Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » НОВОСИЛЬЦОВ Владимир Дмитриевич.


НОВОСИЛЬЦОВ Владимир Дмитриевич.

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ НОВОСИЛЬЦОВ

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/123473.jpg

Ансельм-Франсуа Лагрене (Anthelme François Lagrenée) (1774 – 1832)
Портрет графа НОВОСИЛЬЦОВ Владимир Дмитриевич (?)
1823-1825 гг.
Бумага на металле, акварель, белила
Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск

(ум. 14.9.1825).

Адъютант главнокомандующего 1 армией гр. Ф.В. Сакена, флигель-адъютант.

Отец — бригадир Дмитрий Александрович Новосильцов (ум. 1835), мать — гр. Екатерина Владимировна Орлова (ум. 1849).

Воспитывался в иезуитской школе в Петербурге, служил в л.-гв. Гусарском полку, адъютант главнокомандующего 1 армией гр. Ф.В. Сакена, флигель-адъютант — 1822.

Был женихом Екатерины Пахомовны Черновой, смертельно ранен в Петербурге на дуэли с ее братом Константином 10.9.1825.

Похоронен в Москве в Новоспасском монастыре.

Никакого отношения к движению декабристов не имел.

ВД, I, 528.

0

2

https://img-fotki.yandex.ru/get/1346308/199368979.1a8/0_26f623_14ca612d_XXL.jpg

Владимир Дмитриевич Новосильцов.
Неизвестный художник. 1820-е гг.

Владимир Дмитриевич Новосильцев (1800—1825) — адъютант главнокомандующего 1-й армии графа Ф. В. Сакена, флигель-адъютант императора Александра I.

Родился в семье бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева (1758—1835) и его жены Екатерины Владимировны (1770—1849), урождённой графини Орловой.

Воспитывался в иезуитской школе в Петербурге. Блестяще проявлял себя в учёбе, окончил школьный курс одним из первых учеников. Имел склонность к музыке, хорошо играл на кларнете; был хорошим танцором и фехтовальщиком на рапирах. Впоследствии служил в лейб-гвардейском Гусарском полку 1-й армии под командованием Ф. В. Сакена, адъютантом которого Новосильцев был назначен после производства в офицеры. В 1822 году получил звание флигель-адъютант, став самым молодым адъютантом в свите императора Александра I.

Был женихом воспитанницы Смольного института благородных девиц Екатерины Пахомовны Черновой, дочери генерал-майора Пахома Кондратьевича Чернова — однако под давлением матери, бывшей категорически против свадьбы по причине бедности семьи Черновых, был вынужден фактически отказаться от планов бракосочетания с ней, неоднократно перенося дату свадьбы под различными предлогами. Смертельно ранен в печень на дуэли с братом Екатерины — Константином Пахомовичем Черновым 10 сентября 1825 года в Петербурге. Умер 14 сентября от полученного ранения.

Похоронен в подклете собора Новоспасского монастыря под Москвой. Его надгробие — шедевр позднего классицизма, выполнено по проекту В. И. Демут-Малиновского. Нина Грибоедова заказала его копию для могилы своего мужа в Тифлисе.

0

3

Дуэль Новосильцева

Блестящий флигель-адъютант Владимир Дмитриевич Новосильцев сделал предложение дочери небогатого дворянина Марии Пахомовне Черновой. Они друг другу понравились и любовь их казалась им прочной. Была назначена уже в январе 1825 года свадьба, которой, однако, помешала знатная и богатая Екатерина Владимировна Новосильцева, мать жениха. Она не могла примириться с женитьбой аристократа-сына на какой-то безвестной девушке «среднего круга».

Будучи бесхарактерным, Новосильцев по настоянию матери, отказался от данного им слова невесте через брата последней, офицера семеновского полка Николая Пахомовича Чернова.

— Когда вы сватались, — ответил Чернов на отказ жениха, — мы были уверены, что вы уже совершеннолетний и правоспособный. Но что делать? Нельзя не повиноваться маменьке... Вы, конечно, свободны от данного вами слова!

Новосильцев молча поклонился.

— Само собой, разумеется, — продолжал Чернов, — что после вашего отказа вы уже никогда не будете у нас в доме.

— Ну, конечно...

— Этим вы выполните долг благовоспитанного человека. А другой долг человека честного требует от вас, чтобы вы избавили сестру мою от ваших поклонов и, по возможности, даже встреч... Этим я вас предупреждаю, что если когда-либо, где-либо вы позволите себе сказать хоть одно слово моей сестре, я назову вас человеком, не заслуживающим имени честного офицера. Поверьте, что я так же умею уважать честь нашей фамилии, как вы умеете уважать мнение вашей матушки.

Разговор этот происходил Великим постом.

Новосильцев пообещал избегать встреч с красавицей Черновой и до Пасхи её не видел, пока не столкнулся с ней случайно в Летнем саду. Однако раскланяться он не решился.

5-го сентября, в день тезоименитства Императрицы Елизаветы Алексеевны, в дворянском собрании дан был великолепный бал, на который съехался весь бомонд и гвардия.

Во время танцев Новосильцев заметил между изящными дамами m-lle Чернову, и вновь в его сердце проснулись прежние чувства. Но только он несмел к ней подойти, а тем более разговаривать. Во время мазурки с фигурами к Новосильцеву подходит статский кавалер с двумя дамами. Одна из, них была Чернова.

Новосильцев приподнялся с места.

— Забвение или раскаяние — спросил незнакомец. Владимир Дмитриевич смутился. От этого выбора зависало многое.

— Раскаяние, ответил он.

Чернова подала ему руку, которая заметно дрожала. Они сделали один тур. Марья Пахомовна шепнула «довольно» и села. Новосильцев стал за её стулом, и, придерживаясь за спинку, только что хотел начать разговор, как чья-то тяжелая рука опустилась на его эполет. Он обернулся — перед ним стоял Николай Пахомович Чернов.

— На два слова! — шепнул он Новосильцеву и повел его за собой в одну из боковых комнат. — Вы помните условия, на которых я простил вам ваш отказ от руки моей сестры?

Новосильцев потупился и пробормотал:

— Бал имеет свои условия, основанные на законах приличия.

— И я их соблюдаю, и не говорю вам подлеца — вслух!.. Завтра у вас будет мой родственник Кондратий Федорович Рылеев — благоволите передать ему: где, когда и на чем?

— К вашим услугам!

Дуэль состоялась в шесть часов утра, 14-го сентября 1825 г., возле Выборгского шоссе, в местности, ныне известной под названием «Лесное». В то время вся площадь, занимаемая теперь густонаселенными Озерками, Удельным, Лесным, была покрыта сплошным лесом и вообще представляла дикую окраину столицы. На месте нынешней «Новосильцевской церкви» стояла грязная, чухонская корчма, крытая соломою.

