Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » РОДЗЯНКО Аркадий Гаврилович.


РОДЗЯНКО Аркадий Гаврилович.

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

АРКАДИЙ ГАВРИЛОВИЧ РОДЗЯНКО

https://img-fotki.yandex.ru/get/361712/199368979.122/0_245eda_c98bbf9_XL.jpg

(1793 — 1846).

Отставной капитан.

Поэт.

Отец — маршал дворянства Хорольского повета, секунд-майор Гавриил Васильевич Родзянко (р. 1754), мать — Марфа Михайловна Шрамченко (р. 1772). Четыре брата и две сестры.

Воспитывался в Московском университетском пансионе.

В службу вступил портупей-юнкером в л.-гв. Егерский полк — 1814, прапорщик — 24.1.1818, в чине поручика переведен в Орловский пехотный полк штабс-капитаном — 6.4.1819, вышел в отставку капитаном — 3.3.1821.

Поселился затем в своем полтавском имении Веселом Подоле близ Хорола, где и умер.

В Петербурге вращался в литературных кругах, принимал участие в «Беседе любителей российского слова», член общества «Зеленая лампа», действительный член Общества учреждения училищ по методе взаимного обучения.

С юности писал стихи, которые печатались в разных периодических изданиях и сборниках, пользовался известностью талантливого поэта, некоторые его произведения были эротического содержания, что дало повод А.С. Пушкину, посвятившему ему стихотворения «Прости, украинский мудрец» и «Ты обещал о романтизме», назвать его «Пироном Украины». За свои литературные произведения был избран в действительные члены Вольного общества любителей российской словесности (1825).

Членом тайных обществ декабристов не был, назван в показаниях декабриста С.П. Трубецкого членом общества «Зеленая лампа».
Следственный комитет оставил это без внимания.

Жена — Надежда Иоакимовна Клевцова.

Дети: Марфа (р. 14.11.1833);

Мария (р. 2.04.1835);

Вадим (р. 1.05.1836);

Гаврила (р. 17.05.1843);

Всеволод (р. 17.04.1845).

ВД, I, 54.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

РОДЗЯНКО Аркадий Гаврилов.

По показанию князя Трубецкого, Родзянко принадлежал к числу членов Общества Зеленой лампы, учрежденного Всеволожским и получившего название сие от лампы, висевшей в зале дома Всеволожского, где собирались члены. По изысканию Комиссии оказалось, что предметом сего общества было единственно чтение вновь выходящих литературных произведений и что оно уничтожено еще до 1821 года.
Комиссия, видя, что общество сие не имело никакой политической цели, оставила оное без внимания.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/964814/199368979.122/0_245edb_2db85f37_XXL.jpg

Т.Г.Шевченко. Портрет Гаврила Родзянко.
Бумага, акварель. [Веселый Подол].
[24 июля – 19 августа 1845]. Национальный музей Тараса Шевченко.

Слева внизу карандашом подпись автора: Т. Шевченко.

По данным инвентарной карточки Галереи картин Т. Г. Шевченко (Харьков), на паспарту с рисунком, которое не сохранилось, рукой неизвестного была надпись тушью:

Рисунокъ Т. Г. Шевченка, написанъ въ Родзянкахъ Хорольск. у. П. губ. изображенъ малолетний сынъ Арк. Родзянки Гавріилъ. Пожертвованъ музею въ 1911 году Гавріиломъ Арк. Родзянкомъ.

Портрет датирован по сопоставлению следующих данных: по записи в «Журнале» от 20.VII 1857 г., Т. Г. Шевченко с 20 по 23.VII 1845 г. был на Ильинской ярмарке в Ромнах, где и познакомился с одним из Родзянок. Очевидно, с ним поехал в с. Веселый Подол, Хорольского уезда, Полтавской губ. (ныне Семеновского р-на, Полтавской обл.).

19.VIII Шевченко был уже в Переяславе у врача А. Козачковского [см. «Киевский телеграф», К., 1875, № 25], а 26.Х в письме к А. Родзянко Шевченко выразил сожаление, что оставил Веселый Подол.

О знакомстве Шевченко с названной семьей и пребывании его в с. Веселый Подол свидетельствует и запись в «Журнале» от 9 июля 1857 г.

Предыдущие места хранения: собственность Г. А. Родзянко; Харьковский университет, Исторический музей им. Г. С. Сковороды в Харькове, Галерея картин Т. Г. Шевченко, Харьков.

Е. А. Середа

0

4

АРКАДИЙ РОДЗЯНКО

Споры

Голов сто, мнений сто, год новый, вкус иной;
Что город, то устав, всё шатко под луной,
Мысль ближних для себя, мой друг, исследуй здраво;
В сем даре – лучшее, поверь мне, смертных право.
Но не кидайся в спор; намерений богов
Доселе не проник первейший из умов;
Та малость, в коей мы не можем сомневаться,
Столь же пуста, как мы, не стоит чтоб заняться;
Мир полон глупостей, и рассуждать учить
Есть новую болезнь дурачеству привить.

Сей пробегая мир что видим мы? – Сомненья,
Людей не спящих бред, ошибки, заблужденья;
Здесь в пурпуре Конклав, там под чалмой Диван,
Тут Муфти с бородой, Дервиш или Иман,
Здесь Бонз, Талапоин*), там Лама, тут Прелаты,
И древни Раввины, и новые Аббаты.
Для словопрения крепка ли ваша грудь,
Хотите ль спорить вы? Скорей сбирайтесь в путь.

Мир тонет ли в крови от славных драк героя,
Елены ль красоту пожаром платит Троя,
В Москве ль помещики мотают жизнь в пирах
Иль разоряются за край межи в судах,
Державину ль Хвостов невольно рукоплещет,
И чёрной зависти огонь во взорах блещет –
Нимало не дивлюсь; рожден так человек –
Таким он был и есть, таким он будет ввек.
Но как сообразить порывы наглой страсти
Ум ближних подчинить суждений наших власти?
Зачем и почему и по правам каким
Ты хочешь старшим быть над разумом моим?
О как несносны мне: болтун неугомонный,
Невольник новых мод, народ полуучёный,
Отрывистый остряк, разносчик злой молвы,
Звонящий то, чего б знать не хотели вы;
Гиберты*) наших дней, Констаны*), Лафаеты*),
В министры их прямят и Прадты*), и газеты;
Читая всё, учась слегка всему, они
В военных сведеньях поспорят с Жомини*),
В законах с Трощинским*), во вкусах с Мерзляковым
И в знаньи языка славянского с Шишковым.
Смотрите, в жар какой их малость приведет,
Фраз, возражений тьма, но всё ответа нет:
«Не прекословьте мне, я как пять пальцев знаю;
Не может быть; пустяк, я в этом уверяю;
Для чувства правил нет!.. но нужен смысл всегда!..
Об истине идет коль дело, господа,
Приятною должна вам всякая быть новость!!!
Прекрасно, но к чему, зачем такая строгость?
Увы, судили мы Финардия прыжки,
Ум Греча, Макассар и Глебова стишки.

Случайно знали ль вы покойного Перфила?
Страсть спорить старика до петухов будила;
О стычке ль речь идет, где вы дрались с полком,
Он помнит лучше вас, как, с кем, когда, при ком;
Пусть вашей саблею вы то решили дело,
Он письма получил и вам перечит смело;
И Дибичу*) в глаза расскажет, как Вандам*)
Разбит иль как Париж отдался в руки нам.
Но в прочем не дурак и человек достойный,
Но с ним и друг его не встретится спокойно
Иль, дружеством скрепив терпение свое,
Молчит и слушает крикливое вранье;
Однажды наш Перфил, забывшись в жарком споре,
С ругательством в устах и с бешенством во взоре
Дверь настежь распахнув, вдруг кинулся на двор,
Дав, слава Богу, нам свободу и простор.
Племянников своих он в год довел, не боле,
С наследством и с собой расстаться поневоле;
Одышкой страждущий сосед его Хапров
Дом запер для него приказом докторов;
При всех достоинствах один сей недостаток
Ославил, отравил Перфила дней остаток –
Он в Церкви оттого горячкой заболел,
Что проповеднику перечить не посмел,
И, умирающий, с наитием проказным
Он в спор втянул попа с служителем приказным.
О небо, мир ему пошли в краях теней,
Который дал он здесь нам смертию своей!
Когда злодей смолчал хотя пред Божьим троном.
В такой-то день и час, во прении учёном,
Сын Церкви, молодой орел святых отцов,
О Бога сущности доказывать готов;
Спешите, радуйтесь сим зрелищем духовным,
Сим спором правильным, сим боем богословным;
Там строгость энтимем*) крепит с дилеммой речь,
Так обоюдоостр всё поражает меч;
Там трудный силлогизм с неправильной посылкой,
Софизм, блистающий затейливостью пылкой;
Там сам митрополит, игумены, попы,
Невежественных прав священные столпы,
Там с силой у двора и пышностью житейской,
Смиренно правя всем, сидит собор Библейский;
Бежа свободы дня, целуя злато уз,
Там славит Криднерша*) царей святой союз;
И посетители, приличье соблюдая,
Жужжат, кадят хвалой, ни зги не понимая.
Вот в семинарии как действуют у нас!
Но словопрению искусному учась,
Мы ль тратим наши дни? В пирах, в купальне самой,
Свет мудрости – Сократ вел часто спор упрямый;
Была то страсть его, или избыток дум;
Противоречие приводит в зрелость ум:
Так кроет пыл огня в упорных недрах камень,
Подобие людей души, которых пламень,
Чтоб вспыхнуть, первого удара слова ждет,
И каждый правдою блистает их ответ!»

