Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » САБУРОВ Александр Иванович.


САБУРОВ Александр Иванович.

Сообщений 11 страница 20 из 34

11

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/30664.jpg

Члены Всероссийского шахматного союза, среди которых: Пётр Александрович Сабуров (1835-1918), сын декабриста и Пётр Петрович Сабуров (1880-1932), внук декабриста.
Фотография 1915 г.

0

12

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/69751.jpg

Пётр Петрович Сабуров (1880-1932), сын П.А. Сабурова, внук декабриста А.И. Сабурова; лицеист, композитор, председатель Всероссийского шахматного союза. После октябрьского переворота 1917 г. в эмиграции в Швейцарии.

0

13

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/43054.jpg

Пётр Александрович Сабуров с сыном Петром Петровичем Сабуровым и членами Всероссийского шахматного союза. Фотография 1913 г.

0

14

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/56018.jpg

Внук декабриста П.П. Сабуров с членами Всероссийского шахматного клуба.
Фотография 1910-х гг.

0

15

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/80933.jpg

Внук декабриста П.П. Сабуров присутствует на чемпионате по шахматам между С.М. Левитским и А.Д. Фламбергом.
Фотография 1910-х гг.

0

16

Семнадцатое января 1904 года – день рождения Санкт-Петербургского шахматного собрания, едва ли не самой успешной организации за всю историю российских шахмат.

Собранию был отпущен короткий срок. Номинально – 15 лет, а по сути – лишь до начала первой мировой войны.

Осуществили многое. Два крупных международных состязания: конгресс памяти М.И. Чигорина 1909 г. и турнир 1914 г.; всероссийский турнир мастеров 1913/14 г., всероссийские турниры любителей 1909, 1911, 1913 гг. Можно также отметить небольшой турнир с участием О. Дураса в 1913 г. и в конце того же года шесть показательных партий Капабланки с ведущими мастерами. С энтузиазмом была воспринята инициатива москвичей по проведению товарищеских встреч сборных команд двух столиц.  Матчи 1911 и 1912 гг. дали начало традиции, живущей и поныне. Удалось наладить внутренний городской календарь. Ежегодно (а иногда и чаще) проводились турниры первой категории, в 1910 г. такое соревнование впервые прошло в ранге чемпионата Петербурга. Разумеется, проводились также турниры других категорий, "смешанные" турниры, сеансы одновременной игры, различные командные матчи. Несмотря на скромный бюджет, Собрание иногда находило возможность командировать своих представителей и на зарубежные турниры. Впервые объединение шахматистов приняло на себя издательскую функцию; сумели выпустить ряд работ Е.А. Зноско-Боровского и два турнирных сборника, один из которых, "Международный шахматный конгресс в память М.И. Чигорина", спустя 70 лет был переиздан. Особо следует сказать, что в стенах Собрания размещалась самая богатая в стране шахматная библиотека. И, наконец, вершиной деятельности Собрания стало учреждение Всероссийского шахматного союза.

Все это – результат труда конкретных людей, вспомнить которых побуждают не только круглая дата, но и некоторые нынешние проблемы.

"Отцами-основателями" Собрания были совсем молодые любители шахмат, связанные приятельскими узами и нисколько не увлеченные (важный момент!) собственной игровой карьерой. Их имена мало что говорят современным шахматистам.

Старший брат известного шахматного мастера и литератора Сергей Александрович Зноско-Боровский (1879-1911) после окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета служил чиновником в Ученом комитете министерства народного просвещения и одновременно преподавал в Ларинской и 10-й гимназиях. Автор ряда статей по уголовному праву и выдержавшего несколько изданий учебника по законоведению, председатель правления Собрания в 1909-1910 гг.

Памяти безвременно ушедшего друга Б.Е.Малютин посвятил большую статью, отрывки из которой могут дать представление и о личности С.А. Зноско-Боровского, и о принципах деятельности самого Собрания:

"...С.А. был наиболее зрелым среди членов небольшого кружка молодежи, объединенной близким знакомством и школьными связями, который выступил на шахматное поприще в конце 90-х годов; но, увлекаясь игрой наравне с другими, он скоро увидел перед собой более широкую задачу. Молодую энергию кружка он хотел использовать для прочной постановки в Санкт-Петербурге шахматного дела... Новое общество начало жить тихо и скромно, ни с кем не враждуя и устремляя все внимание на вопросы внутреннего устроения; только получив уверенность в своей прочности, оно решилось расширить свои задачи. В начале немноголюдное по составу, оно мало-помалу объединило всех петербургских шахматистов: и старых игроков чигоринского времени, и круг учредителей, и примыкающих к нему лиц, и многочисленное новое поколение любителей из учащейся молодежи. Большие состязания собрания поставили его лицом к лицу со всей шахматной Россией, и издательская деятельность укрепила и распространила эту связь...

Если своим влиятельным положением, крупным размахом собрание обязано неутомимой энергии П.П. Сабурова, то его устойчивость, деловитость, безупречность, снискавшие общее доверие – дело рук С.А. Заботясь о них, он не пренебрегал никакой работой: казначейская часть, составление и переработка устава и турнирных правил, хлопоты о приискании помещения, деловая переписка, сношения с лицами и учреждениями, воплощение всякого широкого замысла в жизненную, ясно начертанную программу, – вот сухой и далеко не полный перечень занятий С.А., в каждое из которых он вносил свою трезвую мысль и твердую волю, направляемые глубокой преданностью делу. Он удерживал своих товарищей по правлению, когда они увлекались, и он же ободрял их в минуты уныния напоминанием о том, что положение обязывает, и что нельзя бросать дело на полдороге...

Долг друзей, сотрудников, почитателей увековечить благородное служение С.А. Зноско-Боровского шахматному делу. Собрание, члены которого ценили С.А. и как разносторонне образованного, серьезного, чрезвычайно привлекательного человека, уже предприняло шаги в этом направлении. Но пусть почтят его труд и широкие слои русских шахматистов, связав свое благородное воспоминание с ясным сознанием насущной потребности в просвещенных и энергичных деятелях".

Племянник А.А. Сабурова, видного государственного деятеля эпохи императора Александра Второго, и сын П.А. Сабурова, о котором рассказ впереди, Петр Петрович Сабуров (1880-1932) после окончания Александровского лицея короткое время служил в министерстве иностранных дел. В справочнике "Весь Петербург на 1909 г." можно прочесть: "отставной коллежский асессор в звании камер-юнкера, председатель правления СПБ шахматного собрания". Таким образом, П.П. Сабурова можно считать одним из первых отечественных профессиональных управленцев в шахматной сфере. Должность председателя правления он, кроме периода 1908-1909 гг., занимал в 1911-12 гг., а весной 1914 года был избран председателем Всероссийского шахматного союза.

Так получилось, что его последний петербургский адрес (Литейный пр. 46, кв.18) стал пятым и последним адресом самого Собрания. По любопытному совпадению, в нескольких шагах от этого места, на Литейном 42, пятнадцать лет спустя открылся первый в СССР центральный шахматный клуб. В своей книжке "Шахматная жизнь в Советской России" А.А. Алехин пишет:

"На протяжении 1918 года петроградские шахматисты частенько собирались на квартире шахматного энтузиаста П.П. Сабурова, однако и эта последняя возможность оказалась потерянной после его отъезда за границу..."

А в майском номере "Deutscheschachzeitung" за 1932 год есть такие строки:

"В Каруже, недалеко от Женевы, в начале марта умер П.П.Сабуров. До войны он играл выдающуюся роль в русской шахматной жизни, а также являлся сторонником реализованной позже идеи создания международной шахматной федерации. П.П. Сабуров был человеком благородного характера, необычайно любезным и утонченным и, кроме того, большим любителем музицировать. Оторванный от родины вследствие русской революции, он скромно жил в Швейцарии, до последних дней проявляя интерес к событиям в шахматном мире".

Сын генерал-майора, Борис Евгеньевич Малютин (1883-1920), также как П.П. Сабуров, окончил Александровский лицей. Служил в различных ведомствах, но дольше всего в канцелярии при Государственной Думе. В 1917 году имел чин коллежского советника (эквивалент подполковника).

В отличие от коллег по руководству Собранием, Б.Е. Малютин весьма прилично играл в шахматы. К примеру, во всероссийском турнире любителей 1909 поделил 4-6 места. Несколько лет редактировал популярный шахматный отдел в газете "Речь". [Именно там В.И.Ленин увидел известный этюд братьев Платовых. Этот эпизод из жизни вождя в дальнейшем придавал силы советским шахматным работникам.] В активе Б.Е. Малютина проведение первого в истории шахмат массового (более 150 участников) состязания: матча по переписке Север – Юг, 1911-12 гг. Пост председателя правления он занял в январе 1913 года. Как участник конгресса в Мангейме (июль 1914 г.) был интернирован и смог вернуться в Россию только в августе 1916 г. Наперекор судьбе пытался как-то наладить шахматную жизнь. В 1917 и, что уже совсем удивительно, в 1918 году Собрание провело турниры первой категории. Недавно удалось узнать, что турнирами дело не ограничивалось. Вот несколько сообщений из газеты "Вечерние огни", выходившей до августа 1918 года.

30 марта 1918 г., стр. 3. "В субботу, 30 марта Б.Е. Малютин даст в петроградском шахматном собрании (Невский пр. 72, во дворе направо) сеанс одновременной игры не смотря на доску против 12-15  желающих. Начало в 4 часа дня".

23 апреля, стр. 3. "28 апреля в петроградском шахматном собрании (Невский пр. 72, во дворе направо, 4 этаж) состоится сеанс одновременной игры Б.Е. Малютина не смотря на доску против 12-15  желающих. Начало в 1 час дня".

29 апреля, стр. 4. "Состоявшийся в воскресенье в петроградском шахматном собрании сеанс одновременной игры Б.Е. Малютина al'aveugle  прошел весьма оживленно и привлек много публики. В игре приняли участие 13 любителей несколько более сильного состава, чем в предыдущий раз. В итоге оказалось, что Б.Е.Малютин, выигравший шесть партий, три свел вничью и четыре проиграл (Гальберштадту, Мейеру, фон-Визину и Дмитриеву)".

20 июня, стр. 4. "Петроградское шахматное собрание, ввиду реквизиции занимаемого им помещения, вынуждено временно переехать на частную квартиру: Литейный пр. 46, кв. 18, во дворе. Игра происходит ежедневно, кроме понедельников; в будни с 6 до 11 часов вечера, по воскресеньям с 1 час. до 6 час. дня. Гости допускаются на прежних основаниях".