Дуэль происходила на пистолетах. Выстрелы по сигналу одновременны.

Противники сошлись, по сигналу секунданта Рылеева, (известного поэта, погибшего на виселице за декабрьский бунт), на близкое расстояние и стреляли друг в друга почти в упор.

Кроме Рылеева секундантами были — известный декабрист Пестель и Николай Пражеций.

Чернов был убит наповал. Пуля Новосильцева пробила ему левый висок.

Новосильцев прожил несколько часов. Его перенесли в корчму — он в ней и умер.

Эта дуэль была последней в царствование Александра Павловича, и самой выдающейся по тому шуму, который она произвела во всех обществах Петербурга.

В 1838 году мать Новосильцева на месте корчмы соорудила церковь во имя св. Владимира и богадельню. Таким образом, это благотворительное учреждение своим существованием обязано печальному происшествию.

Деревянный дом, где была харчевня, в которой умер Новосильцев, перенесен был в сад богадельни Орлова-Новосильцева и цел до сих пор.

Место этой знаменитой дуэли отмечено. Оно находится при самом входе в парк Лесного корпуса. Два круглых гранитных камня, вроде жерновов, расставлены на дистанции, которую занимали противники во время поединка.

Утверждали, что ненависть к Новосильцеву в семье Черновых была так велика, что старик Чернов, благословляя сына Николая отомстить Владимиру Дмитриевичу, сказал ему:

— Если ты будешь, убит, то следующий по старшинству брат твой будет стреляться с Новосильцевым, если он будет убит — пойдет третий и т. д. до самого младшего, пятого. Падет последний — я сам пойду: умру, или отомщу за всех вас!..

0

4

Владимир Дмитриевич Новосильцев, потомок графов Орловых, по богатству, родству и связям принадлежал к высшему петербургскому кругу. Окончив иезуитскую школу одним из первых учеников, Новосильцев вскоре становится флигель-адъютантом. Перед ним открывалась самая блестящая карьера. Красота и веселый характер Марии Черновой, дочери бедной и незнатной помещицы, покорили Новосильцева. Он сделал предложение, которое было принято, и просил согласия своей матери на брак. Е. В. Новосильцева считала, что ее единственному сыну необходимо выбрать более удачную партию, и в письме не дала Новосильцеву разрешения на брак.

«Разочарование ли в любви или боязнь гнева матери, но только Новосильцев по получении письма, не долго думая, простился с невестой, с обещанием возвратиться скоро, и с того времени прекратил с нею все сношения». Ходили слухи о том, что Новосильцев приезжал в Петербург, но у Черновых он не появился.

Брат Марии Черновой Константин Пахомович с разрешения великого князя и государя, который «проливал слезы восхищения», отправился в Москву, разыскал Новосильцева и потребовал объяснений. Дело чуть не дошло до дуэли. Однако  Новосильцев подтвердил свое намерение жениться на Черновой, а К. Чернова во избежание недоразумений генерал-губернатор Москвы выслал из города. Приехав в Петербург, Новосильцев возобновил визиты к Черновым, но свадьба была отложена на полгода. Тем временем мать Новосильцева обратилась за помощью к фельдмаршалу графу Сакену, под началом которого в звании генерал-майора служил отец Марии Черновой. Под давлением Сакена отец присылает Новосильцеву письменный отказ от его предложения. «Подпоручик Чернов, чувствуя, что главной причиной сего был Новосильцев, сделал ему вызов», — пишет К. Ф. Рылеев в «Записке о поединке Новосильцева с Черновым». Условия поединка были назначены самые тяжелые. Секундантом К. Чернова был Рылеев. Перед дуэлью К. Чернов пишет записку, где говорит: «Дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть... Хочу кончить с собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».

Оба юноши двадцати лет на дуэли получили смертельные раны.
Тяжело страдая, Новосильцев беспокоился о том, оказана ли Чернову помощь врача, всю ночь посылал узнавать о состоянии своего «противника» и говорил, что не желал ему «ни смерти, ни страдания».

Похороны Чернова, который был одним из членов тайного общества, «послужили для первой открытой манифестации декабристов, собравшихся на них в полном составе». Хоронившие его товарищи собрали между собой 10 000 рублей для памятника, чтобы флигель-адъютант Новосильцев даже в этой траурной церемонии не мог превзойти поручика. Соперничество слышалось даже в похоронах. «Похоронный поезд его (Новосильцева) как аристократа сопровождало великое множество карет — поверить трудно; это взбудоражило все либеральные умы; решено было, когда Чернов умрет, чтобы за его гробом не смело следовать ни одного экипажа, а все, кому угодно быть при похоронах, шли бы пешком, и действительно, страшная толпа шла за этим, хоть и дворянским, но все-таки не аристократическим гробом — человек 400. Это было что-то грандиозное».

Декабрист Е. П. Оболенский вспоминал:

«Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища. Все, что мыслило, чувствовало, соединилось здесь в безмолвной процессии и безмолвно выразило сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, каждым сознаваемую и сознательно, и бессознательно; защиту слабого против сильного, скромного против гордого».

Дуэль эта носила характер общественного поединка защиты высокой идеи и вызвала широкий резонанс.

Потеряв по собственной вине единственного сына, Е. В. Новосильцева очень печалилась и, желая искупить грех, приобрела постоялый двор в Лесном, где умер ее сын и, истратив около 1 миллиона рублей, возвела на этом месте богадельню и церковь.

0

5

ДУЭЛЬ НОВОСИЛЬЦЕВА С ЧЕРНОВЫМ

В Петербурге, на Выборгской стороне, при въезде с Ланского шоссе в Лесной, на небольшой возвышенной площади, стоит каменная церковь св. Владимира, более известная под названием Новосильцевской. Название это присвоено ей потому, что она воздвигнута фрейлиной Новосильцевой на том месте, где умер ее единственный сын, флигель-адъютант Владимир Дмитриевич Новосильцев, получивший смертельную рану на дуэли с подпоручиком Семеновского полка Черновым.

О дуэли их, возбудившей в свое время много толков в тогдашнем петербургском обществе, имеются кой-какие печатные сведения, но недавно известный наш археолог и собиратель рукописей А. А. Титов сообщил нам любопытное письмо одного из близких к Новосильцевым лиц, Николая Прокофьевича Пражевского, который находился при кончине Новосильцева и подробно описал его матери последние минуты жизни ее несчастного сына[1].

Прежде, чем приведем это письмо, считаем нелишним напомнить в общих чертах о печальной катастрофе, погубившей две молодые жизни.

Екатерина Владимировна Новосильцева была старшей дочерью графа Владимира Григорьевича Орлова, родного   брата   фаворита   императрицы   Екатерины II, князя Григория Орлова, и известного графа Алексея Орлова-Чесменского.