Сказали. Хорошо. Вот и мои сомненья:
Чем спору более, тем мене просвещенья;
И кто исправит мне ум лживый, глаз косой?
И слово «виноват» рот раздирает мой!
Усилий наших крик по воздуху несется,
Но всякий при своем как прежде остается;
Не это ли – мешать суждений шум пустых
С безумным ропотом страстей сердец людских?
Некстати, невпопад и правда досаждает.
Тот слишком виноват, кто часто прав бывает.

В дни Реи*) правота с нагой сестрой своей
Владели как друзья им вверенной землей;
Но вскоре, говорят, подлунною скучая,
Одна ушла в Олимп, в подземный ключ другая.
Пустое мнение есть властелин веков;
Воздушный храм его на лоне облаков;
И Боги, Демоны и Лешие толпами
Виются перед ним и щедрыми руками
Безделки, издали блестящие глазам,
В волшебном зрелище показывают нам;
Заслуги наши вкруг, таланты, зло и благо,
Горят, как пузырьки, рожденны мыльной влагой;
Не уставая дуть, упорны ветры там
Из края гонят в край и божество и храм:
Пременчивый тиран средь прихотей несчетных,
Вчера под меч – сей день на трон возводит смертных.
Прекрасный Антиной был бог, имел жрецов:
Смеемся мы теперь над нравами отцов;
И кто порочит нас бряцаньем резкой лиры,
Лишь упреждает тот грядущих лет сатиры.

Хотите образца прелестной красоты?
Вот вам Нарышкиной прелестные черты;
Но я ль уверю вас, что с рыжими кудрями
Лоб узкий в древности почтен был олтарями?
Но так суд мнения, причудливый, пустой,
Играет и красой – владычицей земной;
Но так в подсолнечной восторг его наитий
Вина есть дел и царственных событий.
И как надеяться, чтоб бог вертлянный наш
Попал когда-нибудь философа в шалаш,
Чтоб, вынырнув из вод всех прелестей, во цвете
Нагая истина явилась в здешнем свете?
Но для учёного, для мудреца, мой друг,
Есть преткновение, оно системы дух,
Дух гордый, зиждущий в пылу своих видений
На двух-трех истинах тьмы новых заключений.
Так в умозрении утратив здравый смысл,
И Бога Пифагор увидел в тайне числ;
Отец механики в жару больнаго мненья
Свободу смертных слил с законами движенья;
Погасшим солнцем тот вам землю выдает;
Из лавы, из стекла тот образует свет;
Оттоле вечный крик училищных раздоров
И с кипой тяжкою печатных, пыльных вздоров
Спор шумный мудреца в убежище проник. –
Противоречия виною наш язык

Бывает иногда, ясней мне ваше слово
В наречии Москвы, чем в речи понизовой;
Но кто поверит мне, что тут-то вся беда?
Глад, мор, невежество в сем мире никогда
Причиной не были столь многих злоключений,
Как сколько вышло их от недоразумений.

Я ль опишу святош губительны вражды,
Их вдохновенных книг небесные плоды:
Соборы Греции, двуличность их ответов,
Их школьны тонкости и приступ Магометов;
Костры Иберии, Германии пожар,
Стыд, мрак Италии, пустых учений дар,
Парижа голод, бунт, разбой в отчизне Теля
И проповедников – цареубийц Кромвеля!
Страдало мене всех отечество мое;
Благословенно будь правительство твое,
Край, где с Владимира Святейшаго крещенья
За разность мнений, вер не знали мы гоненья;
Где в лета тьмы, когда мир кровию кипел,
Хотя и с бородой, рассудок здравый цвел
И как отец взирал с улыбкой сожаленья
На ересных глупцов немногия сожженья;
В те лета, говорю, когда в Европе всей
Для Гуссов не было довольно булл, мечей,
Их сын бежал на Русь, и верх доброты царской,
Немецкий эскулап вел вскоре быт боярский.
О ты, чей трон – Земля, круг солнечный – венец,
Терпимость вечная, о благости отец!
С железом, и с огнем, и с язвой обращенья
Дай, чтобы минул нас дух вероисступленья,
Чтоб кроткий нрав царей, советы мудры их
В грядущем были нам порукой дней златых!
Но в клобуке наглец со мною в речь вступает
И гордость в поступи смиренной прозирает:
– В стихах сих, сударь мой, вы скрыли тонкий яд;
Коль верить вам, никто ни прав, ни виноват;
Нет меры истине, дороги к просвещенью
И следовать должны мы скотскому влеченью.
– Мне это написать не приходило в ум.
– Хоть прямо ваших вы не изложили дум,
Но с толкованием всё делается ясно…
– Но я противное сказал ли вам напрасно?
И повторить еще для вас душевно рад:
Кто разбирает – прав, кто спорит – виноват;
Вот все; но мне теперь почти сознаться можно,
Что не в одном дворце промалчивать нам должно.
– Но тут два смысла есть, позвольте вам сказать.
Я различаю здесь... – Вы властны различать;
Я мысль свою открыл; довольны вашей будьте
И мнение мое скорее позабудьте.
– Мне? ваше мнение? кто учит думать вас?
Вам мысль запрещена; я доношу тотчас!..

Щастлив, кто вдалеке невежд и пустосвятов
Свой кроет век в тени отеческих Пенатов,
Заране кинув свет с подругой молодой,
Живет для ней, на Инд пускаясь лишь порой.
В наследственном саду так пахарь домовитый
Душистый сот, пчелой прилежною добытый,
Умеет похищать искусною рукой,
И вслед ему жужжит напрасно гневный рой.

1822

0

5

А.С. ПУШКИН - А.Г. РОДЗЯНКЕ

8 декабря 1824 г. Из Михайловского в Лубны

Милый Родзянко, твой поклон меня обрадовал; не решишься ли ты, так как ты обо мне вспомнил, написать мне несколько строчек? Они бы утешили мое одиночество.

Объясни мне, милый, что такое А.П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь — но славны Лубны за горами. На всякий случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полусделанным. Поздравляю тебя, мой милый: напиши на это все элегию или хоть эпиграмму.

Полно врать. Поговорим о поэзии, то есть о твоей. Что твоя романтическая поэма «Чуп»? Злодей! не мешай мне в моем ремесле — пиши сатиры, хоть на меня, не перебивай мне мою романтическую лавочку. Кстати: Баратынский написал поэму (не прогневайся — про Чухонку), и эта чухонка говорят чудо как мила. — А я про Цыганку; каков? подавай же нам скорее свою Чупку — ай да Парнас! ай да героини! ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую ж тебе надобно, проклятый Феб? гречанку? итальянку? чем их хуже чухонка или цыганка <...>, то есть оживи лучом вдохновения и славы.

Если Анна Петровна так же мила, как сказывают, то, верно, она моего мнения: справься с нею об этом. Поклон Порфирию и всем моим старым приятелям.

Прости, украинский мудрец,
Наместник Феба и Приапа!
Твоя соломенная шляпа
Покойней, чем иной венец;
Твой Рим — деревня, ты мой папа,
Благослови ж меня, певец!

