Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » НЕПЕНИН Андрей Григорьевич.


НЕПЕНИН Андрей Григорьевич.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ НЕПЕНИН

(30.11.1782 — 12.11.1845).

Полковник, командир 32 егерского полка.

Родился в Архангельске.

Из обер-офицерских детей.

Отец — Григорий Ефимович Непенин (ум. 1810) почти 20 лет служил солдатом и, дослужившись до прапорщика, перешел в статскую службу, в декабре 1796 получил чин коллежского асессора, дающий право на потомственное дворянство.
Мать — дочь архангельского купца Ульяна Никифоровна Зыкова (ум. 1832).

Воспитывался в Архангельском главном народном училище, был записан в приказные служители Архангельского наместничества.

В службу вступил унтер-офицером в Архангельский гарнизонный полк — 8.3.1798, переведен в Тамбовский пехотный полк — 5.10.1803, портупей-прапорщик — 9.12.1803, прапорщик — 22.4.1804, подпоручик — 10.4.1805, назначен в Москву плац-адъютантом — 3.4.1806, поручик — 12.4.1806, переведён во фронт — 10.5.1806, назначен адъютнатом к генерал-лейтенанту кн. Горчакову — 12.6.1806, участник войны 1807, штабс-капитан — 27.6.1807, переведён в 32 егерский полк — 8.4.1809, участник русско-турецкой войны в 1809—1810 (Базарджик — награждён золотым знаком на георгиевской ленте, Варна, Шумла), капитан — 28.6.1810, назначен старшим адъютантом 18 пехотной дивизии — 25.5.1812, участник Отечественной войны 1812 (Городечно — награждён орденом Анны 4 ст., Березина — награждён орденом Анны 2 ст.) и заграничных походов (за форсирование Вислы и взятие крепости награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом, Бауцен — награждён золотой шпагой с надписью за храбрость, Париж — награждён также прусским орденом За заслуги и алмазными знаками ордена Анны 2 ст.), назначен дежурным штаб-офицером в 6 пехотный корпус — 6.7.1813, за отличие в сражении майор — 14.8.1813, за отличие в сражении подполковник — 17.1.1814, утверждён командиром полка — 8.5.1816, после высочайшего смотра 23.4.1818 за отличие по службе полковник — 23.4.1818, отстранён от командования полком в связи с расследованием дела В.Ф. Раевского.

Член Союза благоденствия (1819).

Приказ об аресте — 30.12.1825, арестован и доставлен из Тирасполя в Петербург на главную гауптвахту — 19.1.1826, 20.1 переведён в Петропавловскую крепость («содержать хорошо, поместя по усмотрению») в №2 во фланге бастиона Екатерины I.

Высочайше повелено (18.3.1826), продержав в крепости 6 месяцев, отставить от службы.

Освобождён из крепости — 25.6.1826, отставлен от службы — 7.7.1826, по высочайшему повелению выслан из Петебурга с установлением секретного надзора — 11.7.1826, жил в имении шурина В.Ф. Чаадаева в д. Локне Крапивенского уезда Тульской губернии.
Получил разрешение прибыть в Москву для лечения — декабрь 1835, разрешено жить в Москве постоянно — 26.1.1842.

Похоронен вместе с женой в Москве в Покровском монастыре, могила не сохранилась.

Жена — Екатерина Фёдоровна Чаадаева (7.11.1793 — 23.6.1869).

Братья:

Николай (1782 — 1816)
и Михаил (р. 1789),
сестра - Павла, замужем за купцом Иваном Афанасьевичем Амосовым.


ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 96; ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 187.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

НЕПЕНИН Андрей Григорьев

Полковник 32-го егерского полка.

В 1819 году он поступил в члены Союза благоденствия, не видя ничего противузаконного в правилах оного. После уничтожения Союза не принадлежал к тайным обществам и ни с кем из членов не имел сношений. Сие подтверждено отзывами всех главных членов. Непенин прикосновен к делу о майоре Раевском как полковой командир и обвинялся в слабом смотрении за Раевским, действовавшим противно установленному порядку и внушавшим явно возмутительные мысли. За сие Аудиториатским  департаментом определено отставить его от службы и впредь никуда не определять.
По докладу Комиссии 18-го марта высочайше повелено отставить от службы, продержав в крепости шесть месяцев. Содержался в C.-Петербургской крепости.
25 июня 1826 года, по распоряжению начальника Главного штаба его величества вследствие высочайшего повеления освобожден из-под ареста. Об отставке его от службы отдано в высочайшем приказе 7-го июля. Того же месяца 11-го числа, по высочайшему повелению, за неприличное от полкового командира лейб-гвардии Павловского полка требование его, Непенина, позволить ему осмотреть казармы сего полка и видеть солдат выслан из столицы на жительство в Тульский уезд с тем, чтобы иметь его там под секретным надзором, о учреждении которого сообщено управляющему Министерством внутренних дел.

0

3

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ НЕПЕНИН

“Редкая губерния не дала своего обитателя в движение декабристов… “географически” вся Россия была представлена в декабристском движении”. Эти слова академика М.В. Нечкиной с полным правом можно отнести и к нашему краю. До недавнего времени связь архангельского Севера с декабристским движением определялась службой здесь моряков-декабристов, а также ссылкой сюда военных и штатских участников восстания 14 декабря 1825 г.

В начале 70-х годов в связи с подготовкой к 150-летию восстания декабристов и в последующее время в Государственном архиве Архангельской области найдены новые документы о первых революционерах. Установлено, что Архангельская губерния дала “своего обитателя в движение декабристов”. Им был Андрей Григорьевич Непепин.

Поначалу сведения о том, что А.Г. Непенин — уроженец Архангельска, являлись только предположительными. Было известно, что в Архангельске жила мать декабриста и он в 1832 г. приезжал сюда для свиданию с нею. Несколько раз просматривались метрические книги, но безрезультатно. Поиски осложнялись тем, что в печатных источниках годом рождения А.Г. Непенина указан 1787 г. Это ошибка. Определить правильную дату и место рождения Андрея Григорьевича помогли книги духовных росписей, где указан возраст прихожан. В итоге обнаружена запись в метрической книге кафедрального Свято-Троицкого собора за 1782 г., которая свидетельствует, что 30 ноября (11 декабря) родился у “верхней расправы секретаря Григория [Ефимовича] Непенина сын Андрей”.  Другие архивные документы открыли неизвестные ранее страницы биографии декабриста.

Когда Андрей был подростком, был жив еще его дед, Ефим Феофилактович Непенин, отставной солдат. Солдатская служба в екатерининские времена была очень тяжелой, и дед наверняка рассказывал об этом внуку, говорил, наверное, и о том, что “верно” служил царю и Отечеству. Эта “верность” заключалась в безукоризненном исполнении воинского долга, солдатской отваге. Не эти ли рассказы заронили в душу будущего декабриста искру любви к простому народу и чувство сострадания к солдатам, высокие нравственные качества — все то, что привело его в стан русских революционеров.