Пожалованная почти в пеленках фрейлиной, воспитанная в строгих правилах аристократической семьи, вращаясь постоянно при дворе и в высшем круге общества в Петербурге и. Москве, она вышла в 1799 г. замуж по любви за бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева. Брак этот не был счастлив. Уже через три месяца после него брат новобрачной, граф Григорий Владимирович, писал своему зятю графу Панину, что новый член семьи возбуждает против себя всех своею вспыльчивостью и заносчивостью. Едва прошел год как супруги разошлись, и всю остальную жизнь провели врозь.

Граф Владимир Григорьевич, огорченный тем, что дочь его должна лишиться радостей семейной жизни, которые он ставил выше всего на свете, пытался однажды примирить супругов, но, будучи крайне оскорблен запальчивыми речами Новосильцева, пришел к убеждению, что с этим человеком невозможно ужиться никакому существу, хотя бы и с ангельским характером[2].

Екатерина Владимировна имела одного сына, составлявшего ее единственное утешение. Она боготворила его и посвятила всю свою жизнь заботам о нем. Когда он подрос, Новосильцева переселилась из Москвы в Петербург и отдала его в ие­зуитскую школу, считавшуюся тогда лучшим учебным заведением. В ней преподавали, как значилось в программе: «языки латинский, французский и русский, а желающим немецкий и английский, историю священную и гражданскую, древнюю и новую, баснословие, землеописание, летосчисление, словесность, риторику, логику, метафизику, различные отрасли математики, начальные основания права естественного, гражданского и политического». Курс был шестилетний, с платой по тысяче рублей в год. Но при этом тайной и главнейшей целью иезуитов было превращение русских православных детей в латинян и космополитов, православному священнику был предоставлен только один урок в неделю, Закон Божий изучался по римскому катехизису, а Евангелие и молитвы читались по-латыни[3].
Новосильцев кончил курс одним из первых и вообще подавал самые лучшие надежды.
Как и все внуки графа Владимира Григорьевича Орлова, он был очень высокого роста, красив, любил музыку, играл хорошо на кларнете, изящно танцевал и ловко дрался на рапирах[4].
По выходе из школы он поступил на службу в лейб-гусарский полк, назначен по производстве в офицеры адъютантом к главнокомандующему первой армией фельдмаршалу графу Сакену, а в 1822 году сделан флигель-адъютантом. Таким образом, ему открывалась самая блестящая карьера.

Штаб первой армии был расположен в городе Старом Быхове Могилевской губернии, где в числе других чинов проживал генерал-аудитор армии, генерал-майор Чернов с женой и дочерью. Сыновья его служили офицерами в армейских полках, и один из них, Константин, был случайно переведен в лейб-гвардии Семеновский полк, когда после раскассирования этого полка в 1824 году, вследствие возникших в нем беспорядков, он был вновь сформирован из армейских батальонов.

Черновы, были люди небогатые, простые, но весьма радушные, и штабные офицеры охотно посещали их дом, привлекаемые в особенности молоденькой Черновой, отличавшейся редкой красотой и веселым характером.

В бытность свою адъютантом графа Сакена, Новосильцев также познакомился с Черновыми, сделался их частым гостем и скоро влюбился в их дочь, которая отвечала ему взаимностью. По своим личным достоинствам, богатству и положению в свете Новосильцев был видным женихом для всякой девушки, тем более для бедной и незнатной, как Чернова. Когда Новосильцев был сделан флигель-адъютантом и уехал в Петербург, Чернова с дочерью вскоре также перебралась в столицу. Здесь молодые люди еще более сблизились, и наконец Новосильцев сделал формальное предложение. Разумеется, согласие матери и дочери было полное.
Сговор и обручение состоялись в августе 1824 года.
Новосильцев обращался с девицей Черновой как с нареченной невестой, ездил с нею один в кабриолете по городу и окрестностям и вообще в обращении с нею держал себя в той степени сближения, которая допускается только между женихом и невестой[5].

В порыве любви и очарования он забыл, что у него есть мать и дед, гордые своим происхождением и положением в свете, без согласия которых он не мог жениться.
Скоро, однако, он опомнился, написал матери и, как следовало ожидать, получил безусловный отказ и строгое приказание немедленно прекратить всякие сношения с семейством Черновых. Между тем срок, назначенный для свадьбы, приближался, и Новосильцев решил сделать попытку лично упросить мать дать согласие на его женитьбу. С этой целью, под предлогом болезни отца, он отправился в Москву, дав слово возвратиться через три недели. С дороги он писал своей невесте, но по прибытии в Москву, подчиняясь настойчивому требованию матери, прекратил переписку и не только не вернулся к назначенному времени, но оставил семейство Черновых в течение трех месяцев без всякой вести о себе.
До сведения Черновых дошло, что Новосильцев приезжал в Петербург, однако не только не был у невесты, но даже не уведомил о себе.
Это обстоятельство убедило их, что Новосильцев порвал с ними всякие отношения и избегал всяких объяснений. Тогда братья Черновы, считая честь своей сестры оскорбленной, решили потребовать удовлетворения от оскорбителя. В ноябре Сергей Чернов писал из Старого Быхова брату Константину в Петербург: «Желательно, чтобы Новосильцев был нашим зятем, но ежели сего нельзя, то надо сделать, чтобы он умер холостым, хотя сие прелестное творение заслуживает и лучшей участи».

Вследствие этого письма Константин Чернов, поехал в Москву, послав предварительно Новосильцеву вызов в весьма дерзких выражениях. По-видимому, цель поездки была известна не только великому князю Михаилу Павловичу, но и государю, и одобрена им. По крайней мере, Сергей Чернов писал по этому поводу брату: «Когда папенька узнал, что великий князь, зная, для чего ты едешь в Москву, с позволения государя, сам дозволил тебе сию поездку, то он совершенно успокоился и проливал слезы восхищения».

Мать Новосильцева, узнав о приезде Чернова и его намерениях, обратилась к посредничеству московского генерал-губернатора, князя Д. В. Голицына, который пригласил  к себе обоих противников.
После объяснений в присутствии князя Голицына и других лиц Новосильцев объявил, что никогда не оставлял намерения жениться на Черновой, после чего Чернов извинился в том, что сомневался в его честности.
Мать Новосильцева тогда же письменно изъявила родителям Черновой о своем согласии на брак сына с их дочерью.
Новосильцев дал обещание совершить свадьбу в течение шести месяцев, говоря, что отлагает ее единственно потому, чтобы не дать повода говорить, будто он вынужден к тому угрозами.  Казалось, дело приняло  благоприятный оборот, и Новосильцев и Чернов возвратились в Петербург. Однако же вскоре Новосильцев вдруг сделал Чернову вызов, ссылаясь на будто бы разглашаемые им слухи, что он принудил его жениться. После нового объяснения Но­восильцев удовлетворился уверением Чернова, что тот не распускал подобных слухов, и подтвердил при посредниках, что, согласно ранее данному обещаю, женится в течение назначенного времени.

