чисто убранную; в правой стороне комнаты была дверь, ведущая вероятно в спальню, а в левой стороне в переднем углу стояли образа, перед которыми молился затворник с земными поклонами. Так как он был обращен ко мне почти спиной, то мне нельзя было видеть лица. Он среднего роста, волосы его седые, распущены по плечам, одет он в белом чистом балахоне, без всяких причуд, сложения худого; движения его при поклонах в землю гибки, правильны, легки и без малейшего шума. Я простоял с полминуты в дверях, смотря на его моленье. Тишина была мертвая. Так как естественно иметь некоторое предубеждение к состояниям и занятиям людей, выходящим из обыкновенного круга действия наших, то мне и пришло на мысль, что последние поклоны сии недоконченной молитвы могли быть последствием розмысла - сделать впечатление на меня при первом взгляде на него. И тем более возбудить любопытство моё, что лицо его было от меня скрыто. Но я охотно сознаюсь, что мысль сия ошибочна; ибо человек сей в полном смысле слова удалился от света и предался по видимому уединению и молитве вполне; едва ли он заботится о том, что люди о нём говорят.
Отшельник, обернувшись ко мне, спросил, что мне угодно. Я отвечал, что, проезжая через Троекурово в Лебедянь, зашел к нему единственно для засвидетельствования моего почтения и испрошения благословения его. «Чем вы торгуете?» спросил он. - «Ничем» отвечал я. «Я помещик Задонского уезда, еду в Лебедянь лошадей купить, и до вас не имел другого дела как сказанное». - «Ну, благодарю», отвечал отшельник, «вот вам просвира за то», и подал мне просвиру, у него на столе находившуюся. «Знаете вы Александру Николаевну Голдобину?» спросил он. - «Знаю», сказал я, «и всякий раз, как вижусь с ней, мы говорим о вас».

Колдобина - жительница Задонска, девица в некоторых уже летах, со всякими ужимками и претензиями, от природы неглупая, но несносная в обхождении: то она величается богатством родителей своих и происхождением, то жалуется на бедность, и всё это с таким лицемерием, что на неё смотреть противно; говорят, что она в чести у отшельника; не знаю, правда ли это, только она много говорит о нём. «Ну прощайте», сказал мне старик. - «Благословите», сказал я, показав руку. Он положил мне на руку свою, которую я поцеловал и вышел.
Взгляд его проницателен, выражение умное; на устах же какая-то улыбка и , как кажется, непритворная. Улыбка сия не возрождается у него при разговоре, но как бы сроднилась с выражением лица и остаётся постоянно на устах его, говорит ли он, или слушает. Наружность его приятная и вселяет уважение. Говорят, что он некогда был священником в каком-то приходе, расстрижен или уволен из духовного звания за какой-то проступок, что он несколько времени жил в лесу, где его отыскивали посредством земской полиции и нашли в сообществе с петухом змеей. Такова о нём народная молва. Теперь он уже более 20 лет живёт в Троекурове и записался мещанином в Лебедяни, как я после свидания с ним узнал. Многие имеют к нему веру; другие обращают более внимание на незаконность приписываемой ему святости, потому что он не принадлежит к духовному званию, полагая святость только в одних монахах. Я того же мнения, что человек сей имеет от природы или вдохновения расположение к уединению, созерцательности и молитве, что он чужд светских предрассудков; готов думать, что он не есть поборник чиновного духовенства. Трудно с ним вступить в разговоры, потому что он убегает от них, и вероятно решился он на всегда схоронить в душе своей и скрыть от людей настоящий образ мыслей своих на сей счет, дабы не возбудить их против общественного устройства и самому жить в спокойствии. Впрочем, мнение, основанное на таком кратковременном свидании, легко может быть ошибочно. Нельзя не вспомнить при подобных встречах дервишей, людей умных, строгой жизни, набожных, но чуждых предрассудкам и в душе не терпящих угнетающего сословия.

Май 1842

24-го же числа приехал я в Лебедянь и в тот же вечер пошел смотреть на конную лошадей. И на другой день ходил я смотреть их, был и на дворах, где останавливаются конские промышленники, но ничего не купил, потому что не чувствовал себя в силах иметь дело и спорить с роями искусных барышников, всю жизнь промышляющих торгом лошадей, имея в виду, все без исключения, приобрести единственно обманом покупщиков.

Жаль видеть красивое животное в руках этих людей, не дающих им ни на минуту отдыха, чтобы выставить стать или скрыть пороки. Редко себе можно встретить такое собрание красивых лошадей как в Лнбедяни, и такое сборище записных и заявленных проворных плутов как эти барышники, с коими надобно непременно дело иметь, ибо почти все лошади у них перекуплены и продаются уже из других или третьих рук.         

25-го возвратился я домой и с особенным удовольствием увидел оставленного мной ребёнка  и кабинет свой, к коему привык так, что трудно мне будет с ним расставаться, если по каким-либо обстоятельствам придется мне оставить здешнее местопребывание.
В Лебедяни познакомился я случайно с одним из дальних соседей наших Стаховичем, который недавно овдовел. Тергукасов был дружен с этим домом и хорошо отзывался о нём. Стахович мне показался точно добрым и хорошим человеком, как его в окрестности разумеют…
4-го июня возвратилась из Тагина жена с детьми. В тот же вечер приехал ко мне Н. П. Воейков, с коим я приятно провел три дня; 8-го поутру он уехал.

0

57

Слухи из Петербурга

15- го приехал сюда губернатор Ховен на обратном пути своём из Петербурга в Воронеж. Он был весьма хорошо принят Государем и получил значительные денежные награждения. По делу о вступлении моём в службу он со многими разговаривал в Петербурге. Государь довольный тем, что слышал от Ислентьева о разговоре его со мной, хотел с Ховеном лично переговоритьобо мне, однако не сделал сего. Между тем Орлов несколько раз заводил о сем предмете речь с Ховеном и через него советовал мне написать письмо к Государю в собственные руки, коим бы я изъявил желание поступить снова на службу с предоставлением участи своей в полное распоряжение Его Величества. По словам Ховена, многие желают появления моего на поприще службы, подавая мне надежды, что я буду принят хорошо и получу назначение в Грузию; но между тем сему благосклонному приёму не имеется никакого поручительства, ибо Ховен ни от кого не слышал, чтобы вступление моё было угодно Государю.