Почти двадцать лет солдатом Архангелогородского гарнизонного полка был и отец декабриста, Григорий Ефимович Непенин. Он начал службу в январе 1761 г. и лишь в декабре 1779 г. получил младший офицерский чин — прапорщика, а в январе 1780 г. по представлению генерал-губернатора А.П. Мельгунова был определен в штатскую службу — назначен секретарем в архангельскую верхнюю расправу. Еще ранее, с 1766 по 1779 год, Непенин исполнял обязанности писаря при губернаторе, генерал-поручике Головцыне. Непросто было служить у Головцына, человека властолюбивого, подчас жестокого, о котором известный историк В.В. Крестинин писал: “Все благонамеренные люди из наших двинян с нетерпеливостию перемены в губернаторском правлений ожидали”. Несмотря на добропорядочность, служебную добросовестность и усердие Г.Е. Непенина, карьера его продвигалась медленно. Об этом сам он писал в ходатайстве на получение чина и должности. В письме генерал-губернатору Коновницыну от 24 февраля 1795 г., Г.Е. Непенин сетовал, что, несмотря на беспорочную многолетнюю воинскую и штатскую службу, оставался титулярным советником, в то время как сверстники его, служащие в здешней губернии, давно уже имеют чины не только коллежских, но и надворных асессоров, должности занимают более высокие. В другом прошении Г.Е. Непенин с горечью жаловался на “недоброхотство и нерасположение” к себе генерал-губернатора Тутолмина, причем замечал, что не только от него, но и “от его свойственников, в разные вышние места здесь посаженных, разные обиды, гонения, огорчения и притеснения с разорением терпит”. Было бы интересно выяснить причины немилости властей к Непенину в период правления Тутолмина. Один из архивных документов дает пояснение на этот счет. В этом документе говорится, что кемскии земский исправник Григорий Ефимович Непенин “за неосновательное к губернскому начальству донесение о голоде между тамошними крестьянами, по недостатку хлеба будто бы некоторые от того помирают, чего однако ж, кроме недостатка в хлебе, по изысканию не открылось” был оштрафован удержанием жалования за один месяц, а также выплатой чиновникам расходов по командировке “для изыскания по сему случаю” и десятирублевою пенею. Сочувствие Г.Е. Непенина крестьянам было начальству явно не по нутру и дорого стоило правдоискателю.

Только в декабре 1796 г. Г.Е. Непенин получил чин коллежского асессора, дающий право на потомственное дворянство. Он дослужился и до чина надворного советника. Семья долгое время очень нуждалась, поэтому старшие сыновья Григория Ефимовича рано поступили на службу. В послужном списке Г.Е. Непенина за 1793 г. записано о его семье: “Женат архангельского купца Никифора Зыкова на дочери Ульяне. Детей имеет: Николая 11, Андрея 10 и Михаила 4 лет, из коих находятся первые два в числе приказных служителей архангельского наместничества, а последний при нем”. В это же время Андрей и Николай учились в лучшем тогда в Архангельске учебном заведении — главном народном училище. Без сомнения, на братьев Непениных большое влияние оказал их дед по материнской линии, Никифор Сергеевич Зыков — один из создателей первого в России исторического общества, образованного в 1759 г. в Архангельске, сподвижник известных ученых и общественных деятелей, корреспондентов Петербургской академии наук В.В. Крестинина и А.И. Фомина. Н.С. Зыков оставил добрый след в истории города, его дела на пользу общества долго помнили архангелогородцы. Никифор Сергеевич занимал многие общегражданские должности в выборных городских органах: был “адвокатом всего города” против известного лихоимца полицмейстера Бельского, троекратно избирался ратманом, то есть членом городского магистрата, а затем, дважды, его главою — бургомистром. В 1777 г. был городским головой. Человек благородный и справедливый, он отстаивал достоинства и права граждан независимо от их материального положения. Не случайно его выбирали начальником тех городских собраний, где вырабатывались ходатайства в защиту прав архангелогородцев. Но немало гонений от неправого суда губернской администрации испытал на себе Н.С.Зыков. В 1773 г. он, будучи бургомистром, испросил в Главном магистрате увольнения от “сей тяжкой службы”. От гражданства же города получил похвальный лист. По словам историка, “в Архангелогородском посаде под правлением бургомистра Никифора Зыкова произошло… торжество человеколюбия и благодарности”. Н.С. Зыков умер в возрасте 51 года в 1787 г. Атмосфера активной деятельности на пользу сограждан, богатой духовной жизни надолго сохранилась в доме Н.С. Зыкова и отозвалась в душе его внуков благодарной памятью о деде.

Семья Г.Е. Непенина жила в Кузнечевском селении, самой неприглядной части Архангельска, где проживало в основном неимущее и малоимущее население города, квартировал гарнизон. Может быть, привычная с детства гарнизонная жизнь, окружение военных людей и определили призвание Андрея Непенина. Нелегкая солдатская судьба была знакома ему не только по рассказам отца и деда, но и по личным наблюдениям. Однако это не отвратило его от военной стези.

На военную службу А.Г. Непенин был определен после окончания главного народного училища. 8 марта 1798 г. он вступил унтер-офицером в Архангелогородский гарнизонный полк. Жизненный опыт юного, пятнадцатилетнего, командира был мал. Но общие познания углубляло самообразование. Оно же совершенствовало мировоззрение. Военное искусство осваивалось на практике, в походах, а потом и в боевых крещениях.

В конце 1803 г. Непенин был переведен в Тамбовский пехотный полк и вскоре произведен в портупей-прапорщики. Почти на 30 лет расстался он с Архангельском. За время службы А.Г. Непенин только один раз был в отпуске, в феврале 1806 г. Удалось ли ему тогда побывать в Архангельске, пока неизвестно.

Осенью 1806 г. началась русско-турецкая война. В ней приняли участие многие будущие декабристы. С мая 1809 г. в боевых действиях участвовал и А.Г. Непенин — штабс-капитан 32-го егерского полка, в который он был переведен 8 апреля 1809 г. адъютантом к генерал-лейтенанту князю Горчакову. В этом полку Андрей Григорьевич служил до отставки в связи с событиями по расследованию деятельности Кишиневской управы Союза благоденствия.

Поскольку послужной список (формуляр) А.Г. Непенина пока не опубликован, мы посчитали целесообразным привести довольно подробные выписки из него, позволяющие судить о боевых качествах отважного офицера.

Андрей Григорьевич Непенин “1807 года июня 14-го при вступлении из российских в прусские пределы с дивизионным командиром генерал-лейтенантом князем Горчаковым до г. Белостока по день настоящего с французами мира июля по 27 число действительна находился; 1809-го мая с 22-го ноября по 25 число [был] в Восточной и Южной Галициях австрийского владения, того ж года декабря с 25-го в Молдавии, Валахии и за Дунаем в Булгарии; 1810-го апреля с 24-го по берегу Черного моря при поиске неприятеля, мая 22-го при взятии штурмом г. Базарджика и истреблении Пеклеванова корпуса [находился] и за отличие получил высочайшее благоволение и золотой знак на Георгиевской ленте, мая с 25-го при рекогносцировании к стороне Коварно и Бальчика, июня с 1-го по 18-е при блокаде крепости Варна (в течение сего времени был с ротою командирован через лиман Черного моря в горы для пересечения сообщений с крепостью от стороны Шумлы и находился ежедневно с турками в перестрелках, 16-го переправил [роту] обратно через лиман); находился 17-го числа при отражении сильной вылазки, учиненной на наш лагерь из оной крепости; июля с 22-го августа по 2-е при блокаде г. Шумлы и при отражении из онаго сильной неприятельской вылазки”.

Русско-турецкая война завершилась разгромом неприятельской армии. 16 мая 1812 г. был заключен выгодный для России Бухарестский мир. А.Г. Непенин закончил эту войну капитаном, исполняющим обязанности старшего адъютанта 18-й пехотной дивизии, которой командовал князь А.Г. Щербатов.

Воинскую доблесть Андрей Григорьевич проявил и в боях Отечественной войны 1812 года. Армия Наполеона перешла русскую границу 12 июня, ровно через месяц А.Г. Непенин участвовал в оборонительных боях и за проявленное мужество 31 июля 1812 г. был награжден орденом св. Анны 4-го класса. Активно участвовал он и в контрнаступлении русской армии.