Когда истек срок исполнения обязательства, Чернов потребовал, чтобы Новосильцев отправился к его отцу в Старый Быхов, где находились также и его мать с сестрой, и там обвенчался. Новосильцев снова письменно подтвердил свое обещание, но медлил отъездом. В это время Чернов получил от отца письмо, в котором тот извещал, что фельдмаршал граф Сакен, очевидно, по просьбе матери Новосильцева, под угрозой больших неприятностей, заставил его послать Новосильцеву письменный отказ.
Тогда Константин Чернов, 8 сентября, сделал Новосильцеву формальный вызов, который и был принят.

Секундантами со стороны Чернова были полковник Герман и родственник Черновых поэт К. Ф. Рылеев, а со стороны Новосильцева ротмистр Реад и подпоручик Шипов[6].

Условия дуэли были установлены самые тяжелые:
1) стреляться на барьер, дистанция восемь шагов с расходом по пяти;
2) дуэль кончается первою раною при четном выстреле, в противном случае, если раненый сохранил заряд, то имеет право стрелять, хотя лежащий; если же того не будет в силах сделать, то поединок полагается вовсе и навсегда прекращенным;
3) вспышка не в счет, равно осечка; секунданты обязаны в таком случае оправить кремень и подсыпать пороху;
4) тот, кто сохранил последний выстрел, имеет право подойти сам и подозвать своего противника к назначенному барьеру.

Отправляясь на поединок, Константин Чернов оставил следующую записку:

«Бог волен в жизни, но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть, и потому прошу господ секундантов моих объявить всем родным и людям благомыслящим, которых мнением дорожил я, что предлог теперешней дуэли нашей существовал только в клевете злоязычия и в воображении Новосильцева. Я никогда не говорил пред отъездом в Москву, что сбираюсь принудить его к женитьбе на моей сестре. Никогда не говорил я, что к тому принудили его по приезде, и торжественно объявляю это словом офицера. Мог ли я желать себе зятя, которого бы можно было по пистолету вести под венец? Захотел ли бы я подобным браком сестры обесславить свое семейство? Оскорбления, нанесенные моей фамилии, вызвали меня в Москву, но уверения Новосильцева в неумышленности его поступка заставили меня извиниться перед ним в дерзком моем  письме к нему и, казалось, искреннее примирение окончило все дело. Время показало, что это была одна игра, вопреки заверения Новосильцева и ручательства благородных его секундантов[7]. Стреляюсь на три шага как за дело семейственное, ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть я паду, но пусть падет и он в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».

Дуэль состоялась 10 сентября, в 6 часов утра, за Выборгской заставой, в Лесном; оба противника выстрелили одновременно друг в друга на расстоянии нескольких шагов, и оба были смертельно ранены.

Чернов был отвезен на свою квартиру в Семеновских казармах Рылеевым, а Новосильцев перенесен в ближайшую от места дуэли харчевню, где и умер после жестоких страданий.

Приводим письмо Пражевского к матери Новосильцева, находившейся в Петербурге и ничего не знавшей о предстоящей дуэли, которую сын тщательно от нее скрывал.

«Милостивая государыня Екатерина Владимировна!

Приступая к исполнению поручения вашего, состоящего в описании всех происшествий, относящихся к милому незабвенному сыну вашему со времени полученной им раны до последней минуты его жизни, сожалею о том, что Провидение не одарило меня теми способностями, с коими мог бы я изобразить во всем величии твердость духа и спокойствие, с которыми добродетельный двадца­типятилетний юноша ожидал своей кончины. Истина вознаградит недостаток красноречия — вы желали первой.