3 июля, стр. 2. "5 июля в петроградском шахматном собрании (Литейный пр. 46, кв. 18, во дворе) состоится сеанс одновременной игры А.А. Алехина не смотря на доску против 12 желающих. Начало в 6 часов вечера. Предварительная запись принимается в собрании в дни игры: в будни (кроме понедельника) с 6 час. вечера, в воскресенье с 2 час. дня".

[Пока не удалось выяснить, состоялся сеанс А.Алехина или нет, но неизвестный доселе факт его приезда в Петроград летом 1918 года заставляет вновь обратиться к биографии четвертого чемпиона мира.]

А.Ф. Ильин-Женевский, чья роль в истории советских шахмат исключительно велика, в превосходной книжке "Записки советского мастера" (Ленинград, 1929 г.) отзывается о Б.Е. Малютине положительно. Однако атмосфера в стране менялась быстро, и тот же автор в брошюре "Международное шахматное движение и советская шахорганизация" (М.-Л., 1931 г.) пишет: "Председатель шахматного собрания Б.Е. Малютин в 1918 г. бежал на Дон и сделался редактором центрального органа кадетской партии газеты "Речь", которая своими статьями пыталась вдохновлять белые армии на борьбу с советской Россией". Все же, несмотря на эти достаточно суровые слова, Б.Е. Малютин – единственный из главных героев моего рассказа, кто удостоен персональной биографической справки в энциклопедическом словаре "Шахматы" (М., 1990 г.).

В 1906 году коллектив руководителей Собрания пополнил Юлий Осипович Сосницкий (1878-1919), букинист по профессии. В уже цитировавшейся книге "Шахматная жизнь в Советской России" А.А. Алехин посвятил ему много добрых слов:

"...В его лице русская шахматная семья потеряла незаменимого работника... Человек редкой энергии и почти неистощимой работоспособности, один из лучших знатоков мировой шахматной литературы, страстный шахматный энтузиаст, откликавшийся с трогательным вниманием и восторженной сердечностью на все значительные события отечественной шахматной жизни, он в течение своей долголетней деятельности в качестве библиотекаря, а позднее и вице-председателя собрания был одним из "трех столпов" (вместе с Малютиным и Сабуровым-мл.), на которых эта жизнь в последние годы держалась... Ю.О. Сосницкому удалось после Октябрьской революции спасти ценнейшую шахматную библиотеку собрания, перевезя ее к себе на квартиру. Однако его надеждам дождаться лучших дней не суждено было исполниться: в феврале 1919 года он стал жертвой свирепствовавшей по всей Советской России эпидемии тифа... После его смерти большевистские власти объявили "национализированной! не только его собственную библиотеку, но и принятую им на хранение библиотеку собрания. Несмотря на все старания, ни его родным, ни шахматным друзьям так и не удалось установить на каком частном рынке, а главное, кому было продано это "национализированное" имущество..."

Следует отметить, что в 1912 году Ю.О. Сосницкий сменил А.А. Алехина в качестве редактора шахматного отдела газеты "Новое время". Его публикации на шахматные темы можно найти также в газетах "Вечернее время" и "Вечерние огни".

Руководители Собрания в полной мере обладали важнейшим качеством профессионального управленца: умением привлечь к сотрудничеству тех, кто полезен для дела. В разные годы в правление избирались, помимо мастеров Е.А. Зноско-Боровского, Г.Я. Левенфиша, С.Н. Фреймана, авторитетные персоны из самых различных сфер: специалист в области растениеводства, действительный статский советник А.И. Базаров; инженер-путеец П.Н. Думитрашко, вошедший в 1909 г. в состав кабинета министров; специалист в области городского хозяйства, ставший вскоре депутатом Государственной Думы, Л.А. Велихов. Однако особо следует выделить еще троих.

Борис Захарович Коленко (1856-1946), геолог и педагог. Окончив в 1875 г. с золотой медалью гимназию, поступил в Санкт-Петербургский университет. После успешного завершения учебы был оставлен на кафедре геологии, затем около двух лет стажировался в Страсбургском университете. Защитил диссертацию на степень магистра минералогии и геодезии. Неожиданно ушел из науки и ступил на стезю народного просвещения, где весьма преуспел. После двух десятилетий службы на юге (Екатеринодар, Пятигорск, Кутаиси) возвратился в 1902 году в Петербург, получив должность директора 10-й гимназии и чин действительного статского советника. Будучи большим любителем шахмат, мог себе позволить по причине большой служебной занятости лишь игру по переписке. В 1904-1907 гг. избирался председателем правления Собрания. В 1908 году по настоянию министерского начальства вынужден был покинуть столицу, поскольку был уличен в порочащих связях с антиправительственными силами. Быть может, это помогло ему в советское время. В двадцатые годы Б.З. Коленко жил в Москве и преподавал в Горной академии.

Петр Александрович Сабуров (03.04.1835-10.04.1918), почетный председатель Санкт-Петербургского шахматного собрания и Всероссийского шахматного союза. Окончил в 1854 г. Александровский лицей с большой золотой медалью. С 1856 г. служил в министерстве иностранных дел: в 60-е годы – советник посольства в Лондоне, с 1870 г. – посол в Афинах, в 1879-1884 гг. – посол в Берлине. Сыграл важную роль в предотвращении назревавшего столкновения между Россией и Германией. [Его книга "MamissionauBerlin" была разрешена Александром Третьим к напечатанию лишь в 30 экземплярах и раздавалась только по личному указанию императора.] С 1884 г. – сенатор, с 1900 г. – член Государственного Совета, где занимался вопросами экономики и финансов. Собрал и завещал Эрмитажу богатую коллекцию древних фресок и мозаик. С юных лет увлекался шахматами и сумел привить эту страсть сыну.

В газете "Наш век" от 11.04.1918 г. есть такие слова:

"Вплоть до самой смерти П.А. Сабуров не переставал интересоваться будущим русского государственного хозяйства и изучал финансы французской революции с целью найти в ней опыт указания для нашего печального настоящего, которое его глубоко волновало. Вообще, выросший в традициях эпохи 60х годов П.А. Сабуров являлся типичным представителем того уже почти исчезнувшего поколения просвещенных сановников, которое, искренне придерживаясь умеренно-либеральных политических воззрений, делало свою служебную карьеру без приспособления к разным преходящим веяниям".

Остается добавить, что в 1929 году в Кембридже вышла книга "Мемуары Сабурова или Бисмарк и Россия".

Почему в советской шахматной литературе портрет П.А. Сабурова нарисован с негативным оттенком? История этого вопроса весьма любопытна, но лежит за рамками юбилейной темы и будет представлена на сайте е3е5.com в отдельной статье.

В апреле 1914 г. в помещении Собрания на Литейном 10 проходило долгожданное заседание, на котором учреждался Всероссийский шахматный союз. Председательствовать на этом заседании было поручено любителю шахмат и тоже очень уважаемой персоне.

Николай Николаевич Кутлер (1859-1924), выдающийся российский финансист, после окончания в 1884 г. Московского университета прошел путь от провинциального податного (налогового) инспектора до министра в кабинете С.Ю. Витте в 1905 г. В сентябре 1909 г. эффектно победил на дополнительных выборах в Госдуму по Петербургу. С 1919 г. – консультант при наркомате финансов, с 1922 г. – член правления и глава эмиссионного отдела Госбанка СССР. О масштабе личности Н.Н.Кутлера можно судить по газетным откликам на его скоропостижную кончину 10.05.1924 г.

"Финансовая газета": "Червонная валюта, о которой так много говорят и пишут и у нас, и за границей, многим обязана Н.Н. Кутлеру... Необычайная прямота и искренность, большой ум, редкая правдивость, бескорыстность и вдумчивость, способность прямо, без излишних кривых рассуждений решать крупные вопросы – характеризовали этого большого, умного и прекрасного человека".

"Вечерняя Красная газета": "...Хотелось бы отметить тот высокий моральный авторитет, который он имел как в глазах своих товарищей по работе, так и в глазах всех лиц, приходивших с ним в соприкосновение, и ту исключительную роль, которую он сыграл в урегулировании денежного обращения".

Еще более определенную оценку дала парижская эмигрантская газета "Последние новости": "Вряд ли большим преувеличением будет сказать, что от конечной финансовой разрухи Россию спас именно он".

После октября 1917 г. Н.Н. Кутлер неоднократно подвергался аресту, что, разумеется, не удивительно. Последний раз это произошло осенью 1921 года. В общей тюремной камере особого отдела ВЧК он был самым пожилым, но выделялся спокойствием и бодростью духа. И, по свидетельству очевидца, "очень приветствовал мысль сделать из хлеба шахматы"...

Кроме рождения Всероссийского шахматного союза, крупного международного турнира и всероссийского турнира мастеров, 1914 год памятен празднованием десятилетия Собрания. Торжества проходили там же, на Литейном 10. [Собрание переехало туда в сентябре 1913 г., ранее оно располагалось на Невском: первые три года в доме 44, затем в доме 55. После того как в ноябре 1917 г. на Литейном 10 разместился отряд красногвардейцев, шахматисты вновь нашли приют на Невском, теперь в доме 72.] На юбилейном заседании и последующем банкете звучало много хвалебных слов. Чтобы не прибегать к услугам переводчика, сотрудник кубинского консульства Х.Р.Капабланка произнес приветствие на английском. С чрезмерным пафосом выступал Л.А. Велихов:

"Нас сблизила игра, которой равных нет,
Наука бранная и вечное искусство..."

Изящней начал свой тост П.П. Потемкин:

"Среди собранья славных муз
Нет музы шахмат, нету дамы,
Небесной дамы, с кем союз
Милей нам, чем Моцарту гаммы.
Ну что ж, нет музы – средь богинь
Найдем мы радость и потворство..."

Не раз цитировался прессой присяжный поверенный А.В. Бобрищев-Пушкин:

"В то время, когда большинство поклоняется золотому тельцу, здесь объединились на чисто бескорыстном деле люди всех возрастов, рангов, национальностей, политических убеждений. И эта бескорыстная связь служит лучшим залогом процветания шахматного собрания".

Про Л.А. Велихова и П.П. Потемкина можно прочесть в журнале "Шахматный Петербург" № 4, 2002 г., про А.В. Бобрищева-Пушкина в вышедшей в прошлом году книге "Лубянский гамбит". [Единственное уточнение. Автор книги С. Гродзенский пишет: "Где окончил свои дни Бобрищев-Пушкин – потомок древнего рода, адвокат, шахматист – неизвестно". После того как увидел свет в 1996 г. второй том "Ленинградского мартиролога", все известно. Он был расстрелян 27.10.1937 г. в лесном массиве Сандормох, "Карельской Катыни", как теперь называют это место.]