В послужном списке сообщается, что Андрей Григорьевич отличился в сражении “ноября 16-го на реке Березине между деревнями Стаховым и Брилем и за отличие награжден орденом св. Анны 2-го класса; ноября с 18-го в преследовании неприятеля от Березины до берегов Немана декабря по 5-е число; того ж месяца 17-го [продвинулся] за Неман чрез часть герцогства Варшавского старой Пруссии до крепости Торно, и в память того ж [сражения] имеет серебряную медаль; 1813-го января 25-го с корпусов… [участвовал] при прогнании неприятеля с левого берегу Вислы и занятии м. под Гурже и обложении оной крепости с левого берегу реки; января с 26-го марта по 22-е число — при блокаде сей крепости; того же месяца с 23-го апреля по 4-е при регулярной осаде и сдаче оной, где за оказанное отличие награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом; апреля с 9-го [прошел] чрез часть герцогства Варшавского старой Пруссии и Саксонии, мая 4-го до г. Бауцена, 7-го [участвовал] в сражении под Кенигсбергом и уничтожении итальянского корпуса 18-ю дивизиею генерал-лейтенанта князя Щербатова, 8 и 9 [мая] — в общем сражении под Бауценом и за отличие награжден золотою шпагою с надписью “За храбрость”; августа 14-го в Силезии [был в битве] при Кацбахе, где и ранен в правую ногу выше колена на вылет и в левый бок пулями, за отличие произведен в майоры и… награжден [прусским] орденом пурлемерит; от Дрездена с корпусом [дошел] до Гогейма под Майнцом, где корпус находился с 19 ноября по 10 декабря для наблюдения Кассельских укреплений против Майнца; с 19-го на 20-е того ж месяца — при переправе через Рейн у Мангейма и взятии неприятельских укрепленных редутов; 1814-го января 11-го при взятии штурмом г. Линье, 13-го с. Дизье, 17-го при Бриен-ле-Шато, 20-го [участвовал] в генеральной баталии при Ла-Ротьере и за отличие произведен в подполковники; 28-го — при Лаферте Сюжуар и за отличие получил высочайшее благоволение; 30-го при Монмираль, 31-го при Шато-Тери, февраля 10-го при Мери-Сюр-Сен, 27-го при Краоне и за отличие награжден алмазными знаками ордена св. Анны 2-го класса; 25-го — [в сражении] при Лаоне, марта 1-го при занятии селения… против Суассона, 22-го корпус вошел в г. Париж; из онаго [с] апреля 2-го при обратном следовании в пределы России безотлучно при корпусе находился. 1818-го апреля 23-го при осмотре его императорским величеством 32-го егерского полка за найденную в оном во всех частях исправность получил высочайшее благоволение и награжден чином полковника”.

В мае 1816 г. А. Непенин был утвержден командиром 32-го егерского полка. “Храбрейшим офицером” назвал его один из соотечественников.

Герои “двенадцатого года”, вернувшись в Россию из заграничного похода, были полны самого горячего стремления активно действовать на благо Родины и народа, стон которого “раздавался от Петербурга до Камчатки”. “Последняя война, — писал Н.И. Тургенев, — имела в сем отношении решительное влияние на Россию… Происшествия 1812, 13, 14, 15 годов сблизили нас с Европой; мы, по крайней мере многие из нас, увидели цель жизни народов, цель существования государств; и никакая человеческая сила не может уже обратить нас вспять”. Будущие декабристы намеревались перестроить Россию, спасти русское крестьянство от ненавистного крепостничества и произвола властей, солдат — от палочного режима в армии. На Александра I передовые люди русского общества уже не надеялись — правительство повернуло к реакционному курсу, а с конца 1815 г. страной фактически управлял Аракчеев, устроивший еще более тяжелую форму крепостного угнетения — военные поселения. Весь “патриотизм” Аракчеева выражен в его словах: “Что мне до отечества! Скажите мне, не в опасности ли государь”.

В ответ на реакционную политику правительства в среде передового дворянства стали распространяться революционные идеи. Этот процесс Павел Пестель так характеризовал на следствии: “Политические книги у всех в руках, политические науки везде преподаются, политические известия повсюду распространяются. Сие научает всех судить о действиях и поступках правительства: хвалить одно, хулить другое. Происшествия 1812, 13, 14, 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен… ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями… Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать”.

Объединившись в тайную политическую организацию, первые революционеры в числе прочих ставили задачу “как можно более начальников войск обратить к своей цели и принять в свой союз, особенно полковых командиров, предоставляя каждому из них действовать в своем полку как сам наилучше найдет”.

Именно Пестель принял полкового командира А.Г. Непенипа в Союз благоденствия. Об этом Андрей Григорьевич говорил на допросе 2 февраля 1826 г.: “Вступил я в тайное общество в 1819 году в местечке Тульчине, принят был адъютантом г-на главнокомандующего Пестелем, что ныне полковник”. Свое вступление в тайное общество он объяснял так: “…побудило меня вступить в оное не что иное как только чтоб угодить предложению Пестеля и второе — видя, что объявил на вступление свое согласие и товарищ мой полковник Кальм, коего я почитал и ныне почитаю за самого честнейшего и скромнейшего человека, и что в сем обществе ничего нет закону противного…”. Нет, не робкого десятка был Андрей Непенин, свое мужество он доказал и на поле брани, и в буднях военной службы, защищая солдат от зуботычин и мордобития, отстаивая их права и достоинство. Не страх владел им на допросах, а желание скрыть истинные цели общества и тем самым спасти его членов от тяжкого наказания. Никого из тех, с кем тесно был связан тайной революционной деятельностью, он не выдал. “О членах же общества, хотя и говорил Пестель, что много есть подписавшихся, но кто именно, не объявлял, и потому, кроме Пестеля и Кальма, ни на кого не могу сказать, ибо никто со мной, кроме Пестеля, об сем обществе не говорил”, — показывал А.Г. Непенин на следствии.

32-й егерский полк, которым командовал А.Г. Непенин, в 1819 г. был переведен из 18-й в 16-ю пехотную дивизию, стоявшую в Бессарабии на границе с Турцией. В июне 1820 г. дивизионным командиром по ходатайству начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева и главного командующего 2-й армией графа П.X. Витгенштейна стал генерал-майор Михаил Федорович Орлов, активный член Союза благоденствия, член Коренного совета, руководитель Кишиневской управы тайного общества.

Михаил Орлов, по словам современников, был незаурядной личностью, натурой необыкновенно деятельной, человеком широко образованным, необычайно умным, сильным духом и телом, истинным патриотом Отечества. Современники вспоминали, что при всех этих достоинствах он имел к тому же великолепную внешность, был красноречив и остроумен, добр и щедр по отношению к товарищам. Окружающие считали за счастье быть в его обществе. (Постоянным участником политических споров здесь был А.С. Пушкин, находившийся в 1820–1821 гг. на юге в ссылке). Как руководитель одной из управ тайной организации Орлов стремился к активной деятельности. Получив в самостоятельное командование дивизию, он разрабатывал свои планы революционных преобразований. В 16-й пехотной дивизии М.Ф. Орлов нашел членами тайной организации старшего дивизионного адъютанта К.А. Охотникова, майора В.Ф. Раевского, полковника А.Г. Непенина, бригадного командира генерал-майора П.С. Пущина, подпоручика Н.С. Таушева и других. Все они составили Кишиневскую управу Союза благоденствия, которая деятельно готовилась к будущим преобразованиям России и стала с приездом Михаила Орлова одним из центров революционного движения на юге страны.

Устав Союза вменял в обязанности его членов заботу о “страждущем человечестве”, распространение знаний, просвещения и истинной нравственности “во всех сословиях” народа, обязывал бороться за искоренение всяческих злоупотреблений, за победу справедливости. В этом направлении и предстояло работать.