Кажется, не излишним будет напомнить вам, что милый юноша 9 сентября, в вечеру пред роковым днем, дабы сколь можно более успокоить вас и отклонить самомалейшее с вашей стороны подозрение о решенном уже наутро поединке, занимался у вас весь вечер с г. Лизогубом музыкою так покойно, что ни вам, ни окружающим—никому не могло прийти на мысль, что выражающий приятные звуки кларнета юноша через несколько часов должен идти на смерть. Так готовится встретить оную душа праведная. 10-го числа, на рассвете, узнал я о месте поединка и поспешно отправился туда с гг. Васильцовским и Лизогубом. Лишь только приблизились мы к месту, то услышали выстрел, а за ним минуты через две и другой. Здесь уже мы бежали на помощь. Слова, произнесенные сыном вашим довольно громко: «Ах, Боже мой! Пособите ему, удостоверьте нас, что он жив». Вслед за сим встретили мы и его самого, идущего довольно твердо. Секундант, державший его за руку, сказал нам: «Поддерживайте его, у него пуля в боку». «Да,—сказал нам незабвенный юноша, улыбаясь,—я ранен и, кажется, не легко». Более трехсот шагов шел он, поддерживаемый нами, до ближайшего дома и говорил: «Не понимаю, каким образом нанес я жестокий удар Чернову». Владимир Дмитриевич, ране­ный уже в бок пулею, которая там и осталась, выстрелил, и пуля, попав Чернову в правый бок лба, повергла его на землю полумертвым. Войдя в дом, пустили благородному юноше кровь. В это время сделался с ним обморок, продолжавшийся не более двух минут. По перевязке раны и правой руки, из коей пущена была кровь, мы его подняли и думали проводить до кареты, но он, вышед в другую комнату, начал падать, просил нас его положить, говоря, что внутренность его как в огне и что малейшее движение удваивает его страда­ния. Тогда, положив его на наши шинели и видя, что страдания его увеличиваются, мы отложили предположение наше везти его в город, отыскали кровать с постелью и, переложив его с трудом на оную, поставили в отдельную комнату. Вслед за сим привезен был доктор Аренд, который, осмотрев рану страдальца, объявил нам, что рана смертельна, и что из тысячи подобных выздоравливает один. Убийственный приговор доктора привел нас в отчаяние, но мы старались скрывать оное от больного. Страдания его между тем увеличивались, и он объявил нам с твердостию, что не надеется уже встать с постели, просил священника, за которым послали человека; посланный не в дальнем расстоянии встретил едущего священника, остановя, просил его воротиться за Святыми Дарами, в ответ получил, что он их везет к больному, и согласился прежде посетить нашего возлюбленного страдальца.  Исполнив долг христианский, незабвенный юноша, прекрасное чело коего покрыто было смертною бледностию, сказал нам: «Итак, пришел мой конец. Ежели за некоторую неоснователь­ность поступка моего относительно семейства Черновых, в который вовлечен я был неопытностью моею, должен  заплатить  жизнию,  то  без  ропота  переношу предназначение неисповедимых судеб. Умираю с чистою совестию. Каков Чернов? — продолжал он,— ради Бога, узнайте. Невольно нанесенная мною ему рана терзает меня жестоко». Для успокоения страдальца мы объявили ему,  что  Чернов  получил  от пули сильную рану в голову, но что жизнь его вне опасности. «Слава Богу!—воскликнул благородный юноша.— Ни смерти, ни страдания я ему не желал. Не известно ли вам,— говорил он,— что делается с маменькою? Происшествие это нанесет ей жестокий удар. Как бы я желал с нею видеться!» Помышляя о спасении его и зная, что свидание ваше с ним к страданиям от раны прибавило бы ему страдания душевные,   мы  объявили,  что,  когда  он  получит облегчение,  тогда  перевезем его  в город,  а до того надобно отложить намерение видеться с маменькою, что мы  имеем  об вас известие,  и  что  вы,  при  всем огорчении вашем, согласны отложить свидание на несколько дней.  Разнесшийся в городе слух о поединке привлек к нам с посещениями добрых приятелей и знакомых милого юноши. Непритворное всех участие ободряло его, и когда к ночи все разъезжались, он сказал нам: «Участие, приемлемое во мне людьми, известными по правилам  чести  и  благородства,  доказывает,  что я умел исполнить долг свой. Ежели кто-нибудь, не зная меня, мог усомниться в этом, то настоящий опыт выведет того из заблуждения. Впрочем, при последних уже, может быть, минутах жизни могу сказать смело, что чистый в совести моей не страшусь клеветы». В ночь посылал узнавать о положении  Чернова.  К рассвету только начал понемногу засыпать, но страдания препятствовали, и сон был прерывающийся, так что и четверти часа сряду он не мог уснуть. На другой день (11-го числа) милый юноша обрадован был привезенными ему мною об вас известиями. Я отлучился от него к вам на несколько минут. Удвоившееся число посетителей веселило его немало. В полдень мы его приподняли, дабы дать несколько отдохнуть левому его плечу, на котором лежал он более тридцати часов неподвижно. Как в сей день надежда нас несколько оживила, то предложили некоторые участвующие призвать сестру милосердия для хождения за ним, он, вслушавшись, сказал: «Разве покуда я не с матушкою, а если Бог, позволит мне соединиться с нею, то никакой сестры милосердия не нужно будет, любовь ее всех заменит». В этот день съел он несколько ложек бульону, а к вечеру выпил полчашки чая; с посетителями разговаривал твердым голосом, а с некоторыми даже шутил. Большая часть их, видя спокойствие больного, не жаловавшегося ни один раз на свои страдания, не полагали его раненым смертельно. Три раза посылал он узнавать о здоровьи Чернова. В ночь сон был равно прерывающийся, и 12-е число проведено было одинаково с днем предыдущим. Известие о вас имел он от ездившего для свидания с вами г. Васильцовского. В ночь на 13-е число уснул он сряду часа три и поутру казался несколько посвежее, и глаза чище; поворотясь же без помощи на правую сторону, дал он нам большую надежду к выздоровлению, хотя столь скорое возвращение сил и приметное уменьшение страданий несколько нас тут же и устрашало, но молодость, его хорошее здоровье, коим всегда он наслаждался, давали повод думать, что если пуля не повредила внутренностей, то рана сама по себе хотя и тяжелая, но может быть несмертельна.

Доктор Аренд поехал к вам в этот день, что удвоило наши надежды. К вечеру слабость сделалась сильнее, и мы, полагая, что оная происходила от того, что он много разговаривал с посетителями, в сей вечер их не принимали. Во всю ночь с 13-го на 14-е число он не засыпал и даже тосковал. Открывшаяся боль в правом плече показала, что печень повреждена. Мы не оставляли его ни на минуту и провели возле его постели всю ночь: доктор Аренд, г. Васильцовский, брат мой и я. Жажда у больного была чрезмерна. «Кажется мне,— говорил он,— что это последняя для меня ночь и что до следу­ющей расстанусь с вами навеки». Благодаря нас за попечения об нем, говорил он: «Боже мой! Как я счастлив! Ни в утешениях дружбы, ни в пособиях медицины недостатка не имею, но Чернов, может быть, нуждается и в простом фельдшере, как бы я желал облегчить участь его!» Поутру, 14-го числа, слабость не уменьшалась, а к полудню увеличилась, и он потребовал священника, чтобы исполнить вторично долг христианский. Сохраняя память и спокойствие, он говорил, что свет померкает в глазах его до того, что иногда нас не узнает, что чувствует последние свои минуты, и что желал бы проститься с вами и получить ваше благословение. Мы старались ободрять его, а доктор сказал ему: «Когда вы уснете несколько, то я дам вам бульону».— «Дайте теперь,— отвечал он,— если считаете нужным, после будет поздно. Сон мой будет вечный сон». Это было в исходе первого часа пополудни. Сидя у его постели и держа охладевающую его руку, я не переставал утешать его выздоровлением, но он, вынув из моей руки свою руку и укусив себя прежде за один палец, а потом за другой, сказал мне: «Видите ли, что я не чувствую никакой боли, я уже полумертвый. Напрасно утешаете вы меня выздоровлением, на жизнь и на смерть смотрю я равнодушно». Расставаясь с жизнью, продолжал он с необыкновенным спокойствием: «Сокрушаюсь только о том, что кончиною моею наношу жесточайший удар моим родителям, но вы знаете все происшествие, удостоверьте их, что я не искал смерти, но честь требовала, чтобы я дрался, я уверен, что для них легче будет видеть меня в гробе, нежели посрамленного, и что они простят мой поступок, судьбами мне предназначенный».

За сим прощался он со всеми окружающими и потом  замолчал. Дыхание спиралось в груди его. Мы неподвижные с благоговением взирали на героя-христианина, героя чести и добродетели. Он лежал на спине и, подымая ко мне руки, сказал слабым голосом: «Пособите мне поворотиться на правый бок, мне легче будет скончаться».

Оцепенелый от горести и удивления, я наклонился; он обнял меня за шею охладелыми руками, поворотился на бок, произнес несколько раз тихо: «Ma pauvre mere» — и, закрыв глаза, испустил на руках моих последний вздох в час и двадцать минут пополудни. Кончина незабвенного юноши есть кончина праведника. Это был тихий, ничем не возмущаемый сон. Мир праху твоему, юноша добродетельный, жертва друзей вероломных и корыстолюбцев неистовых!

Вера, утешительница душ праведных, вашей подобных, и память добрых дел незабвенного сына вашего могут поддержать вас в горести, ни с какою в мире несравненною. Примером вашим покажите неверующим, какова сила веры.