0

6

Родзянко Аркадий Гаврилович
(1793-1846).

Имя поэта Аркадия Родзянки сейчас забыто и известно лишь историкам литературы. Спасло его от полного забвения общение с Пушкиным и сатира "Два века", о которой будет рассказано ниже.

Познакомились они в 1818-1819 годах в Петербурге, где Родзянко служил прапорщиком лейб-гвардии Егерского полка. Встречались на заседаниях Общества любителей словесности, наук и художеств, общества "Зеленая лампа", членами которых состояли. На каждом заседании "Зеленой лампы", по свидетельству Родзянко, "читались стихи против государя и против правительства".

Вскоре Пушкин был выслан на юг, а Родзянко вышел в отставку и поселился в своем полтавском имении. Здесь он написал в 1822 году сатиру "Два века" с памфлетными строками, относящимися к Пушкину:
Он думает весь мир преобразить шутя,
И все права пока - иль два иль три Ноэля,
Гимн Занду на устах, в руках портрет Лувеля...

В этих стихах - "весь" Пушкин накануне высылки на юг: его противоправительственные поэмы и политические эпиграммы на Александра I и его приближенных, его революционное стихотворение "Кинжал" (1821), посвященное студенту Карлу Занду, убившему в марте 1819 года агента русского правительства реакционного немецкого писателя Августа Коцебу. Не забыт и смелый поступок Пушкина, демонстративно показывавшего весной 1820 года в театре портрет рабочего Лувеля, убийцы герцога Беррийского, с надписью "Урок царям".

Пушкин был возмущен сатирой Родзянки и в письме к А. А. Бестужеву от июня 1823 года квалифицировал ее как "донос на человека сосланного". Того же мнения придерживался близкий знакомый поэта В. И. Туманский: "Неприлично и неблагородно нападать на людей, находящихся уже в опале царской...".

Однако разрыва между поэтами не последовало, и осенью 1823 года Пушкин собирался встретиться с "предателем" Родзянкой в Одессе. Встреча состоялась в имении Родзянки, куда Пушкин заехал в начале августа 1824 года по пути из Одессы в Михайловское. Позднее они поддерживают между собою дружескую переписку, в которой принимает участие их общая знакомая А. П. Керн, соседка Родзянко по имению. В совместном с ней письме от мая 1825 года из Лубен Родзянко писал Пушкину: "Прощай, люблю тебя и удивляюсь твоему гению". Послание к Родзянке "Прости, украинский мудрец" и "Ты обещал о романтизме" свидетельствуют о неизменности дружеских чувств Пушкина к своему неверному другу.

На смерть Пушкина Родзянко откликнулся сочувственным стихотворением:
Таланта в полном блеске он
Поник увенчанной главою,
Свинцом летучим поражен
Братоубийственной рукою...
Любимец наш, отрада, друг,
Честь, украшенье полуночи, -
Его напевов жаждал слух,
Его лица искали очи!

0

7

А.С. Пушкин

К Родзянке

Ты обещал о романтизме,
О сем парнасском афеизме,
Потолковать еще со мной,
Полтавских муз поведать тайны,
А пишешь мне об ней одной…
Нет, это ясно, милый мой,
Нет, ты влюблен, Пирон Украйны!

Ты прав: что может быть важней
На свете женщины прекрасной?

Улыбка, взор ее очей
Дороже злата и честей,
Дороже славы разногласной…
Поговорим опять об ней.

Хвалю, мой друг, ее охоту,
Поотдохнув, рожать детей,
Подобных матери своей;
И счастлив, кто разделит с ней
Сию приятную заботу:
Не наведет она зевоту,

Дай бог, чтоб только Гименей
Меж тем продлил свою дремоту.

Но не согласен я с тобой,
Не одобряю я развода!
Во-первых, веры долг святой,
Закон и самая природа…
А во-вторых, замечу я,
Благопристойные мужья
Для умных жен необходимы:
При них домашние друзья

Иль чуть заметны, иль незримы.
Поверьте, милые мои,
Одно другому помогает,
И солнце брака затмевает
Звезду стыдливую любви.

1825

0

8

Тарас Шевченко - А.Г. и Н.А. Родзянко

1845, октября 23

Добрые мои Аркадий Гаврилович и Надежда Акимовна

Как я теперь раскаиваюсь, что оставил ваши места. С того времени, как приехал я в Миргород, ни разу еще не выходил из комнаты, и ко всему этому еще нечего читать. Если бы не Библия, то можно бы с ума сойти. Я страшно простудился, едучи с Хорола, и верите ли, что знаменитый Миргород не имеет ни врача, ни аптеки, а больница градская красуется на главной улице; в отношении Миргорода Гоголь немножко прав, странно только, что такой наблюдательный глаз не заметил одной весьма интересной строфы. Чиновники, оконча дневное служение в судах земском и уездном, отправляются компанией за десять верст на вольную (то есть вольную продажу водки) и, выпив по осьмушке, возвращаются по домам обедать. Не правда ли, это оригинально?

Много бы я дал хоть за один час беседы с вами, но, увы, настали дни, дни испытаний. Попробовал было стихи писать, но такая дрянь полезла с пера, что совестно в руки взять… Дочитываю Библию, а там… а там… опять начну. На скорое выздоровление не надеюсь. В той комнате, из которой я бежал, на полке забыл я тетрадь. Ту самую, что давал Мечеславу Вячеславичу, то и прошу вручи[те]лю сего вручить оную, оно хоть дело и неважное, но все-таки нужное. Коли увидите Фанни Ивановну и Осипа Ивановича, то пожелай[те] им от меня того, чего они сами себе желают. Писал я в Киев к тому художнику, о котором я вам говорил, но не получил еще ответа. Как только получу, то немедля сообщу вам. Прощайте, целую весь дом ваш. Аминь.

Искренно желающий вам всех благ

Т. Шевченко

На обороте:

Его высокоблагородию Аркадию Гавриловичу Родзянко

В селе Веселом Подоле.

0

9

Родзянко, Аркадий Гаврилович — поэт; старший сын Хорольского, Полтавской губернии, поветового (уездного) маршала (предводителя) дворянства Гавриила Васильевича Родзянко и жены его, Марфы Михайловны, урожденной Шрамченко; родился в 1793 году, воспитывался в Московском Университетском Благородном Пансионе, а затем поступил портупей-юнкером в лейб-гвардии Егерский полк и 24 января 1818 г. произведен был в прапорщики. В 1815 г. он уже был знаком с Державиным и посещал его в Званке; вероятно, Державин же привлек его и к участию в Беседе Любителей Российского Слова, где C. Т. Аксаков однажды (в марте 1816 г.) должен был прочесть стихотворение Родзянко "Развалины Греции", — но чтение это не состоялось из-за внезапного отъезда Аксакова из Петербурга (стихи Родзянко, по словам Аксакова, "признавались написанными превосходно, сильными, гладкими, звучными"). Вращаясь в кругу Петербургской золотой молодежи, он был принят в известное общество "Зеленой Лампы", собиравшееся у H. В. Всеволожского; здесь-то, без сомнения, он познакомился с Пушкиным и другими писателями этого кружка, к которому он и примкнул. С образованием в Петербурге в 1819 г. Высочайше утвержденного Общества учреждения училищ по методе взаимного обучения, гвардии прапорщик Р. вступил в него одним из первых действительных членов. 6 апреля 1819 г., будучи уже в чине подпоручика, Р. перешел, с чином штабс-капитана, в Орловский пехотный полк; в 1820 г. он был в нем капитаном, а в 1821 г. вышел в отставку и повел жизнь богатого независимого помещика, проживая в своих Полтавских имениях. Он умер в конце 1840-х годов (по другим указаниям, менее достоверным, — в 1850 г.).