Вся революционная деятельность А.Г. Непенина непосредственно связана с политической агитацией в среде солдатских масс. Эту агитацию активно проводил крупнейший представитель южного направления декабризма, убежденный республиканец, страстный пропагандист и мужественный борец за революционные идеалы В.Ф. Раевский. Участник Отечественной войны 1812 г., награжденный после Бородинского сражения золотой шпагой с надписью “За храбрость”, а за участие в освободительном походе русской армии за границей отмеченный многими наградами и повышением в чинах, В.Ф. Раевский летом 1818 г. был переведен на службу штабс-капитаном в 32-й егерский полк, которым командовал А.Г. Непенин. В 1818 г. полк был расквартирован в местечке Линцы Липовецкого уезда Киевской губернии.

Под началом А.Г. Непенина были солдаты неграмотные, забитые, безгласные. Их судьба прямо зависела от его воли. Полковой командир по-отечески заботился о своих подчиненных. Деятельного, прогрессивно настроенного штабс-капитана В.Ф. Раевского он не раз посылал в роты полка для расследования солдатских жалоб. Так, 3 декабря 1818 г. В.Ф. Раевский был командирован А.Г. Непениным в 3-ю егерскую роту для расследования жалобы солдат на ротного командира штабс-капитана Ровенского, расходовавшего без ведома роты солдатские деньги и отправляющего солдат на незаконные работы. 29 декабря 1820 г. А.Г. Непенин предписывает В.Ф. Раевскому расследовать причины побегов солдат из 2-го батальона в городе Килии, а также выяснить, “не имеют ли нижние чины претензий на своих командиров… и главное, нет ли побоев”. Выполнив поручения, Раевский доложил полковому командиру, что во 2-й карабинерной роте подпоручик Нер “сильно и жестоко бил людей своеручно по зубам, впоследствии же времени, после приказов и подтверждений Вашего высокоблагородия, побои господином Нером совершенно прекращены были”, в 4-й егерской роте “фельдфебель Садовский, кроме жестоких побоев своеручно по зубам, наказывал даже и по сие время некоторых палками и тесаками… удерживал часть провианта”, в 5-й егерской роте поручик Андреевский “не встречал иначе роты, как самыми жестокими ругательствами и поносительными выражениями… за учение наказывал от 100 до 300 ударов палками, что и в штрафную книгу не заносилось. Побои же по зубам, по голове и прочим частям корпуса солдаты не ставят в счет — унтер-офицеры Назарьев и Донец не только жестоко били людей по зубам, но первый весьма часто грызет людей за уши и за лицо… в декабре за целый месяц солдаты не получали провианта”. Только в учебной команде и 6-й роте Раевский не обнаружил злоупотреблений. В заключении рапорта он сделал вывод, что другой причины побегов “открыть не мог, как от обхождения командиров вообще с своими подчиненными”.

В этом рапорте В.Ф. Раевский упоминает приказы, после которых в одной из рот были прекращены побои солдат. Что же это за документы? 9 декабря 1820 г. полковник А.Г. Непенин подписывает приказ за № 177, в котором требует от командиров своего полка, чтобы они “сколь наивозможно пеклись о сбережении нижних чинов и чтобы побои палками, а особенно кулаками по лицу совершенно были истреблены… учить людей с терпением, и всякий ружейный прием и правильную маршировку растолковывать внятно… Учение производить так, чтобы солдат непременно имел в неделю два дня от ученья свободных, а потому в субботу и воскресенье ученья не делать. Г[осподам] ротным командирам завести в деревнях бани… Чистота и опрятность есть лучший способ к сохранению здоровья, а потому гг. ротным командирам за сим иметь бдительный надзор и строго приказывать своим унтер-офицерам, чтоб они как можно чаще осматривали людей: чисты ли на них рубахи, подвертки, равно моют ли руки и ноги. По наступлении зимнего времени сколь возможно избегать от посылки людей за маловажными делами из одной деревни в другую… а по экстренной надобности посылать на подводах… Спрашивать людей, не делаемы ли им от кого-нибудь притеснения, всем ли сполна удовольствованы им принадлежащим и не имеют ли какой претензии, особенно не был ли кто наказан напрасно или несоразмерно вине…”.  Завершает этот приказ распоряжение А.Г. Непенина ежемесячно докладывать ему о соблюдении предписания.

Приказ этот был издан на основании распоряжений начальника дивизии генерала М.Ф. Орлова, подписавшего первый такого рода приказ 3 августа 1820 г., затем — 18 октября 1820 г., 29 марта 1821 г., 6 января 1822 г. Эти и другие документы по существу были политической пропагандой среди подчиненных вверенной ему дивизии, ибо вопреки сложившемуся в армии представлению о рядовых, Орлов писал, что солдаты “такие же люди, как и мы”, что “они могут чувствовать и думать, имеют добродетели, им свойственные”, и что “можно их подвинуть ко всему великому и славному без палок и побоев”. Позднее Орлову, Непенину, Раевскому забота о солдатах, отмена телесных наказаний были поставлены в вину как “вольнодумство”. Корпусный командир Сабанеев называл приказы М.Ф. Орлова “чудовищными произведениями русских якобинцев”. По словам этого солдафона, доносившего в январе 1822 г. начальнику штаба П.Д. Киселеву, М.Ф. Орлов при обучении одного из батальонов 32-го полка “твердит солдатам, что палок нет и их никто щелчком тронуть не смеет”.

6 января 1822 г. М.Ф. Орлов подписал приказ, какого еще не знала царская армия: приказ в защиту человеческих прав солдата. По этому приказу, изданному по 16-й дивизии, за злодейство и тиранство были преданы военному суду офицеры Охотского пехотного полка: майор Вержейский, капитан Гимбут, прапорщик Понаревский. “Предписываю приказ сей прочитать по ротам и объявить совершенную мою благодарность нижним чинам за прекращение побегов в течение моего командования”. Это было неслыханно! Революционное содержание приказа в дальнейшем послужило материалом для следствия по делу Орлова.

В январе 1821 г. на съезде Союза благоденствия в Москве Орлов, “ручаясь за свою дивизию”, в которой действительно была проделана большая работа для участия в революции (а ее он представлял себе как революцию военную), выступил с программой “самых крутых мер” — немедленного открытого военного выступления. Он был убежден, что Россия подготовлена к революционному перевороту: велико недовольство режимом во всех слоях общества. К тому же Европа пылала в огне революций. А.Г. Непенин разделял настроения своего командира. Позднее в воспоминаниях В.Ф. Раевский записал: “Командир полка полковник Непенин был храбрый боевой офицер, честный, открытый… Он был членом общества”. Как-то в беседе о предстоящем выступлении он сказал: “Мой полк готов. За офицеров и солдат ручаюсь — надоело ничего не делать”. Слова эти полностью совпадают с заявлением Михаила Орлова на съезде Союза благоденствия.

Вернувшись из Москвы в Кишинев, М.Ф. Орлов вместе со своими единомышленниками с еще большей энергией принялся за подготовку к восстанию. Особое внимание декабристы уделяли революционной агитации в армии.

Подготовку к восстанию Орлов начал с мер, которые должны были сблизить солдатскую массу с революционным офицерством, сплотить ее вокруг них. Он приобрел “весьма в короткое время неограниченную доверенность солдат”. Офицеры-декабристы делали все возможное для улучшения положения солдат, заботились о них, выступали в их защиту. Особое значение придавали они нравственному, политическому воспитанию солдат.

В полку А.Г. Непенина была создана школа ланкастерского обучения, во главе которой стоял В.Ф. Раевский — человек, известный, как писал в главный штаб П.Д. Киселев, “вольнодумством, совершенно необузданным”. В прописи, по которым солдатам толковалась грамота, Раевский включил политические термины “свобода”, “равенство”, “конституция” и другие. Эти понятия он разъяснял доходчиво, на примерах истории. Но в ноябре 1820 г. специальным царским рескриптом было приказано изъять эти прописи.

