Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРНОЕ, ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ » Орест Михайлович Сомов. Литературное наследие.


Орест Михайлович Сомов. Литературное наследие.

Сообщений 41 страница 46 из 46

41

Одинъ изъ нашихъ стихотворцевъ подражателей довелъ искуство подражать до высшей степени совершенства: онъ просто выписывалъ, съ небольшими персмѣнами, цѣлыя строфы и даже цѣлыя стихотворенія изъ прежнихъ и современныхъ рускихъ поэтовъ, и назвалъ этотъ наборъ чужаго съ примѣсью своего: Стихи и проза А. Баталина! Если бы кто вздумалъ кланяться, по примѣру Вольтера, всѣмъ старымъ знакомцамъ въ этихъ стихотвореніяхъ, тотъ вѣрно бы цѣлую недѣлю не могъ разпрямить своей шеи отъ множества поклоновъ.
Два перевода Тассова Освобожденнаго Іерусалима, одинъ Г. Мерзлякова, другой Г. Раича, конечно заслуживаютъ вниманіе, какъ трудъ многолѣтній и требовавшій многихъ усилій; но оба прелагатели не совершенно передали намъ сладостныя пѣсни Итальянскаго поэта. Одинъ (Г. Мерзляковъ) слилъ октавы его въ однообразный шестистопный ямбъ: читая сей переводъ, думаешь, что снова перечитываешь Россіаду или Владиміра: другой (Г. Раичь) превратилъ сіи октавы въ балладическія строфы Двѣнадцати спящихъ дѣвъ. Такимъ образомъ и тотъ и другой уклонились отъ тона поэзіи Тассовой: первый переводъ слишкомъ разтянутъ говорливымъ алсксандрійскимъ стихомъ, вторый слишкомъ сжатъ усѣченнымъ размѣромъ. По моему мнѣнію, вѣрность стихотворнаго перевода не состоитъ въ одномъ соблюденіи хода поэмы, описаній, картинъ и мыслей поэта: но сіи описанія, картины и мысли должны выливаться въ переводѣ съ такою же свободой, какъ и въ подлинникѣ; красоты поэзіи должны быть удержаны съ точностію, безъ дополненій и недомолвокъ. {Есть еще условіе, которое переводчики Освобожденаго Іерусалима непремѣнно должны были имѣть въ виду и которое составляетъ одно изъ отличительныхъ достоинствъ поэзіи Тасса: сладкозвучіе и легкость стиховъ подлинника и округленные періоды итальянской октавы. У Г. Мерзлякова, стихъ отчасти тяжелъ и неподвиженъ, y Г. Раича онъ отрывистъ и шероховатъ; первый по волѣ разбавляетъ періоды подлинника, вторый по неволѣ ихъ усѣкаетъ либо разсѣкаетъ.} Иначе нельзя удержать духъ поэзіи подлинника и трудъ, въ которомъ не соблюдены помянутыя условія, приличнѣе назвать подражаніемъ или вольнымъ переводомъ.
Истину сію чувствовалъ Г. Вердеревскій, назвавъ Паризину свою вольнымъ переводомъ. Хотя многіе изъ его стиховъ, даже цѣлыхъ отрывковъ, весьма удачно передаютъ стихи Байрона; но нѣкоторыя отступленія и пропуски, нѣкоторыя мѣста, ослабленныя переводчикомъ, оправдываютъ его скромность. Впрочемъ если принять въ уваженіе цѣль сихъ трехъ прелагателей и выполненіе оной, то преимущество останется на сторонѣ Г. Вердеревскаго. Покрайней мѣрѣ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ его Паризины мы узнаемъ Байрона; но ни въ Освобожденномъ Іерусалимѣ Г. Мерзлякова, ни въ Освобожденномъ Іерусалимѣ Г. Раича, не узнаемъ Торквата Тасса.
He стану плодить словъ о Сельской жизни, о Доннѣ Эльвирѣ де Наварро, о Рыбакѣ, о 2-й части Александроиды и о другихъ подобныхъ имъ, шумливыхъ, нo нe свѣтлыхъ метеорахъ. Читатели конечно съ удовольствіемъ остановятся мыслью на вторыхъ изданіяхъ Руслана и Людмилы и Кавказскаго плѣнника, изданіяхъ, которыхъ давно уже требовало нетерпѣливое ожиданіе публики. Первую изъ сихъ поэмъ Пушкинъ обогатилъ вступленіемъ или присказкою, въ которой чародѣй-поэтъ, какъ будто бы махомъ волшебной ширинки, являетъ посмѣнно воображенію нашему всю сказочную рускую старину: и Кота-самобая, и заколдованныхъ витязей и Королевенъ, и Бураго волка, и Бабу-Ягу, и Кощея безсмертнаго и проч. и проч. Нѣсколько поправокъ и дополненій въ самой поэмѣ и эпилогь въ концѣ оной, a въ началѣ книги небольшая прозаическая статья о печатныхъ и словесныхъ критикахъ на Руслана и портретъ Пушкина, гравированный Уткинымъ -- вотъ преимущества сего изданія передъ прежнимъ.-- Кавказскій плѣнникъ напечатанъ почти безъ перемѣнъ.
Второе изданіе Досуговъ сельскаго жителя, стихотвореній Ѳ. Слѣпушкина, дополнено цѣлою книжкою новыхъ его произведеній. Чистый слогъ, довольно легкое стихосложеніе, простота и вѣрность описаній и какая-то откровенная говорливость, составляютъ отличительную черту и достоинство сихъ стихотвореній, коихъ предметы большею частію взяты изъ сельскаго быта. Поселянинъ прочитаетъ сіи Досуги и полюбитъ, потому что они напомнятъ ему все знакомое, все близкое къ его сердцу; знатный баринъ также прочтетъ ихъ и похвалитъ, потомѵ что и знатные господа рады подъ часъ полюбоваться простою природой. -- Еще вышло новое изданіе Лирическихъ стихотвореній Гр. Хвостова. Они всѣ знакомы читающей нашей публикѣ, потому что не разъ уже были въ печати; это третье полное изданіе. Новаго ничего о нихъ сказать не могу и не умѣю. Если же мнѣ случилось не нарочно проглядѣть между ними что-либо новое, въ этомъ прошу извиненія и y почтеннаго сочинителя, и y читателей его. Переписка на 71 году отъ рожденія, того же автора, принадлежитъ также къ новымъ изданіямъ; ибо три посланія, составляющія сію переписку, прежде были извѣстны читателямъ журналовъ и альманаховъ.
Опытъ руской анѳологіи, собранный М. Яковлевымъ, довольно хорошъ, для перваго опыта. Тѣ, которые утверждали, что въ этомъ собраніи много стихотвореній не-анѳологическихъ, должны бы были, кажется, напередъ опредѣлить, какого рода стихотворенія собственно-анѳологическія? Мнѣ кажется, что всякое хорошее стихотвореніе, къ какому бы разряду поэзіи оно ни принадлежало, можетъ войти въ составъ анѳологіи, какъ цвѣтокъ поэтическаго вдохновенія; но въ подражаніе ли древней Аиѳологіи греческой или отъ того, что новѣйшіе опредѣлили по своему и стѣснили значеніе слова анѳологія, теперь составляютъ сіи сборники изъ однихъ мѣлкихъ стихотвореній, разумѣя подь словомъ мѣлкія тѣ стихотворенія, которыя содержатъ въ себѣ небольшое число стиховъ. Справедливѣе думали другіе критики, упрекавшіе собирателя за то, что онъ вмѣстѣ съ душтстыми и свѣжими цвѣтками безпечно пересаживалъ въ свои цвѣтникъ много пустоцвѣту, или просто, многія незаслуживающія вниманія стихотвореньица перепечаталъ изъ прежнихъ журналовъ и проч., даже иногда противъ желанія сочинителей. Мертвые конечно не взыщутъ, но живые въ правѣ потребовать отвѣта, особливо, когда ихъ самихъ тянутъ къ отвѣту взыскательные читатели и привязчивые критики. Такія стихотворенія въ самомъ дѣлѣ не-анѳологическія, потому что недостойны занимать мѣсто между хорошими; чадоубійственное перо мое готово скрѣпить приговоръ Московскаго Вѣстника, подписанный стихотворенію моему: Къ клену, которое собиратель Руской Анѳологіи, безъ согласія моего, перепечаталъ изъ одного журнала, издававшагося въ 1818 году.