С молодых лет Родзянко писал стихи, печатал их в разных периодических изданиях и сборниках и приобрел репутацию талантливого поэта; однако, среди его стихотворений было много таких, которые не могли быть напечатаны, так как отличались фривольностью тем, почему Пушкин в своем послании к нему (1825 г.) и назвал его "Пироном Украйны" или (в письме к нему от 8 декабря 1824 г.) "Наместником Феба иль Приапа" и "певцом сократической любви" (в письме к А. А. Бестужеву от 13 июня 1823 г.). С именем Пушкина Родзянко связан еще и по тому случаю, что, в эпоху ссылки поэта на юг, он написал сатиру, в которой допустил неблаговидную выходку против Пушкина, чему последний отказывался верить, считая его "человеком благородных правил" (письмо к А. А. Бестужеву от 13 июня 1823 г.), хотя в шутку и называл его "предателем" (письмо к Л. С. Пушкину от 25 августа 1823 г.); в 1824 г. Пушкин написал Родзянко дружески-шутливое письмо по поводу соседки Родзянко по имению — А. П. Керн, с которой Родзянко в то время сблизился; Керн считала его "милым поэтом, умным, любезным и весьма симпатичным человеком". Около этого же времени, будучи в Малороссии, с Родзянко познакомился А. И. Михайловский-Данилевский; в своих воспоминаниях он называет Родзянко "одним из отличных наших поэтов" и сообщает свое о нем мнение: по его словам, он "был одарен пламенным воображением и обширной памятью, но, к сожалению, за незнанием других языков, кроме французского, сведения его ограничивались понятиями, почерпнутыми из писателей века Людовика ХVІ. Открытия англичан и немцев в области наук и фантазии для него были чужды, не упоминая уже о древних"... Поэт В. И. Туманский был в приятельских отношениях с Родзянко, который одно время увлекался его кузиной Ю. Г. Туманской и в альбом ее сестры С. Г. Туманской записал несколько своих стихотворений. С Туманским у Родзянко вышло столкновение из-за стихотворения первого "Девушка влюбленному поэту", которое Родзянко принял на свой счет и на которое отвечал стихотворением "Ответ поэта девушке", заключавшим в себе "весьма грубые колкости" по адресу своего приятеля. Был знаком Родзянко и с поэтом И. П. Бороздной, который встретился с ним в 1834 г. около г. Лубен; он называет его "милым поэтом, жильцом Украинских степей", его гимны называет "пленительными", а самого его — "Муз птенцом гостеприимным", причем патетически замечает, что "любители поэзии по справедливости должны сетовать о молчании его Музы, которой многие журналы и альманахи обязаны были прекрасными стихотворениями". В 1837 г. в Хорольском уезде и в Полтаве встретился с Родзянко Жуковский, путешествовавший тогда по России с Наследником Александром Николаевичем; последнему Родзянко поднес свои стихи, написанные на случай приезда Великого Князя—едва ли не последнее произведение своего пера.

Вот перечень известных нам произведений Родзянко: 1) "К друзьям воспитанникам Университетского Благородного Пансиона при выходе из оного" ("Каллиопа" 1815 г., стр. 42—48); 2) "Державин", стих, на смерть его ("Благонамеренный" 1819 г., ч. V, стр. 201—208); по мнению M. A. Дмитриева, Родзянко, "имевший неоспоримо большое дарование к лирической поэзии", в этой оде, "исполненной восторга", "схватил удачно и язык, и самый тон Державина"; 3) "Ответ С. Г. Т(уманской), когда она называла себя мрамором, льдом и алмазом" ("Полярная Звезда. Карманная книжка на 1824-й год". Изд. А. Бестужевым и К. Рылеевым, стр. 64; перепечатано в изданных графом Милорадовичем "Письмах В. И. Туманского", Чернигов. 1891 г., стр. 137; здесь оно помечено: "1823 г. мая 18 дня. Вознесенск"); 4) "К милой" ("Полярная Звезда" 1824 г., стр. 200; этот мадригал Пушкин назвал "похабным"); 5) "На смерть В. В. Капниста" ("Труды Общества Любителей Российской словесности" 1824 г., ч. V, кн. 14, стр. 250—254); 6) "Ответ поэта девушке" ("Литературные прибавления к Русскому Инвалиду" 1825 г., май, с подписью: А. Родзянко); 7) "Крымский помещик своему халату", стих. ("Невский Альманах на 1826 г.," СПб. 1825, стр. 96); 8) "Призвание на вечер", стих, (там же, стр. 271); 9) "Почему С. Г. Т(уманскую) зовут дитятей снегов и девой страсти" ("Письма В. И. Туманского и неизданные его стихотворения", изд. графа Г. А. Милорадовича, Чернигов. 1891, стр. 136); 10) "Кстати" (помечено: "30 мая 1823 г. Вознесенск"—там же, стр. 136—137); 11) "Романс" (там же, стр. 137—138); 12) На смерть Пушкина ("Русское Обозрение" 1897 г., № 5, стр. 420—421, сообщ. Н. И. Черняевым) перепечатано в сборнике В. В. Каллаша "Puschkiniana", Киев. 1902, стр. 115—117); 13) "Государю Наследнику на приезд в Полтаву в 1837 г." ("Современник" 1837 г., т. X, стр. 186; перепечатано в "Журнале для чтения воспитанникам Военно-Учебных заведений", т. XIX, № 73, стр. 3—7, в "Полтавских Губернских Ведомостях" 1847 г., № 43, часть неофициальная, стр. 487—488, и, частью, в книге И. Ф. Павловского: "Битва под Полтавой", Полт. 1908 г., стр. 152—154). Кроме того, одно стихотворение P. вошло в изданный М. Л. Яковлевым "Опыт Русской Антологии" (СПб. 1828); он сотрудничал также в журнале "Благонамеренный" А. Е. Измайлова; известно еще из письма Пушкина, что Родзянко писал поэму "Чупка" и написал, с А. П. Керн, послание к Пушкину; они не известны, равно как и вышеупомянутая его сатира, из которой до нас дошли только два стиха, направленные против Пушкина ("И все его права..." и т. д.). За свои литературные произведения Родзянко был избран в действительные члены Общества любителей словесности, наук и художеств (1825 г.).

Родзянко был женат на Надежде Иоакимовне Клевцовой, от которой было у него три сына и две дочери.

В. В. Руммель, Родословный Сборник, т. II, стр. 332; История л.-гв. Егерского полка, СПб. 1896 г., списки, стр. 30; В. И. Туманский, Стихотворения и письма, под ред. С. Н. Браиловского, СПб. 1912, по указат.; Стихотворения В. И. Туманского, СПб. 1881, стр. LV, LVIII, 72; В. И. Туманский, С. Н. Браиловского, СПб. 1890, стр. 28: "Дело" 1874 г., № 4, стр. 158; "Месяцеслов" на 1819 г., ч. І, стр. 181 и 1825 г., ч. І, стр. 598; Н. И. Черняев, Критические статьи и заметки о Пушкине, Харьк. 1900, стр. 65—80; Н. Ф. Сумцов, "Пушкин и Родзянко" (Харьк. Унив. сборн. в память Пушкина, Харьк. 1900, стр. 327—330); Н. О. Лернер, Пушкин и Родзянко — "Русск. Арх." 1900 г., кн. III, стр. 145—148; Д. Н. Свербеев, Записки, т. І, стр. 83; И. П. Бороздна, Поэтические очерки: Украины, Одессы и Крыма, M. 1837, стр. 67, 69; Дневники В. А. Жуковского, под ред. И. А. Бычкова, СПб. 1903, стр. 363 и 366; "Русск. Арх." 1884 г., кн. І, стр. 470, 471, кн. III, стр. 349; 1887 г., кн. II, стр. 212; 1904 г., кн. II, стр. 135, 136; "Русск. Стар.". 1882 г., т. XXXIII, стр. 452—454; 1883 г., т. XXXVIII, стр. 235; 1890 г., т. LXVIII, стр. 498, 505; 1900 г., № 10, стр. 214; "Сев. Пчела" 1828 г., № 59, стр. 2; Сочинения Пушкина, под ред. С. А. Венгерова, т. І, стр. 500, т. III, 564, 590—592, и под ред. П. О. Морозова, изд. Просвещ., т. VІІI; Переписка Пушкина, Акад. изд., т. І; Соч. Пушкина, изд. Акад. Наук, т. III, стр. 280 и примеч., стр. 457—458; Л. Н. Майков, Пушкин, СПб. 1899; Записки В. П. Зубкова, с предисл. Б. Л. Модзалевского, СПб. 1906; "Пушк. и его соврем.", вып. VII, стр. 24, 28, 34 (статья П. Е. Щеголева о Зеленой Лампе; то же в сборнике П. Е. Щеголева "Пушкин", СПб. 1911); B. И. Семевский, Политические и общественные идеи декабристов, СПб. 1909, стр. 436; М. А. Дмитриев, Мелочи из запаса моей памяти, М. 1869, стр. 259; С. Т. Аксаков, Собрание сочинений, под ред. А. Г. Горнфельда, СПб. 1909, т. III, стр. 422; Сочинения Державина, т. VI, стр. 329, 861 и т. VIII, стр. 769 и 969; "Сын Отеч." 1819 г., т. 53, стр. 95.