По инициативе Орлова, чрезвычайно увлеченного “ланкастерской методой” как средством массового распространения просвещения, было создано в Кишиневе и дивизионное учебное заведение, которым сначала руководил капитан К.А. Охотников, а потом и В.Ф. Раевский. “Для занятий учебного батальона 16-й дивизии в Кишиневе не было никакого здания, на воздухе не всегда можно было это делать, а потому Орлов озаботился устроить род манежа собственными средствами”. К концу декабря 1821 г. здание было построено, в нем был дан большой завтрак, “на котором сверх обыкновения были угощены тут же, в одних стенах с начальством все нижние чины”. Ланкастерские школы, организованные членами тайных обществ, — это не только школы грамотности, это школы формирования политического сознания, агитации среди нижних чинов. В.Ф. Раевский в беседах с солдатами выражал одобрение действиям семеновцев — солдат лейб-гвардии Семеновского полка, восставшего в конце 1820 г., хотя прекрасно знал, что говорить об этом волнении солдат было запрещено.

М.Ф. Орлов и его друзья с большим вниманием следили за развитием революционного движения в Европе, особенно за событиями на Балканах, за национально-освободительным движением греческого народа. В 1820 г. Кишинев превратился в центр подготовки греческого восстания против турецкого ига. Восстание готовилось членами тайной организации “Филики Этерия” (“Дружеское общество”). Руководителем общества был давнишний знакомый М.Ф. Орлова еще по службе в Кавалергардском полку генерал Александр Ипсиланти (из рода молдавских и валашских господарей). Руководители “Филики Этерии” разрабатывали конкретный план восстания, собирали силы и средства, приобретали оружие. Учитывая традиционную политику покровительства России балканским народам и ее интересы в Восточном вопросе, этеристы надеялись на выступление русских войск против турецкой армии в поддержку греческих повстанцев. Особые надежды в этом плане они возлагали на дивизию М.Ф. Орлова, проявлявшего большой интерес к событиям на Балканах. Выражая свое отношение к возможной войне с Турцией и греческому освободительному движению, М.Ф. Орлов в июне 1820 г., приняв командование дивизией, писал брату жены, А.Н. Раевскому: “Ежели б 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился”.

Стремление помочь справедливому делу освобождения восставшего греческого народа свойственно многим членам тайного общества. В частности, дипломатическая деятельность П.И. Пестеля, который “по делам о возмущении греков… был трикратно посылай в Бессарабию” и представил тогда начальству “две большие записки о делах греков и турок”, содействовала восставшим народам, ибо он, маскируя революционный характер событий, доказывал необходимость военной помощи грекам со стороны России. В то же время анализ европейских событий способствовал выработке революционной тактики декабристов. Освободительную войну на Балканах они рассматривали как начало борьбы за социальные преобразования и в Европе, и в России. Такая оценка событий принципиально отличала позицию декабристов от инертно-сочувственного отношения дворянской общественности России к балканским проблемам и тем более от реакционных взглядов на этот вопрос русского правительства.

Деятельность кишиневских декабристов в 1820–1821 гг. характеризуется непосредственными связями с этеристами, а также стремлением использовать революционные события на юго-востоке Европы и войну с Турцией в своей борьбе против самодержавия. Они пытались оказать помощь восставшим грекам и предпринимали реальные шаги в этом плане, в частности, командир 32-го егерского полка 16-й дивизии полковник А.Г. Непенин “купил оружие для этеристов”.

В конце 1821 г., когда обострились отношения России с Турцией, М.Ф. Орлов ожидал начала военных действий и был готов выступить со своей дивизией на помощь восставшим. “У нас все на военной ноге, а за границею на разбойничьей. Когда позволят зарядить ружья, не знаю, а кажется, время приближается, где после семилетнего спокойствия начнется час испытания военного”, — писал он 25 ноября 1821 г. своему другу, П.А. Вяземскому. Но этому не суждено было сбыться: деятельность М.Ф. Орлова и близких к нему людей давно вызывала подозрения высшего начальства. Командир корпуса Сабанеев и начальник штаба корпуса Вахтен пытались через тайных агентов выявить в дивизии факты политического заговора. Оснований для начала следствия было много, и нужен был только повод, чтобы начать поход против Орлова и “орловщины” — всех нововведений, “вольнодумства”, прогрессивных начинаний в дивизии, объявить войну “беспорядкам” в Камчатском и Охотском пехотных полках, где солдаты выступили против тиранства командиров. Сабанеев наконец приступил к действиям: дождавшись отъезда М.Ф. Орлова в отпуск, он 10 января 1822 г. внезапно появился в Кишиневе, чтобы лично заняться расследованием дел в 16-й дивизии. Доносы секретных агентов подсказывали Сабанееву, что здесь существует тайная организация.

А.Г. Непенин в это время находился в Измаиле, его полк был переведен туда из Аккермана еще в июне 1821 г. Почувствовав надвигающуюся опасность, В.Ф. Раевский 1 февраля 1822 г. написал из Кишинева в Измаил полковому командиру А.Г. Непенину о нависшей угрозе и предупредил о необходимости создать у начальства доброе мнение о подозреваемых, прежде всего об Орлове. Письмо это имеет особое значение в развитии последующих событий и потому приводится здесь полностью:

“Милостивый государь Андрей Григорьевич!

Спешу Вас уведомить обо всем здесь происходящем кратко и ясно. Когда прочтете — предайте письмо огню. После отъезда благородного нашего генерала С[абанее]в приехал сюда, и вдруг все учреждения Орлова насчет побоев солдат и Охотского полка перевернул кверх дном!.. (Отточие автора. — В. В.). Не знаю, кто, каким образом, все дела Орлова представлены ему были совершенно в противном виде; он даже сначала начал действовать, как противу возмутителей, он подозревал Орлова как будто в революционных замыслах, велел в некоторых полках все его приказы сжечь, уничтожить и возобновить жестокость и побои!

Мы дали знать через нарочных курьеров обо всех происшествиях нашему генералу. Он на днях сюда будет; не знаю, чем кончится.

Между тем Сабанеев, видя, что ничего нет, охладил жар свой; однако не перестает самыми сильными средствами вредить генералу. Киселев завтра или послезавтра сюда будет. Не знаю, чем это кончится.

Между тем подлец Сущов, будучи недоволен моим с ним, как и с прочими юнкерами, строгим обращением, подстрекаемый адъютантами Сабанеева и врагами новой администрации, приступил к прекрасному средству — украл у меня какие-то бумаги и письма, написал Вержейскому на меня донос, и все это отдано в руки Сабанееву; еще дело не открыто, в чем это все состоит. Однако Сабанеев тотчас взял из нашей лицеи этого подлеца и отослал в Тирасполь под свое крыло.

Я не знаю, что он там наплел на меня. Бумаг важных у меня никаких не было, но все неприятно и, атакуя меня, думаю, генералу хотят сделать неприятность.

До Вас одна и важная просьба: если к вам будут какие-нибудь запросы, постарайтесь им дать ответ благородный; и если сильно напрут, то подкрепите свидетельством от офицеров о моем благородном поведении и примерном. Тем более это нужно, что Нейман глаголит, что и офицеры в полку мною недовольны. Постарайтесь, я надеюсь на Ваше благородное расположение.

Сущов за мое добро мне славно заплатил! Уведомьте, что у Вас делалось. Но только пишите не по почте. Если что-нибудь важное будет — уведомьте через нарочного. Липранди 1-й еще здесь. Охотников просит вас о деньгах. Остаюсь истинно Вам преданным и покорным слугою.

В. Раевский

1 февраля.

P.S. Если есть на имя Павла Петровича Липрандп письма или посылки, перешлите сюда ко мне”.