Драматическая наша поэзія была также скудна и въ этомъ году, какъ и въ предшествовавшемъ; печатныя произведенія драматическихъ нашихъ музъ были весьма немногочисленны, a число истинно-хорошаго изъ нихъ едва ли не ограничится двумя или тремя; Г-нъ М. В....ко прекраснымъ своимъ переводомъ Байронова Манфреда отмстиль славу британскаго поэта, на которую въ 1827 году посягнулъ Г. Олинъ, своею драматическою пародіей Корсера. Переводъ Г В....ка отличается точностію и близостію къ подлиннику; многія мѣста, удивляютъ насъ въ Манфредѣ исполинскимъ воображеніемъ Байрона, поэтически выражены на нашемъ языкѣ. Самая строгая критика замѣчаетъ y нашего прелагателя только рѣдкія и неважныя отступленія; но ciи отступленія счастливо искупаются красотами и вѣрностію цѣлаго и многими звучными, блестящими стихами. -- Вольтеровъ Магометь вновь переведенъ Г. Остолоповымъ. О подлинной трагедіи можно сказать, что Вольтеру хотѣлось не представить Могаммеда такимъ, каковъ онъ былъ и какъ достигалъ честолюбивыхъ своихъ намѣреніи; но передать слушателямь свои понятія о семъ воинѣ-законодателѣ и высказать нѣкоторыя собственно свои политическія и религіозныя мнѣнія. Отъ того Могаммедъ y Вольтера слишкомъ говорливъ и откровененъ съ своими наперстниками и даже съ противниками; отъ того онъ часто умствуеть, какъ философы ХѴIII вѣка, какъ самъ Вольтеръ. Создавъ или постигнувъ такимъ образомъ характеръ Могаммеда, французскій трагикъ, что бы возбудить какое-либо соучастіе въ зрителяхъ, по необходимости долженъ былъ замѣшать любовь, (ибо она была и есть главною пружиною французской траігедіи) и ввести совершенно лишнее лицо Пальмиры. Могаммедъ любитъ ее, и ненавидитъ ея отца и брата; послѣдняго онъ подстрекаетъ къ отцеубійству, потомъ выслушиваетъ укоры и проклятія закалывающейся Пальмиры и говоритъ заключительную рѣчь, въ которой то разкаявается, то снова одушевляется честолюбіемъ. Вотъ Могаммедъ Вольтеровъ, безотчетное и странное дѣйствующее лице, созданное изъ обломковъ высокаго характера историческаго! Но трагедію сію, въ которой есть много прекрасныхъ стиховъ и даже черты превосходно-трагическія, нерѣдко играютъ въ Парижѣ и въ Петербургѣ, и потому трудъ псреводчика былъ не лишнимъ. Самъ Г. Остолоповъ говоритъ, что онъ сначала взялся было переправлять прежній переводъ, оставленный за обветщалостію слога и что отъ этого въ новомъ переводѣ можно найти мѣста, сходныя съ прежнимъ. Это бы еще не бѣда, если бы мѣста, которыя y Вольтера отличаются или точнымъ и живымъ выраженіемъ мысли, или блескомъ поэзіи, были переданы вѣрно и сильно; но сіе не всегда удавалось переводчику. Надобно однако жь отдать ему справедливость, что нѣкоторыя изъ сихъ мѣстъ переведены имъ и близко и хорошо. Co всѣмъ тѣмъ, желательно бъ было находить въ сей трагедіи поменѣе вставокъ для полноты стиха, которыя ослабляютъ оный и дѣлаютъ вялымъ.
Двѣ комедіи: Аристофанъ, Князя Шаховскаго, и Благородный Театръ, Г. Загоскина, составляютъ все, чѣмъ можетъ похвалиться руская Талія изъ комедій, напечатанныхъ въ 1828 году. Комедія Аристофанъ нѣсколько лѣтъ уже знакома столичнымъ посѣтителямъ театровъ; но донынѣ наши журналы только слегка и какъ бы мимоходомъ о ней упоминали. Въ представленіи, она чрезвычайно задобриваетъ зрителей многими хорошими, остроумными стихами, свободнымъ разговорнымъ слогомъ, комическими положеніями нѣкоторыхъ лицъ, великолѣпнымъ спектаклемъ, балетами, празднествами и проч.; наконецъ тѣмъ, что пьеса сія въ Петербургѣ весьма хорошо обставлена и разыгрывается съ отличнымъ искуствомъ. Но холодный кабинетный читатель не такъ легко и безотчетно убаюкивается первыми впечатлѣніями, какъ зритель, поминутно обольщаемый изчисленными здѣсь приманками, и прежде всего, взглянувъ на заглавіе, спроситъ; точно ли это историческая комедія въ древнемъ родѣ? Другой вопросъ, необходимо слѣдующій за симъ, будетъ: точно ли таковъ былъ Аристофанъ, какимъ его представилъ намъ рускій комикъ, и сообразно ли съ характеромъ сего греческаго насмѣшника то восторженное самохвальство, которое выказываетъ онъ въ разговорахъ своихъ съ Алкиноей и Клеономъ? Далѣе: остроты и язвительныя шутки Аристофановы, основанныя иногда на игрѣ словъ, не слишкомъ ли новы для древняго Грека? Соль его насмѣшекъ отзывается ли аттическою солью, a не французскою или рускою? Алкиноя свѣтскимъ умомъ своимъ не похожа ли болѣе на ловкую, молодую кокетку нашихъ временъ, нежели на древнюю Аѳинянку, племянницу Аспазіи? Клеонъ не напоминаетъ ли какого нибудь плотнаго сенешаля или бальи французской комической оперы, вмѣсто Хазнодара Аѳинскаго? Много другихъ вопросовъ и сличеній можно бы найти, разбирая сію комедію въ тишинѣ кабнетной; но ...мы не Греки и не Римляне, и знаемъ, что для соблюденія вполнѣ характера древней комедіи, должно совершенно напитаться духомъ древности, a сего можно достигнуть только долголѣтнимъ, постояннымъ и глубокимъ изученіемъ классиковъ греческихъ. Знаемъ также, что мы не довольно учены и не довольно терпѣливы для такихъ усилій, которыми въ наше время могутъ похвалиться одни трудолюбивые и долготерпеливые Нѣмцы. Предубѣжденные въ пользу комедіи успѣхомъ ея въ представленіи, хорошимъ ея планомъ, участіемъ, которое сочинитель ея умѣлъ возбудить и поддержать, связавъ судьбу Аристофана съ представленіемъ его комедіи: Всадники, наконець многими истинно комическими сценами, хорошо обрисованнымъ характеромъ Ксантиппы и проч, и проч., мы пропускаемъ мимо комедію въ древнемъ родѣ и любуемся Аристофаномъ, какъ прекраснымъ произведеніемъ новаго театра.