Один только человек был противного мнения, именно флигель-адъютант полковник Ливен, который на разводе сказал Ховену, что коль скоро уже Государю известна моя готовность, то отнюдь не следует мне самому проситься, а ожидать решения. Голос сей был благородного человека.

Ховен привёз мне длинное письмо от брата Михайла, который советовал мне тоже, что Орлов и Ховен, но положительно не брал на себя никакой совестливой ответственности за сей совет; ибо он сам не предвидел никакого поручительства, чтобы со мной не поступили так, как опасаюсь, т.е. не оставили бы жить в Петербурге без должности. Он по вероятностям излагал свой образ мыслей на счёт сего дела, думая, что худшее, могущее со мной случиться, будет то, что зачисляя меня на службу, оставят на короткое только время в столице без должности и потом назначат в Грузию. Я не удивлялся, что брат Михайло так судил о сем деле, ибо он давно уже не видел меня и не знает моего образа мыслей; но меня удивило то, что он в конце письма своего прибавил положительный совет писать к Государю и положиться на графа Орлова, говоря, что мне должно смириться перед царём: выражение странное и приличествующее только мятежному духу; но его во мне никогда не бывало.

Я располагал уже ехать в Воронеж в августе, когда там будет Государь на смотре Драгунской дивизии, где всего вернее будет мне объясниться с Государем лично, а не через посредников, после чего мне уже останется самому решить, вступать ли мне в службу или нет. Ховен передал сие мнение моё и Орлову и братьям Михайле и Александру, которые в это время находились в Петербурге, и хотя они находили сие средство хорошим, но предпочитали первое, т.е. написать письмо в собственные руки Государю.

Со следующей почтой получил я также письмо от брата Александра, возвратившегося уже в деревню свою под Москвой. Он тоже убеждает вступить в службу и пользоваться настоящим случаем.

По соображении всех сих обстоятельств я решился на следующее:

    Не следовать советам других, а собственному своему побуждению, а из переписок с братьями прибавлять только к сведениям уже у меня имеющимся о состоянии сего дела.

    Самому не торопиться в действиях своих, а выигрывать время, имея постоянно в виду отзыв Ливена, выразившийся из благородного участия ко мне.

    Дождаться письма Исленьева, который, по словам Ховена, располагал ко мне писать.

    Тогда, не взирая на легкомыслие Исленьева, с ним только объясняться по сему делу, так как он положил ему начало, а с другими лицами сноситься лишь в таком случае, если бы они сами вступили по сему предмету со мной в переписку.

    Брату Михайле, писавшему ко мне под влиянием графа Орлова, отвечать, если можно будет, после письма ожидаемого мной от Исленьева; если же Исленьев ко мне не написал бы, то ограничиться уведомлением о избираемом мной пути свидеться с Государем в Воронеже.

    Наконец, помышлять в самом деле о поездке к тому времени в Воронеж, если бы между тем не встретились какие-либо новые обстоятельства, могущие изменить ход сего дела.

Путь сей мне в самом деле кажется вернейшим, чтобы не упрекнуть себя, если бы меня заманили в службу единственно для того, чтобы поступить со мной как с  А. П. Ермоловым, т.е., чтобы оправдать себя в общем мнении, а на мне выместить то, что я уклонился. Так могут, по крайней мере, поступить царедворцы, коих теперешнее равнодушие ко мне опять обратится в зависть, коль скоро я буду иметь успех в службе и приобрету расположение Государя. Сделаю должное, а что за сим последует, в том виновен не буду; и потому искать ничего не расположен и не буду.

7-го числа был у меня проездом с Кавказа в степную Русь бывший начальник 14-го пехотной дивизии 5-го корпуса, генерал-лейтенант Ширман с женой своей и адъютантом Соболевским. Мне приятно было видеть сей знак памяти старого сослуживца моего. Занимательно для меня также было слышать известие о состоянии дел на Кавказ. Неудачи продолжаются для нас, и по-видимому причиной сему единственно начальники наши.

Так как я не получил письма от Исленьева, то на днях писал к брату Михайле. Описывая только семейные обстоятельствами, я мимоходом упомянул о намерении моём быть в Воронеже ко времени приезда туда Государя.

Письмо к графу А.Ф. Орлову

18 числа навестил меня Тергукасов со своим семейством; он пробыл у меня вчерашний день, а сегодня уехал. Я рассказал ему все подробности моего дела; он находил, что вежливость требовала, дабы я написал письмо к графу Орлову просто с выражением ему благодарности моей за принимаемое им участие во мне; ибо он несколько раз через братьев и Ховена изъявлял мне оное. Я нашёл мнение Тергукасова справедливым и послал ему вчера следующее письмо:

Милостивый государь граф Алексей Фёдорович. Братья уведомили меня об участии, принимаемом вашим сиятельством во мне. Я не мог быть равнодушным к сим знакам доброжелательства вашего, и для меня лестно было видеть, что вы сохранили ко мне прежнее расположение ваше; оно было свежо  в мыслях моих в течение почти совершившихся пяти лет уединённой жизни моей. Новый род занятий, коим я предался, украшался воспоминаниями о прошедшей службе моей, а продолжавшиеся неудачи по хозяйству покрывались до сих пор милостями, коими Государь меня во время службы одарил.

Нынешние отзывы ваши в соединении с сохранившим в памяти моей о прошедшем требуют выражения признательности моей. Исполняя сей приятный для меня долг, я остаюсь в надежде, что вы прочтете строки сии как душевное излияние чувств человека, всегда с удовольствием обращающегося к воспоминаниям о начальствовании и внимания вашем.
С истинным почтением и пр.

19 июля 1842. С. Скорняково

Так как письмо сие не заключает никакого искательства, то я его отправил охотно и без всякого опасения подвергнуть действия мои чьим-либо осуждениям, а всего более моим собственным.

0

58

Из записок Н.Н. Муравьева 1842

Вчера же, после отправления письма сего, я узнал через Понсета, что драгунскую дивизию велено стянуть в Курск, где Государь будет смотреть весь корпус в сборе. Итак, поездка моя в Воронеж по видимому не состоится; между тем я приступил к перешивке мундиров, которые стали очень узки.