Раевского и Непенина связывали дружеские, добрые, доверительные отношения. Получив назначение в 32-й егерский полк, В.Ф. Раевский был в полной мере удовлетворен тем порядком служебных и человеческих отношений, которые нашел в полку, где “командир — отец семейства доброго и благородно-послушного; дебошей нет; а порядок и дисциплина — необходимость службы — без рабства действуют”. Можно ли лучше охарактеризовать военного начальника? О неофициальных отношениях между ними свидетельствует, например, письмо А.Г. Непенина В.Ф. Раевскому, датированное 2 января 1822 г. “Любезный друг” — так называет корреспондент адресата. Письмо деловое, но наряду с этим Непенин поздравляет Раевского с Новым годом, желает ему счастья, просит взять под покровительство одного из юнкеров учебной части.

Приведенное выше письмо В.Ф. Раевского А.Г. Непенину было перехвачено. Видимо, этот факт дал право Раевскому позднее назвать Непенина “беспечным полковником”, ни в чем другом он обвинить его не мог. Думается, и это определение ошибочно. Попытаемся внести ясность в этот вопрос.

Письмо Непенину в Измаил Раевский, по рекомендации подполковника Камчатского пехотного полка И.П. Липранди, отправил не по почте, а с лейтенантом И.П. Гамалеем. В воспоминаниях Раевский писал, что “этот офицер взял на себя эту комиссию (полк стоял в Измаиле) и передал это письмо полковнику Непенину при бригадном генерале Черемисинове. Этот последний взял письмо у беспечного полковника, прочитал его, не возвратил Непенину и переслал к Сабанееву”.

Современник и единомышленник Непенина и Раевского подполковник Ф.П. Радченко, хорошо осведомленный о суде и следствии, написал в 1823 г. статью “Дело Раевского”, в примечании к которой о письме от 1 февраля 1822 г. особо отметил: “Это письмо было отдано флота лейтенанту Гамалею для доставления полковнику Непенину, по г-н Гамалей вместо отдачи этого письма куда следует отдал генералу Черемисинову для доставления г-ну Сабанееву. Я делаю эту выноску единственно для того, чтобы сделать гласным этот черный и презрения достойный поступок”. Рекомендателем Гамалея, подчеркиваем, был упомянутый Липранди. Есть основания предположить, что именно он сыграл здесь неблаговидную роль.

Подполковник И.П. Липранди — личность во многом загадочная как для его современников, так и для историков нашего времени. Человек высоко образованный, обладатель богатейшей библиотеки, Липранди привлекал к себе внимание окружающих и в тот период был близок к Пушкину. Ему доверяли, не подозревая о его принадлежности… к сыскной полиции. Однако свидетельства современников (С.Г. Волконского, Ф.Ф. Вигеля, Н.С. Алексеева и других), воспоминания самого И.П. Липранди, наконец, новые публикации документов доказывают принадлежность Липранди к агентам-провокаторам. Свидетельство тому и его дружба с Бенкендорфом, Дубельтом и другими деятелями политического сыска, на который Липранди работал, начиная с заграничных походов после Отечественной войны 1812 г. и до конца жизни.

Интересно в этом плане письмо начальника штаба корпуса Вахтена начальнику Главного штаба армии Киселеву от 21 ноября 1821 г. (в это время усиленно решался вопрос об установлении тайного сыска в 32-м егерском полку). В письме есть такие строки: “Сколько я знаю и от всех слышу, то Липранди один только, который по сведениям и способностям может быть употреблен по части полиции, он даже Воронцовым по сему был употреблен во Франции… другого же способного занять сие место не знаю…”.

Письмо, перехваченное полицейской агентурой, послужило формальным поводом для ареста В.Ф. Раевского. (Заметим, что Липранди накануне ареста Раевского отбыл в отпуск).

Неоценимую услугу Раевскому и его друзьям по тайному обществу оказал А.С. Пушкин. Он случайно узнал о предстоящем аресте и за день до него, 5 февраля вечером, предупредил Раевского об этом. Часть опасных бумаг Раевский успел уничтожить. 6 февраля 1822 г. он был арестован. “Первым декабристом” назвали впоследствии историки В.Ф. Раевского — именно с него начались царские репрессии в отношении декабристов.

Сразу после ареста Раевского содержали под надзором в Кишиневе, а 16 февраля перевели в Тираспольскую крепость. Он обвинялся в политической агитации среди солдат. Из тюрьмы в марте 1822 г. В.Ф. Раевский тайно передал стихотворное послание друзьям в Кишинев:
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь,
Где племя чуждое с улыбкой
Терзает нас кровавой пыткой.
Где слово, мысль, невольный взор
Влекут, как ясный заговор,
Как преступление, на плаху,
И где народ, подвластный страху,
Не смеет шепотом роптать…

Это наполненное гневом и революционной страстностью стихотворение венчали такие строки:
Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу свою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил.

Действительно, заключенный в тюрьму, подвергавшийся при производстве судебного дела “не только строгим, но и жестоким средствам”, В.Ф. Раевский проявил мужество и стойкость: он никого не выдал, не раскрыл организацию. Долгих четыре года находился декабрист в крепости под угрозой смертного приговора и все это время при разбирательствах военно-судебных комиссий старался запутать дело. Вплоть до восстания 14 декабря 1825 года следствие так и не могло выяснить истинную роль В.Ф. Раевского в революционной деятельности тайного общества. Этому в немалой степени содействовали и свидетели: большинство привлеченных по делу командиров и солдат не выдали Раевского.

В протесте, поданном 1 сентября 1823 г. против решения военного суда о смертном приговоре, В.Ф. Раевский обличал беззаконие судопроизводства, преступные действия офицеров, клеветавших на него, и подчеркивал, что “полковой командир ничего не показал”. Как это было важно! И не только для Раевского — для всего дела и всех членов тайной организации.

В начале марта 1822 г. корпусный генерал Сабанеев допросил Непенина. На вопрос следствия о подписке “на какой-то союз” Непенин, ссылаясь на забывчивость, сказал лишь о “подписке на складку денег на вспоможение бедным ежегодно по 25-й части своего дохода”. Сабанеев усомнился в искренности показаний Непенина, ибо как он, не без основания, заключил: “сбор для бедных… не имел надобности ни в клятве, ни в тайне”. Ничего не добавил Непенин и на следующем допросе, произведенном 29 октября 1822 г. в Аккермане в присутствии опять же корпусного командира Сабанеева, придававшего большое значение новому дознанию. На прямой вопрос: “В чем состояла цель Союза благоденствия… и каким бы образом Вы при недостаточном состоянии Вашем согласились на пожертвование 25-й части доходов?..” — А.Г. Непенин опять же дал весьма обтекаемый ответ, говорил о подписке на вспоможение бедным, о полном незнании содержания книги, которую должен был прочесть при вступлении в Союз. Чаще всего отвечал почти односложно: “не знаю”, “забыл”, “по давности времени не упомню”.