Не предавайте забвению искреннего друга милого юноши, человека, искренно разделяющего горесть вашу и пребывающего навеки с чувствами душевного к вам уважения,

Николая Пражевского».

Что касается Чернова, то об его последних минутах сохранился рассказ декабриста, князя Евгения Оболенского[8].

«По близкой дружбе с Кондратием Федоровичем Рылеевым, я и многие другие приходили к Чернову, чтобы выразить ему сочувствие к поступку благородному, через который он вступился за честь сестры как жертвы того грустного предрассудка, который велит кровью смыть запятнанную честь. Предрассудок общий и чуждый духа христианского. Им ни честь не восстановляется, и ничто не разрешается, но только удовлетворяется общественное мнение, которое с недоверчивостью смотрит на того, кто решится не подчиниться общему закону. Свежо еще в памяти у меня мое грустное посещение: вхожу в небольшую переднюю, меня встретил Кондратий Федорович, я вошел и, признаюсь, совершенно потерялся от сильного чувства, возбужденного видом юноши, так рано обреченного на смерть; кажется, я взял его руку и спросил, как он себя чувствует. На вопрос ответа не было, но последовал другой, который меня смутил. Много лестных слов, мною незаслуженных (я лично не был знаком с Черновым), сказал мне умирающий в избытке сердечной теплоты. Молча я пожал ему руку, сказав ему то, что сердцем выговорилось в этот торжественный час, хотел его обнять, но не смёл коснуться его, чтобы не потревожить его раны, и ушел в грустном раздумьи. За мною вошел А. И. Якубович, один из кавказских героев, раненный пулей в лоб, приехавший в Петербург для излечения от раны, выдержавший операцию трепанирования черепной кости и громко прославленный во многих кругах за его смелый и отважный характер и за многие доблестные качества, засвидетельствованные кавказскою боевою жизнью. По обыкновению, Якубович сказал Чернову речь. Ответ Чернова был скромен в отношении к себе, но он умел сказать Якубовичу то слово, которое коснулось тонкой струны боевого сердца нашего кавказца, он вышел от него со слезами на глазах, и мы молча пожали друг другу руки. Скоро не стало Чернова, с миром высшим отошел он в вечность. Его мать не знала о горестной судьбе возлюбленного сына, кажется, что он не желал, чтобы сообщили ей, а в особенности сестре то грустное событие, которого исход был так близок и так неизбежен. Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова, и товарищи вынесли гроб и понесли в церковь. Длинной вереницей тянулись и знакомые и незнакомые воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища: все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выражало сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, которую всякий сознавал и сознательно и бессознательно: защиту слабого против сильного, скромного против гордого. Так мыслят здесь, на земле, с земными помыслами! Высший суд, испытующий сердца, может быть, видит иначе и там на, небеси давно уже соединил узами общей вечной любви тех, которые здесь примириться не могли»[9].

Новосильцева перевезла тело сына в Москву и похоронила его в склепе в Новоспасском монастыре, заготовив себе место возле его могилы. Оплакивая невознаградимую утрату, в которой сама была виновата, она отдалась вся молитве и делам благотворения и до самой кончины не снимала глубокого траура. Кроме церкви, митрополита Филарета и самых близких родных, Новосильцева нигде не бывала и первое время даже никого не хотела видеть. В отчаянии она говорила Филарету:

— Я убийца моего сына, помолитесь, владыка, чтобы я скорее умерла.

— Если вы почитаете себя виновною,— отвечал Филарет,— то благодарите Бога, что он оставил вас жить, дабы вы могли замаливать ваш грех и делами милосердия испросили утешение души своей и вашего сына; желайте не скорее умереть, но просите Господа продлить вашу жизнь, чтобы иметь время молиться за себя и за сына.

Бывая часто у Филарета на Троицком подворье, Новосильцева всегда стояла во время службы в темной комнатке, смежной с церковью, и молилась у окошечка, проделанного в церковь[10].

На месте дуэли, в парке Лесного института поставлены два гранитные круглые камня, о печальном значении которых едва ли кто теперь знает. В 1833 году Новосильцева приобрела харчевню, где умер ее сын, построила вместо нее церковь во имя св. Владимира и при ней богадельню, в сад которой и перенесена харчевня, сохранившаяся до сих пор. Покупка земли, постройка церкви и богадельни обошлись Новосильцевой около миллиона рублей. Церковь каменная, с одним престолом, план и фасад ее составлен архитектором Шарлеманем, а образа писаны профессором Веги и известным художником Воробьевым[11].

[1] Письмо это сохранилось в бумагах настоятеля Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря, архимандирта Иннокентия, пользовавшегося особенным расположением графини А. А. Орловой-Чесменской и находившегося с нею в переписке. На обложке этого письма рукой Иннокентия сделана следующая надпись: «Получено при письме гр. А. А. Орловой о несчастной кончине ее племянника».

[2]  Биографический очерк графа  В. Г. Орлова. Составлен графом В. Орловым-Давыдовым. СПб. 1878. Ч. 2, стр. 138.

[3] Иезуиты в России. Морошкина. СПб. 1870. Ч. 2, стр. 122—135

[4] Биографический очерк графа В. Г. Орлова. Ч. 2, стр. 297

[5] Воспоминания о К. Ф. Рылееве князя Е. Оболенского. Сборник «Девятнадцатый век». Ч.1, стр. 317

[6] Записка Рылеева о поединке Новосильцева с Черновым. Сочинения Рылеева. Изд. 1872 г. Стр. 346

[7] В несостоявшейся в Москве дуэли секундантами со стороны Новосильцева были приглашены П. Л. Давыдов и А. И. Бартенев

[8] Воспоминание о К. Ф. Рылееве. Сборник «Девятнадцатый век» Ч. I, стр. 318

[9] По убеждению Рылеева, Чернов вошел в состав членов тайного общества «Союз благоденствия», и его похороны послужили для первой открытой манифестации декабристов, собравшихся на них в полном составе.