На днях был у меня Николай Матвеевич Муравьёв и сказывал мне, что при выезде его из Воронежа он виделся с губернатором, который, отозвав его в сторону, поручил сказать мне, что военный министр, в обратный путь свой с Кавказа через Воронеж, изъявил сожаление своё, что не случилось мне к тому времени быть в Воронеже, чтобы со мной повидаться.

Сейчас получил я от губернатора письмо, коим он уведомляет меня, что Государь изменил маршрут свой, не располагает более быть в Воронеже, а пройдёт через Орёл в Курск, а оттуда в Варшаву, почему Ховен и советует мне ехать в Курск, чтобы там представиться Государю; но я, не видя никакого повода к сему шагу, не располагаю исполнить совета сего. И в самом деле, я был бы поставлен в затруднение объяснить причину приезда своего в Курск. Обстоятельства не переменились ни в чём, а потому и мне не для чего переменять своих действий.
26-го я праздновал именины жены, старшей дочери и день свадьбы моей. Роща и сад были иллюминованы, была и музыка, все повеселились вдоволь. После обеда приехал к нам брат Андрей. Он привёз мне письмо от Михайлы, который уведомляет меня, что письмо моё графу Орлову показано Государю. На словах же он мне передал через Андрея, что Государь остался доволен сим письмом и сказал, что он знал меня за честного и благородного человека, но полагал меня мало сведущим по фронту.

Третьего дня был у меня губернатор Ховен, который говорил, что слух носился, будто Государь совсем не будет на смотре в Курске, а пошлёт туда на место себя Михаила Павловича.

Итак по-видимому дело моё о вступлении в службу остановилось. Слухи носятся, что дела на Кавказе в самом дурном положении. Герштейцвейг, которому предлагали место Граббе, отказался, как и многие другие отказываются от занятия там звания сего, имеющего упраздниться, как говорят, вследствие собственной просьбы Граббе, который просит увольнения от своей должности.

Брат Андрей оставался у меня до 18 сентября. Пребывание его было для меня приятно; я давно не видался с ним и принимаю в нём душевное участие, как по бескорыстию, которое он показал при разделе оставшегося после смерти батюшки наследства, так и по неприятному положению, в которое он поставлен на службе; ибо он должен был оставить Синод по неудовольствиям с обер-прокурором графом Протасовым. По собственным словам Андрея, я мог заключить, что неудовольствия сии произошли от того, что он не нёс прямой службы, к которой он никогда не был приготовлен, а занимался единственно своими сочинениями и покровительством разным духовным особам вопреки видам светского начальства, овладевшего всем духовным правлением. Сие неминуемо должно было когда-нибудь случиться; ибо праздная по службе жизнь Андрея не могла быть терпима, и хотя он оправдывается сочинениями своими, коим он посвящал всё своё время, называя сие полезным и поучительным для соотечественников своих влиянием для поддержания церкви, но сие не могло быть принято в уважение там, где требуется простое исполнение обязанностей от подчинённого. Он должен был заниматься своим делом в свободное от службы время и не заблуждаться называнием службой того, что ему приносило и денежные выгоду, и славу между духовенством, коего он был поборником.

К несчастию Андрея, он мало терпел в жизни, встречал всегда и везде до сих пор снисходительность; а потому, доживши до 36-летнего возраста, не умеет принудить себя ни в чём. В сем отношении он до такой степени избалован, что малейшее обстоятельство, противодействующее его столичным привычкам, выводит его из терпения, чрез что затрудняется и путь в жизни его на каждом шагу. К тому ещё одинокая жизнь, которую он век свой проводил, дала ему привычки эгоизма: все должны гнуться пред ним и исполнять желания его вопреки всего и без внимания к удобству и спокойствию других. Здесь мы старались угождать ему и вместе часто смеялись над его привычкой; он переносил шутки, иногда сердился, но постоянно дружеское обхождение наше с ним оставило в нём приятное впечатление.

20-го сентября был я на свадьбе дочери Вадковского с К…ным. Он два раза говорил мне, что он приложит всё своё старание, чтобы пользоваться добрым мнением моим, как бы чувствуя, что скрытое поведение его в отношении к Дадиану известно. Дадиан конечно заслужил претерплённое им, но К…н был скрытым орудием в этом случае и позорил старого сослуживца своего из-за угла, а не открыто, как бы всякий обязан сие сделать.

На днях был у меня К…н. Мы долго разговаривали о делах Грузии, и он на каждом шагу как бы желал оправдаться по следствиям, которые он производил в Грузии. Никак бы не думал я обвинять его в сих делах, ибо разумею, что он только исполнял возложенную на него обязанность; но когда он мне между прочим сказал, что не может по сей причине искать службы в Грузии, где всех против себя восстановил, то я стал в самом деле думать, что он какими-либо неуместными поступками преступил обязанности свои, к удовлетворению каких-либо личностей. Вообще он мне не понравился. Он должен быть отличный служивый; но я бы никак не поручился за чистоту его намерений и прямое самоотвержение в действиях.

18-го декабря я проводил жену с тремя старшими дочерьми, отправившуюся в Москву для свидания с сестрой её Софьей Григорьевной, возвратившейся из чужих краёв в недавнем времени. Жена желала также проехать в Петербург; но я всячески отклонил её от сей поездки.

1895 год, "Русский архив"

0

59

Из записок Николая Николаевича Муравьева-Карского 1843-1845

Жизнь в отставке  (1843 -1845)

Скорняково, 5-го января 1843

…Всякое учреждение порядка и меры к ограждению собственности не нравятся сельским жителям наших всех сословий. Привыкшие к воровской промышленности, они считают всякую меру благоустройства стеснительной, и нет тех средств, которые бы они не предпринимали для уничтожения порядка, чему им способствует слабое действие правительственных судебных мест.       Вчера читал я свод лесных законов, но нигде не нашел распоряжений об охране лесов от порубок соседей; да если бы они и были, кому бы  привести  их в исполнение при корыстолюбии, водворившемся во всех отраслях правления? В уставе этом однако же рассыпаются в приглашениях владельцев оберегать  сию драгоценную собственность свою, предлагают им обращаться за советами и наставлениями в какие-то общества, учрежденные в Москве и Петербурге; но чему в сих обществах учиться? Разве дадут правила, по коим какой-нибудь Немецкий профессор выдумал снимать щипчиками разных козявок с деревьев, у которых они подтачивают кору? Приложены штаты и положения, сделанные для библиотекарей сих лесных обществ; но не научают как оберегать леса от похитителей, как побудить земскую полицию к исполнению своей обязанности, и от того, что она своего дела не делает, погибают у нас леса до невероятности…

Скорняково,  31 Октября 1844.