Комедія: Благородный театръ, осмѣиваетъ странности нашихъ Транжириныхъ. Два стиха Делилля {C'est à qui sera jeune, amant,prince ou princesse, // Et la troupe est souvent un beau sujet de pièce.} подали Г. Загоскину мысль написать сію комедію. Любскій, богатый провинціалъ, живущій въ какомъ-то городѣ, заводитъ y себя благородный театръ, набирастъ волею и неволею актеровъ изъ своихъ пріятелей, должниковъ, жениховъ своей племянницы и т. п. Сіи завербованные имъ актеры опаздываютъ на пробу, ссорятся за роли, отказываются, снова берутся играть -- словомъ, здѣсь на сценѣ вся сумотоха охотничьихъ театровъ; и между тѣмъ Вельской, молодой человѣкъ и одинъ изъ обожателей Олиньки, племянницы Любскаго, увозитъ ее и обвѣнчивается съ нею. Является Честоновъ, братъ Любскаго, и улаживастъ все: миритъ новобрачныхъ съ Любскимъ и его женою, помогаетъ Любскому дать представленіе, едва не рушившееся за отказомъ нѣкоторыхъ лицъ: -- и все идетъ по добру по здорову. Кромѣ дяди (Честонова) подоспѣвшаго à point nommé для развязки, есть и другія записныя пружины французской комедіи; Извѣдовъ отставный актеръ, замѣняющій плута-слугу, и Наташа, горничная Олиньки. -- Планъ и завязка комедіи не новы; характнры дѣйствующихъ лицъ также изъ числа старыхъ нашихъ комическихъ знакомцевъ; но нѣкоторыя положенія очень забавиы, языкъ вездѣ чистый и разговорный и стихи вообще гладки и хороши, хотя между ними и немного такихъ, которые бы поражали новымъ, счастливымъ выраженіемъ мысли и невольно затверживались наизустъ. Впрочемъ комедія сія имѣетъ на своей сторонѣ не одни отрицательныя совершенства: въ ней есть красоты болѣе положительныя. Таковъ пріѣздъ къ Любскому старой сплетницы Кутерминой, со всѣмъ ея родомъ и племенемъ; такова встрѣча Посошкова и простодушнаго жениха Олиньки, съ Волгинымъ, простодушнымъ дядею Вельскаго: одинъ принимаетъ стараго дядю за жданнаго актера, другой жениха, наряженнаго въ театральный костюмъ, считаетъ за шута. Ciи и нѣкоторыя другія сцены нравятся и зритслю и читателю, и опредѣляютъ комедіи Благородный театръ, одно изъ почетныхъ мѣстъ въ репертуарѣ театральномъ.
Исправленіе, или мужъ на случай, комедія А. Ш., и Сборы на Невскій проспектъ, комедія Г. Ольхина, принадлежатъ къ тѣмъ обмолвкамъ Таліи, которыхъ нельзя ни прочесть, ни видѣть на сценѣ больше одного раза. Въ перво изъ нихъ завязка нарушаетъ правдоподобіе, во второй вовсе нѣтъ завязки; но за то въ ней есть нѣсколько удачныхъ стиховъ и языкъ гораздо чище, нежели въ комедіи Г-на А. Ш.-- Бѣлая волшебница, Опера, соч. Скриба (La Dame blanche), переводъ A. И. Писарева. На здѣшнемъ (С. Петербургскомъ) театрѣ играютъ другой переводъ сей оперы; но какъ сей послѣдній не напечатанъ, то по невозможности сличить оба перевода, я не знаю, которому изъ нихъ должно отдать преимущество. Содержаніе подлинника взято Скрибомъ изъ романа В. Скотта: Монастырь; но Скрибъ не умѣлъ воспользоваться чудеснымъ романа и опера его скудна по изобрѣтенію. Музыка Боельдьё составляетъ все ея достоинство.-- Водевили, переведенные имъ же Г. Писаревымъ: Пять лѣтъ въ два часа и Средство выдавать дочерей за мужъ, не отличаются ни хорошимъ вымысломъ, ни водевильнымъ остроуміемъ. Кажется, покойный Писаревъ переводилъ и передѣлывалъ ихъ также, какъ Скрибъ ихъ пишетъ, т. е. не слишкомъ заботясь о выборѣ предмета, о ходѣ и занимательности пьесы. Скрибу это съ руки, потому что онъ пишетъ водевили на подрядъ, въ троемъ и въ четверомъ, и брань журналовъ заглушается для него звономъ полновѣсныхъ луидоровъ, отщитываемыхъ ему дирекціями и содержателями Парижскихъ театровъ, которые, въ угоду публикѣ, требуютъ безпрестанно новыхъ пьесъ; но y насъ еще можно быть строгимъ въ выборѣ драматическихъ сочиненій, переводимыхъ для театра. Въ Парижѣ для однихъ водевилей есть четыре или пять театровъ, a y насъ на одномъ и томъ же рускомъ театрѣ играютъ и трагедіи, и комедіи, и нѣмецкія драмы и французскіе водевили, переведенные или перелаженные по-руски, и оперы большія и малыя, и балеты и проч. и проч., слѣдовательно, при такокмъ богатствѣ репертуара для одного и того же театра, можно быть гораздо разборчивѣе на счетъ пьесъ, заимствуемыхъ изъ чужеземнаго запаса. Впрочемъ, сказанное здѣсь мною не столько относится къ покойному Писареву, сколько кь живымъ нашимъ поставщикамъ водевильнаго остроумія. За Писарева по краиней мѣрѣ говорятъ чистый, разговорный языкъ его переводовъ, нѣкоторыя удачныя передѣлки на рускіе правы и то, что онъ умѣлъ подъ часъ хорошо перелить замысловатый куплетъ, дать хорошій обороть острому словцу или поддѣлаться подъ игру словъ. Это умѣнье далось ее всякому изъ нашихъ Гг. водевилистовъ. По большей части, ихъ дѣйствующія лица изъясняются такимъ слогомъ, какимъ можно только ораторствоватъ съ каѳедры, a не говорить въ гостиной.-- Водевль: Минета или превращеніе кошки въ женщину, забавенъ, какъ водевильная шалость (folie-vaudeville), въ которой не требуется правдоподобія и который весь успѣхъ долженъ зависѣть отъ искусной игры актрисы, принимающей на себя роль кошки-женщины. Переводъ Г. Остолопова хорошъ. -- Вдовецъ на часъ, водевиль, передѣланный на рускіе нравы М. Яковлевымъ, столь же не правдоподобенъ и менѣе замысловатъ. Нѣкоторые куплеты переданы удачно и переводчикъ старался соблюсти въ нихъ то, что одинъ французскій стихотворецъ называетъ:
   

L'esprit des boulevards et le sel de Brunet.
   
Впрочемъ я нисколько не отступаюсь отъ того, что предъ симъ сказалъ о водевиляхъ, переводимыхъ на нашъ языкъ. He все то хорошо, что напечатано было въ Парижѣ и прикрыто именемъ Скриба. Только при крайней скудости или скупости драматическихъ нашихъ музъ, можно все это переводить, играть и печатать.
Переходя отъ поэзіи къ прозѣ, я долженъ сначала упомянуть о двухъ собраніяхъ сочнненій, заключающихъ въ себѣ стихи и прозу. Первое изъ нихъ: Новѣйшія стихотвореній И. Иванчина-Писарева, съ прибавленіемъ нѣсколькихъ сочиненій его въ прозѣ. Нѣкоторыя изъ мѣлкихъ стпхотвореній Г-на И.-Писарева отличаются остроуміемъ и оригинальностію: но отъ нѣкоторыхъ до цѣлой книги прогрессія еще очень велика: остальное въ ней наполнено такими стихами, которые можно было сказать или написать экспромтомъ, даже напечатать однажды въ какомъ-либо повременномъ изданіи -- и концы въ воду! -- Изъ нѣсколькихъ сочиненій въ прозѣ, находимъ здѣсь двѣ похвальныя рѣчи (изъ коихъ одна: въ память Карамзину, напечатана здѣсь уже, помнится, третьимъ тисненіемъ). Еще въ одной статьѣ сочинитель что-то слишкомъ часто и слишкомъ сильно побраниваетъ критиковъ. Это напоминаетъ; комическій совѣтъ одного француза своему пріятелю: "chante haut: tu auras l'air de n'avoir pas peur." Второе изъ сихъ собраній: Сочиненія Николая Анненкова, въ стихахъ и прозѣ. Это дань памяти двадцатилѣтняго юноши, за два года предъ симъ похищеннаго преждевременною смертію: Н. Е. Анненковъ утонулъ въ Невѣ. Родные и друзья его издалій сіи первыя попытки юнаго литератора въ воспоминаніе о немъ. Нѣтъ сомнѣнія, что если бъ онъ при жизни своей выпустилъ ихь въ свѣтъ, то болѣе обработалъ бы слогъ и докончилъ бы то, что кажется не конченнымъ. Но и въ сихъ рѣзвостяхъ молодаго пера замѣтны воображеніе, непритворная веселость, достаточное знаніе рускаго языка и удачное употребленіе народныхъ выраженій.