[10] «Рассказы бабушки». Д. Благово. СПб. 1885, стр. 390

[11] Историко-статистическое описание Петербургской епархии. Выпуск седьмой, стр. 376

0

6

Записка о поединке Новосильцева с Черновым

«Летом в прошлом 1824 году флигель-адъютант Новосильцев, познакомясь в семействе генерал-майорши Черновой, находившейся тогда в имении своем близ села Рождествена, объяснил ей желание свое жениться на ее дочери и, объявив ей и прибывшему туда мужу ее генерал-майору Чернову, что имеет на то дозволение своих родителей, получил их согласие. Сговор и домашнее обручение сделаны были в августе месяце того года, а вскоре и свадьба назначена; но при наступлении сего времени Новосильцев под предлогом болезни отца своего отправился в Москву, дав слово возвратиться чрез три недели. С дороги писал он своей невесте, но по прибытии в Москву прекратил переписку и не только не возвратился к назначенному времени, но оставил семейство Черновых в течение трех месяцев без всякой вести. В продолжение сего времени Новосильцев приезжал в Петербург, но не только не был у невесты, но даже не уведомил о себе письменно. Лейб-гвардии Семеновского полка подпоручик Чернов, брат невесты, в декабре месяце 1824 года отправился в Москву, желая объясниться в сем деле с поручиком Новосильцевым и положить конец оному. В Москве, после объяснения их обоих по сему делу, Новосильцев объявил Чернову в присутствии военного генерал-губернатора и некоторых известных особ с обеих сторон, что никогда не оставлял намерения жениться на Черновой; после чего Чернов, называя его женихом сестры своей, извинился, что сомневался в его честности. Мать Новосильцева тогда же письменно изъявила родителям Чернова согласие на брак своего сына с их дочерью. Новосильцев дал обещание совершить свадьбу в течение шести месяцев, желая отложить оную, как говорил он, для того, дабы не дать поводу думать, что он был к тому вынужден, и Чернов принят был матерью и семейством Новосильцева как родной, пробыл в Москве около месяца и отправился в Петербург, куда поехал также и Новосильцев. Вскоре по прибытии их в Петербург Новосильцев сделал вызов Чернову за разглашенные будто бы сим последним слухи, что принудил его жениться. Чернов объяснил ему, что не только никогда не распускал таких слухов, но и не имел к сему намерения; Новосильцев удовольствовался сим объяснением и объявил при посредниках, что дело их остается в том положении, в коем оно в Москве находилось, т. е. что он женится в течение уреченного времени.

Хотя по всем вышепрописанным обстоятельствам все семейство Черновых не желало более иметь зятем Новосильцева, но подпоручик Чернов, по истечении положенного времени, желая дать сему делу приличный конец, требовал, чтобы Новосильцев отправился к отцу его в Могилев и там бы кончил оное, на что Новосильцев и дал письменное обещание. Подпоручик Чернов, не видя еще исполнения сего обещания, узнал, что отец его вынужден был сторонними средствами прислать Новосильцеву письменный отказ и что по сему случаю имел генерал-майор Чернов сильное огорчение. Подпоручик Чернов, чувствуя, что главною причиною сего был Новосильцев, сделал ему вызов 8 числа сего месяца, а 10 числа в 6 часов утра они стрелялись на пистолетах за Выборгскою заставою, и оба опасно ранены. Обстоятельства, в сей записке изложенные, основаны большею частию на письменных доказательствах и известны по изустным объяснениям самого подпоручика Чернова и некоторых других особ, заслуживающих вероятия.

Сентября 1825 г.».[15][16]

0

7

П. И. Бартенев
  Из предисловия к публикации «Бумаг о поединке Новосильцева с Черновым» в сборнике «Девятнадцатый век».

«В августе 1824 г<ода> старик-отец Чернова уже собирается из Старого Быхова на свадьбу дочери. В ноябре того же года Сергей Чернов пишет брату Константину о необходимости отмщения: „Желательно, чтобы Новосильцев был наш зять; но ежели сего нельзя, то надо делать, чтоб он умер холостым, хотя сие прелестное творение заслуживает и лучшей участи“. В январе 1825 назначен поединок, по вызову Чернова, но он устранен в Москве (куда К. Чернов нарочно ездил) обещанием Новосильцева жениться и согласием матери на его брак. „Папинька и маминька недовольны твоей поспешной поездкой в Москву, — писал брату в Петербург Сергей Чернов от 13 января. — ибо когда мы там появились, то мать Владимира Дмитриевича (Новосильцева) тотчас известила главнокомандующего (гр. Сакена), который призывал папиньку и удивлялся, что его дети осмелились делать такой противозаконный поступок. Когда папинька узнал, что Великий Князь, зная, для чего ты едешь в Москву, с позволения Государя, сам тебе дозволил сию поездку, то он совершенно успокоился и при моих рассказах проливал слезы восхищения“. Но Новосильцеву самому не хотелось уже ехать в Старый Быхов к невесте. Он служил в лейб-гусарах и был одним из блестящих флигель-адъютантов. „Государь сердит за что-то на Владимира Дмитриевича (март 1825 г<ода>), — писал Сергей Чернов своему брату, — и не принял его, когда сей пришел являться“. Чернов написал ему оскорбительное письмо, и на этот раз (в июне 1825 г<ода>) сам Новосильцев в Москве вызвал его драться (у Пресненской заставы). Роковая встреча была отстранена князем Д. В. Голицыным: Новосильцев снова дал обещание жениться не позже пяти месяцев, и в Старый Быков отправлены успокоительные письма от родителей жениха. Но сей последний снова прибег к уклончивым ответам и на письменный вопрос Рылеева отвечал письмом к К. Чернову (15 августа), в котором говорил, что дело будет улажено исключительно между ним и родителями невесты, что посторонние не должны в него мешаться, что в сентябре он получит отпуск и поедет в Могилевскую губернию. Последствием были вызов со стороны Чернова и окончательный поединок».[17]

0

8

Оболенский Евгений Петрович
   

Из «Воспоминаний о Кондратии Фёдоровиче Рылееве»