Итак, “полковой командир ничего не показал”. Непенин выдержал первый натиск царского суда, Сабанеева, который в отношении нижестоящих чинов мог прибегнуть к самым низким мерам, не церемонился, не выбирал выражений и средств. Непенин до конца был тверд, сохранил верность идее и революционному братству. Он знал, что теряет службу — единственное средство для добывания куска хлеба, но иначе поступить не мог. Именно за честность, бескомпромиссность его любили в полку. Когда еще в конце 1821 г. в результате доносов тайных агентов встал вопрос об отставке Непенина, “до 20 офицеров”, по сообщению начальника штаба корпуса Вахтена, “чтобы поддержать полкового командира… имели намерение подать в отставку”. И командование решило, что в 32-м егерском полку “надо будет сделать крутой переворот, ибо дух карбонариев и реформаторов давно действует”. Тогда Непенин был оставлен в полку. Расследование продолжалось. Сабанеев писал Киселеву, что надо “ощупать 32-й полк и учебные заведения в Кишиневе”. Свое намерение он выполнил в 1822 г. — шесть недель прожил “в 32-м егерском полку для известного дела Раевского”. Однако прямых доказательств существования тайного общества в 16-й дивизии он не получил, а скорее всего не пожелал видеть таковых, ибо опасался за свою карьеру. “Каково бы мне было после 33-летней моей службы потерять все заслуженное потом и кровью”, — писал он Орлову, выясняя с ним отношения уже после ареста Раевского. Все же меры по “улучшению порядка” Сабанеев предпринял: под разными предлогами устранил большинство членов тайной организации из армии. Так, в феврале 1822 г. фактически отстранили от должности М.Ф. Орлова, “по домашним обстоятельствам” ушел со службы Охотников, “за болезнею” — П.С. Пущин, оставили службу и другие члены кишиневского кружка. Ушел в отставку и Андрей Григорьевич Непенин. Начальник Главного штаба князь П.М. Волконский в отношении от 31 июля 1822 г. главнокомандующему 2-й армии Витгенштейну предписал “командира 32-го егерского полка полковника Непенина… отрешить ныне же от команды… Буде по обстоятельствам… изволите найти, что полковник Непенин за упущения его надлежит суду, то предать его оному совокупно с майором Раевским”. С Непенина, как и с других офицеров, была взята подписка с обязательством не вступать ни в какие тайные общества.

После восстания декабристов следствию удалось наконец установить степень причастности В.Ф. Раевского к тайному обществу. Расследование по его делу было передано Следственной комиссии, а подсудимый из Тирасполя переведен в Петропавловскую крепость. Вновь последовали многочисленные допросы, и только в ноябре 1827 г. Раевскому был объявлен приговор: он лишался прав дворянина и офицера и отправлялся в Сибирь на поселение (Сабанеев прочил ему ссылку в Соловецкий монастырь). 21 декабря 1825 г. в Москве был арестован М.Ф. Орлов. Вспомнили и о Непенине. В конце декабря он тоже был арестован и заключен в Тираспольскую крепость, 5 января давал первые показания о “злоумышленном скопище” генералу Сабанееву, и в этот же день в сопровождении жандарма был отправлен в Петербург. Там 23 января 1826 г. он отвечал на вопросы генерала Левашева и, как прежде, “запирался” и “ничего не показал”. В Тирасполе Сабанееву он назвал только полковника Бистрома, который якобы его и принял в общество в 1819 г. Но Бистром умер 30 июня 1820 г. Непенин, видимо, не хотел называть Пестеля, принявшего его в общество в Тульчине в 1819 г., и только на требования Следственного комитета дать “ясные показания” сказал об этом.

Андрей Григорьевич сумел убедить следствие в том, что не имел никакого понятия о подлинных целях Союза благоденствия, искренно полагая его обществом, преследующим лишь патриотические и нравственно-просветительные цели. Как бы подтверждая это, Пестель показал, что у него с Непениным и майором Раевским “никаких совершенно не было сношений”. У декабристов: П.И. Пестеля, А.П. Юшневского, С.Г. Волконского, В.Л. Давыдова, С.И и М.И. Муравьевых-Апостолов, М.П. Бестужева-Рюмина следствие пыталось выяснить, был ли Непенин в составе общества после 1821года, то есть после того, как Московский съезд официально объявил о роспуске Союза благоденствия. Все допрошенные засвидетельствовали, что полковник Непенин, “отстав в 1821 году от общества в числе прочих удалившихся членов, более к оному не принадлежал”. Как известно, Следственная комиссия не выявила явных и достаточных доказательств о широкой революционной деятельности Кишиневской управы после Московского съезда декабристов. Поэтому полковому командиру вменялось в вину лишь согласие на вступление в Союз благоденствия, к тому же “слабое смотрение за Раевским, действовавшим противно установленному порядку и внушавшим явно вредные и возмутительные мысли”. В обвинении фигурировал и приказ Непенина по полку от 9 декабря 1820 г. “о совершенном уничтожении палочного нижним чинам наказания”. Было определено “отставить Непенина от службы и впредь ни в какую должность не определять, иметь за ним надзор со стороны полиции”. 18 марта 1826 г. Николай I на докладе по делу Непенина начертал распоряжение: “Отставить от службы, по продержать в которой-либо крепости еще шесть месяцев”. Однако 25 июня 1826 г. Непенин был освобожден из Петропавловской крепости, но с тем условием, что дождется возвращения императора из Царского Села: Николай I лично определял судьбу каждого декабриста. “После двухнедельного совершенно свободного пребывания в Петербурге” Непенин “был спрошен” и объявил желание жить в Тульской губернии, в имении Чаадаева, “на сестре коего в то время был сговорен”. Согласие царя окрылило декабриста — ему казалось, что он “прощен”, что все волнения и трудности позади, он надеялся снова вступить в военную службу.

Перед отъездом в Тульскую губернию Андрей Григорьевич решил повидаться с однополчанами. Петербург был наводнен воинскими частями: более десяти процентов населения города составляли солдаты и матросы; во всех частях столицы стояли казармы гвардейских полков. Близ Мраморного дворца на Марсовом поле находился лейб-гвардии Павловский полк. Непенин отправился в казармы этого полка и обратился к командиру его Арбузову с тем, что “желает видеть такой славный полк”. Встретив несогласие командира, Непенин “присовокупил, что командовал 9 лет полком, он желал бы видеть людей, поступивших из его полка”. Арбузов решительно отказал Непенину. По инстанции последовал донос: “…полковник Непенин, недавно освободившийся из крепости, явился с азартом в Павловские казармы и требовал настоятельно быть допущенным, но, опасаясь сношения с солдатами человека подозрительного, не допустил его”. Разгневанный самодержец приказал “полковника Непеника выслать немедленно в Тульский уезд с тем, чтобы иметь его там под секретным надзором”. Этот, казалось бы, безобидный эпизод довершил участь декабриста: он навсегда был лишен возможности вернуться к любимому делу.

Почти все последующие годы А.Г. Непенин жил в имении своего шурина В.Ф. Чаадаева в деревне Локне Крапивенского уезда Тульской губернии. Он тяжело болел (давали о себе знать старые раны), однако с трудом добивался выезда в Москву для лечения. Основные его занятия здесь, в Локне, составляли дела по хозяйству. 31 января 1828 г. опальный декабрист, “лишенный по бедному состоянию всех способов к жизни”, обратился с прошением к Бенкендорфу о принятии на военную службу, выслал ему формулярный список, свидетельствовавший о 28-летней беспорочной службе. Но это и последующие прошения А.Г. Непенина были оставлены “без последствий”. А тульский губернатор исправно доносил в Петербург о состоящем под присмотром отставном полковнике Непенине, который “занимается чтением книг”, от казны на содержание не получает, “имеет жену и детей, кои находятся при нем”, в “дурных поступках не замечен”.

Декабрист по-прежнему терпел большую нужду, а потому не имел возможности побывать на родине. Наконец, благодаря покровительству Комитета о раненых, он был “награжден в 8 день ноября 1830 года за тяжелые раны… пенсионом”. Теперь Андрей Григорьевич Непенин лелеет надежду побывать в родном городе и снова ходатайствует перед Бенкендорфом. 12 июня 1831 г. он пишет: “Уроженец города Архангельска, я имею там престарелую мать, с коей не видался уже более 20 лет ибо всегда находился на службе в дальнем от Архангельска расстоянии, в походах, за границею или на южных границах России… [Дозволением Вы] доставите престарелой и болезненной матери моей ни с чем несравненное удовольствие, а мне случай исполнить священную обязанность сына”. Через месяц шеф корпуса жандармов известил архангельского военного губернатора Галла, что по его представлению “его императорское величество всемилостивейше изволил изъявить на сию просьбу полковника Непенина свое согласие”, и предписывал “учредить за полковником Непениным по прибытии его в г. Архангельск секретный надзор полиции”.