Съ нѣкотораго времени, хорошая проза сдѣлалась необходимою потребностью для читающей публики нашей; и, какъ все хорошее и рѣдкое, она ловится съ какою-то ревнивою жадностію: свидѣтельствомъ тому служатъ нѣкоторыя прозаическія сочиенія, изданныя въ послѣднихъ годахъ. Жаль, что молодые наши кандидаты въ литераторы не подмѣтили сего направленія умовъ, которое, волею и неволею увлекаясь за своимъ вѣкомъ, требуетъ отъ насъ болѣе положительнаго, болѣе существеннаго; когда, можетъ быть, отъ вялыхъ подражаній въ стихахъ они обратились бы къ прозѣ, въ которой еще не все, или даже очень мало сдѣлано для рускаго языка. У насъ нѣтъ еще слога повѣствовательнаго для романовъ и повѣстей, нѣтъ разговорнаго слога для драматическихъ сочиненій въ прозѣ, нѣтъ даже слога письменнаго. Отъ того-то молодые наши писатели вступаютъ всегда ощупью въ этотъ путь, и слава Богу, если, за неимѣніемъ проложенной, гладкой дороги, имъ посчастливилось напасть на хорошую тропинку! He многіе однако жь похвалятся этою удачей: большая часть или сбивается на шероховатую пашню устарѣлаго языка славяно-рускаго, или скользитъ и падаетъ на развалинахъ, сгромажденныхъ когда-то изъ запасовъ чужеязычныхъ (галлицизмовъ, германизмовъ и проч.), или тонетъ въ низменной и болотистой почвѣ грубаго, необработагнаго языка простонароднаго. Ученіе сообщаетъ понятіе о различіи слога, но не даетъ языка: никакой учитель не имѣлъ бы ни времени, ни возможности пройти съ своими учениками цѣлый словарь, взвѣснть каждое слово, назначть ему настоящее мѣсто и показать всѣ случаи, въ которыхъ прилично употребить то или другое выраженіе. Этому учитъ собственный вкусъ, образуемый и направляемый чтеніемъ хорошихъ образцевъ, и на конецъ, изучающійся свойствамъ и приличіямъ языка изъ живаго, изустнаго разговора. Но здѣсь-то мы и признаемъ свою скудость: хорошихъ образцевъ y насъ мало, a изъ разговоровъ лучшаго общества скорѣе узнаемъ мы всѣ тонкости, всѣ оттѣнки французскаго языка, нежели выучимся по-руски.
Въ такомъ состояніи нашего слова, при пробуждающейся наклонности (покрайней мѣрѣ въ новомъ поколѣніи) читать что-либо хорошее на природномъ нашемъ языкѣ, не удивительно, что каждая новая книга, каждое новое произведеніе, написанныя чистою, пріятною прозой, принимаются y насъ, какъ рѣдкій подарокъ. Изчисленіе сихъ рѣдкихъ подарковъ за прошлый годъ, даетъ весьма небольшой итогъ; остальное принадлежттъ къ рѣдкостямъ въ другомъ смыслѣ, т. е. къ тѣмъ, которыя или слишкомъ недозрѣли, или слишкомъ опоздали, и въ обоихъ случаяхъ явились не во время.
Двойникъ, или мои вечера въ Малороссіи, соч. Антонія Погорѣльскаго. По понятію, которое сочинитель связалъ съ этимъ словомъ, Двойникъ { Кажется, сочинитель напрасно выдумывалъ или пріискивалъ это названіе: въ рускомъ языкѣ, существуетъ уже для сего слово: стѣнь, прекрасно выражающее сей призракъ или мечту.} есть та мечта воображенія, на которой основалось повѣрье, будто бы человѣкъ видитъ иногда самаго себя въ какомъ-то зловѣщемъ призракѣ. Мысль новая и прекрасная, но сочинитель не совсѣмъ счастливо ею воспользовался. Его двойникъ, являвшійся ему въ часы вечерняго уединенія, есть болѣе пріятный собесѣдникъ, нежели чудесное существо изъ міра мечтательнаго: сочинитель разговартваетъ съ нимъ; они передаютъ взаимио мысли свои о разныхъ предметахъ; разсказылаютъ другъ другу разныя повѣсти и анекдоты, даже подь часъ не соглашаются между собою въ мнѣніяхъ. Для этого не нужно было вызывать духовъ: умный, образованный и начитанный сосѣдъ могъ бы также пригодиться сочинителю, какъ и его двойникъ. Если бы сочинитель представилъ намъ своего двойника существомъ бодѣе эѳирнымъ; если бы, напримѣръ, въ семъ видѣ являлся ему какой нибудь изъ тѣхъ домовыхъ или кикиморъ {Кикимора, по рускимъ нашимъ повѣрьямъ, есть родъ домашняго духа, иногда добраго и услужливаго, иногда злаго и неугомоннаго. Первый холитъ хозяйскихъ лошадей, наблюдаетъ за чистотою въ домѣ и оберегаетъ хозяевъ; послѣдній лошадей мучитъ и заѣзживаетъ, портитъ все въ домѣ, и иногда по ночамъ, наваливаясь на людей, давитъ ихъ. Охотники до этимологіи могутъ разыскать, не одинъ ли корень рускаго слова кикимора съ французскимъ cauchemar? Вообще простой нашъ народъ думаетъ, что кикиморы и домовые крайне своенравны и гнѣвливы.}, кои, по мнѣнію нѣкоторыхъ демонологовъ {Одинъ изъ демонологовъ говоритъ, что нѣкоторые изъ сихъ домовыхъ составляютъ собою обезьянью породу въ области духовъ: любимое ихъ занятіе проказить и забавляться страхомъ, наводимымъ ими на людей. Для сего принимаютъ они иногда образъ хозяина дома, наряжаются въ домашнее его платье и разгуливая въ семъ видѣ, являются служителямъ или даже и самому тому, кого они передразниваютъ.}, принимаютъ на себя видимый образъ человѣка; или если бы въ двойникѣ изобразилъ онъ олицетворенную мысль, отдѣлившуюся отъ тѣлесной своей оболочки въ минуты бытія созерцательнаго, и показывающую намъ, какъ бы въ магнетическомъ ясновидѣніи, все земное въ истинномъ, яснѣйшемъ свѣтѣ, либо переносящую насъ въ міръ духовный: тогда въ созданіи сего мечтательнаго лица было бъ болѣе той отчетливости, того условнаго правдоподобія, на которыхъ воображеніе основывастъ и творитъ свои вымыслы. Но сіе разногласіе двойника съ тѣмъ, котораго тѣнью онъ является, сія взаимная передача мыслей и понятій, сіи разсказы другь другу, разрушаютъ все очарованіе читателя и заставляютъ его видѣть туъ двойникѣ живаго человѣка, другаго Гаррика, умѣвшаго искусною мимикой принимать на себя по волѣ подобіе своихъ знакомыхъ. Сколь странно и безотчетно само это лице, столь же иногда странны и своенравны его сужденія: двойникъ, кажется, порою шутитъ надъ своимъ подлинникомъ, сообщая ему съ важностію химерическія свои системы. Таковъ, между прочимъ, математическіи его подѣлъ разныхъ добрыхъ и худыхъ свойствъ ума, достающихся на долю каждаго человѣка. -- Въ вечера, проведенные сочинителемъ съ его двойникомъ, онъ слышалъ отъ сего таинственнаго посѣтителя, или самъ ему пересказывалъ, разныя повѣсти и анекдоты; сіи послѣдніе почти вообще не новы, но приведены кстати, и разсказаны умно и пріятно. Повѣстей четыре, по числу вечеровъ. Первая изъ нихъ (Изидоръ и Анюта) содержитъ въ себѣ приключеніе одного русскаго офицера, которому являлась убитая его невѣста, на пепелищѣ его дома, сожженнаго Французами въ Москвѣ. Такія видѣнія не разъ уже были намъ переданы нѣмецкими духовидцами; къ тому жь и подробности сей повѣсти не слишкомъ занимательны. Вторая (Пагубныя слѣдствія необузданнаго соображенія), въ которой описана также не новая любовь одного молодаго Графа къ куклѣ или автомату и странная его женитьба на этой пружинной красавицѣ, -- скорѣе могла бы назваться жалкимъ слѣдствіемъ близорукости: кто, кромѣ совершенно близорукаго, можетъ не разсмотрѣть мертвой неподвижности въ лицѣ и глазахъ автомата, какъ бы хорошо ни былъ онъ сдѣланъ? И могутъ ли кого плѣнить до безумія однѣ наружныя формы, безъ выраженія души въ лицѣ, во взорахъ и движеніяхъ тѣла? -- Третья (Лафертовская Маковница) есть лучшая изъ повѣстей Двойника, по вымыслу и по живости разсказа. Въ ней прекрасно изображенъ бытъ московскихъ мѣщанъ и колдовство старой маковницы написано кистью отличнаго живописца. Наконецъ четвертая повѣсть (Путешествіе вь дилижансѣ) напоминаетъ намъ недавняго нашего знакомца, Жоко, только на оборотъ: Жоко живетъ съ людьми, a здѣсь выведенъ человѣкъ, который въ дѣтствѣ жилъ съ обезьянами: изъ смѣшной ревности или боязни своей невѣсты, онъ убиваетъ бывшую свою лѣсную няню, обезьяну, и отъ того терзается совѣстью и ненавидитъ свѣтъ и людей. Вообще въ созданіи сихъ повѣстей (изключая третью) мало изобрѣтательности и отчетлтвости; a въ цѣли ихъ замѣтно какое-то желаніе преувеличивать страсти человѣка и выискивать въ немъ такія чувствованія, которыя могутъ быть только слѣдствіемъ разстройства душевныхъ способностей. Но пріятный, увлекательный слогъ, благородный, чистый языкъ, какое-то тонкое чувство въ выборѣ словъ и выраженій, вездѣ приличныхъ и точныхъ, и особенное искуство разсказывать умно и занимательно, невольно заставляютъ читателя забывать всѣ странности и несообразности, встрѣчаемыя имъ въ повѣстяхъ и разсужденіяхъ Г. Погорѣльскаго и его двойника.