Б. Модзалевский

0

10

В.Э. Вацуро

ПУШКИН И АРКАДИЙ РОДЗЯНКА

(Из истории гражданской поэзии 1820-х годов)

Имя Аркадия Родзянки не ново в пушкиноведческой литературе. Известный в свое время, а потом совершенно забытый поэт дальнего пушкинского окружения, участник «Зеленой лампы», писавший эротические стихи, затем корреспондент Пушкина и адресат его послания, знакомец А. П. Керн — вот краткое резюме тех сведений, которыми мы о нем располагаем. Конечно, общая сумма этих сведений значительно больше; Родзянка печатался, он упоминается в целом ряде эпистолярных и мемуарных документов эпохи. Материалы о нем были тщательно собраны — в работах Б. Л. Модзалевского, в «Материалах для биографического словаря одесских знакомых Пушкина» под ред. М. П. Алексеева1 — и к биографии его вряд ли можно добавить сейчас что-либо существенное на основании печатных источников. Между тем в истории взаимоотношений его с Пушкиным есть эпизоды, смысл которых, как мы можем предполагать, значительно шире, чем перипетии личных отношений. Мы имеем в виду прежде всего сатиру Родзянки на Пушкина, из которой до настоящего времени нам известны лишь два стиха («И все его права: иль два иль три Ноэля, Гимн Занду на устах, в руках — портрет Лувеля»), процитированные в письме В. И. Туманского к сестре. Контекст этих стихов, назначение их — неизвестны и загадочны. Загадочен и дружеский характер последующего общения Пушкина и Родзянки. Имеющийся печатный материал вопросов этих не проясняет.

Проясняет их отчасти сборник стихотворений Родзянки, находящийся ныне в собрании А. С. Норова в рукописном отделе ГБЛ.2 Это подносный экземпляр, своего рода авторский изборник сочинений Родзянки, писанный рукой переписчика и включающий стихи с 1812 по 1840 г. Он был составлен автором для жены Надежды Акимовны, урожденной Клевцовой, по-видимому, в конце 1830-х — начале 1840-х годов; попал он к Норову несомненно от самого Родзянки, сохранявшего с ним многолетнюю дружескую связь.

Сборник содержит 150 стихотворений, в подавляющем своем большинстве неопубликованных; в их числе находится и интересующая нас сатира. Стихи, как правило, датированы и позволяют следить за эволюцией творчества их автора.

Возникающая картина неожиданна. Поэтический облик Родзянки лишь отчасти совпадает с тем, который известен нам по печатным источникам. В ряде случаев и эти последние предстают в ином свете. Перед нами литературный деятель эпохи декабризма, с постоянным и прочным тяготением к гражданской поэзии. Он крайне интересен — не своим довольно заурядным литературным талантом, но тем поистине необычайным сочетанием и противоборством общественных и эстетических идей, которые отразились в его творчестве.

Это заставляет нас заняться восстановлением первых этапов его творческого пути, ибо только в этом контексте история его взаимоотношений с Пушкиным предстает в своем принципиальном историко-литературном качестве.

1

Аркадий Гаврилович Родзянка (1793—1846) был сыном хорольского поветового маршала дворянства. Отца он потерял рано; воспитание детей взяла на себя мать. Имение Родзянок находилось в непосредственной близости к культурному гнезду Украины 1810—1820-х годов — Обуховке и Трубайцам; семейства Капнистов и Родзянок были соседями. С ранних лет Родзянка вошел в литературный круг Капнистов; он был дружен с С. В. Капнистом, старшим сыном поэта, также писавшим стихи и состоявшим членом «Беседы».3

Принадлежность Родзянки к капнистовскому кружку — факт немаловажный. Значение этого кружка как цитадели украинской аристократической оппозиции, с одной стороны, и рассадника декабристских идей — с другой — достаточно хорошо известно, и творчество Родзянки, как мы постараемся показать далее, было как бы проекцией в литературу всего этого сложного идеологического комплекса. Эта среда внушила ему особую приверженность к национальному быту и национальной старине, отразившуюся хотя бы в обширной оде, написанной по случаю «обеда в Трубайцах 20 июля 1820 года», в день именин Ильи Петровича Капниста, сына П. В. Капниста. Отсюда же — и быть может, непосредственно от П. В. Капниста — он черпал идеи французского политического и религиозного вольнодумства; владелец Трубайцев, проживший несколько лет в Европе, по семейному преданию, в полувынужденной эмиграции, причудливо сочетал в себе патриархальность вельможи-украинофила, едва ли не сепаратиста, с вольтерианским европеизмом и просветительством радикального и атеистического извода. Все это скажется затем на стихах Родзянки 1820-х годов. Наконец, в кругу Капнистов он воспринял культ Д. П. Трощинского, одного из виднейших деятелей украинской аристократической оппозиции, наряду с Н. С. Мордвиновым широко популярного среди членов Союза благоденствия и более того — в радикальных кружках «южных» декабристов. Впрочем, с семьей Трощинского Родзянка общался и лично. Семьи Родзянок, Капнистов и Трощинских нередко съезжались и по месяцам жили вместе; М. И. Гоголь, мать писателя, вспоминала, что Аркадий Гаврилович однажды по просьбе Трощинского за два часа сочинил комедию для домашнего театра.4 В 1814 г. он пишет оду «Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому. На новый 1815 год»; ее лексика, фразеология, общественные настроения прямо ведут нас к декабристскому варианту хвалебно-одической традиции; ода обнаруживает черты большой типологической близости к созданному десятью годами позднее своеобразному «циклу» од в честь Н. С. Мордвинова, начиная с фигуры адресата — «вельможи-гражданина» — и до публицистических формул типа «народная польза», «благо сограждан», «гражданские заслуги».5

Все это станет обычным в гражданской поэзии следующего десятилетия.

Родзянка никогда не порывал связи со своим юношеским окружением, однако он покинул родное имение довольно рано, и первоначальное литературное воспитание его осложнилось новыми воздействиями. Он учится в московском Благородном пансионе в одно время с М. А. Дмитриевым и Н. В. Сушковым; «страстный любитель поэзии»,6 участник пансионских изданий, он совершенно в духе пансионских традиций подражает высокой поэзии XVIII в. и переводит Вергилия и Ж. Б. Руссо. Товарищи относили его к «державинской школе». Учитель его — А. Ф. Мерзляков; в 1813 г. он даже живет у Мерзлякова в качестве пансионера.7 Через девять лет он упомянет имя своего наставника в сатире «Споры», объявив его эталоном «вкуса».

В 1814 г., прекратив посещение лекций, к которым он был допущен как вольнослушатель, Родзянка поступает в гвардию и переезжает в Петербург. Здесь давние связи с Капнистами приводят его к Державину. 3 октября 1815 г. Державин писал из Званки С. В. Капнисту о посещении Родзянки, которым он был очень доволен.8 Нет сомнения, что литературному покровительству Державина Родзянка был обязан тем, что его стихотворение «Развалины Греции» (1814) было в 1816 г. намечено к чтению в заседании «Беседы»; стихи эти, признаваемые «написанными превосходно, сильными, гладкими, звучными»,9 конечно, открыли бы их автору двери высокого литературного собрания, но в том же году Державин умирает, и вскоре прекращает свое существование и самая «Беседа». Одой «Державин» молодой поэт принес дань памяти своего учителя и недолгого литературного покровителя — и вместе с тем подвел итог периоду своего литературного ученичества. Он попытался имитировать державинскую поэтику — и не без успеха; современники замечали, что в этой оде он «схватил удачно и язык и самый тон Державина».10

К этому времени имя Родзянки уже пользуется некоторой известностью в литературных кругах Петербурга. Он печатается в «Духе журналов», «Сыне Отечества», а 15 ноября 1817 г. его единогласно избирают в Общество любителей словесности, наук и художеств, и он начинает сотрудничать в «Благонамеренном» и посещать Общество — впрочем, очень нерегулярно.11