...Юбилейный вечер завершался чтением поздравительных телеграмм, пришедших из многих городов Российской империи. Да, шахматной общественности было что праздновать.

Позже феномен Собрания стал понятнее. Его просто нельзя отделять от времени и пространства. Петербург тех лет – это великое множество различных благотворительных, просветительских, культурных, научных, творческих, политических и прочих объединений и неправдоподобное количество выдающихся людей. Шахматное собрание было органичной частицей этого уникального социума...

В начале текущего года президент городской шахматной федерации С.Г. Сердюков планировал отметить столетие "адекватно". Не получилось.

В.  Файбисович

0

17

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/48494.jpg

Софья Сергеевна Куломзина, ур. Шидловская (р. 20.11.1903), дочь Александры Андреевны Сабуровой (16.10.1872-23.06.1937) и Сергея Илиодоровича Шидловского (16.03.1861-7.07.1922), правнучка декабриста А.И. Сабурова. Была замужем за Никитой Яковлевичем Куломзиным (р. 5.12.1903). Фотография 1960-х гг.

В 1903 году в семье последнего вице-председателя царской Думы Сергея Шидловского и Александры Андреевной Сабуровой родилась в Санкт-Петербурге дочь София. Когда ей было 13 лет в стране произошла революция, которая круто изменила жизнь семьи. Они покинули Россию в 1920 году. Училась София в Германии и США (по рекомендации митрополита Евлогия), где получила степень магистра педагогики. Принимала участие в религиозно-философских собраниях, проводившихся выдающимися русскими религиозными мыслителями Николаем Бердяевым, о.Сергием Булгаковым и Семеном Франком.

До конца 40-х годов Софья Шидловская жила во Франции, полностью отдав себя работе с детьми в Русском студенческом христианском движении.
Из воспоминаний Н.К. Рауш фон Траубенберг:
"Русский язык, русскую литературу и историю, и Закон Божий я проходила в так называемых “четверговых” школах в доме русской ИМКИ, т. е. в Р.С.Х.Д. – Русском Студенческом Христианском движении, где тогда работали замечательные преподаватели, а именно София Сергеевна Шидловская-Куломзина и отец протоиерей Сергий Четвериков : вот это и определило моё будущее"

Вместе с Елизаветой Скобцовой (впоследствии — матерью Марией) она оказывала материальную помощь нуждающимся русским эмигрантам. В годы нацистской оккупации, оставаясь во Франции, она оказывала посильную помощь советским военнопленным.

После переезда в США в 1948 году Куломзина основала Комиссию по православному образованию и с 1954 года в течение почти 20 лет преподавала в Свято-Владимирской духовной семинарии в Крествуде (штат Нью-Йорк) религиозную педагогику. Свято-Владимирская семинария присудила ей за труды почетную степень доктора богословия.

В 1932 году Софья вышла замуж за инженера Никиту Куломзина. У Куломзиной остались три дочери, сын, 11 внуков и 12 правнуков.

В последние годы Куломзина принимала активное участие в духовном возрождении новой России, являясь президентом ассоциации «Религиозные книги – для России».

В возрасте 77 лет Куломзина опубликовала книгу своих воспоминаний под названием «Много миров: русская жизнь».

0

18

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/91826.jpg

Внук декабриста Александр Петрович Сабуров (1870-1919) с женой Анной Сергеевной, ур. графиней Шереметевой (29.08.1873-1949) и детьми Ксенией (4.04.1900-15.05.1984) и Юрием (21.09.1904-10.02.1938).
Фотография 1905 г.

29 июня 1894 г. в Кусково, подмосковной усадьбе графа Шереметева, происходило бракосочетание графини Анны Сергеевны Шереметевой (1873–1949), дочери егермейстера двора его императорского величества графа Сергея Дмитриевича Шереметева, с корнетом Кавалергардского полка Александром Петровичем Сабуровым (1870–1919).
Венчание проходило в стоящей рядом с дворцом домовой церкви Спаса Всемилостивого.
Граф Сергей Шереметев, узнав о выборе дочери, сказал: «Твой вкус – не мой вкус», однако противиться браку не стал, и в приданое за дочерью дал подмосковное имение Вороново.

Дочь одного из богатейших людей того времени, Анна Сергеевна с юных лет казалась окружающим точно сошедшей с портретов Рокотова, внешняя утонченность и обаятельность сочетались у нее с внутренним своеобразием. Жить ей выдалось, к сожалению, в трудные  времена: сумев пережить Октябрьскую революцию и гражданскую войну, в 1924 году она оказалась в Бутырской тюрьме, будучи арестованной по обвинению в «контрреволюционной деятельности в составе религиозной организации», после чего ей на три года запрещено было жить в Москве.
Скончалась Анна Шереметева во Владимире, пережив трех своих сыновей. Дочь Ксения после ссылки в Казахстан вернулась к матери во Владимир, затем вновь оказалась арестована в 1940 году, и после 10 лет исправительно-трудовых лагерей была освобождена и прожила до 1984 г.

Александр Сабуров принадлежал к древнему дворянскому роду, уходящему корнями в XIV век. Среди Сабуровых было много известных в истории людей: здесь можно вспомнить выдающегося дипломата Петра Александровича Сабурова (1835–1918) и царицу Соломонию Сабурову, жену Василия III, которую за бездетность постригли в монахини и до конца жизни сослали в Покровский женский монастырь в Суздале. Александр Сабуров по окончании Пажеского корпуса в 1890 году поступил корнетом в Кавалергардский полк, и вскоре после женитьбы был произведен в поручики. В мае 1916 года его назначили губернатором Санкт-Петербургской (Петроградской) губернии. После Февральской революции Сабуров подал в отставку, уехал в Москву, где в 1918 г. был арестован большевиками и расстрелян в январе 1919 года.

0

19

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/58935.jpg

Александр Петрович Сабуров (5.02.1870-январь 1919), внук декабриста А.И. Сабурова. Фотография 1888 г. Дрезден.

Сын члена Государственного совета Петра Александровича Сабурова и его жены Леонтины Альбертовны, рожденной графини Фитцтум фон-Экштед.

По окончании Пажеского корпуса в 1890 году, выпущен был корнетом в Кавалергардский полк. В 1894 году произведен поручиком. С 3 декабря 1897 по 4 января 1901 года был откомандирован в штаб 1-й гвардейской кавалерийской дивизии для письменных занятий по мобилизации. В 1899 году произведен штабс-ротмистром. 6 марта 1901 года уволен, по болезни, от службы ротмистром, с мундиром, и назначен чиновником особых поручений при министре внутренних дел, с переименованием в коллежские асессоры. В том же году был пожалован в должность церемониймейстера.

10 декабря 1902 года назначен и. д. Московского вице-губернатора. В 1904 году был пожалован в церемониймейстеры, а 23 июля 1905 года причислен к Министерству внутренних дел. Состоял почетным мировым судьей по Подольскому уезду. В 1912 году был награжден чином действительного статского советника. В 1915—1916 годах был чиновником особых поручений при министре внутренних дел, затем — вице-директором департамента общих дел. В мае 1916 года был назначен Петроградским губернатором. После Февральской революции подал в отставку.

Был арестован большевиками 13 ноября 1918 года в Москве и расстрелян в январе 1919 года.

С 26 апреля 1894 года был женат на графине Анне Сергеевне Шереметевой (1873—1949), дочери графа С. Д. Шереметева и княжны Е. П. Вяземской. Отец, узнав о выборе дочери, сказал: «Твой вкус — не мой вкус». В приданое за дочерью он дал подмосковное имение Вороново. Судя по дневниковым записям Анны Сергеевны, союз был удачен. В браке родились:
Алексей (1895—1899)
Борис (р. 1897), в 1936 году был арестован и приговорен к 5 годам лишения свободы.
Ксения (1900—1984)
Юрий (1904—1937), в 1937 году — заключенный Ухтпечлага, расстрелян по статье 58-10 УК РСФСР.

0

20

Аксакова Т. А. Семейная хроника : в 2-х книгах / Т. А. Аксакова-Сиверс. – Париж : Atheneum, 1988., Кн. 1. – 371 c.

В СЕМЬЕ ШЕРЕМЕТЕВЫХ

Борис Сергеевич и Ольга Николаевна Шереметевы, родители моего отчима «Дяди Коли», жили в Москве у Сухаревой башни, занимая большой двухэтажный флигель в саду Странноприимного дома гр. Шереметева, или, как просто говорилось, Шереметевской больницы.

Борис Сергеевич родился в 1822 году, служил в Преображенском полку, за свою красоту был прозван в Петербурге Адонисом, отличался большой музыкальностью, написал известный романс на слова Пушкина «Я вас любил», выйдя из полка, служил по выборам, промотал и свое состояние, и состояние жены, и, под конец дней, жил на покое в должности главного смотрителя Шереметевского Странноприимного дома, попечителем и, по существу, хозяином которого был его родной племянник (сын его сестры) гр. Сергей Дмитриевич Шереметев.

Чувство родственности было чрезвычайно развито в семье Шереметевых. Глава богатой и «вельможной» линии, гр. Сергей Дмитриевич, человек очень своеобразного и подчас крутого нрава, нигде и ни в ком не допускавший и не встречавший противоречий, с неизменным почтением приезжал на поклон к дяде Борису Сергеевичу и к своим бедным родственникам Алмазовым относился так, как будто между ними не было никакой разницы ни в общественном, ни в материальном отношении.

Щедрость, благородство и широта натуры были настолько признаны за родом Шереметевых, что появилось выражение «на Шереметевский счет». Одновременно отмечалось, что Шереметевы, в большинстве случаев, были более благородны, чем умны, и что многих из них в конце концов губит наследственная склонность к вину. В подтверждение первого суждения указывалось на то, что в конце 80-х годов в громадной семье Шереметевых только двое — мой отчим Николай Борисович и гр. Павел Сергеевич окончили высшие учебные заведения. Все остальные учились «чему-нибудь и как-нибудь» и выходили на военную службу. В полку и в обществе громкое имя, благородная внешность и присущая всем Шереметевым музыкальность возмещали некоторую примитивность мышления.

Понять и запомнить родословное дерево Шереметевых довольно трудно, потому что две сестры Бориса Сергеевича внесли путаницу, выйдя за Шереметевых же (Анна Сергеевна — за графа Дмитрия Николаевича; Екатерина Сергеевна — за Алексея Васильевича Шереметева — ее сыновья: Василий Алексеевич, Владимир Алексеевич, так называемый «конвойный», и Сергей Алексеевич (старше Владимира) — наместник на Кавказе.