Три новые тома Сочиненій Булгарина, служатъ продолженіемъ изданныхъ за годъ предъ тѣмъ двухъ томовъ. Содержаніе ихъ тоже, какъ и въ прежнихъ: статьи историческія, повѣсти, нравы, повѣствованія и смѣсь. До сихъ поръ, въ одномъ только Московскомъ Вѣстникѣ сказано было нѣсколько словъ о Сочиніеніяхъ Булгрина, и тутъ же прибавлено было странное оправданіе другихъ журналовъ: "они не говорили о сихъ сочиненіяхъ потому, что не считали ихъ новостью литературною." Если нѣсколько повѣстей и другихъ статей, сочиненныхъ извѣстнымъ писателемъ и дотолѣ нигдѣ еще не напечатанныхъ, не считаются y насъ новостію, такъ что же Гг. наши критики прикажутъ назвать новымъ?
Сочиненія Булгарина могутъ служить примѣромъ постепеннаго усовершенствованія, до котораго можетъ достигнуть природное дарованіе, управляемое вкусомъ и подкрѣпляемое трудолюбіеиъ. Булгаринъ началъ писать уже въ тѣхъ лѣтахъ, когда страсти начинаютъ утихать, когда пылъ молодости, составляющій поззію жизни, смѣняется хладнокровнынъ наблюденіемъ, переселяющимъ человѣка въ прозу существенности и опытности. Обстоятельства на долго было развели Булгарина съ рускою словесностію; но быстрые и счастливые успѣхи его въ рускомъ слогѣ и въ чистотѣ языка, должны по справедливости быть причислены къ пріятнымъ явленіямъ литературнымъ. Повѣствовательный слогъ Булгарина плавенъ, ясенъ, отличается точностію и приличіемъ выраженій и хорошо округленными періодами; историческія статъи его, какъ напр. Картина Испанской воины, Осада Трембовли, Марина Мнишекъ, Знакомство съ Карамзинымъ и проч., кромѣ богатства предмстовъ, имѣютъ неотъемлемое достоинство хорошаго изложенія. Нѣкоторыя статьи нравятся живостью разсказа и какою-то военною бойкостію слога; таковы: Знакомство съ Наполеономъ, Военная жизнь, Ужасная ночь, Бесѣды y больнаго литератора. Въ повѣстяхъ своихъ, Булгаринъ придерживается болѣе формы эпической, нежели драматической, и должно замѣтить, что слогъ повѣствовательный гораздо y него ярче и естественнѣе, нежели слогъ разговорный. Сей послѣдній мѣстами многорѣчивъ и сбивается на декламацію. Впрочемъ, сіе замѣчаніе не есть общее: въ повѣстяхъ Эстерка и Леокадія, есть мѣста истинно-драматическія, особливо въ первой изъ нихъ Жидовскій Санхедринъ и Нападеніе Гайдамаковъ на караванъ, имѣ ютъ много жизни и движенія. Забавная шалость воображенія: Чертополохъ, или новый Фрейшицъ, отличается вѣрностію кисти живописца и пластическимъ правдоподобіемъ олицетвореннаго порока. Въ отдѣленіи: нравы, многія статьи Булгарина имѣютъ сіе же достоинство; въ нихъ удачно изображены пороки, слабости и странности людеи разныхъ состояній. Таковы, въ особенности, слѣдующія статьи: Ходатай по дѣламъ, Ходатай на ловлѣ, Судья по выборамъ, Чувствтельное путешествіе по переднимъ, Званый обѣдъ и т. п., въ которыхъ видимъ живую картину того, что нерѣдко встрѣчается y насъ на святой Руси; но въ нѣкоторыхъ статьяхъ, Сочинитель слишкомъ явно выставляетъ на позоръ тѣ пороки и слабости, которыя хочетъ изобразить, и дѣйствующія лица, созданныя нмъ, иногда бываютъ чрезъ мѣру откровенны. Иногда, желая представить какого-нибудь чудака или вреднаго обществу человѣка, онъ собираетъ въ этомъ лицѣ всѣ самыя рѣзкія черты, замѣчаемыя y многихъ подобныхъ имъ чудаковъ или порочныхъ, и творитъ изъ оныхъ идеалы или олицетворенія пороковъ и странностей: это разрушаетъ правдоподобіе и отзывается какимъ-то усиліемъ, натяжкою. Впрочемъ, нельзя требовать, что бы все написанное однимъ писателемъ въ разныя времена и въ различномъ разположеніи духа, было въ одинакой степени хорошо: примѣры славнѣйшихъ писателей служатъ тому неотразимымъ доказательствомъ. Но если хорошее беретъ и числомъ, и достоинствомъ верхъ надъ слабымъ и посредственнымъ, то голосъ безпристрастной критики, за одно съ голосомъ публики, долженъ быть на сторонѣ сочинителя и отличить его отъ писателей обыкновенныхъ.