В январе месяце сего года был я в Москве по делам отчизны. Там я часто виделся с Алексеем Петровичем Ермоловым и проводил у него целые ночи в разговорах о происшествиях старой совместной службы нашей и о настоящих делах Кавказа, которые под управлением там часто сменяемых начальников, год от года становились хуже. На усиление средств были уже посланы бывший мой корпус и другие части войск из разных мест. Значительные потери, понесены нами в том же краю, произвели всеобщий вопль и говор в России, в особенности же в Москве,  где слухи и пересуды свойственны в кругу людей праздных, коими столица вся наполнена. Громко и не скрытно говорили везде о необходимости назначить на Кавказ Ермолова или меня, как единственных людей, могущих восстановить в том краю дела. Разговоры до такой степени распространились, что окружной жандармский генерал Перфильев даже доносил о том Бенкендорфу, для доклада Государю, как об обстоятельстве, заслуживающем, по его мнению, внимания. Об  этом донесении знал я еще до выезда моего из деревни, отчего я было раздумывал ехать в Москву для поддержания своим присутствием этих разговоров, но после, передумав, я решился ехать с тем мнением, что мне не надо обращать внимание на эти слухи, а вести себя и действовать как мне нужно было независимо от обстоятельств.

Разумеется, что при свиданиях моих с Ермоловым разговор часто касался будущности моей, при могущем случиться вступлении моем вновь на поприще службы. Ермолов сказывал мне,  что граф Орлов пытался докладывать обо мне Государю, но что Государь и слышать не хотел. Поэтому я разуверил Ермолова в ошибочном мнении его о доброжелательстве ко мне Орлова,  представив ему дело в настоящем виде, т.е. что Орлов не помешал бы мне подвинуться, если бы случай возвел меня без его пособия (ибо в таком случае сопротивление с его стороны могло бы повредить в общественном мнении), но что он сам не сделает ни шагу, чтобы мне дать ход в  том помышлении, что он не надеется видеть в другой раз во мне человека, коего успехами он мог бы воспользоваться, как он это сделал в последнюю Турецкую экспедиции.
Поездка в Москву

Я спрашивал Ермолова, принял ли бы он место главнокомандующего в Грузии, если бы его произвели в фельдмаршалы. Он отвечал, что нет, потому что не находил в себе более тех физических сил, которые нужны для таких занятий. Обо мне говорил он, что могло случиться, что меня назначат командиром того же 5-го корпуса, и что после первых успехов могли бы меня назначить и на место  Нейдгарта, который чувствуя себя не в силах, охотно бы мне предоставил место свое и даже подготовил бы все сам к тому; но теперь продолжал Алексей Петрович, пока еще не начались военные действия, и в Петербурге полагают большие надежды на победы от такого огромного прилива сил на Кавказе, нельзя думать, чтобы меня употребили в этом деле. В Мае месяце, говорил он, должно ожидать чего-нибудь; не в Мае, так в Сентябре, когда они познают, что на Кавказе не увеличение числа войск, но хороших людей начальниками нужно.
Я уже совсем собрался было выехать из Москвы сюда, как разнесся слух, что Государя ожидают в Москву. Я счел неприличным выехать в такое время, дабы выезд мой не имел вида укрывательства, и решился дождаться либо приезда Государя, либо верного известия о том, что он не располагает быть в Москве. Князь Сергей Михайлович Голицын был  в то время в Петербурге, и его со дня на день ожидали в Москву, он должен был привезти основательную весть, и я решился дожидаться его приезда. Он приехал через несколько дней с вестью, что Государь и не думал ехать в Москву. И так я выехал в деревню.

Настала весна, я был тревожим в мыслях какими-то ожиданиями, сельское хозяйство перестало меня занимать, и к тому открылось новое обстоятельство, которое усилило думы мои, хотя и совершенно в другом роде.

К сему присоединились недостатки в деньгах, обстоятельство, коему я в семейном быту еще никогда не подвергался. Доходов от имения почти никаких нет от неслыханной дешевизны хлебов, которые я не решаюсь задаром продавать. Из заслуженных мной трех аренд, две уже кончились; осталась только одна на два года, и той не доставало на уплату процентов за имение, которое  уже три года очищалось арендами и задолжало до 40 000 в капитал, принадлежащий старшей дочери моей: единственное ее достояние, приобретенное  многими трудами моими и бережливостью на службе. По сим причинам должен я отказаться от поездки в Петербург, куда призывает меня теща для благословения сестры покойной жены моей, выходящей замуж. Желал бы и свидеться с людьми образованными, с родными, взглянуть на свет, от коего уже так долго отлучался, и во всем этом встречаю почти непреодолимые препятствия.

Наконец, зрение мое день ото  дня слабело, так что по вечерам трудно заниматься. Все это сильно подействовало на дух мой, лишило деятельности и обратило к задумчивости. Мыслей же разбить не с кем. Я начал скучать, так что скука большей частью превозмогает делаемые мной усилия для возбуждения прежней моей деятельности.
В число припадков моих получил я непреодолимое отвращение к прекрасному моему кабинету, устроенному по моему вкусу и наполненному воспоминаниями  прежних лет и службы моей, и отвращение сие до того усилилось, что я перестал сидеть в нем  и перешел с обыкновенными занятиями в старый дом, где тесно и нет никаких удобств для занятий, но где неумолкаемый шум детей составляет для меня наилучшее развлечение.