Помогает разобраться в этой родословной приложение к 8-му тому предпринятого по инициативе гр. Сергея Дмитриевича Шереметева труда Николая Платоновича Барсукова «Род Шереметевых», оставшегося незаконченным.

Особенно интересны две женские судьбы, причастные к этой семье: судьба дочери фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, графини Натальи Борисовны, жены кн. Ивана Алексеевича Долгорукова, доблестно пошедшей за мужем в ссылку в эпоху гораздо более жестокую, чем времена декабристов, и кончившей жизнь схимонахиней Нектарией, и судьба крепостной актрисы Шереметевского театра Прасковьи Ивановны Жемчуговой, ставшей в 1801 г. женою гр. Николая Петровича Шереметева. Последний случай нашел несколько видоизмененное отражение в русской народной песне «Вечер поздно из лесочка» (Крепостная девушка встречает барина, проезжающего в коляске — «две собачки впереди, два лакея позади». Барин ее останавливает, спрашивает, какого она села и, в конце концов, женится на ней.)

Линия Шереметевых, к которой принадлежал Николай Борисович, была когда-то богата. Прадед дяди Коли владел 35000 десятин земли при селе Волочанове Волоколамского уезда, но состояние быстро таяло в руках расточительных владельцев. После блестящей и бурно проведенной молодости Борис Сергеевич вынужден был жениться по расчету на дочери богатого московского помещика Николая Павловича Шипова. Невеста была очень некрасива собой, и брак этот несомненно не мог считаться счастливым. Однако, Ольга Николаевна Шереметева, будучи очень религиозной и обладая покладистым, неунывающим характером, стойко переносила все невзгоды и с детской наивностью утешалась теми небольшими радостями, которые судьба посылала ей на долю.

Старший сын Шереметевых, названный по традиции в честь деда с отцовской стороны Сергеем, умер маленьким. Второй сын, названный в честь дедушки Шипова — Николаем, и был моим отчимом. За ним следовали братья Борис и Василий и сестра Дарья. Лучшие воспоминания детей Шереметевых были связаны с поместьем Волочановым, где семья проводила большую часть года до тех пор, пока это именье в 80-х годах не было продано на покрытие карточных долгов. (Борис Сергеевич все вечера проводил в Аглицком клубе за игрой.)

Мальчики учились в Катковском лицее, но в учении не очень преуспевали. Лет с 14-ти старший Николай так пристрастился к охоте и к театру, что эти склонности красной нитью прошли через всю его жизнь. В своих вкусах он был крайне демократичен и прост, так же как и в обхождении с людьми. Он ненавидел всякую неестественность, напыщенность, светскость. Друзьями его юности были Саша (Александр Трофимович) Обухов, сын помощника отца по управлению Шереметев-ской больницей, и Саша (Александр Александрович) Федотов, сын знаменитой артистки Гликерии Николаевны Федотовой. Постоянные спектакли, в которых он участвовал, отвлекали его от учения, однако, он сознавал, что без службы ему не обойтись, а для того чтобы служить, надо иметь законченное образование. Эти соображения заставили Николая Борисовича покинуть Москву и поступить в Ярославский Демидовский лицей, где сдать выпускные экзамены было легче, чем при Московском университете.

Бывая в Москве наездами в свои студенческие годы, он вступил в созданное Станиславским «Общество искусства и литературы», играл в нескольких постановках и сошелся с третьим другом своей юности — Владимиром Михайловичем Лопатиным.

Внешность Николая Борисовича была очень сценична: прекрасные голубые глаза, высокий лоб, волнистые, откинутые назад волосы. Несколько неправильный нос, унаследованный от матери, не портил в ту пору его красивого лица. Присущая всем Шереметевым музыкальность сказалась и в нем. Он прекрасно пел цыганские романсы, аккомпанируя себе на гитаре.

Таким был Николай Борисович, когда в 1895 году он приехал в Петербург и поступил на службу в Главное Управление Уделов.

Когда через три года он явился к Сухаревой и объявил о своем намерении жениться на разводившейся замужней женщине, имеющей двоих детей, это известие разразилось ударом грома. Полагаю, что между родителями и сыном был не один тяжелый разговор с цитатами из Священного Писания, увещеваниями и угрозами. Однако Николай Борисович был непреклонен и впоследствии никогда не вспоминал о том, чего ему стоили эти дни. В конце концов победа его была полной: осенью 1898 г. мама получила приглашение от родителей Шереметевых поселиться у них, пока не закончится развод. Ее появление у Сухаревой растопило лед. Она сумела очаровать всех, вплоть до прислуги. Борис Сергеевич торжественно заявил: «Celui qui manquera a Sacha aura affaire a moi!», а экономка Груша, жившая в доме 40 лет, сказала: «Ах, Александра Гастоновна — настоящий бюст!», видимо желая сравнить маму с мраморной статуей.

Когда в истории я читала о появлении веселых французских принцесс при Мадридском дворе, преисполненном вековых условностей и незыблемых правил этикета, я всегда вспоминала приезд мамы в семью Шереметевых. В Испании несчастная принцесса всегда погибала под гнетом правил этикета. Здесь же этого не произошло, и французское общительное начало полностью восторжествовало. Новая belle-fille имела дар оживлять общество, в котором она находилась. Она говорила с собеседником о том, что интересовало его, а не ее самое, и это элементарное правило светскости пленило Москву, которая всегда была большой, милой, но неповоротливой провинцией.

К началу 1899 года развод был закончен, и 21 февраля мама венчалась с Николаем Борисовичем в домовой церкви Шереметевского Странноприимного Дома. На свадьбе была только своя семья. Из Петербурга приехали, сменившие гнев на милость, бабушка и дедушка. Мама венчалась в светло-сером суконном платье с белыми розами.

Молодые Шереметевы после свадьбы поселились на Пречистенском бульваре в казенной квартире Удельного Ведомства, куда к этому времени были доставлены из Петербурга мамины вещи. Среди них находился ее рояль и прекрасная столовая цельного красного дерева. В спинках и сиденьях обеденных стульев, по английской манере, были вделаны соломенные сетки, в одной из таких сеток двухлетний Шурик карандашом провернул небольшую дырочку. Этот стул пользовался у мамы особым почетом. Она говорила, что пролила над ним немало слез, когда в продолжение пяти лет нас не видела. Скептики при этом, может быть, пожимали плечами и говорили: «Tu l'as voulu, Georges Dandin!», но я не принадлежу к их числу и по опыту знаю, что страдание, в котором мы сами виноваты, ничуть не легче «стихийных бедствий».

Вполне веря, что мама нас часто вспоминала, я все же должна отметить, что первые годы ее замужества за Н.Б. Шереметевым были очень счастливыми. Я еще застала тот Золотой Век, когда, расставаясь на 2-3 часа, дядя Коля так крестил и целовал маму, как будто она уезжала на Северный полюс. Это делалось при всем честном народе, в любой фешенебельной гостиной и подчас вызывало добродушную усмешку присутствовавших; но дядя Коля не выносил никаких чужих норм для своих чувств, и всякое подлаживание к мнению света было для него неприемлемым. Маму он в ту пору очень любил и не считал нужным это скрывать.

Приступы бунтарства против светских условностей находили на дядю Колю совершенно неожиданно, и маме, не разделявшей этого образа мыслей, всегда приходилось его сдерживать. Не могу забыть случая в Венеции во время одной из наших заграничных поездок. Мы обедали в общем зале Hotel d'Europe. Лепные потолки с фресками, обед из семи блюд с очень маленькими порциями, хрустальные рюмки на высоких ножках, вместимостью с наперсток, и, главное, пара англичан, чопорно сидевших против нас, он в смокинге, она — в декольтированном платье, столь раздражающе подействовали дяде Коле на нервы, что он, среди обеда, бросил салфетку, выскочил из-за стола и отправился дообедывать в тратторию с гондольерами, откуда пришел через час в полном восторге. Такие демократические вкусы совершенно не мешали ему обладать тем благородством манер и речи, которые в силу наследственности и воспитания были неотделимы от его существа.

Светское московское общество в конце 90-х, в начале 900-х годов группировалось вокруг генерал-губернатора вел. кн. Сергея Александровича и его жены, бывшей в расцвете своей красоты.

В доме на Тверской и в Нескучном ими давались блестящие (по московским масштабам) приемы, получив приглашение на которые, маме стоило больших трудов уговорить дядю Колю ими воспользоваться. Дядя Коля не любил балов, скучал на них, не танцевал и, найдя какого-нибудь приятеля, сидел с ним у крюшона. Мама же веселилась и имела неизменный успех.

Самыми блестящими кавалерами в Москве, за отсутствием гвардии, считались адъютанты великого князя и его чиновники особых поручений по должности генерал-губернатора. Среди первых выделялся своим красивым лицом и неприятным характером Владимир Сергеевич Гадон.

Но я уклонилась в сторону и снова возвращаюсь к семье Шереметевых. Как я уже говорила, у дяди Коли было два брата и одна сестра. Борис Борисович Шереметев отличался необычайно высоким ростом и назывался в Москве «le grand Boris». Держался он очень прямо, что еще более подчеркивало его вышину. Однажды, когда он сидел в первом ряду на каком-то концерте, сзади раздались возгласы: «Сядьте, сядьте!» Чтобы успокоить публику, Борис Борисович, улыбаясь, встал во весь рост, что вызвало аплодисменты. Женился он поздно. В описываемое время он был холостым и жил с родителями, занимая отдельный домик в саду. Борис Борисович был красив собою, но лицо его было неподвижным и мало выразительным. Всегда сдержанный и молчаливый, он мог быть подчас удивительно остроумным. Помню, как однажды все спускались по большой лестнице к обеду. Борис Сергеевич уже не выходил к общему столу и обедал у себя. Его камердинер, старичок Александр, неся наверх прибор, уронил вилку. Борис Борисович совершенно спокойно ему заметил: «Александр! Сегодня папа на лестнице кушать не будет!» Это было сказано в тоне дельного указания, глуховатый Александр никак не мог понять, в чем дело, а мы умирали от смеха.