Записки Москвича, Чувствтельное Путешествіе по Невскому проспекту и Разсказы Лужицкаго старца. Сіи три сочиненія написаны однимъ лицемъ: тотъ же слогъ, таже способность подмѣчать странности съ перваго взгляда и тотъ же небрежный способъ передавать мимоходныя свои впечатлѣнія, не останавливаясь ни на одномъ предметѣ и не разсматривая его съ разныхъ сторонъ. Однако же въ Запискахъ Москвича есть двѣ или три статьи, которыя должны быть изъяты изъ сего общаго правнла: въ нихъ замѣтенъ даръ наблюдательности, который, къ сожалѣнію, сочинитель употреблялъ слишкомъ бережливо. Слогъ хорошъ, чистъ и легокъ, и напоминаетъ слогь нѣкоторыхъ французскихъ юмористовъ. -- Рукопись покойнаго К. Я. Хабарова. И это сочиненьице, кажется, сродни тремъ вышепомянутымъ: въ слогѣ есть между ними какое-то фамильное сходство. Здѣсь описывается жизнь одного честнаго фактора типографіи, бывшаго потомъ странствующимъ книгопродавцемъ, и предлагаются мнѣнія, будто бы его, о руской азбукѣ. Сія жизнь и мнѣнія -- забавная шутка.-- Анекдоты о Суворовѣ, изданные Е. Б. Фуксомъ, изображаютъ намъ въ разныхъ случаяхъ и отошеніяхъ, характеръ безсмертнаго нашего Чудо-богатыря, который удивительными подвигами своими на поприщѣ воинскомъ и замысловатыми страннстями въ жизни частной, заранѣе сдѣлался для потомковъ въ нѣкоторомъ смыслѣ существомъ баснословнымъ: такъ онъ великъ и такъ неизъяснимо-загадоченъ. Можно пожалѣть, что въ нѣкоторыхъ анекдотахь Суворовъ говоритъ не своимъ языкомъ, а слогомъ сочинителя. Путешествіе отъ Тріеста до С. Петербурга, соч. Г. Бронскскаго. Это продолженіе его же Записокь и Писемъ морскаго офпцера; въ сей книгѣ, написанной хорошимъ, пріятнымъ слогомъ, любопытнѣе всего описаніе нѣкоторыхъ мѣстъ Венгріи, о которой наши рускіе путешественники писали еще очень мало. Записки о Монголіи, сочиненныя монахомъ Іакинѳомъ, принадлежатъ къ тѣмъ сочиненіямъ, которыя наша словесность приноситъ, какъ вкладъ въ европейское хранилпще свѣдѣній о Востокѣ. Географія и статистика страны, лежащей отъ восточныхъ предѣловъ Россіи до столицы Китая, никѣмъ еще не была столь вѣрно и подробно описана, какъ почтеннымъ О. Іакинѳомъ, который долговременнымъ пребываніемъ въ тамошнихъ краяхъ и совершеннымъ знаніемъ китайскаго языка, заслуживаетъ полную довѣренность читателей. Здѣсь прилично упомянуть о другомъ, важномъ сочиненіи, которымъ сей же почтенный инокъ подарилъ нашу словесность: объ Описаніи Тибета, переведенномъ имъ съ китайскаго языка. Должно отдать справедливость китайскому сочинителю сего описанія: онъ не упустилъ изъ виду ни малѣйшей подробности касательно статистики Тибета, равно какъ нравовъ и обычаевъ тамошнихъ жителей. Примѣчанія, сдѣланныя къ сей книгѣ О. Іакинѳомъ и дополняющія извѣстія Китайца, дѣлаютъ ее еще занимательнѣе и любопытнѣе. -- Нынѣшнее состояніе Турецкихъ Княжествъ Молдавіи и Валахіи и Россійскоій Бессарабской Области, соч. Игнатія Яковенка, имѣетъ также не одно временное достоинство: ибо свѣдѣнія, заключающіяся въ сей книгѣ, представляютъ въ полной картинѣ страны нашихъ единовѣрцевъ, долгое время стенавшихъ подъ игомъ Турокъ. Жаль только, что въ разположеніи ея, сочинитель не держался никакой системы. Замѣчанія о Сибири, Сенатора Корнилова, содержатъ въ себѣ, кромѣ общаго взгляда на сей любопытный край, мнѣнія о средствахъ къ населенію онаго. Мнѣнія ciи, предложенныя государственнымъ человѣкомъ, конечно заслуживаютъ вниманіе всякаго Рускаго, но входить въ изслѣдованія о пользѣ или неудобствахъ предлагаемыхъ въ сей книгѣ улучшеній, предоставимъ тѣмъ, которые хорошо знаюютъ Сибирь и нынѣшнее ея состояніе. --
Война съ Турціей породила нѣсколько книгъ касательно сего государства. Книги сіи суть компиляціи, составленныя изъ сочиненій иностранныхъ. Лучшая изъ нихъ Взглядъ на Европейскую Турцію и окрестности Константинополя, собр. Г. Ладыженскимъ, a худшая та, которая явилась подъ слѣдующимъ пышнымъ заглавіемъ: Новѣйшія исторческія, политическія, статистческія и географическія свѣдѣнія о Турецкой Имперіи. Это безпорядочная смѣсь описаній и сказокъ, хорошаго и посредственнаго, и, какъ видно, сдѣланная на подрядъ разными переводчиками, часто не понимавшими текста подлинниковъ и даже иногда худо знавшими рускій языкъ. -- Историческія изслѣдованія о древностяхъ Новагорода, сочиненіе Н. Н. Муравьева, заключаютъ въ себѣ многія любопытныя поясненія и многія остроумныя догадки о пространствѣ, многолюдствѣ, богатствѣ и пр. сего славнаго въ старые вѣки, торговаго рускаго города. Все это видитъ сочинитель не въ томъ огромномъ размѣрѣ, какъ до него предподагали другіе писатели.
Должно бы упомянуть еще о нѣкоторыхъ сочиненіяхъ историческихъ; должно бы еще пересмотреть нѣсколько книгь разнаго содержанія, какъ-то: путешествій, романовъ и повѣстей рускихъ и переводныхъ и пр. и пр.; по сіе завело бы насъ слишкомъ далеко, a Обзоръ нашъ и безъ того занялъ такое пространство, что глаза разбѣгаются. О романахъ и повѣстяхъ рускихъ можно только сказать, что въ нихъ есть надъ чѣмъ потѣшиться, но нечѣмъ утѣшиться. To же можно повторить и о нѣкоторыхъ изъ пeреводныхъ. Въ числѣ ихъ, должно однако же отличить одинъ переводъ романа В. Скотта: Конетаблъ Честерскій, который хорошъ и близокъ кь подлиннику. Еще одна небольшая книжка, переведенная съ французскаго: Нравы XIX столетія, замѣчательна по хорошему, легкому слогу переводчика; но статьи въ ней помѣщенныя слишкомъ слабо обрисовываютъ картину нравовъ современныхъ.
Вотъ почти все, изъ произведеній собственно-литературныхъ, о чемъ слѣдовало напомнить въ этомъ Обзорѣ. Остальное найдетъ себѣ мѣсто въ каталогахъ книгопродавцевъ, или было уже внесено въ поминальники журнальные.
P. S. Между тѣмъ, какъ Обзоръ себѣ печатался, появилось нѣсколько новыхь произведеній, и нѣкоторыя изь нихъ имѣютъ полное право на вниманіе публики. Балъ, повѣсть, соч. Е. Баратынскаго, представляетъ пылкій и гордый характеръ модной прелестницы изъ лучшаго круга общества, и характеръ сей является въ живой, шумной и разнообразной картинѣ большаго свѣта. Заманчивый ходъ поэмы, движеніе, быстрота разсказа, вѣрность описаній, свѣжесть красокъ и неожиданная, поразительная развязка -- вотъ неотвергаемыя достоинства сей поэтической повѣсти, написанной живыми, прелестными стихами. Вмѣстѣ съ нею, является Графъ Нулинъ, съ которымъ читатели наши познакомились уже въ прошлогоднихъ Сѣверныхъ Цвѣтахъ. Обѣ сіи небольшія поэмы изданы подъ заглавіемъ: Двѣ повѣсти въ стихахъ. -- Гамлетъ, Шекспира, переложенный съ англійскаго М. В--мъ, размѣромъ подлинника, радуетъ насъ добрымъ началомъ: теперь мы можемъ похвалиться, что имѣемъ одну изъ трагедій Шекспировыхъ, не изкаженную поправками и передѣлками, но удержавшую духъ поэзіи великаго британскаго трагика; и можемъ надѣяться, что будемъ имѣть въ такомъ-же видѣ Макбета, Короля Лира, Отелло и другія изъ лучшихъ его трагедій {Въ стихотвореніяхъ этой книжки, читатели найдутъ сцену изъ Ромео и Юліи: одинъ изъ отличныхъ нашихъ поэтовъ перевелъ уже три дѣйствія сей трагедіи, и подарилъ издателя помянутымъ отрывкомъ.}. Гецъ фонъ Берлихингенъ, трагедія Гёте, переведеный Г-мъ Погодинымъ. Переводъ довольно близокъ, но холоденъ, и прелагатель не избѣгъ той же ошибки, въ которую впадалъ Г. Шевыревъ при переводъ Валленштейнова лагеря: y него Нѣмцы среднихъ вѣковъ говорятъ иногда рускія народныя поговорки. Это показывасигь недостатакъ вкуса и соображенія.-- Гвіанскій Пустыникъ, соч. Жуи, переводъ Г. де-Шаплета, вышелъ на сихъ дняхъ изъ печати. Говорить о достоинствѣ переводовъ Г. де-Шаплета было бы лишнее: публика уже отдала имъ справедливость.-- Еще показались Полевые Цвѣты, альманахъ на 1828 годъ (?). Эти запоздалые Полевые Цвѣты, разцвѣтшіе подъ вліяніемъ осеннихъ дождей и морозовъ, ждутъ, что бъ ихъ согрѣлъ благосклонный взоръ снизходительныхъ читателей и читательницъ. Подъ стихами и прозой сего альманаха, по большей части встрѣчаеть одну и ту же подпись: С--рг--ъ.