«К этому же времени, т. е. к половине 1824 года, должно отнести грустное событие, в коем Рылеев принимал участие как свидетель и которое грустно отозвалось в обществе того времени. Это была дуэль между офицерами лейб-гвардии Семеновского полка Черновым и лейб-гв<ардии> гусарского Новосильцевым. Оба были юноши с небольшим 20-ти лет, но каждый из них был поставлен на двух, почти противоположных, ступенях общества. Новосильцев — потомок Орловых, по богатству, родству и связям принадлежал к высшей аристократии. Чернов, сын бедной помещицы Аграфены Ивановны Черновой, жившей вблизи села Рождествена в маленькой своей деревушке, принадлежал к разряду тех офицеров, которые, получив образование в кадетском корпусе, выходят в армию. Переводом своим в гвардию он был обязан новому составу л<ейб>-гв<ардии> Семеновского полка, в который вошло по целому баталиону из полков: императора австрийского, короля прусского и графа Аракчеева. Между тем у Аграфены Ивановны Черновой была дочь замечательной красоты. Не помню, по какому случаю Новосильцев познакомился с Аграфеной Ивановной, был поражен красотою ее дочери и после немногих недель знакомства решился просить ее руки. Согласие матери и дочери было полное. Новосильцев и по личным достоинствам, и по наружности мог и должен был произвести сильное впечатление на девицу, жившую вдали от высшего, блестящего света. Получив согласие ее матери, Новосильцев обращался с девицей Черновой как с нареченной невестой; ездил с нею один в кабриолете по ближайшим окрестностям и в обращении с нею находился на той степени сближения, которая допускается только жениху с невестой. В порыве первых дней любви и очарования он забыл, что у него есть мать, строгая Екатерина Владимировна, кавалерственная дама, рожденная графиня Орлова, без согласия которой он не мог и думать о женитьбе. Скоро, однако ж, он опомнился, написал к матери и, как можно было ожидать, получил решительный отказ и строгое приказание немедленно прекратить всякие сношения с невестой и семейством. Разочарование ли в любви, или боязнь гнева матери, или другая скрытая причина, но только Новосильцев по получении письма не долго думал, простился с невестой с обещанием возвратиться скоро и с того времени прекратил с нею все сношения. Кондратий Федорович был связан узами родства с семейством Черновых. Чрез брата невесты он знал все отношения Новосильцева к его сестре. После долгих ожиданий, в надежде, что Новосильцев обратится к нареченной невесте, видя, наконец, что он совершенно ее забыл и, видимо, ею пренебрегает, Чернов, после соглашения с Рылеевым, обратился к нему сначала письменно, а потом и лично с требованием, чтобы Новосильцев объяснил причины своего поведения в отношении его сестры. Ответ был сначала уклончивый, потом с обеих сторон было сказано, может быть, несколько оскорбительных слов, и, наконец, назначена была дуэль по вызову Чернова, переданному Новосильцеву Кондратием Федоровичем. День назначен, противники сошлись, шаги размерены, сигнал подан, оба обратились лицом друг к другу, оба опустили курки, и оба пали, смертельно раненные, обоих отвезли приближенные в свои квартиры — Чернова в скромную офицерскую квартиру Семеновского полка, Новосильцева в дом родственников. Кондратий Федорович отвез Чернова и не отходил от его страдальческого ложа. Близкая смерть положила конец вражде противников. Каждый из них горячо заботился о состоянии другого. Врачи не давали надежды ни тому, ни другому. Еще день, много два, и неизбежная смерть должна была кончить юную жизнь каждого из них. Оба приготовились к смертному часу. По близкой дружбе с Кондратием Федоровичем я и многие другие приходили к Чернову, чтобы выразить ему сочувствие к поступку его благородному, в котором он, вступаясь за честь сестры, пал жертвою того грустного предрассудка, который велит кровью омыть запятнанную честь. Предрассудок общий, чуждый духа христианского! Им ни честь не восстановляется и ничто не разрешается, но удовлетворяется только общественное мнение, которое с недоверчивостью смотрит на того, кто решается не подчиниться общему закону. Свежо еще у меня в памяти мое грустное посещение. Вхожу в небольшую переднюю, меня встретил Кондратий Федорович. Он вошел к страдальцу и сказал о моем приходе; я вошел и, признаюсь, совершенно потерялся от сильного чувства, возбужденного видом юноши, так рано обреченного на смерть; кажется, я взял его руку и спросил: „Как он себя чувствует?“ На вопрос ответа не было, но последовал другой, который меня смутил. Много лестных слов, не заслуженных мною (я лично не был знаком с Черновым), сказал мне умирающий. В избытке сердечной теплоты, молча пожал я ему руку, сказал ему то, что сердцем выговаривалось в этот торжественный час, хотел его обнять, но не смел коснуться его, чтобы не потревожить его раны, и ушел в грустном раздумье. За мною вошел Александр Иванович Якубович <…>. По обыкновению Александр Иванович сказал Чернову речь; ответ Чернова был скромен в отношение к себе, но он умел сказать Якубовичу то слово, которое коснулось тонкой струны боевого сердца нашего кавказца. Он вышел от него со слезою на глазах, и мы молча пожали друг другу руки. Скоро не стало Чернова, с миром высшим отошел он в вечность. В то же время не стало и Новосильцева. Мать и родные услаждали его последние минуты. В печальной колеснице, в сопровождении близких отвезли его гроб в родовой склеп куда-то далеко от Петербурга. Мать Чернова не знала о горестной судьбе возлюбленного сына. Кажется, он не желал, чтобы сообщили ей и в особенности сестре то грустное событие, которого исход был так близок и так неизбежен. Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова. Товарищи вынесли его и понесли в церковь. Длинной вереницей тянулись и знакомые и незнакомые, пришедшие воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища. Все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выразило сочувствие к тому, кто собою выразил идею общую, каждым сознаваемую и сознательно и бессознательно, идею о защите слабого против сильного, скромного против гордого. Так здесь мыслят на земле с земными помыслами! Высший суд, испытующий сердца, может быть, видит иначе; может быть, там, на небесах, давно уже соединил узами общей, вечной любви тех, которые здесь примириться не могли».

<Написано в 1856 году> {779, с. 83–85}.
Воспоминанія князя Евгенія Петровича Оболенскаго

0

9

Предсмертная записка Чернова
(Писана рукою Александра Бестужева)

«Бог волен в жизни; но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности обещает мне смерть, и потому прошу г-д секундантов моих объявить всем родным и людям благомыслящим, которых мнением дорожил я, что предлог теперешней дуэли нашей существовал только в клевете злоязычия и в воображении Новосильцева. Я никогда не говорил перед отъездом в Москву, что собираюсь принудить его к женитьбе на сестре моей. Никогда не говорил я, что к тому его принудили по приезде, и торжественно объявляю это словом офицера. Мог ли я желать себе зятя, которого бы можно было по пистолету вести под венец? Захотел ли бы я подобным браком сестры обесславить свое семейство? Оскорбления, нанесенные моей фамилии, вызвали меня в Москву; но уверение Новосильцева в неумышленности его поступка заставило меня извиниться передним в дерзком моем письме к нему и, казалось, искреннее примирение окончило все дело. Время показало, что это была одна игра, вопреки заверения Новосильцева и ручательства благородных его cекундантов.[18] Стреляюсь на три шага, как за дело семейственное; ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».[19]

0

10

Условия дуэли флигель-адъютанта Новосильцова с поручиком Черновым

https://img-fotki.yandex.ru/get/1344949/199368979.1a8/0_26f624_ddca327a_XXL.jpg

«Мы, секунданты нижеподписавшиеся, условились:

1) Стреляться на барьер, дистанция восемь шагов, с расходом по пяти.

2) Дуэль кончается первою раною при четном выстреле; в противном случае, если раненый сохранил заряд, то имеет право стрелять, хотя лежащий, если же того сделать будет не в силах, то поединок полагается вовсе и навсегда прекращенным.

3) Вспышка не в счет, равно осечка. Секунданты обязаны в таком случае оправить кремень и подсыпать пороху.

4) Тот, кто сохранил последний выстрел, имеет право подойти сам и подозвать своего противника к назначенному барьеру.

Полковник Герман.

Подпоручик Рылеев.

Ротмистр Реад.

Подпоручик Шипов».[20]

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » НОВОСИЛЬЦОВ Владимир Дмитриевич.