Дом, построенный здесь с такими трудами и издержками, требовал поправки, потому что обыкновенная садка, случающаяся в обыкновенных строениях, изменила в некоторых местах правильность стены и потолков. Я приступил к делу, но по мере, как я обращал внимание на один предмет, открывались новые недостатки. Я усилил старание свое,  внимание и издержки и был завлечен в переделку почти всех частей дома, в коем я снял железные оковки, отпустил все скрепления и заметил, что садка стала усиливаться; надобно все было перебрать, все снова скрепить и усилить все скрепления. Дом трещал от садки и переделки, расходы ежедневно увеличивались, работы открывались новые, мы жили в тесноте, занятии мои прервались, стук, пыль, поминутные спросы мастеровых, опасения лишиться жилища своего, - все это усиленное мнительностью моей, меня до крайности расстроило. Я выдержал испытание. Докончил через силу предложенные работы, но вместе с тем упал духом, сделался скучен, задумчив.

В начале Сентября месяца навестили меня, самым неожиданным образом, брат Михайло, Корсаков и племянник мой Николай Муравьев, приехавший с Кавказа. С последним я раза три виделся летом, и разговор был для меня занимателен: ибо он всегда касался Грузии. Но, воскрешая воспоминания мои, рассказывая о неудачах нынешнего правления,  он возбуждал во мне, если не желание снова испытать поприще славы, по крайней мере мысли о возможности  мне опять быть на службе. С братом Михаилом я 10 лет не виделся. Я был очень обрадован его приездом, но разговор его касался менее семейных  дел, чем служебных, в коих он провел всю свою жизнь, а потому он тоже не переставал говорить о службе моей и приглашал меня быть в Петербурге, дабы испытать расположение ко мне Государя, мера, на которую я не мог согласиться.

Скорняково, 27 Марта 1845

Я был в Петербурге, и вот последовательность всего события.
Еще с осени убеждала меня письмами своими Прасковья Николаевна Ахвердова, приехать к свадьбе дочери ее, сестре покойно жены моей, дабы присутствовать в звании посаженного отца. Долго я отказывался от этой поездки, ссылаясь на настоящую причину – недостатки, которые мы терпим, потому что не получили доходов с вотчины уже два года. Убеждение брата Михаила также не могло склонить меня, но вдруг прекратились письма от тещи моей. Хотя сие случалось ни от чего более, как от неисправности почты, на которой письма ее залежались; но обстоятельство сие меня встревожило: мне казалось, что старушка на меня сетует, и я упрекал себя в том, что отказался ехать и утешить ее в  последние дни жизни ее, ибо она была слаба и в параличе. Еще я колебался, когда получил письмо от брата Андрея, писавшего мне в простых выражениях, что расчеты мои в таком случае неуместны, что я останусь с рожью своею или с деньгами, а тещу могу более никогда не видеть, и что я себе никогда не прощу сего. Письмо сие сделало на меня сильное впечатление; я думал, что если предстоящее обстоятельство должно завлечь меня на службу, то не должно было уклоняться от этого, и решился отправиться в Петербург в конце Декабря, потому что свадьба была назначена на 10 Января сего года.
Так как я обязан был посещением губернатора нашего Ховена, то я собрался съездить к нему в Воронеж в течение Декабря месяца; ко мне присоединился в спутники Соломон Артемьевич Тергукасов, который имел также надобность быть у Ховена. Мы заехали сначала к генералу Денисьеву и приехали к Николаю Матвеевичу. А на другой день прибыли в Воронеж.
Там я познакомился с полковником Батурлиным, помощником начальника штаба Кавказского корпуса. Батурлин возвращался в Россию  после неудач, потерпевших нами в последнюю экспедицию к горцам; он желал представиться мне и при этом случае сообщил мне разные подробности о сей экспедиции.

В течение Ноября и Декабря месяцев были известия о разных назначениях главнокомандующего в Грузию на место Нейдгарта. Который настоятельно просил  увольнения от занимаемого им места; говорили, что перемена его сопряжена будет с пользой для самого края, которым он себя не признавал  в силах управлять.

Я получил также письмо от А.П. Ермолова, которое здесь прилагаю по оригинальности и колкости выражений в оном помещенных.
«Любезный и почтенный Николай Николаевич. Возвратившийся от вас племянник ваш, сказывал мне, что, быть может, нынешнюю зиму вы не приедете сюда, по причине уменьшившей число приезжающих в Москву. Жаль мне будет чрезвычайно,  особенно рассчитывал верно прожить некоторое время вместе. Помню хорошо, что нам было бы что прочитать, а Москва дала бы и о чем поговорить»
«Воля ваша: никак не ладится с местоимением вы и лучше по прежнему говорить «ты» старому по службе товарищу.

О Кавказе здесь различные слухи, но все не весьма хорошие. Впрочем, неудачи и потери всегда чрезвычайно преувеличены, без нужды, ибо они сами по себе довольно значительны. Не было с неприятелем ошибок кровопролитных, но болезни истребили войска. Поселения казаков левого фланга завалены больными, и г. Нейдгарт предлагал начальнику учредить госпиталь в Астрахани. Сами судите об удобствах, которые  приумножает тамошний карантин. Здесь ожидают и самого вождя грозных наших ополчений, который к одному здесь знакомцу писал, что он старался купить для него дом умершего графа  А.П. Толстого, или по крайней мере нанять его.
На место вождя, по известиям из Петербурга назначают Герштейцвейга, которого ты лучше знаешь и который скорее, может быть, познакомится с солдатом, делами своими, нежели именем. Слышно, однако же, что ссылаясь на раны и слабое здоровье, он уклоняется от назначения.
Есть молва и о генерал-квартирмейстере Берге, которого я совершенно не знаю. Но сему назначению многие не верят.  Нет ли неизвестного нам пророчества,  что Кавказ должен пасть  перед именем немецким? Надобно попасть на него! Напрасно нападают на вышедшую недавно книжку забавную. Как говорят: «Россия под нашествием немцев»  (эта маленькая, ныне редкая книжка написана Ф.Ф. Вагедем и была напечатана, по его поручению, за границей). Тут, любезный Николай, родным твоим жизнь плохая! Кто-нибудь из наших бродяжничествующих  за границей способствовал неназвавшемуся сочинителю.