Можно представить, как ждали Андрея Григорьевича Непенина в его родном городе и с каким охватывающим душу волнением он сюда ехал. Сведения полицейского надзора содержат точные даты пребывания декабриста в Архангельске. Он приехал сюда 19 марта 1832 года. Как много произошло событий со времени последнего пребывания его здесь и как многое изменилось! Не было в живых отца, он умер в мае 1810 года. Престарелая и больная мать, надворная советница Ульяна Никифоровна Непенина, имела уже другой дом — жила теперь в первой (центральной) части Архангельска, воспитывала внука, Льва, оставшегося на ее попечение после смерти старшего сына, Николая. Она жила с семьей младшего сына, Михаила Григорьевича, — дворянского заседателя в Архангельской палате уголовного суда. В Архангельске жила с семьей единственная сестра декабриста, Павла Григорьевна, которая была почти на 20 лет младше опального брата. Она была замужем за Иваном Афанасьевичем Амосовым — представителем известной династии архангельских купцов и корабелов. Семья имела многочисленное потомство.

Андрей Григорьевич Непенин пробыл в Архангельске почти до конца года. В начале августа он похоронил мать, и его беспокоила судьба племянника. В областном Государственном архиве Архангельской области найдено прошение, которое братья Андрей и Михаил Непенины подали 13 августа 1832 г. на имя гражданского губернатора И.И. Огарева. В нем они просили определить в открывшееся в Петербурге училище гражданских инженеров Главного управления путей сообщения 17-летнего племянника, Льва, сына артиллерии подполковника и командира Новодвинского гарнизона Николая Григорьевича Непенина, умершего в 1816 г.

Из Архангельска 14 октября 1832 г. Андрей Григорьевич обратился с прошением к Николаю I об освобождении “от всегдашнего наблюдения”, но “не имел чести получить на него ответа”. Не “исходатайствовала свободы” своему мужу и Екатерина Федоровна Непенина, отправившая просьбу к шефу жандармов в следующем году. 30 ноября 1832 г. А.Г. Непенину исполнилось 50 лет. Этот день он провел среди родных и близких в Архангельске. А 21 декабря того же года военный губернатор адмирал Галл получил сообщение от полицмейстера города о том, что накануне Непенин выехал из Архангельска. Галл уведомил Бенкендорфа, что “во все время пребывания [Непенина] здесь благородными качествами своими [он] приобрел себе от всех знавших и бывших с ним знакомыми любовь и уважение…”.

А.Г. Непенин навсегда покинул родные места и вернулся в тульскую деревню. По его настоятельным просьбам ему разрешалось выезжать в Тулу для лечения (в феврале 1833 г. Андрей Григорьевич “получил удар, лишивший его владения руки и ноги”). Но каждый раз в Туле за ним устанавливался секретный полицейский надзор, о чем непременно сообщалось всесильному Бенкендорфу. Тяжелая болезнь еще более ухудшила материальное положение семьи декабриста. С потерей здоровья он уже не мог исполнять хозяйственные поручения шурина, и потому ему было “ужасно тягостно принимать благодеяния”, в то время как “лечение и жизнь в городе [Туле] в продолжение 4-х месяцев стоили уже втрое более получаемого им годового пенсиона”. С конца 1833 г. Непенину было разрешено “жить, где он пожелает, кроме обеих столиц, с тем чтобы иметь за ним по-прежнему секретный надзор”. Ввиду крайне тяжелого состояния здоровья А.Г. Непенина и в ответ на неотступные письма и личную просьбу его жены, Екатерины Федоровны, царь “дозволил Непенину прибыть в Москву для пользования посредством магнетизма от паралича, однако же так, чтобы полковник Непенин пользовался в военном госпитале отдельно от прочих и чтобы за поступками его продолжен был надзор”. Об этом 27 декабря 1835 г. Бенкендорф уведомил московского военного генерал-губернатора.

Видимо, только с 1842 г. Непенин “одержимый в сильной степени параличом”, получил возможность постоянно проживать в Москве. (На официальном рапорте московского генерал-губернатора Бенкендорфу, содержащем просьбу оставить Непенина в Москве “еще на год, а ежели можно и более”, наложена резолюция шефа жандармов: “может ехать”. Этот документ датирован 26 января 1842 г.).

В 1843 году московским военным генерал-губернатором был назначен князь А.Г. Щербатов, бывший командир 18-й пехотной дивизии. Под его началом Непенин прошел Отечественную войну 1812 г. К тому же Щербатов приходился дальним родственником жене Непенина. И, безусловно, новый генерал-губернатор способствовал облегчению участи Андрея Григорьевича и его семьи. Но болезнь не отступала. 12 ноября 1845 г. А. Г. Непенин умер. Он был похоронен на кладбище Покровского монастыря в Москве. Могила его не сохранилась.

Андрей Григорьевич Непенин не принадлежал к той части дворянских революционеров, которая стояла в авангарде движения, задавала ему тон, но он был в той рядовой части, которая шла непосредственно за авангардом и составляла основную силу первого, дворянского, этапа русского освободительного движения.

0

4

Выписка из военно-судного дела о майоре Раевском за подписью начальника отделения Марченко от 19-го марта 1828 г.

По военно-судному делу о бывшем майоре 32-го егерского полка Раевском 5-м бывший командир того полка полковник Непенин признан виновным в слабом смотрении за поведением офицеров, в том числе и Раевского, когда состоял он в том полку ротным командиром, ибо он явно внушал вредные и возмутительные мысли и старался ослабить дисциплину, а офицеры составили без ведома его, Непенина, дружественный лист, чтобы жить им в согласии и чтобы недостойных служить с ними самим им изгнать; в допущении ротных командиров иметь в распоряжении своем принадлежавшие нижним чинам деньги; в нехранении оных, как следовало, в казенном ящике; в оставлении без должного исследования полученного им, Непениным, в генваре 1821 года от баталионного командира майора Барсукова рапорта, что от нижних чинов, по внушению Раевского, если они не будут удовлетворены порционными деньгами за то время, за которое Раевский отдал таковые в бывшей в команде его роте, могут произойти неприятные последствия; в даче предписания Барсукову, вследствие того рапорта, о раздаче нижним чинам порционных денег за два месяца, что сделано в противность приказов корпусного командира; в неисследовании объявленной Раевскому от нижних чинов 3-й карабинерной роты жалобы о жестоком с ними обращении унтер-офицеров, ибо он, Непенин, препроводил поданный Раевским о сем рапорт для изыскания тому баталионному командиру, в ведении коего состояли просители; в отдаче по полку 9-го декабря 1820 года приказа о совершенном уничтожении палочного нижним чинам наказания; в освобождении от суда и наказания барабанщика Матвеева и рядового Шупляка, пойманных на краже с пожара в Аккермане ружья, признавая преступление сие маловажным; в выпуске из них первого в отставку, а последнего на службу в Гродненский гарнизонный баталион; в согласии его, Непенина, на вступление в Союз благоденствия, где требовалась отдача 25-ой части своих доходов, якобы бедным; в получении о правилах сего Союза от умершего генерал-гевальдигера 2-ой армии полковника Бистрома книги; в даче ему подписки о согласии на тот Союз и в приглашении к оному майора Юмина.

    В высочайше конфирмованном в 15 день октября 1827 г. докладе г[осподина] начальника Главного штаба его императорского величества по вышеописанному делу сказано, что полковник Непенин, как поступки его обследованы Комитетом о злоумышленниках, и он уже отставлен от службы, не подлежит большей ответственности.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » НЕПЕНИН Андрей Григорьевич.