Его излюбленные жанры — ода, послание; немалую дань он отдает и гедонистической, и эротической лирике. Эти последние мотивы он доводит до фривольности, и в литературных и окололитературных кругах за ним укрепляется сомнительная слава полупорнографического поэта. Однако это аберрация, читательская легенда. Для него самого на первом плане стоит не эротическая, а высокая, учительная, одическая и инвективная поэзия. Отзывы о его стихах неизменно благожелательны; Бестужев в 1822 г. упрекает Греча за пропуск его имени в «Опыте краткой истории русской литературы» и исправляет оплошность Греча в своем обзоре в «Полярной звезде», где Родзянка предстает как «беспечный певец красоты и забавы», пишущий «легко и приятно».12 Ему находится место и в списке имен, который заготавливал Рылеев в 1818—1819 гг. для будущего исторического словаря русских писателей.13

Однако по своим литературно-эстетическим устремлениям Родзянка в это время не принадлежит к единомышленникам Рылеева или Бестужева. Он остается верен антиромантической линии «Московской беседы», как именовали арзамасцы Благородный пансион, и в 1817 г. заявляет об этом очень определенно и агрессивно — пишет пародийную балладу «Певец», направленную против Жуковского. Он решительно отказывает в праве на существование самому жанру и в этом отношении оказывается на крайнем правом фланге «архаистов» — вместе с рецензентами «Духа журналов» и Мерзляковым, выступившим со своей известной речью против Жуковского несколькими месяцами позже. В своем неприятии баллады он оставляет за собой и Загоскина, и Гнедича, и присяжных полемистов «Благонамеренного»; он ведет атаку против эстетических основ жанра, вслед за «Духом журналов» задевая госпожу де Сталь:

«Гибни, древних красота!
Здравствуй, мыслей пустота

Таинственных, мрачных!

Ум Цельтических творцов.
Чудеса пивных паров

И паров табачных!

(См. в сочинении г-жи Сталь «О Германии» главу, где она глубокомысленно разбирает влияние шампанских, бургонских и прочих вин на умы французов и пива и трубок на кровь и дух немцев)».14

2

Мы подошли к тому периоду биографии Родзянки, когда он становится участником «Зеленой лампы» и общается с Пушкиным, и здесь сразу же возникают неясности. Сближение этого эпикурейца с театральным кружком Всеволожских естественно; но в какой мере было закономерно появление его в литературном обществе с политической окраской? Несколькими годами позднее он будет рассказывать Михайловскому-Данилевскому об усилении духа либерализма в гвардии в 1816—1820 гг. и об обществе «лампистов», где участвовал С. Трубецкой и «каждый раз читались стихи против государя и против правительства».15 Трубецкой также запомнил Родзянку как члена общества.16 Родзянка явно воспринимал «Зеленую лампу» как кружок политической ориентации; из рассказа его очевидно, что при нем неоднократно читались какие-то неизвестные нам сейчас противоправительственные стихи.

В нашем распоряжении есть документальное подтверждение участия Родзянки в «Зеленой лампе». Среди бумаг общества находится автограф его стихотворения «К Лигуринусу» (1816), читанного 8 августа 1818 г. в Обществе любителей словесности, наук и художеств; оно было опубликовано Б. Л. Модзалевским как принадлежащее неизвестному автору и примечательное в литературном отношении.17 Стихотворение это — перевод X оды из V книги «Од» Горация — излагает миф о любви Аполлона к Гиацинту, и именно его имеет в виду Пушкин, когда в письме 1823 г. называет Родзянку «певцом сократической любви».18 Нет сомнения, что Пушкин слышал его в чтении и запомнил.

Что же касается «духа либерализма», то Родзянка испытал в это время немалое его воздействие и даже сам способствовал его укреплению. Его среда в конце 1810-х годов — это среда будущих декабристов. Известно, что он переписывался с М. П. Бестужевым-Рюминым и несомненно знал участников тайных обществ, связанных с кругом Капнистов: Муравьевых-Апостолов, Лорера, Лунина, Поджио. Друг его С. В. Капнист был членом Союза Благоденствия.19 В лейб-гвардии Егерском полку с ним служил брат его второго друга — В. С. Норов, а также И. Н. Горсткин,20 оставивший показания о литературно-политических сходках у И. Долгорукова, где Пушкин читал свои ноэли.21 О ноэлях Пушкина Родзянка упомянет в своей сатире, где отразится тот же общественно-литературный круг, что и в Х главе «Онегина», и в воспоминаниях Горсткина. Все это — довольно близкое окружение Родзянки, и нет ничего удивительного, что в его бумагах оказалось известное стихотворение Вяземского «Сравнение Петербурга с Москвой» — характерный образчик политического вольномыслия эпохи.22 Однако для нас существеннее те данные о позиции Родзянки, которые мы можем извлечь из его собственного творчества конца 1810-х годов.

Близость оды Родзянки Трощинскому к гражданской лирике 1820-х годов не была случайным или единичным явлением. Теми же особенностями отличаются и другие его стихи этого времени, где он с неуклонностью убежденного моралиста обращается к одним и тем же темам, идеям, образам. В «Потомстве» (1816), обращенном к П. П. Коновницыну, прослеживается мысль об исторической справедливости, которая клеймит именем «злодея» современных «Атилл» и воздает должное героям, к которым были неблагодарны цари.23 Характерен выбор имен (Минин, Пожарский, Румянцев, Миних) из нового и новейшего периода русской истории.

Во «Властолюбии» — оде, написанной «в подражание Ж. Б. Руссо», антидеспотическая тема становится центральной.

Ода написана в 1812 г. Дата эта многозначительна. Война 1812 г. и Наполеон сразу же стали предметом исторического и социально-политического осмысления. Наполеон и является основным «героем» оды — но не как личность, а как исторический прецедент, воплощение некоей социальной доктрины, которая продолжала существовать и после того, как война окончилась для него поражением и ссылкой. Совершенно то же самое мы видим и в «Вольности» Пушкина. Новейший исследователь пушкинской оды справедливо замечает, что в строках о «самовластительном злодее» Пушкин имел в виду деспотизм как явление, взятое в обобщенном виде.24 Однако он вряд ли прав, оспаривая предположение Б. В. Томашевского, видевшего в них воспоминание о Наполеоне.25 Толкования не противоречат друг другу, и это можно проследить на примере оды Родзянки, не потерявшей, кстати сказать, своей актуальности в 1817 г.

«Властолюбие» является своеобразным комментарием к «Вольности». Высшее достижение русской политической оды 1810-х годов — пушкинское стихотворение создавалось независимо от тех или иных индивидуальных образцов, но учитывало их общий дух и проблематику. Вторая строфа «Властолюбия» очень близка к третьей строфе пушкинской оды; Пушкин движется в русле одической традиции времени:

Куда ни устремляю взоры,
Повсюду браней огнь горит;
Колеблют царства заговоры
И гибель всем странам грозит.
Везде насильство и хищенье,
Увенчанное преступленье,
Попранна святость алтарей!
Здесь поражен отец сынами,
Тут дети преданы отцами,
Там падают главы царей!

В целом же текст оды Родзянки как будто развертывает в поэтическое рассуждение пушкинскую формулу «славы роковая страсть». Но еще более любопытна в ней постановка проблемы «власти» и «закона». Подобно Пушкину Родзянка решительно отвергает доктрину божественного основания власти, однако в отличие от Пушкина источником ее объявляет не «закон», а «народ»:

... Перед светом
Царь должен праведным ответом:
Народом избран, создан он?
Или народ — рабов семейство?
И честь царей — война, злодейство,
И лучший царь — Наполеон?26

Именно так ставил проблему Радищев, с которым Пушкин полемизировал в «Вольности». «Ответ» царя перед народом, его «создавшим» и «избравшим», соответственно теории общественного договора, в радищевской интерпретации выливался в «право мщенное природы». Такого вывода Родзянка не делает, более того, как будто спешит исключить его, опираясь на умеренные варианты доктрины. «Скипетр самовластный» «властолюбия», заявляет он, часто хранит граждан от «больших бедствий» — и развертывает картину мирного благоденствия при просвещенном монархе, заботящемся о народе, подобно Петру и Екатерине.27 Несмотря на это, позиция его все же остается радикальнее, чем позиция Пушкина в «Вольности». В середине 1810-х годов он явно находится на гребне поднимающейся волны политического вольномыслия. В 1818 г. этот эротический поэт пишет «Послание к А. С. Норову», где в полном противоречии со своей поэтической репутацией декларативно отвергает гедонистическую поэзию и любовь во имя познания, долга и дружбы.28 Апология мудрости и долга возникает на ясно просматриваемой общественной основе. «Дружба» предстает в послании как общественная категория, в полемически подчеркнутом антиэпикурейском и даже несколько ригористическом виде. Именно такая трактовка темы станет обычной в гражданской лирике 1820-х годов. И совершенно закономерно в конце послания, по понятным причинам не попавшем в печать, возникает контраст этических кодексов античного республиканизма и современности. Родзянка предлагает Норову сопоставить современников и древних:

Их смерти торжество и нашей — робкий страх,
Их независимость — и нашу жизнь в цепях,
Произведений их и славы бесконечность
И нас, стремящихся обресть другую вечность.
Любовь к отечеству ты самством замени
И с подражанием единственность сравни;
И если счастье, долг — все смертному свобода,
Реши: кто боле к ней возносит ум народа?29

Социальное кредо автора политических од и эстетическое — автора «Певца» предстают здесь во взаимопроникающем единстве. Собственно говоря, и в «Певце» дело не обстояло иначе, и выпады против «резвой легкости» и «пустоты мыслей» «влюбившегося в слова» русского «света» — это была та же позиция, но переведенная на язык литературно-критических формул. Есть некая закономерность в том, что Родзянка был связан с «Духом журналов», закрытым впоследствии за либеральные выступления.30 Родзянка предвосхищал критическую часть декабристских литературных программ — вплоть до Бестужева и Кюхельбекера. Воинствующий архаик был всего лишь наследником политической лирики эпохи Просвещения.

3

В марте 1821 г. Родзянка выходит в отставку и в том же году уезжает в свое имение. Он был в Петербурге в период бурных политических споров и внутренней борьбы в Союзе благоденствия в 1820 г., закончившейся московским съездом и ликвидацией союза; в столице же застают его начало испанской революции и конгресс Священного союза в Троппау. Приехав на Украину, он попадает в ту же обстановку политических дискуссий, осложняемых и национальным движением; вопрос о положении Украины, всегда волновавший Родзянку, оказывается в центре внимания продекабристских масонских лож; он поднимался и в беседе Пестеля с И. В. Капнистом.31 Все это так или иначе отразится в творчестве Родзянки.

В 1822 г. он пишет сатиру «Споры» — произведение во многих отношениях замечательное и симптоматичное.

«Спор» стал в России фактом общественной психологии, а следовательно, и предметом нравоописательной сатиры только в 1810-е годы. Иначе было, например, во Франции, где уже к 1760-м годам он был частью животрепещущей проблемы терпимости — в широком, религиозном, социальном, философском смысле. Родзянка, воспитанный на французском просветительстве, знал, конечно, и широко распространенные упреки «философам» в нетерпимости и сектантстве; Вольтера и энциклопедистов обвиняли в этом Галлер, Уолпол, Фонвизин, Руссо; последний замечал, что в основании спора между партиями «безбожников» и «ханжей» лежит обоюдное стремление к деспотической власти.32 Вяземский в 1817 г. характеризовал Вольтера формулой:

Враг фанатизма, был фанатик ты упорный

(«Библиотека», 1817).

Примеры легко умножить; сошлемся лишь на басню Хемницера «Слепцы», написанную еще в конце 1770-х или начале 1780-х годов, — в ее концовке утверждается, что от «ересей» и «спорных слов» в законах

На свете не одни погибли миллионы.

В кругу этих ассоциаций самое понятие «спор» приобретало несколько необычные очертания. Спор есть форма интеллектуального подавления одной из сторон, «борьба за власть»:

Но как сообразить порывы нашей страсти
Ум ближних подчинить суждений наших власти?
Зачем и почему и по правам каким
Ты хочешь старшим быть над разумом моим?

Такой спор не ведет к выяснению истины, так как спорящий уже заранее считает себя ее обладателем. Поэтому

Кто разбирает — прав, кто спорит — виноват.

Итак, «дух системы», тот самый «фанатизм философов», мысль о котором была навеяна идеями французских полемистов XVIII столетия, ведет к «деспотизму». Его-то и показывает Родзянка — в разных обличьях и на разных уровнях. Первый уровень — бытовой, анекдотический: чудаковатый «Перфил», «впрочем, не дурак и человек достойный», отравляет жизнь себе и соседям непреоборимой страстью к полемике ради полемики:

Он в церкве оттого горячкой заболел,
Что проповеднику перечить не посмел,
И, умирающий, с наитием проказным
Он в спор втянул попа с служителем приказным.

В «Перфиле» мы можем предполагать портретность, конечно, шаржированную. Однако «Споры» — сатира «на порок», а не «на лицо», точнее — философско-дидактическое рассуждение, к которому часто тяготела сатира этого рода. Рядом с чудаком Перфилом возникает иной спорщик — куда менее безобидный. «Сын церкви молодой», ведущий диспут по всем правилам академических риторик, принадлежит к тому типу «богословов», которых с такой ненавистью описывал Вольтер. Спор о сущности бога — первая ступень к религиозной распре.

Там сам митрополит, игумены, попы,
Невежественных прав священные столпы,
Там с силой у двора и с пышностью житейской,
Смиренно правя всем, сидит собор библейский;
Бежа свободы дня, целуя злато уз,
Там славит Криднерша царей святой союз...

Это уже не абстрактно-философское рассуждение, а политическая инвектива с совершенно конкретным адресатом, и принадлежит она к числу наиболее острых в политической поэзии 1820-х годов. Родзянка прекрасно понимает связь между политической и клерикальной реакцией последних лет царствования Александра и оценивает ее с точки зрения левого крыла просветительства — так, как это делали публицисты декабристского лагеря. Вдохновляясь Вольтером, он развертывает зловещую панораму кровопролитных религиозных войн, этих практических аргументов, к которым прибегает догматическая церковь. Как и Вольтер, он не видит разницы между фанатизмом папской курии и реформатов, исламом и пуританами Кромвеля. Все это — «святош губительны вражды, Их вдохновенных книг священные плоды». Он не историк-детерминист, а публицист-просветитель; он обращается к истории в поисках положительных и отрицательных примеров. Положительные он находит в истории России; опираясь на «Историю государства Российского», он подчеркивает, что русское средневековье отличалось большей веротерпимостью сравнительно с католическим миром, и ищет панацеи в просвещенном государе:

О ты, чей трон — Земля, круг солнечный — венец,
Терпимость вечная, о благости отец!
С железом и с огнем, и с язвой обращенья
Дай, чтобы минул нас дух вероисступленья,
Чтоб кроткий нрав царей, советы мудры их
В грядущем были нам порукой дней златых!

Это пишется в самый разгар официального мистицизма, по свежим следам разгрома Казанского и Петербургского университетов, в виду деятельности Магницкого и министерства Голицына. И Родзянка как будто снимает свою социальную идиллию заключительной — необыкновенно сильной — сценой, в которой традиционная сатира «на порок» снова приобретает почти зримую политическую конкретность:

Но в клобуке наглец со мною в речь вступает
И гордость в поступи смиренной прозирает:
— В стихах сих, сударь мой, вы скрыли тонкий яд;
Коль верить вам, никто ни прав, ни виноват;
Нет меры истине, дороги к просвещенью
И следовать должны мы скотскому влеченью.
— Мне это написать не приходило в ум.
— Хоть прямо ваших вы не изложили дум,
Но с толкованием все делается ясно...
— Но я противное сказал ли вам напрасно?
И повторить еще для вас душевно рад:
Кто разбирает — прав, кто спорит — виноват;
Вот все; но мне теперь почти сознаться можно,
Что не в одном дворце промалчиватъ нам должно.
— Но тут два смысла есть, позвольте вам сказать.
Я различаю здесь... — Вы властны различать;
Я мысль свою открыл; довольны вашей будьте
И мнение мое скорее позабудьте.
— Мне? ваше мнение? кто учит думать вас?
Вам мысль запрещена; я доношу тотчас!.33

На этой ноте Родзянка обрывает свою сатиру. Последние ее строки, призывающие к удалению на лоно «родительских пенатов», — традиционный элегический горацианский мотив, — конечно, не искупают трагического пессимизма всей картины.