Весьма любопытная книга, знакомая уже отчасти нашей публикѣ изъ журналовъ: Два года въ Константинополѣ и Мореѣ, наконецъ вышла въ свѣтъ. Переводъ вѣренъ и слогъ переводчика хорошъ. Затрудненіе въ литографированіи и разкрашеніи картинокъ, вѣроятно, задерживало доселѣ переводчика въ изданіи оной. -- Здѣсь печатается еще Живописное Путешествіе по Сициліи, одного нашего соотечествснника; книга сія издана будетъ съ прекрасными итальянскими гравюрами. -- На будущій годъ обѣщаютъ намъ еще два новыхъ журнала: здѣсь, въ Санктпетербургѣ -- Сѣверный Вѣстникъ, коего издателемъ будетъ Г. Олинъ. Сколько книжекъ выйдетъ въ годъ, не извѣстно, a обѣщано ихъ 24. Въ Москвѣ будетъ издаваться Галатея, Г-мъ Раичемъ. Увидимъ, какъ-то новый Пигмаліонъ оживитъ свою Галатею!

О. Сомовъ.

0

42

Обозрѣніе Россійской словесности за первую половину 1829 года.
   

Северные цветы на 1830 год. СПб, 1829

   
Въ двухъ обозрѣніяхъ, составленныхъ мною за 1827 и 1828 годы, я пытался представить читающей публикѣ, по возможности полный отчетъ о журналахъ и книгахъ, выходившихъ въ Россіи въ теченіе помянутыхъ двухъ лѣтъ. Надѣюсь, что читатели мои благосклонно приняли мое намѣреніе, и великодушно извинили нѣкоторые недостатки, могшіе вкрасться въ сіи обозрѣнія, тѣмъ болѣе, что объ иныхъ книгахъ я долженъ былъ писать въ то время, когда Обозрѣніе уже печаталось. Снисходительности, испрашиваемой мною у просвѣщенной публики, я не могъ и не долженъ былъ ожидать отъ журнальныхъ критиковъ, которые, по большей части, слѣдуя внушеніямъ задѣтаго самолюбія, толковали мои слова и сужденія посвоему, придавали имъ такой смыслъ, какой имъ самимъ хотѣлось найти или видѣть, часто даже надѣляли меня своимъ собственнымъ умомъ, не побоявшись разориться сами.... Богъ съ ними! я давно уже забылъ ихъ критики и антикритики, собственно ко мнѣ относящіяся, и не намѣренъ плодить о нихъ рѣчи.
Не брань и прицѣпки сихъ критиковъ, но замѣчанія людей благонамѣренныхъ и дву-годичный мой опытъ убѣдили меня въ неудобствѣ, представлять читателямъ Сѣверныхъ Цвѣтовъ, въ концѣ года, обозрѣніе литературныхъ нашихъ пріобрѣтеній за цѣлый изходящій годъ. Повинуясь сему убѣжденію, я намѣренъ отнынѣ составлять мои обозрѣнія только за первую половину текущаго года; но въ каждое изъ слѣдующихъ обозрѣній (если оныя будутъ) необходимо войдетъ и отчетъ за вторую половину года, передъ тѣмъ минувшаго. Придерживаясь, впрочемъ, прежняго разположенія въ сихъ отчетахъ, я буду каждый новый литературный годъ начинать обозрѣніемъ рускихъ журналовъ, посвященныхъ особенно словесности, или въ составъ коихъ постоянно входятъ статьи, собственно-литературныя: въ полгода, безъ сомнѣнія, можно достаточно познакомиться съ каждымъ новымъ журналомъ, и узнать, чего должно или можно ожидать отъ него впередъ.
Основываясь на сихъ правилахъ, начну я и нынѣшнее мое обозрѣніе по прежнему, журналами.
Явленіе, весьма замѣчательное въ лѣтописяхъ нашихъ журналовъ, обратило на себя, въ началѣ 1829 года, вниманіе наблюдателей; большая часть прежнихъ журналовъ получила нѣкоторыя преобразованія. Такъ, въ С. Петербургѣ, Сынъ Отечества соединенъ съ Сѣвернымъ Архивомъ, и снова началъ издаваться еженедѣльно. Въ Москвѣ, всѣ безъ изключенія литературные журналы подверглись большимъ или меньшимъ перемѣнамъ. Можно бы подумать, что и для журналовъ есть климатерическіе годы, что и на нихъ дѣйствуетъ вліяніе планетъ, по которому они, какъ бы невольно, вдругъ подчиняются одинакому стремленію, или терпятъ потрясенія и перемѣны въ эфемерномъ бытіи своемъ. Другое -- правда, не новое и вовсе не утѣшительное явленіе, зловѣщею кометой висѣло надъ нашимъ журнальнымъ міромъ въ теченіе сего полугодія; это была такъ называемая полемика, или просто, журнальная брань, доходившая въ нѣкоторыхъ журналахъ до высшей степени неприличія или неуваженія къ публикѣ. Наконецъ, чтобы довершить характеристическій очеркъ нашихъ журналовъ сего времени, напомню, что въ исходѣ 1828 и въ первой половинѣ 1829 годовъ, предметомъ критикъ и антикритикъ содѣлался великій трудъ Карамзина: Исторія Государства Россійскаго, о которой журналы наши по большей части хранили равнодушное молчаніе какъ будто бы для того, чтобы послѣ разомъ высказать всѣ неосновательныя сужденія, всѣ кривотолки объ исторіи вообще, и о твореніи Карамзина въ особенности. Послѣ я откровенно изъясню, въ приличномъ мѣстѣ, мои мысли о семъ предметѣ; а здѣсь предложу только журналовѣдцамь нашимъ одинъ вопросъ (за рѣшеніе котораго Гг. издатели журналовъ должны бъ были назначить награду): по какому странному направленію умовъ, или по какой своенравной игрѣ случая, встрѣчаются подобныя явленія въ журналахъ, кои, во многихъ другихъ отношеніяхъ, совершенно противуположны другъ другу, и даже въ мнѣніяхъ своихъ явно разногласны? Должно ли это приписать какому-либо умственному повѣтрію, или въ самомъ дѣлѣ обаятельному дѣйствію планетъ?
Указавъ на нѣкоторыя отличительныя черты прошлогоднихъ нашихъ журналовъ, взглянемъ теперь на каждый изъ нихъ въ особенности. Начнемъ съ издающихся въ Петербургѣ.