Второй брат, Василий Борисович, был некрасив собою, но прост и приятен в обращении. Пользуясь расположением Владимира Федоровича Джунковского, он был его помощником по попечительству о народной трезвости. С женитьбой Василия Борисовича дело тоже обошлось не совсем гладко. Когда он заявил, что собирается жениться на дочери начальника ст. Вешняки, родители, считая, что его невеста не подходит к общему тону Шереметевской семьи, воспротивились этому браку. По их настоянию митрополит запретил священникам московской епархии венчать Василия Борисовича с девицей Евгенией Алексеевной Романович. Препятствие это было обойдено тем, что Василий Борисович обвенчался в полковой церкви у военного священника и поставил своих родителей перед совершившимся фактом. Жена дяди Васи умерла молодой, оставив 4-х детей на попечение их бонны Марии Николаевны Ивашевой, которая доблестно выполняла возложенную на нее судьбой миссию. Василий Борисович собирался на ней жениться, но этого не удалось осуществить, т.к. Мария Николаевна трагически погибла от воспламенившегося в ее руках примуса. В продолжение целого ряда лет дядя Вася с детьми летом жил в Кускове, в Оранжерейном доме, который предоставлял в его пользование граф Сергей Дмитриевич.

Единственная дочь Бориса Сергеевича и Ольги Николаевны Дарья (тетя Даня) не отличалась красотой, но сочетание благородства натуры с детской простотой составляло ее прелесть. Дарья Борисовна Шереметева уже считалась в Москве старой девой (ей было 27 лет), когда в качестве жениха появился приехавший из Петербурга Александр Сергеевич Федоров. По внешности и внутренним данным он представлял полную противоположность намеченной им для себя невесты. Это был красивый, холеный мужчина лет 45 — то, что французы называют «un beau», очень поживший, очень занятый своей служебной карьерой. На нем лежал отпечаток чиновного Петербурга, отпечаток, который был всегда так чужд Москве. Окончив Александровский лицей, он служил по Министерству Внутренних дел. Денежные обстоятельства его были запутаны, но с ловкостью виртуоза Александр Сергеевич умел выходить из положения и вел широкий образ жизни. Женитьба на Дарье Борисовне, не принося ему материальных благ, давала блестящие связи и обеспечивала продвижение по службе. В сватовстве Федорова значительную роль сыграл схимник Троице-Сергиевской Лавры о. Варнава, к советам которого часто прибегала Ольга Николаевна. Старец не только благословил брак Дарьи Борисовны, но, кажется, даже указал на Федорова, как на желательного жениха.

Ольга Николаевна была в восторге от будущего зятя. Особенно ценила она его «религиозность» и качества примерного сына. Александр Сергеевич действительно прекрасно относился к своей матери, жившей в принадлежащем ей домике в Никольском переулке на Арбате.

Борис Сергеевич проявлял меньше энтузиазма по поводу брака дочери, однако предложение Федорова было принято и свадьба состоялась в июне 1900 года. Получив незадолго до этого назначение на должность чиновника особых поручений при Московском генерал-губернаторе, Александр Сергеевич нанял меблированную квартиру в доме Варгина на Тверской и перевез туда жену. Справедливость требует отметить, что к своим семейным обязанностям Александр Сергеевич относился очень добросовестно. Дарья Борисовна была окружена заботой и комфортом. Ее требования, подчас даже деспотические, выполнялись беспрекословно. В первые годы, пока не было детей, в центре внимания Дарьи Борисовны было здоровье ее мужа, страдавшего диабетом. Она настаивала на самой строгой диете. Во время обеда у Сухаревой я с состраданием наблюдала, как Александр Сергеевич безропотно ел подаваемые ему на отдельном подносе картофельное пюре без масла и кислые печеные яблоки без сахара. Злые языки говорили, что в других местах он вознаграждал себя за эти диетические рационы, но если это и делалось, то делалось так, что семейный мир не был нарушен. 13 января 1903 года у тети Дани родилась дочь Екатерина и 1 1/2 года спустя — сын Сергей. Примерно в эти же годы Александр Сергеевич был назначен московским вице-губернатором, но пробыл на этом посту недолго. В 1908 году он заболел душевным расстройством на почве прогрессивного паралича и умер ненормальным в 1910 г.

В конце 1903 г., в момент моего переселения на Пречистенский бульвар, Николая Борисовича не было дома. Он находился в служебной командировке — на ревизии удельных имений, и я ждала его возвращения с некоторым волнением. Но когда он, в болотных сапогах, с охотничьим ружьем за плечами, приехал с поезда, я увидела, что он растроган и взволнован не менее, чем я, между нами установились те прекрасные отношения, которые не дали ни одной трещины за 11 лет совместной жизни. Характер у дяди Коли был нелегкий, он был подвержен приступам гнева, которых следовало избегать, но я чувствовала, что он раз и навсегда включил меня в свою душу, и эта уверенность меня никогда не покидала. Иногда мама предлагала не брать меня среди зимы в заграничную поездку, чтобы не прерывать школьных занятий, дядя Коля неизменно категорически заявлял: «Если не поедет Таташа — я тоже не еду!». И я, конечно, ехала.

У стариков Шереметевых я встретила исключительно теплый прием. Вначале это отношение, может быть, было обусловлено этическими причинами, сознанием какой-то доли вины передо мною, но впоследствии вся семья меня просто полюбила, без всяких моральных предпосылок, что было гораздо лучше.

По воскресеньям у Сухаревой садилось за стол не менее 20-ти человек; съезжались все родственники и много посторонних. Ежедневно обедал дежурный врач больницы. Ольга Николаевна, проявлявшая ко мне большую нежность, часто просила отпустить меня к ней с утра. В таких случаях я, в сопровождении горничной Даши, сестры жившей у Ольги Николаевны Дуняши, приезжала к девяти часам, отстаивала обедню в домовой церкви, пила с Ольгой Николаевной кофе в ее маленькой столовой наверху (большая столовая была внизу) и шла гулять в сад, который занимал десятину, простираясь от террасы дома до каких-то переулочков, выходивших на 1-ю Мещанскую. Весной этот сад покрывался несметным количеством подснежников, образовывавших сплошной голубой ковер. Перед балконом был фонтан, а в заднем конце находились грядки с клубникой. К завтраку из своего флигеля приходил Борис Борисович, которого я гордо называла своим другом. Он был ко мне удивительно мил в те годы, играл со мной на китайском биллиарде, водил меня в цирк. За обедом я всегда старалась сесть с ним рядом. В нашем конце стола обычно группировались врачи больницы: приятель Бориса Борисовича Борис Глебович Лебедев, приятель дяди Коли профессор Голубинский, мой приятель хирург Аркадий Александрович, который лечил меня от всех болезней: вырезал гланды в горле, оперировал мне аппендикс и с детских лет внушил мне интерес к хирургии. Аркадий Александрович был красив, симпатичен и все его любили. Наша с ним единственная размолвка произошла в тот день, когда он прочитал этикетку на стоящей перед ним бутылке кюрасо по-латыни «куракао», а я возмутилась тем, что он не учел с.

Хозяина дома, Бориса Сергеевича, до обеда, подававшегося в 6 часов, никто, кроме его камердинера, не видел. Его распорядок дня был весьма своеобразен: он вставал не ранее 4-5 часов дня, долго совершал свой туалет, обедал, принимал рапорт делопроизводителя больницы Ильи Семеновича Петухова, вечером играл в винт или пикет с кем-нибудь из гостей. Когда все расходились, он читал «Московские ведомости», просматривал отчеты по больнице и, страдая бессонницей, принимался бродить по дому, ища какого-нибудь собеседника. Ольга Николаевна, всю жизнь страдавшая мигренями, жаловалась, что иногда во время этих ночных странствований Борис Сергеевич подходил к ее кровати, будил ее и спрашивал: «Оленька! Не болит ли у тебя голова?» — на что она вполне резонно отвечала: «До сих пор не болела, но теперь несомненно заболит!»

Лицо Бориса Сергеевича до последний дней хранило следы красоты. На всей его внешности, манере говорить, лежал отпечаток d'un grand seigneur минувших времен. Все в доме его побаивались и шепотом передавали друг другу, в каком настроении он находится, в духе или не в духе. Гостеприимный по природе, Борис Сергеевич любил, когда у него в доме собиралось много народу, но в последние годы сам уже не выходил к столу. Он страдал подагрой, передвигался с трудом и постоянно сидел в гостиной с ногами укутанными клетчатым пледом. Тем более неожиданным было, когда незадолго до своей смерти он вдруг вышел в залу, сел к роялю и заиграл свой романс «Я вас любил». Все его дети были тут и подхватили мелодию. Я слушала затаив дыхание. И слова, и музыка казались мне непревзойденной красоты. Много лет спустя в глухую морозную ночь, на краю света, я услышала те же звуки по радио. Надя Обухова пела романс Бориса Сергеевича. В ту пору я совершенно разучилась плакать. Чувствующий аппарат моей души был как бы «выключен» действием защитных сил, что давало возможность какого-то существования. Но тут, при первой фразе, я остолбенела, потом мгновенно осознала действительность, прелесть прошлого, ужас настоящего, горечь обид. Томящая боль дошла до предельных глубин и хлынули слезы, заливая подушку.

Я уже говорила, что Ольга Николаевна видела много тяжелого на своем веку, но вкуса к жизни не потеряла; она была общительна, легка на подъем. Не отнимая лорнета от своих подслеповатых глаз, она любезно принимала гостей и с удовольствием играла по маленькой в карты. Ходила она быстро, легко, напевая про себя фразу из вальса Louis XV, что бывало знаком ее хорошего настроения. Осенью и весной наступали периоды, которые она называла «перелетом птиц». Петербургские родственники: Тимашевы, Мирские, Голицыны, Шереметевы, Булыгины — ехали в южные именья, останавливались на несколько дней в Москве и заезжали к Сухаревой. В один из таких «перелетов» я увидела чету Булыгиных — Александра Григорьевича, грузного человека с бакенбардами, и его жену Ольгу Николаевну, худую, «как рыбья кость» (comme une arrete de poisson). Так как я в это время учила басни Лафонтена, я тихо сказала маме, когда они вошли в гостиную: «Le Chene et le Roseau». Кто-то это услышал и передал Булыгину, который пришел в восторг и торжественно повел меня под руку к столу, жалуясь, что Таня назвала его дубиной.

Часто к обеду приезжал Д.Ф. Трепов на своей, известной всему городу, «серой пристяжной». Иногда он бывал со своей красавицей женой Софьей Сергеевной, урожденной Блохиной, но чаще один.