Многие говорили из людей достоверных, что весной пред началом военных действий, когда на Кавказ посылаемы были огромные подкрепления, князь Меньшиков желал получить начальствование (то есть фельдмаршальский жезл) на Кавказе. Это правдоподобно, но желал бы его спросить по совести, взялся ли бы он теперь?
При появлении сил наших у подошвы гор, известно достоверно, горцы пришли ощутительным образом в робость, и было между ними большое смятение, в особенности  когда по переходу Койсу соединился  Нейдгардт с Лидерсом  и превосходством  силы могли раздавить Шамиля.  Никто не понимал расчетов Нейдгардта, который предпочел отпустить его. Может быть, в надежде легчайших триумфов. После сего горцы ободрились чрезвычайно и может подобного случая уже не  представиться.

Невероятно, как рассказывают, до какой степени упала доверенность войск к Нейдгардту, даже до насмешек. Не избежал того же и Гурко, и едва ли еще не более! Это меня удивило,  ибо в нем весьма много хороших качеств, и очень жаль этого. На линию надобен также начальник, и по Москве был нелепый слух о генерал-адъютанте Анрепе. Это по чину его невозможно не говоря о прочем! У нас, старожилов Кавказа, на уме ты, любезный Николай Николаевич; но видно мы глупо рассуждаем, ибо не сбывается по-нашему. Впрочем, когда говорят мне о происшествиях Кавказа, говорят о стране незнакомой: до того все изменилось там! Сюда в отпуск ждут Гурко, которого я любопытен видеть; ибо спрашивали его  когда он ехал на линию, не повидается ли он со мной?  Он отвечал, что это совершенно бесполезно и что я так уже давно оттуда, что конечно не знаю обстоятельств.  Не  знаю, как будет смотреть Нейдгардт после знаменитых подвигов. Он, говорят болен совершенно и настоятельно требует увольнения.  Желание, вероятно,  скоро исполнится и без затруднения, и без замедления. Здесь Головин, возвратившийся из-за границы, и я уверен, что внутренне  он очень доволен собою. Я виделся с ним, но не имел случая говорить. Он не прочь от деятельной службы, но едва ли в состоянии быть годным, и конечно не в той уже стране. Чрезвычайно любопытно знать, кто назначен будет и, кажется, должно это вскоре последовать; ибо с началом весны должны возобновиться действия, которые надобно поправить не для одних иностранных журналистов. Хотел еще писать, но спешит отъезжающий, который письмо  это отдает в Туле. Оттуда прямо я бы не написал его. Прощай. Люблю старого товарища, как прежде, уважаю еще более и знаю как достойного и полезного человека. Душевно преданный Ермолов».

0

60

26 ноября 1844 г., Москва

Письмо сие было получено в исходе Ноября. В соединении с разными слухами о назначении в Грузию, оно способствовало к встревоженью моему,  и отчасти к предприятию путешествия в Петербург, хотя настоящая причина была не какая-либо иная, как свадьба сестры.

Около того же времени уведомил меня Долгорукий из Одессы, что к графу Воронцову приезжал из Петербурга, фельдъегерь с собственноручною запиской Государя, и что не застав Воронцова в Одессе, фельдъегерь поехал к нему на южный берег Крыма, в Алупку. Слух носился в Одессе, что Воронцова призывали к занятию места главнокомандующего в Грузии или в Польшу на место Паскевича.

О состоянии дел на Кавказе я постоянно имел довольно верные известия. Часть оных доходили до меня через письма, часть изустно от проезжих с  Кавказа Армян, останавливающихся погостить у Соломона Тергукасова, живущего от меня в сорока верстах, близь большой дороги, ведущей из Грузии в Москву.

Общие очерки сих сведений были дополнены подробным рассказом, о военных действиях, сделанным генерального штаба штабс-капитаном Дельвигом (это славный впоследствии барон Андрей Иванович Дельвиг), приезжающим с Кавказа в отпуск к дяде своему, моему соседу князю Волконскому. Дельвиг  был у меня осенью, и с карандашом в руках отвечал мне на карте на все вопросы, которые я ему делал.

Бывший мой 5-й корпус выступил из своих прежних квартир Крыма, Подольской губернии и Бессарабии, в 3-х батальонном составе, и батальоны были наполнены до 700 человек, сверх того были взяты запасные люди, коими по прибытию полков на место пополнили всю случившуюся убыль от болезней, отчего в строевых рапортах о сем корпусе было показано после прибытия на левый фланг линии, до вступления войск в действие, такое же количество людей в батальонах, какое было при выступлении. И за это было объявлено высочайшее благоволение начальству, но войска сии не могли не потерпеть значительную убыль от сего внезапно предпринятого движения, в самое ненастное время года, без всяких почти предварительных приготовлений.

То же случилось и с маршевыми батальонами, отправленными из Москвы. Сборные войска сии проходили недалеко от нас и, невзирая на все расходы, понесенные правительством для облегчения жителей и войск во время сего движения, они крайне обременили жителей от совершенного беспорядка, в коем войска сии шли. Ни правильное снабжение подводами и квартирами, ни строгая дисциплина не обеспечили обыденного спокойствия  войск и жителей. Растянутые колонны тащились пешком и на  подводах, оставляя по себе жалобы и неудовлетворенные претензии. Самый дух в сих сборных войсках, был в великом упадке: офицеры надеялись возвратиться по сдаче людей, а люди громко говорили, что их ведут на убой, чем  оправдывали насилие, делаемые ими между жителями, коих они укоряли беспечной и мирной жизнью.

Полки 5-го корпуса не могли иметь достаточно и удобных квартир в малонаселенном крае. При них не было никаких хозяйственных заведений, и они после утомительного похода не могли иметь потребного спокойствия и необходимых средств для поддержания сил своих и возобновления всего утрачивающегося в движении,  а после в делах, в коих они находились.

Слухи о приближении большого количества войск тревожили Шамиля. Он не чаял удержаться, и говорили даже, что он собирался оставить горы и удалиться  из пределов Кавказа. Известно было,  однако, что лазутчики его выведывали, какие идут войска, старые или молодые, и когда узнали  о составе вспомогательных полков и батальонов, то Лезгины успокоились и продолжали с духом вооружаться.

При оправлении войск сих, говорят, Государь будто сказал, что он посылает маршевые батальоны для укомплектования Кавказского корпуса,  значительно потерпевших в нескольких поражениях, понесенных ими в 1843 году при потере главных крепостей в горах и многих укрепленных мест и что 5-й корпус посылается для наказания и истребления Шамиля с его толпами.