По своей остроте «Споры» — явление незаурядное даже в период расцвета гражданской поэзии 1820-х годов, где мы едва ли наберем десяток резких антиклерикальных выступлений, притом со столь ярко выраженной политической окраской. Родзянка оказывается в первых рядах антицерковных вольнодумцев, как раз в период «Гавриилиады» и пушкинского «афеизма».

Однако мы не случайно начали анализ сатиры Родзянки с напоминания о «споре философов», в котором умеренные противники энциклопедистов возвращали им их же собственные обвинения и аргументы. Родзянка был близок именно к умеренным, и в самых резких памфлетных зарисовках господствующей реакции и мистицизма звучит некая скептическая нота. Нельзя рассчитывать, «чтоб вынырнув из вод всех прелестей во цвете Нагая истина явилась в здешнем свете». Он иронизирует над естественно-научными гипотезами, подрывающими авторитет деистического бога, совершенно так же, как над теологическими догматами; теории Лапласа, Ньютона, Бюффона и Лейбница, равно как и мистика пифагорейцев, для него — порождение того же «гордого духа системы», который создает «в пылу своих видений На двух-трех истинах тьмы новых заключений». И отсюда же — его резкое отталкивание от тех теорий преобразования общества, которые развивались и крепли на его глазах в среде декабристских идеологов. Он готов разделить скептицизм И. В. Капниста, беседующего с Пестелем о грядущем перевороте, или иронию В. В. Капниста, заметившего однажды Муравьевым и Лунину, что их политические предположения простираются «от конюшни до сарая».34 Однако у Родзянки этот скептицизм получает оформление лишь в 1822 г., и это очень характерно. Он совпадает по времени с кризисом, охватившим широкие общественные круги после разгрома европейских революций и распада Союза благоденствия, — с тем кризисом, который сказался в ряде художественных и идеологических документов этой поры и заставил лидеров движения произнести резкий приговор Союзу благоденствия.35

Плодом этого перелома явилась и вторая сатира Родзянки, ближайшим образом нас интересующая. Это сатира «Два века», содержащая столь часто цитируемые памфлетные строки о Пушкине. Она, как мы уже говорили, сохранилась в тетради ГБЛ, также датирована 1822 г. и носит подзаголовок «Отрывок». Было ли написано еще что-либо, помимо имеющегося здесь текста, неизвестно.

Самая тома этой сатиры — век Екатерины в сравнении с современностью — животрепещущая идеологическая проблема. Она возникла очень остро и определенно в первых же сценах «Горя от ума», где Чацкий бранил «век покорности и страха», формулируя символ веры исторического оптимизма периода становления декабристской революционности. Однако уже в 1818 г. такая точка зрения не была общей, и в этом смысле очень показательна та скептическая нота, которая звучит в письме Н. И. Тургенева к брату: «У нас иногда появляются в публике какие-то судорожные порывы либеральности; но это ничего не значит; и, сравнивая недавно наш век с веком Екатерины, мы нашли, что тогда было более умных и смелых людей, чем теперь».36 Несколько иначе та же мысль о деградации общества возникает у Вяземского, писавшего А. Тургеневу в 1819 г.: «Мы утратили слабости отцов наших, но с ними и многие наслаждения <...> Мы поколение Катонов, что ни говори, а отцы наши были сибариты»;37 мысль эта подхватывается в 1824 г. Баратынским в послании «Богдановичу», которое как будто определяет собою общую тональность восприятия XVIII в. в середине 1820-х годов: это век полноты сил, душевного здоровья, «бодрого ума» и «неразвращенного вкуса» в противоположность нынешнему, «хилому», с «испорченным чутьем». Все эти тенденции приобретают явную социально-дидактическую окраску в стихотворении В. Туманского «Век Елисаветы и Екатерины», читанном на известном публичном собрании «соревнователей» в доме Державина 22 мая 1823 г.: концепция этого стихотворения — явный симптом «переоценки ценностей»; оно словно прямо направлено против инвектив Чацкого и перекликается со скептическими пассажами Н. Тургенева:

Величественный век! Вотще в мечтах безумных,
Как дети, радуясь толпе событий шумных,
Образователи людей на новый лад
Бросают на него неблагосклонный взгляд —
Поднесь жива его зиждительная сила,
И слава наших дней его не помрачила.38

Стихотворение Туманского было очень благосклонно принято левой частью «соревнователей»;39 оно шло в русле декабристской гражданской поэзии; сам Туманский в эти годы несомненно принадлежит к декабристской периферии. Но столь же несомненна в его стихотворении и прямая полемика, причем не с ретроградами, а с «новаторами».

«Два века» Родзянки точно подхватывают и сводят в единый фокус все эти идеи и тенденции. Родзянка делает это открыто и декларативно, резко противопоставляя гедонизм «отцов», умевших жить и наслаждаться, современному ригоризму, пародийным «Катонам», занятым спорами о политической экономии:

И резвость оттолкнув и обществ все приятство,
Из школ еще кричим: народное богатство!
Свобода! Деспотизм! или путем другим
Любезность резкими чертами богатим
(Нахально-дерзкими, будь сказано меж нами).
Шуметь, вертеть усы, размахивать руками,
Небрежно развалясь, врать смело всякий вздор —
Вот чем теперь легко привлечь красавиц хор.

За шаржированностыо картины встают, однако, точно схваченные черты общественной психологии. Пушкин свидетельствовал несколькими годами позднее, что в 1818 г. «строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы не снимая шпаг, нам было неприлично танцевать и некогда заниматься дамами».40 Но Родзянка не ограничивается суммарными описаниями. Наследник сатирической традиции XVIII в. в ее наиболее активной форме, он естественно выбирает сатиру «на лицо», а не «на пороки», и это мы должны иметь в виду, не спеша определить его памфлет как пасквиль. Сатира «на лицо» была живым жанром; она санкционировалась правилами литературной этики, и нередки случаи, когда задетые «лица» сами принимали участие в распространении списков. В выборе и соотнесении друг с другом «лиц» заключается основная документальная ценность памфлета, и мы вынуждены привести здесь целиком всю его среднюю часть. Очертив портрет некоего «Клеона», «образчика» описанных выше «удальств», памфлетист продолжает:

Зато уж важный Клит, враг женщин записной,
Лапласа ученик и мыслитель прямой,
Нем в обществе, в кругу друзей крикливый спорщик,
Оратор полковой, казармный заговорщик;
Горячкой заразясь новизн и вольных дум,
Дать новый ход вещам его стремится ум,
Кипя равно подрыть и алтари и троны,
В Квироги метит он, а там в Наполеоны.
За ним его Пилад, либералист Клерак,
Ученый с легкостью и с притиском остряк,
В поэты он попал альбомною безделкой,
В законодатели военной скороспелкой,
Шарада в действии и каламбур живой,
К честям широкий путь он видит пред собой,
И, новый Морепа, готов без размышленья
В скороговорках вам бросать свои решенья!
Иль Корд, защитник их, оратор-гастроном,

Обедать тридцать лет скакав из дому в дом,
Вчерашний Дидерот, сегодняшний библейщик,
Всех обществ, всех начал Тартюф и переметчик,
Чтоб жизнь постыдную достойно увенчать,
Не веря ничему, пустился обращать,
И, знатен и почтен, смеясь народа крику,
Индеек за труды ждет малую толику.
С ним гений Дамазит, муз пылкое дитя,
Он думает весь мир преобразить шутя,
И все права пока — иль два иль три ноэля,
Гимн Занду на устах, в руке портрет Лувеля.
Вослед ему шумит недоученый рой.
Ругательств с рифмами разносчик под рукой
Иль знанье едкое, без затруднений дальных
Взятое целиком из наглостей журнальных
Парижского клейма, лишь глубоко для дам.
И как пощаду дать их сборным вечерам,
Где самолюбием нахватанных познаний
Решается судьба и книг, и лиц, и зданий,
Где острое словцо лет многих губит труд,
Где мыслей в дерзости ум высший признают
И с веком наравне средь пьянственного пира
Где весит прапорщик царей и царства мира,
Полн буйства и вина, взывает: «Други, дам
Я конституцию двумстам моим душам!».
И получить горя, мальчишка своевольный,
Столь лестное ему названье «недовольный»,
Былое все хулит, лишь раскрывает рот.41

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » РОДЗЯНКО Аркадий Гаврилович.