Однажды мы опаздывали к обеду. Мама волновалась, т.к. Борис Сергеевич любил садиться за стол ровно в 6 часов. Дорога была скверная, снегу было мало, полозья наших саней скрипели по трамвайным рельсам, и мы бесконечно долго тащились по Б.Лубянке и Сретенке. Около Сухаревой Башни, где по воскресеньям была большая торговля, нас вдобавок задержал какой-то уличный скандал. За столом, вся под впечатлением этого переезда, я обратилась к Трепову со словами: «Вам, как градоначальнику, должно быть интересно узнать, что Ваши городовые поймали вора. Мы видели, как они тащили какого-то ребенка, впрочем не совсем ребенка, ему было лет сорок...» Тут я зарапортовалась, и взрыв хохота не дал мне договорить. Это было перед рождественскими каникулами. Вскоре я должна была получить отметки за 2-ю четверть и ехать в Петербург к папе, о чем я с восторгом рассказывала за обедом. Каково же было мое удивление, когда на следующий день, возвратившись домой из гимназии и с бальником подмышкой, гордая наполнявшими его пятерками, я увидела ждущего меня городового. Этот городовой вручил мне бумагу, в которой значилось, что «девице Татьяне Сивере воспрещается выезд из Москвы, т.к. она должна фигурировать в качестве свидетельницы по делу о поимке "сорокалетнего ребенка"». Трепов и Борис Шереметев решили меня «разыграть».

По воскресеньям днем к Ольге Николаевне иногда заезжала вторая дочь Трепова, Таня. Ей было лет 18, она была прелестной и подарила мне свою карточку с трогательной надписью. Мне думается, что я была тут для отвода глаз и истинной причиной ее посещений Сухаревой и нежности ко мне был Борис Борисович. Ольга Николаевна думала то же самое. Ей нравилась мысль иметь Таню Т. в качестве belle-fille. Мы обе старались помочь делу, уходили из комнаты, «чтобы не мешать», но наши труды не увенчались успехом. Борис Борисович молчал как убитый, или, вернее, как старый холостяк, которым он уже становился, если не по внешности (он был очень моложав), то по годам.

Своеобразной фигурой у Сухаревой был дальний родственник Шереметевых — Константин Борисович Алмазов — молчаливый скромный человек, лет 50-ти, бедно одетый, часто небритый. Он вдруг исчезал на некоторое время, потом снова появлялся. Никто точно не знал, где он живет. Говорили, что он страдает запоем и несколько раз даже сидел в сумасшедшем доме. Один раз мы встретили его, идущего без шапки по Сретенке и во весь голос распевающего псалмы. По существу же Константин Борисович был очень достойным человеком — большим знатоком русского языка и старинных русских обычаев. Иногда он нарушал молчание и изрекал какую-нибудь цитату или своеобразное стихотворение собственного сочинения на совершенно неожиданную тему, как например:

Le genre humain

Frequente le bain.

Mais les femmes

Elles sont infames.

Elles sont avares

Et c'est tres rare,

Qu'elles le frequentent

Pour trente.

(«Дворянские бани» стоили 30 копеек).

Ежегодно 21 февраля в Странноприимном доме происходило своеобразное торжество. После заупокойной литургии по его основателям — воспетой в народной песне гр. Прасковий Ивановне и ее муже, бывала беспроигрышная денежная лотерея в пользу неимущих невест. Затем следовал грандиозный поминальный обед. Гостей принимали граф Сергей Дмитриевич и графиня Екатерина Павловна, которые приезжали к этому дню из Петербурга со всей семьей. В 1904 году я впервые присутствовала на этом торжестве.

Домовая церковь и прилегающие залы были полны народу. Золото военных и придворных мундиров и светлые платья дам придавали этому сборищу весьма колоритный вид.

К началу богослужения, совершаемого митрополитом при участии протодиакона Розова и синодального хора, прибыли вел. кн. Сергей Александрович и Елизавета Федоровна, он — высокий, худой, с неприятным, маловыразительным лицом, она — стройная, красивая, приветливая. После обедни, когда все перешли в соседний зал, где стояли столы с кулебяками, икрой и всякими подходящими для духовенства закусками, я попала в окружение почетных гостей, по указанию Ольги Николаевны, принялась занимать разговором преосвященного Анастасия. Узнав, что меня зовут Татьяной, митрополит спросил, как я провела бывший недавно свой день именин. Я принялась с увлечением рассказывать, что получила в подарок жаровню и маленький медный таз для варки варенья. Подошедший вел. кн. Сергей Александрович тут же осведомился, какое варенье я больше всего люблю, и разговор продолжался еще некоторое время в таких наивных тонах; потом все перешли в актовый зал, где на возвышении стояли «неимущие невесты». Эти девушки были должны по очереди подходить к урне и брать билетик, на котором была обозначена сумма от 50-ти до 200 рублей. При выходе замуж, согласно завещанию Прасковьи Ивановны, эти девушки получали павшую на их долю сумму с Шереметевского счета.

По окончании официальной части вел. князь и его жена уехали и начался бесконечный поминальный обед, причем тут уж я сидела на дальнем конце с докторами больницы и чувствовала себя просто и весело.

Меньше чем через год после описанного мною дня в Кремле разорвалась бомба Каляева, которой был убит вел. кн. Сергей Александрович. Елизавета Федоровна, находившаяся в Николаевском дворце, услышала взрыв, выбежала на площадь и увидела тело мужа, разорванное на куски. По общим отзывам, брак ее с вел. князем не был удачным, а наоборот, таил в себе большую драму, но картина взрыва была так ужасна, что вел. княгиня резко порвала со светом и ушла в круг духовных интересов. Много толков, и в большинстве своем недоброжелательных, вызвало в московском обществе ее посещение Каляева. В чем состояла беседа, длившаяся 2 часа, осталось неизвестным, но по выходе из тюрьмы Елизавета Федоровна подала царю ходатайство о помиловании. Люди называли этот поступок Е.Ф. «позой», исканием популярности и всячески осуждали женщину, у которой, по евангельскому изречению, «недостойны были развязать ремни на обуви».

Из всех петербургских Шереметевых, проводивших день 21/II-1904 г. в Москве, ярче всех мне запомнилась старая графиня Екатерина Павловна, урожденная кн. Вяземская, внучка друга Пушкина, и две молодые дамы, которые на первый взгляд показались мне похожими друг на друга. Я тихо спросила у мамы: «Се sont deux soeurs?» — на что мама ответила: «Non, seulement deux belles soeurs!» Это были: старшая дочь гр. С.Д. Шереметева Анна Сергеевна Сабурова и жена его сына Петра, урожд. бар. Мейендорф — Елена Богдановна.

Гр. Екатерине Павловне в ту пору было за пятьдесят лет, и она одевалась уже «по-старушечьи». Я всегда видела ее в костюме английского покроя, цвет которого менялся в зависимости от случая. Безупречно красивые черты ее лица, высокая, плотная, несколько сутуловатая фигура и спокойные без всякой аффектации манеры производили впечатление благородства и простоты. Из разговоров у Сухаревой можно было понять, что роль Екатерины Павловны в семье была пассивной и что воля ее в большинстве случаев подавлялась бурным и деспотическим нравом ее мужа. Припоминаю рассказ о мелком, но характерном эпизоде на Фонтанке или в Михайловском. Вздумав как-то проверить счета буфетчика и увидав, что на стол тратится ежедневно более пуда сливочного масла, гр. Екатерина Павловна нашла это количество чрезмерным и попросила его сократить. Домовая челядь отомстила ей самым коварным образом: на следующий день гр. Сергею Дмитриевичу не был подан тот кружочек масла, который он привык есть за утренним чаем. На вопрос: «Что это значит?!» — дворецкий ответил: «Графиня приказали экономить масло». Последовавшая гроза навсегда отшибла у Екатерины Павловны охоту нарушать установившиеся порядки.

Не знаю почему, мне показалось в церкви, что А.С. Сабурова и ее belle soeur Елена Богдановна похожи между собою. Я вероятно была введена в заблуждение их одинаковыми белыми кружевными платьями и черными шляпами со страусовыми перьями. В 1904 году Елена Богдановна была очень молода. Ее большие голубые глаза поражали своей красотой, но за ними чувствовалась какая-то примитивность и даже простоватость. Анна Сергеевна представляла собой полную противоположность понятиям «простота» и «примитивность». Она была утонченно обаятельна внешне и очень своеобразна внутренне. Принадлежа к тому типу женщин, для которых спокон веков лилось «много крови, много песней», она сознавала свою силу и, очаровав собеседника ослепительной улыбкой, любила озадачить его каким-нибудь совершенно неожиданным вопросом или суждением. Склонная к мистицизму, Анна Сергеевна ощущала в себе свойства древних Сибилл — вплоть до ясновидения. Эти сибиллические черты возвышали ее в собственных глазах над общим уровнем, и она действовала в этом плане, подчиняя своей воле очарованных окружающих.

Брак Анны Сергеевны Шереметевой, одной из первых невест в России, с ничем не выдающимся кавалергардом Сабуровым был заключен по ее личному желанию и вопреки воле родителей. Судя по рассказам, которые я слышала у Сухаревой, гр. Сергей Дмитриевич, видя, что «нашла коса на камень», пожал плечами и сказал: «Твой вкус — не мой вкус» и дал свое согласие. Много лет спустя, в Калуге, вспоминая прошлое, Анна Сергеевна со свойственным ей неожиданным озорством вдруг сказала: «Выдавая меня замуж, родители были очень довольны от меня отделаться, они чувствовали, что со мной можно ждать всяких неприятностей, не то что с сестрой Марьей, которая всегда была кроткой и покорной». Брак Сабуровых, по-видимому, оказался удачным. Александр Петрович благоговел перед женой и со страхом подходил к дверям ее комнаты, предварительно узнавая у ее любимого сына Бориса, в каком она находится настроении. Московские Шереметевы говорили: «Алик Сабуров очень недалек», однако мой отец, который с ним впоследствии сталкивался по делам архивным и генеалогическим, этого не находил. Может быть, слишком яркая индивидуальность Анны Сергеевны была причиной того, что он производил впечатление «мужа королевы».

Революция застала А.П. Сабурова на посту петроградского губернатора. Из позднейших отзывов его подчиненного Александра Сергеевича Иваненко, служившего шлиссельбургским исправником, я могла заключить, что особыми административными талантами Сабуров не отличался. Во всех сколько-нибудь сложных случаях он прибегал к советам своего beau frere'a Павла Сергеевича, наиболее просвещенного члена семьи Шереметевых.

Упомянутый мной А.С. Иваненко происходил из обедневших курских помещиков, был человеком добродушным, медлительным и не лишенным некоторой хохлацкой хитрости. Зная о повышенном интересе своего начальника к родословным изысканиям, он, после очередного доклада, решил завести с губернатором разговор на генеалогические темы и посмотреть, «какое у того будет выражение лица». Содержание разговора было таково:

Иваненко: — А ведь мы с вами, Ваше превосходительство, находимся в некотором родстве, или, вернее говоря, в свойстве.

Сабуров (высокомерно): — То есть как это так?

Иваненко: — Ведь вы изволите быть женатым на гр. Шереметевой?