Самое начало не подавало, однако, на то основательных надежд. Корпусный командир генерал Нейдгард был человек с образованием, но не имел той опытности, которая была нужна в делах такого рода…

Преемник мой в командовании 5-го корпуса, генерал-лейтенант Лидерс, был известен своей храбростью, но также неопытен и, как слышно, был человек способный более к занятиям мелочным, чем дельным, при том же больной.

Между частными начальниками замечательны  были: генерал-майор Клюки-фон-Клюкенау, родом из Австрии, служивший некогда майором у меня в полку, человек храбрый, но без головы и распорядительности; генерал-майор Пассек, человек с образованием, но бешенный и хвастливый без меры, честолюбивый; генерал-майор Фрейтаг, человек храбрый, образованный и с малыми средствами спасший остатки разбитых войск наших и их начальников в бедственные осень и зиму 1843 года.

Преддверием похода служил приказ Нейдгарда, коим он назначал предварительно действия всех отрядов на целую компанию, как будто можно было все за несколько месяцев до начала действий предвидеть и предназначить в войне с горцами, где природа на каждом шагу противопоставляет непредвиденные препятствия, гораздо важнее тех, которые встречаются от вооруженных жителей.

Приказ сей еще тем был неуместнее, что он сообщал неприятелю все наши намерения и, следовательно, указывал ему средства к отражению оных. Затем следовала многоречивая речь к горцам, коим он грозил наказанием их, выхваляя свои силы, и требовал покорности, обещал охранять их от насилия войск и враждующих, и многое подобное, могущее служить только к удовольствию неприятеля, который уже несколько лет кряду привык поражать нас и смотреть на взаимные распри начальников наших…

При таких пышных началах упущено было главное - продовольствие. На Кавказе нельзя продовольствовать войск, как в России, одними письменными распоряжениями, через провиантскую комиссию. Тут этот предмет составляет главную и личную работу начальника, без чего войска всегда будут терпеть нужду в  хлебе. Но кому из столичных вождей могло прийти сие на мысль, и кто бы из них не предпочел вести бесполезные перестрелки для славы своей скучному  и невидному труду заботиться о продовольствии?

С весны 1844 года войска были сведены в лагерь при Червленной станице, где не явилось продовольствия для содержания их: не с чем было выступить. Продержали их долее на низменных местах, где показались летом горячки. Число больных значительно увеличилось, так что все казачьи станицы были ими завалены.

Пока войска готовились в Червленной к походу или, лучше сказать, изнурялись от бесполезной стоянки в местах нездоровых, предложили выслать из Владикавказа отряд полковника Нестерова через Чечню, где он должен был соединиться к высланным ему на встречу из крепости Грозной отрядом под командованием генерала Фрейтага.  Прогулка сия не могла иметь настоящей цели. А, кажется, только хотели ощупать расположение враждебных нам жителей Чечни и нанести им сколько можно вреда. Вместо того мы сами потерпели значительную убыль, потеряв без всякой пользы 400 нижних чинов, 25 офицеров и, кажется, одного штаб-офицера. Неудачная экспедиция сия  без сомнения, не могла служить к восстановлению упадшего в войсках духа.

Помнится мне, что действия главных сил не прежде начались как в Июле месяце. Генерал Лидерс должен был сделать из Темир-Хан-Шуры наступательное движение к стороне Акуши;  в авангарде находился  у него с небольшим отрядом Пассек. Но Лидерс не должен был идти в Акушу, а, напротив того, предположено было, чтобы удержав или опрокинув толпы, показавшиеся на пути его, возвратиться ему к главным силам, которым под начальством Гурко и в присутствии самого Нейдгарда тянулись к Койсу,  дабы предпринять движение в Аварию соединенными силами.

Иные говорят, что Нейдгард не знал о том, что Шамиль со всем своим войском собрался около Буртуная, где укрепился на позиции для защиты сей дороги; но сие невероятно. Напротив, по всем действиям Нейдгарда видно, что он имел положительные сведения о местопребывании Шамиля, к коему он шел;  но запоздалое движение его происходило медленно от бесчисленного количества лишнего обоза, который он с собою вез. Не говоря о продовольствии, которое ему было необходимо взять с собою, с ним тянулись бесконечные нити колясок и всякие экипажи подчиненных ему начальников и, наконец, множество гвардейских офицеров, или флигель-адъютантов, присланных из Петербурга для пожатия лавров в этом походе, от коего ожидали несметно-огромных последствий.

Приезд флигель-адъютантов имел еще другой повод. В прежние года, когда наши дела на Кавказе шли хорошо, всегда было много гвардейских офицеров, которые, скучая столичной единообразной жизнью, желали испытать разгульной жизни в трудах  и боях с горцами, откуда они обыкновенно возвращались с крестиками. Когда же дела пошли дурно, и молодцы должны были жертвовать жизнью без видимой пользы для себя лично и для самого успеха дела, то они остыли к сему промыслу; в самом деле, их, как храбрых и пламенных молодых людей, первых всегда били. Унывшие от неудач воины не вызывались самоотверженно на опасность. Так жертвовали без пользы лучшим цветом нашей молодежи. Отвращение сие от участия в походах на Кавказ дошло до того в Петербурге, что отправляющиеся туда ежегодно из полков офицеры не ехали более по охоте своей, но очереди или по наряду. Обстоятельство сие не было упущено иностранцами, которые  напечатали  оное в газетах. Когда Государь о сем  узнал, он приказал Бенкендорфу созвать флигель-адъютантов и спросить их, почему они более не просятся, как прежде на Кавказ. Они отвечали, что занимая  столь лестное для них звание при лице  Государя, они не могли желать лучшей службы, да и не считали себя вправе просить каких-либо назначений. В ответ на этот отзыв положено назначить десять флигель-адъютантов. И все происшествие сие   было  вновь напечатано в иностранных газетах, с удовольствием выставляющих все, могущее служить к обнаружению нашей слабости. Флигель-адъютанты поехали, и, конечно, присутствием своим при войсках причинили больше вреда, чем принесли пользы. Если взять в расчет все затруднения, которые приносит в походах один барин со своей коляской, кухней, палаткой, вьюками и прочее, то конечно можно положить, что он в сложности совершенно погашает деятельность по крайней по мере одного взвода пехоты. Таких бесполезных людей в этом походе находилось много; ибо к ним можно причислить и тех,  которые тут же вертелись под покровительством старшего и других начальников, из личных своих видов получить награждение. Говорят, что армия сия состоящая  из 30 батальонов одной пехоты, тянулась от Червленой станицы к Койсу, проходя не более 5 верст в сутки по дорогам, где люди были обременены беспрерывным вытаскиванием орудий и начальнических колясок. Ее уподобляли армии Ксеркса при вторжении его в Грецию.  Начальники и  флигель-адъютанты пользовались всеми удобствами жизни, тогда как войска изнурялись. Пока сие медленное и  безобразное шествие тянулось, Пассек, завлеченный пылкостью, подвинулся к горцам по Акушинской дороге, был ими окружен и едва не лишился всего отряда своего, но случайно выбился и даже успел их опрокинуть с значительными для них потерями, от чего находившиеся перед ним толпы рассеялись.  Лидерс, шедший за ним, настоятельно требовал у Нейдгарда позволения идти по следам бегущих в Акушу, но  на постоянные требования свои получал отказы и, наконец, приказал воротиться и переправиться в Ахатли через Койсу для соединения с главными силами Нейдгарда. Недовольный тем, что ему препятствовали к достижению личного подвига занятием Акуши (что, однако, не было сообразно с общим планом компании), он послал в Военное Министерство копию переписки своей с Нейдгардом, что навлекло Нейдгарду самые оскорбительные упреки. Упреков сих он бы не получил, если б сам лучше повел исполнение рассудительно-предложенного плана своего атаковать Шамиля соединенными силами своими; но он не успел, и оттого остался во всем один виноватым: в военном деле, в более чем в каком либо другом, судят не по действиям, а по последствиям.

Между тем Шамиль собрал все свои войска, состоящие  из 15 тысяч вооруженных людей, которые он разделил на сотни и на тысячи, дав им некоторый вид устройства, расположился на позиции близ селения Буртунай, где он укрепился и вооружил шансы свои 17 орудиями от нас отбитыми. Он занял Хубарские высоты, впереди его лежащие и составляющие левый берег реки Койсу, которую надлежало Лидерсу переходить для соединения с Нейдгардом. Лидерс подошел к весьма затруднительной переправе Ахатли и перешел ее под огнем неприятеля, потеряв только 17 человек. Неприятель слабо защищал сие важное место и понес тоже незначительные потери, хотя из одних орудий  наших выпущено по ним до 600 выстрелов.

По соединении Лидерса с Нейдгардом, оба отряда стали лагерем не в большом расстоянии один от другого в виду Буртунайских укреплений неприятеля, который отделялся от них весьма глубоким утесистым оврагом. Атаковать с фронта, хотя и была возможность, но предприятие это было бы сопряжено с большою потерею и выгод не представило бы никаких: ибо Шамиль мог всегда беспрепятственно уйти. Но в обход на занимаемую им возвышенную равнину вела дорога верст на 20, на которую направили Клюке с 6 батальонами пехоты, артиллерией и 1000 человек кавалерии.

Неприятель узнал о сем движении, и когда Клюве показался у него на рассвете почти в тылу, Шамиль поднялся из своего лагеря в большом порядке и в виду всего нашего войска отступил. Шамиль избегнул боя, в коем ему предстояло неминуемо  быть разбитым, и увез в глазах наших всю свою артиллерию и все тяжести.
Причиной сей нерешительности в действиях служило то, что ни один начальник не доверял другому: Клюке не надеялся, что его поддержат атакой с другой стороны и остался без действия; Нейдгард все медлил и не надеялся на себя.

Лидерс пошел в Акушу. Шамиль, ободренный нашим ничтожеством, переправился с отрядом 2000 отборной конницы через Койсу у самого лагеря Гурки и, проходя следом за Лидерсом, отбил стада у Шамхальцев почти среди наших войск. Наконец, придя к Акуше, он грозил Лидерсу, который соединился с Аргутинским, пришедшим из Кази-Кумыка; но он тут лишился 2 орудий, которые были у него увлечены небольшим обществом Лезгин. Лидерсу предложено было идти обратно другим путем, где Гурко должен был ему доставить продовольствие; но, не надеясь на содействие Гурки и имея недостаток в хлебе, он возвратился тем же путем, преследуемый Шамилем, с коим арьергард его имел ежедневные ошибки.
Сим кончился знаменитый поход, от коего ожидали чудес. Затем следовало совершенное изнеможение войск как телесное, так и душевное.  Казачья станица наполнилась больными; стали их перевозить морем в Астрахань. Потеря сего рода в бывшем моем 5-м корпусе превзошла половину числа людей, приведенных на линию, не считая потери, понесенные в пути.
К осени Нейдгард возвратился в Тифлис и стал просить настоятельным образом, чтобы его сменили, говоря, что этого требует благосостояние самого дела. Коим он за болезнью не мог более заниматься. Лидерс также уехал лечиться в Одессу, где оставалось его семейство. Гурко сбирался выехать совсем: ему нельзя было более оставаться среди войск, пораженных столько раз под его начальством. Клюки просился прочь. Фрейтаг также. Все главные лица старались удалиться, не предвидя ничего доброго в будущем. Разъехались также набеглые герои и флигель-адъютанты. Коих скорое возвращение, говорят, разгневало Государя. Каждый из них честил, как мог начальство…

Государь не думал долгое время оставлять Нейдгарда в Грузии, но затруднялся в избрании другого начальника на его место. Тогда-то стали носиться слухи, о коих писал мне Ермолов. Слухи сии доходили до меня еще до получения письма его. Говорили тоже, что его самого назначают в Грузию, говорили обо мне; но между тем известно мне  было также о собственноручной записке Государя, полученной графом Воронцовым.

В таком положении находились дела Кавказа, когда мне понадобилось ехать в Петербург на свадьбу сестры Дарьи Федоровны. В этом путешествии я нисколько не завлекался надеждами быть главнокомандующим в Грузии; но ехал с одним желание свидеться с тещей и с ней проститься, может, навсегда. Я полагал, что мне предстоит случай, сей поездкой готовность свою и разрушить распускаемые на мой счет слухи, будто на повторенные призывания Государя я всегда отказывался от вступления на прежнее свое поприще.

0


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.