Сабуров (еще более высокомерно): — Ну и что из этого?

Иваненко (не торопится с объяснением, чтобы понаблюдать, как нарастает гнев на лице его собеседника, и наконец изрекает): — Вот, изволите ли видеть, Шереметевы находятся в родстве с Тютчевыми, а моя мать, урожденная Тютчева... (За этим следует обстоятельное доказательство дальнего, но несомненного родства.)

Стрелка барометра, отмечавшего настроение Сабурова, мгновенно с деления «буря» перескакивает на «ясно». Доказанное родство, хотя бы самое дальнее, это своего рода «тотем», священное понятие, с которым не шутят. Поэтому Александр Петрович, довольный тем, что он не стал жертвой мистификации, примирительно подает руку Иваненко и говорит: «Так что же вы сразу не сказали, что это через Тютчевых?»

Возвращаюсь к 1904 году — 26 января старого стиля неожиданным порт-артурским нападением японцев заканчивается мирный период российского бытия и страна входит в полосу внешних и внутренних потрясений. С начала войны на Дальнем Востоке на улицах Москвы появились военные в косматых папахах, стены и заборы украсились лубочными картинками патриотического содержания, а в домах люди передавали друг другу пущенную кем-то остроту: «Воюют макаки и коекаки». Однако, в силу того, что война между этими двумя породами людей велась где-то за тридевять земель и что из семьи Шереметевых никто не находился в действующей армии и флоте, заметных изменений в укладе жизни окружавших меня людей не произошло. Великая княгиня открыла в Большом кремлевском дворце склад Красного Креста, где московские дамы, ревностно, хотя и не совсем умело, шили солдатское белье. (Мама предпочитала брать работу на дом, причем я была приставлена к изготовлению кисетов.) Вот и всё.

Совершенно иначе мною стали восприниматься военные события, когда весною мы переехали в Аладино. Бабушка, для которой патриотизм не был внешне обязательной этикеткой, а составлял сущность ее цельной и горячей натуры, жила вестями с фронта. Кровно связанная через своего отца с русским флотом, она переживала морские неудачи с такой болью и вместе с тем с такой верой в конечную победу Андреевского флага, что мы все заразились этими настроениями. Помыслы всех аладинцев были направлены к Тихому океану, где на знаменитом «Новике» плавал и сражался бабушкин любимый племянник Андрей Штер. Мы, т.е. Сережа, Ника и я, пели «Варяга», знали наизусть все русские и японские суда и восторгались подвигом «Стерегущего». Трагедия Цусимы была воспринята в Аладине, как личное, незабываемое горе.

Осенью 1904 года был заключен Портсмутский мир и Россия вступила в полосу революционных событий. Все слои русского общества оказались вовлеченными в борьбу, если не в активную, то во всяком случае словесную. О политике говорили всюду. Различие политических убеждений стало тем мечом, который рассекал семьи на два непримиримых лагеря, порывая наилучшие отношения. При полном неумении русских людей корректно спорить, малейшее расхождение во взглядах переходило на личную почву. Летели фразы, вроде «Только одни подлецы могут так думать!», и люди расходились врагами.

В силу своего уклада и вековых традиций, семья Шереметевых стояла на правом фланге этого идеологического фронта. Исключение составлял дядя Коля, либерально-демократические взгляды которого считались многими недопустимо левыми и приписывались влиянию его любимого дяди с материнской стороны Дмитрия Николаевича Шипова.

Однажды на уроке истории Степан Федорович Фортунатов*, знакомя нас с выдающимися деятелями земства, поднял палец и сказал: «О! Дмитрий Николаевич Шипов — это историческая личность». Гостя в Ботове, я рассказала об этом, и дядя Митя смеялся, узнав, что он уже попал на страницы учебника. Не знаю, насколько сбудется прогноз Фортунатова и память о Дмитрии Николаевиче Шипове сохранится в большом масштабе, но я вспоминаю о нем, как о человеке исключительной души и большого ума.

В 60-х годах прошлого века состояние Николая Павловича Шипова (отца) состояло из большого дома на Лубянке, именья в Рузском уезде при с. Останове, имения в Волоколамском уезде при с. Ботово и железных заводов в Нижегородской губернии. Кроме дочери у него было 3 сына: старший из них, Николай Николаевич, по окончании в 1865 г. Александровского лицея (XXVII

* Преподаватель Московской гимназии, был известен тем, что всегда ходил в наглухо застегнутом сюртуке, спереди засаленном до блеска на груди и животе; в «белой» его бороде попадались и кости, если он ел рыбу.

курс) вышел в кавалергарды, и вся его дальнейшая карьера была придворно-военной. С 1881 по 1884 годы он командовал кавалергардами, в силу чего он и его семья пользовались неизменным расположением имп. Марии Федоровны (шефа полка) и были близки к Аничкину дворцу. Николай Николаевич был женат на дочери Наталии Николаевны Гончаровой от ее второго брака с ген. П.П. Ланским. Софья Петровна не унаследовала красоты матери. У нее было правильное, но тяжелое, несколько одутловатое лицо.

Второй сын Николая Павловича Шипова — Филипп Николаевич — после недолгой военной службы вышел в отставку, женился на вдове Лидии Васильевне Хомутовой, через несколько лет разошелся с ней и поселился сначала в Нижнем, а потом в Москве, представляя собой тот тип неисправимо легкомысленного bon vivant, который описан Толстым в лице Стивы Облонского.

Младший из сыновей Шиповых — Дмитрий Николаевич, сдав экстерном кандидатские экзамены в Петербургском университете, 22-х лет женился на Надежде Александровне Эйлер, правнучке знаменитого математика Леонарда Эйлера, и в полном согласии прожил с ней всю жизнь вплоть до 1920 года, даты смерти обоих супругов.

Если в 60-х годах шиповское состояние исчислялось в 9 миллионов, то за 20 лет оно значительно пошло на убыль. В конце 70-х годов дела были уже запутаны. Н.П. Шипов понес крупную потерю из-за краха одного из московских банков, во главе которого стоял некто Струсберг. Сыновья, Николай Николаевич и, главным образом, Филипп Николаевич, тратили много денег. За Филиппа Николаевича два раза отец платил крупные долги. Самый же сильный удар по шиповскому состоянию был нанесен, как ни странно, серьезным скромным Дмитрием Николаевичем, который, имея доверенность отца, во время отсутствия последнего, по неопытности, субсидировал своего дядю Дмитрия Павловича Шипова суммой в 1 миллион рублей. Деньги эти безвозвратно погибли, так же как и заводы Дмитрия Павловича, под которые они были даны.

В 1881 г. Николай Павлович решил при жизни произвести раздел имущества между своими сыновьями. Дом на Лубянке был продан Российскому Страховому обществу. Главная часть состояния — нижегородские заводы — достались Николаю Николаевичу, который вместе с тем принял на себя погашение всех отцовских обязательств (в том числе выплату 200 000 рублей сестре Ольге Николаевне). Филипп Николаевич, после того как из денег, реализованных от продажи дома, были в третий раз оплачены его долги, получил в пользование имение Осташево (без права продажи), а Дмитрий Николаевич — имение Ботово, где он и поселился, занявшись сельским хозяйством и земской деятельностью (он был вскоре выбран председателем Волоколамской уездной управы, а впоследствии — Московской губернской управы). Войдя во владение Нижегородскими заводами, Николай Николаевич учредил при них нечто вроде опекунского совета, ведающего выплатой обязательств, но с проведением этой выплаты как будто не торопился. Я слышала, что Ольга Николаевна была даже вынуждена написать письмо имп. Александру III, в котором она всеподданнейше просила воздействовать на ее брата, который не платит долгов.

В начале 80-х годов у Николая Николаевича Шипова было пятеро детей (четыре дочери и один сын). Он был командиром кавалергардского полка. Все это требовало больших средств, а с деньгами бывало подчас так туго, что дело доходило до сдачи в заклад бриллиантов. Об этом знала имп. Мария Федоровна и, когда на торжественных приемах она не усматривала на плече Софьи Николаевны фрейлинского шифра, она укоризненно качала головой и говорила: «Sophie! de nouveau!». Эти подробности я знаю от второй дочери Шиповых — Дарьи Николаевны, с которой я стала очень близка лет с 16-ти. Если в силу материальных недоразумений между Шереметевыми и семьей Николая Николаевича и произошло некоторое охлаждение, то оно отнюдь не распространилось на племянницу Довочку, которую любили у Сухаревой за ее доброту, веселый характер и за то, что «в ней нет ничего петербургского» (в устах московских Шереметевых это было большой похвалой).

В первый раз я увидела Довочку, когда мне было 13-14 лет, на обеде у Филиппа Николаевича Шипова, который в то время был управляющим московским отделением Дворянского банка и жил в казенной банковской квартире на Садовой-Спасской. Дарья Николаевна вместе со своим мужем Петром Николаевичем Давыдовым (внуком партизана) остановилась на несколько дней в Москве, проездом из Саратовского имения за границу и объезжала родственников. Когда она, очень высокая, стройная, в черном гладком бархатном платье, с высоким воротом, крупными бриллиантами в ушах и улыбающимися глазами вошла в столовую, я почувствовала в ней, если не петербургский, то во всяком случае и не московский тон. В ту пору Довочка была очень lady-like. Петр Николаевич Давыдов, шумный, говорливый, подвижной, был на полголовы ниже жены. За столом он покрывал все голоса своими громкими, блестящими французскими фразами, произнесенными с большим апломбом. После обеда, оглушив нас столь же громкой бравурной игрой на фортепьяно, он уехал в клуб, где его ждала карточная игра. (П.Н. Давыдов был страстным игроком и одним из основателей Нового клуба в Петербурге на Дворцовой набережной. В этом клубе произошел большой скандал, когда Давыдов уличил генерала Галла в нечестной игре.)

Дарья Николаевна относилась к мужу дружески-спокойно. На обеде у дяди Филиппа она, после его отъезда, весело продолжала шутить с окружавшими ее двоюродными братьями Шиповыми и Шереметевыми и как будто не замечала его отсутствия.

В 1910 г. П.Н. Давыдов скоропостижно умер, сравнительно молодым человеком. Дарья Николаевна осталась независимою, богатой вдовой. Детей у нее не было. Я не знаю, как это случилось, но в 1912 году мы с ней, несмотря на разницу лет, оказались большими друзьями, причем Довочка меня всячески баловала.

Широкая и добрая по натуре, она относилась ко мне с детской непосредственностью и прямолинейностью. Прямолинейность мышления доходила у нее до маниачества, а маниачество с годами развивалось по одной строго определенной линии. В возрасте 40 лет Довочка казалась не совсем нормальной, и люди невольно вспоминали, что ее мать Софья Петровна несколько раз заболевала настоящим душевным расстройством. Idee fixe Довочки была крайне своеобразна: выросшая в эпоху Александра III и близкая к его двору, Дарья Николаевна привыкла ставить Россию превыше всего, любить Францию и ненавидеть Германию. Ее ненависть к Германии впоследствии перешла на персону Вильгельма II и отчасти на имп. Александру Федоровну. Повсюду ей мерещились германские козни, и даже мелкие личные неудачи она приписывала действию «темных немецких сил». Спорить на эту тему было бесполезно. Вильгельм подкупал ее горничных, которые, по его заданию, доставляли ей всевозможные неприятности: чаще всего рвали новые чулки. Лекарства из аптеки тоже в любой момент могли быть «им» подменены какой-нибудь отравой. Дарья Николаевна торжествовала, когда разразившаяся в 1914 г. война как будто оправдала ее предвидения германской опасности.

Но я забежала на целое десятилетие вперед.

О том, как мы с Девочкой отмечали столетие Отечественной войны на Бородинском поле, я буду говорить позднее, а пока, в виде компенсации за устремление вперед, хочу повернуть лет на 15 назад и перенестись в обстановку придворных балов времен Довочкиной юности и вспомнить два экспромта, записанные Мятлевым в ее carnet de bal. Отнюдь не преследуя цель щеголять в своих записках чужим остроумием, я привожу эти стихи, которые я запомнила со слов Дарьи Николаевны, только на тот случай, если сам автор о них забыл и они не будут помещены в полном собрании сочинений в разделе «юношеские произведения».

1.

И блеск Алябьевой, и прелесть Гончаровой,

Когда-то Пушкин воспевал;

Но рост такой большой, как Довочки Шиповой,

Он вероятно не встречал.

Тогда бы навсегда порвал он струны лиры,

Отбросил далеко пастушечью свирель,

И, пробку сняв с своей прадедовской рапиры,

Голицына бы вызвал на дуэль*.

2.

Сказка о Хлое становится грёзой.

Надо занять вас интригою новой,

Лишь познакомясь с шиповою розой

Шиповою

Розы не надо тебе   бесшиповой.

без Шиповой

Осенью 1905 г. грянули первые революционные раскаты; необходимость реформ висела в воздухе. К власти был призван кн. П.Д. Святополк-Мирский, который в качестве министра внутренних дел должен был объявить «политическую весну».

* Какой это был Голицын, я точно не знаю. Знаю только, что он был моряком и что его звали Борисом.

В семье Шереметевых (за исключением дяди Коли) его деятельность (или вернее намерения) не вызывали никакого энтузиазма. Говорили: «Пепка Мирский прекрасный человек, но какой же это государственный ум?!»

Видя, как рушатся незыблемые устои русской жизни, Борис Сергеевич моральную ответственность за этот беспорядок крайне наивно возлагал на отдельных «лево настроенных» лиц своего же класса, вроде Дмитрия Николаевича Шипова, Георгия Евгеньевича Львова, Павла Долгорукова.

Большие толки вызвало в то время «либеральничание» гр. Нессельроде, который творил какие-то невообразимые вещи в Саратове, вплоть до раздачи земли крестьянам и, что еще хуже, отправился с Павлом Долгоруковым в Париж с целью уговорить французов не давать денег русскому правительству. За это последнее Нессельроде был лишен придворного звания.

Когда эта весть дошла до Москвы, то она явилась поводом к бурной сцене в семье Шереметевых, в центре которой совершенно случайно оказалась мама.

У Сухаревой обедал проездом через Москву гр. С.Д. Шереметев. После обеда все поднялись, как всегда, в гостиную к Борису Сергеевичу, и мама, без всякой задней мысли, спросила: «Не знаете ли вы, за что снято придворное звание с гр. Нессельроде?» (Она действительно ничего не знала ни о самом Нессельроде, ни о его деятельности и никак не могла предполагать, что 10 лет спустя Шурик женится на его внучке.)

Граф С.Д., будучи с утра разъярен новым примером деградации дворянства, усмотрел в мамином вопросе сомнение в справедливости постигшей Нессельроде кары. Кроме того, он вероятно (и совершенно ошибочно) приписывал маминому влиянию либеральный образ мыслей своего двоюродного брата, считая, что спокон веков всякое вольнодумство исходит из Парижа. Во всяком случае, охваченный приступом неукротимого гнева, он закричал: «Как за что?! Неужели предательство Нессельроде недостаточная к тому причина? Это Ваши революционные взгляды губят Россию» и т.д. и т.п. ... Дядя Коля, который был подвержен таким же приступам гнева, как и его двоюродный брат, не заставил себя долго ждать и закричал не менее громко, что он запрещает говорить со своей женой в подобном тоне. До меня, находившейся в зале, доходили раскаты весьма крупного разговора. Тут же, не дожидаясь чая, мы уехали к себе на Пречистенский бульвар. На следующий день родители Шереметевы, крайне недовольные происшедшей накануне ссорой и обеспокоенные могущими быть неприятными последствиями (они находились в материальной зависимости от племянника), вызвали к себе сына и предложили ему написать Сергею Дмитриевичу извинительное письмо. Два дня дядя Коля ходил взад и вперед по кабинету, крутя спадавшую на лоб прядь волос, что было признаком глубокого раздумья, но письма не написал.

Опасения стариков Шереметевых были напрасны. Переводить моральное недовольство в область денежных отношений было совершенно не в стиле графа Сергея Дмитриевича. Il etait trop grand seigneur pour cela. Единственным следствием вышеописанной размолвки было то, что на целый ряд лет отношения между дядей Колей и им были порваны. Только в 1912 г., когда мы были на хорах Дворянского собрания по поводу какого-то торжественного заседания, посвященного Бородинской битве, Сергей Дмитриевич первый подошел к нам, поздоровался и потом сказал кому-то из окружающих его родственников, настолько громко, что я слышала: «Какая у Саши милая дочь!»

Летом 1905 г. дядя Коля отказался от двухмесячного отпуска, для того чтобы использовать его зимой на заграничную поездку. План этого путешествия разрабатывался с осени и заранее были заказаны круговые билеты, что было удобнее и дешевле. По настоянию дяди Коли я была включена, как непременная участница этой поездки. Наше отсутствие из Москвы должно было захватить Рождественские каникулы и январь месяц; даже разразившееся в Москве вооруженное восстание не могло разбить этих планов. Моя первая поездка по Европе вспоминается, как веселая интермедия в эпоху, полную тревоги и напряженной борьбы, потому я посвящаю ей отдельную главу, выключенную из общего хода повествования, а здесь хочу сказать лишь несколько слов о нашем отъезде из Москвы, описание которого не совсем подходит для «веселой интермедии».

Все железные дороги бастовали, за исключением Николаевской, охраняемой войсками; решено было ехать на Петербург, где к нам должны были присоединиться бабушка, дедушка и Сережа. На вокзал мы пробирались окольными путями, т.к. через центр города не пропускали. У дверей вокзала стояли две пушки, все залы были заняты солдатами, со стороны Пресни доносилась стрельба. Дядю Колю и маму смущала мысль, что наш отъезд может быть воспринят, как «бегство с тонущего корабля», и они усиленно подчеркивали, что поездка наша была решена задолго до революционных событий и никакого отношения к ним не имеет.

В Петербурге политическое напряжение ощущалось не так сильно, но все же одиннадцатилетний Шурик, вернувшись из Тенишевского училища, управляемого Острогорским, показал мне тетрадь, где были записаны слова «Отречемся от старого мира» и «Вы жертвою пали».

Под Двинском кто-то обстрелял наш поезд из пулемета, но на этом все злоключения кончились, мы перешли в сферу «веселой интермедии», описанной мною в приложении к этой главе под заглавием «Первая поездка за границу».

В конце декабря 1906 г. умер Борис Сергеевич и с его смертью закрылась красочная страница моих отроческих воспоминаний, связанная с жизнью Шереметевых у Сухаревой башни.

Уже с осени Борис Сергеевич стал заметно слабеть, а с декабря начал заговариваться. И наяву и в бреду главной думой его были революционные события в России, с которыми он никак не мог примириться. Когда кто-то пожаловался в его присутствии, что на улицах Москвы развелось много хулиганов, он вздохнул и сказал: «Вокруг престола много хулиганов, вот что нехорошо!», потом посмотрел на портреты предков и добавил: «Если бы они сошли со стен, что бы они сказали!» Похороны в Ново-Спасском монастыре были очень торжественные. Преосвященный Трифон (Туркестанов) произнес надгробное слово, могилу покрыли грудой венков: от Преображенцев, от дворян московской губернии, от служащих Странноприимного дома. День был ясный, морозный. Возвращаясь с похорон, я была грустна и печально глядела сквозь сетку закрывавшего мне лицо оренбургского платка на сверкающие купола Кремля и Замоскворечья. Я вспоминала, как Борис Сергеевич встречал меня после некоторого перерыва (болезнь, летние каникулы), ласково трепал меня по щеке, говорил, что я выросла, и тут же добавлял стереотипную фразу: «Unkraut wuchst immer». Мне представлялось, что эти слова он уже тысячу раз говорил всем детям семьи, что это был тот милый ритуал, через который прошли в свое время и дядя Коля и дядя Борис (доросший до 2 аршин 14 вершков), и мне нравилось быть сопричисленной ко всей этой детской компании давно минувших дней.

С такими грустно лирическими мыслями я села за поминальный обед, накрытый в зале Странноприимного дома и была буквально ошеломлена, когда между жареной осетриной и дрожащим на блюде бланманже сильно подвыпившее духовенство затянуло «Вечную память». Относясь с большим уважением к старорусским обычаям, я никогда не могла привыкнуть к этому пережитку языческой тризны — поминкам, которые мне всегда казались чем-то неприличным. И теперь, когда русский народ с такой легкостью отрекся от прежних традиций, я с удивлением вижу, что обычай коллективной еды и питья у открытой могилы остался во всей его неприкосновенности.

После смерти Бориса Сергеевича на его должность московское дворянство избрало Алексея Павловича Тучкова.

Ольга Николаевна перешла в небольшую квартиру в одном из доходных домов графа А.Д. Шереметева, в Шереметевском переулке, где и прожила вплоть до своей смерти в 1915 году. Это был «буржуазный» период ее жизни, ничего интересного из себя не представлявший, особенно по сравнению с периодом «патриархально-помещичьим», который дожил свои последние дни в доме у Сухаревой башни.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » САБУРОВ Александр Иванович.