Сынъ Отечества и Сѣверный Архивъ, по соединеніи своемъ въ составъ одного журнала, сдѣлался полнѣе, разнообразнѣе, и потому занимательнѣе прежде бывшихъ обоихъ журналовъ порознь. Первою статьею постоянно въ немъ осталась изящная словесность, т. е. повѣсти, отрывки изъ романовъ и другихъ сочиненій въ прозѣ. Другая постоянная статья, возстановленная снова въ С. О., есть современная политика, т. е. обозрѣніе произшествій, о которыхъ получены офиціяльныя извѣстія въ теченіе недѣли. Кромѣ того, въ журналѣ семъ помѣщались статьи касательно исторіи, статистики, теоріи словесности и другихъ наукъ; наконецъ критика, стихотворенія и смѣсь. Въ послѣдней иногда являлись, подъ заглавіемъ журнальнаго ящика, короткія замѣчанія на промахи и нелѣпости другихъ журналовъ, замѣчанія, кои часто волновали желчь въ нѣкоторыхъ журналистахъ. Въ отношеніи къ чистотѣ рускаго языка и правильности слога, Сынъ О. и Сѣвер. А. имѣетъ неоспоримое преимущество предъ всѣми другими журналами, издаваемыми въ обѣихъ столицахъ. Одного можно бъ было пожелать отъ издателей; чтобъ они съ большею строгостію выбирали стихотворенія, помѣщаемыя въ ихъ журналѣ, и чтобы не давали въ немъ мѣста длиннымъ критикамъ и антикритикамъ, когда въ оныхъ дѣло идетъ о книгахъ, не имѣющихъ равной занимательности для всѣхъ вообще читателей {Напр., критики на книги; Дентистика и Дентистика юношества, и антикритика на сію послѣднюю.}; тѣмъ болѣе, что предметомъ сихъ критикъ и антикритикъ бываетъ не столько пользы науки, сколько безполезныя придирки къ слогу и выраженіямъ,
Сѣверная пчела принадлежитъ литературѣ только своими статьями о книгахъ, о театрѣ и тѣми, коими оканчивается каждый ея листокъ. Сіи послѣднія, въ теченіе 1829 года, содержали въ себѣ многія любопытный подробности о произшествіяхъ, коими сопровождались подвиги славныхъ нашихъ воиновъ, въ Арменіи и за Балканами; подробности сіи, изображенные въ частныхъ письмахъ на имя издателей, вмѣстѣ съ офиціяльными извѣстіями; кои почти всегда печатались особыми прибавленіями къ С. П., представляютъ весьма полный очеркъ знаменитой кампаніи 1829 года, когда желанія и надежды всѣхъ истинныхъ Россіянъ едва успѣвали за подвигами нашихъ героевъ. Другія статьи сего отдѣленія Сѣв. Пчелы состояли изъ путешествій, нравственныхъ картинъ, переводовъ изъ сочиненій чужеязычныхъ и пр. и пр. -- Нѣкоторые строгіе судьи журнальные упрекали издателей сей газеты, что они не помѣщаютъ большихъ критическихъ разборовъ въ статьѣ о новыхъ книгахъ; но сіи судьи забываютъ, что въ газетѣ, не посвященной литературѣ въ особенности, такія пространныя критики не могутъ печататься, ибо за ними не оставалось бы мѣста для другихъ статей, составляющихъ существенную часть газеты политической, или служащихъ къ разнообразію листка, въ составъ коего должны входить всякаго рода новости. Для краткаго же библіографическаго извѣстія довольно, если въ немъ сказано нѣсколько словъ о содержаніи и достоинствѣ книги, о ея слогѣ и о томъ, что въ ней хорошо или худо,
Славянинъ былъ таковъ же, какъ и въ предшествовавшемъ году. Кромѣ нѣсколькихъ повѣстей, довольно хорошо переведенныхъ Г. Тидо, остальное въ отдѣленіи словесности сего еженедѣльника состояло изъ весьма посредственныхъ стихотвореніи; далѣе, подъ названіемъ Хамелеонистики и подъ другими затѣйливо-нелѣпыми заглавіями -- изъ грубыхъ личностей, небылицъ и другихъ подобныхъ симъ замашекъ. Этотъ Славянинъ быль самъ истиннымъ хамелеономъ; то жевалъ тупыми зубами Грамматику Греча, то рылся въ журналахъ всѣхъ прошлыхъ годовъ, чтобъ отыскать въ нихъ придирки къ нѣкоторымъ другимъ журналистамъ, которые досадили ему тѣмъ, что ихъ книжки читаются; то бранилъ безъ пощады тѣхъ людей, которымъ прежде разточалъ самыя неумѣренныя похвалы. Слогъ этого Славянина-хамелеона былъ также хамелеонскій: Славянинъ пркидывался въ нарѣчіи своемъ поперемѣнно то Лопаремъ, то Чувашемъ, то жителемъ Барабинской степи. Повторю: онъ былъ истиннымъ хамелеономъ!
Новая дѣтская библіотека, издаваемая Г. Ѳедоровымъ, скажемъ къ слову, что доброе намѣреніе издателя не всегда сопровождалось хорошимъ исполненіемъ. Книжки его часто очень и очень опаздывали появленіемъ, и подъ часъ наполнялись статьями, написанными наскоро, безъ дальняго размышленія о томъ, что вмѣстѣ съ полезною нравственной цѣлію, онѣ должны быть разнообразны и занимательны по содержанію. Главное условіе книгъ, назначаемыхъ для чтенія дѣтямъ, должно быть то, чтобъ онѣ научали, не наводя скуки.
Изъ новыхъ литературныхъ журналовъ въ Петербургѣ издавалось два: Дѣтскій драматическій вѣстникъ и Бабочка. Первый изъ сихъ журналовъ, издававшійся по книжкѣ въ недѣлю, состоялъ изъ небольшихъ театральныхъ пьесъ для дѣтей. Выборъ и слогъ сихъ пьесъ вообще заслуживаютъ похвалу. -- Бабочка, литературная газета, невѣдомо почему названа дневникомъ новостей: справедливѣе было бы назвать ее дневникомъ старины, ибо въ ней весьма часто печатались такіе анекдоты, которые за полвѣка можно было читать во всѣхъ сборникахъ, во всѣхъ французскихъ Ana прошлаго столѣтія, временъ Вольтера и Грима. Прибавимъ, что и слогъ, которымъ разсказаны сіи запоздалыя новости, отзывается минувшимъ вѣкомъ: слогъ сей вяль, неправиленъ и нечистъ; изключенія весьма были рѣдки. Въ статьяхъ, переведенныхъ изъ заграничныхъ журналовъ, замѣтно еще было странное незнаніе предметовъ самыхъ обыкновенныхъ.-- Издатели новыхъ журналовъ и газетъ должны бъ были твердо помнить, что въ наше время нельзя уже отдѣлываться одними объявленіями и обѣщаніями; публика непремѣнно требуетъ исполненія того, что было обѣщано.
Къ періодическимъ изданіямъ сего года, выходившимъ въ Петербургѣ, должно также отнести: Повременное изданіе Императорской Россійской Академіи, коего вышла одна только 1-я часть. По первой книжкѣ нельзя судить, каково будетъ цѣлое изданіе; но странно, что всѣ три прозаическія статьи, помѣщенныя въ ней -- суть переводы съ чужеземныхъ языковъ. Изъ четырехъ стихотвореній, ни на одно не можно указать въ особенности.
Въ литературныхъ журналахъ Московскихъ, какъ выше сказано, стремленіе къ перемѣнамъ оказалось болѣе общимъ. Изчислимъ всѣ сіи журналы и при каждомъ изъ нихъ укажемъ на перемѣны, сдѣланныя издателями.
Московскій Телеграфъ. Вмѣсто небольшихъ отдѣльныхъ прибавленій, издатель началъ припечатывать въ концѣ книжекъ прибавленія, гораздо большія по объему и заключающія въ себѣ полныя статьи касательно химіи, технологіи, сельскаго хозяйства и т. п. Статьи сіи, безспорно, хороши по выбору и могутъ быть полезны; но многіе изъ читателей Телеграфа жалѣютъ о прежнихъ отдѣльныхъ прибавленіяхъ, сообщавшихъ публикѣ краткія извѣстія о новѣйшихъ изобрѣтеніяхъ или усовершенствованіяхъ по части наукъ, промышленности и даже о затѣяхъ свѣтской роскоши. "Такія извѣстія, говорили помянутые читатели М. Т., суть какъ бы публичная выставка разныхъ издѣлій: не всякъ пойдетъ на фабрику, чтобы всматриваться въ механизмъ и средства, коими производятся сіи издѣлія; но каждый съ удовольствіемъ и даже съ пользою на нихъ посмотритъ, когда они отдѣланы на-чисто и представлены глазамъ любопытствующаго посѣтителя на ряду съ другими предметами." -- Изъ переводныхъ статей М. Т. за 1839 годъ, особенно замѣчательны: двѣ Лекціи Кузеня, и О драматической литературѣ новыхъ народовъ, соч. Б. Экштейна; нѣкоторыя статьи оригинальныя также заслуживали вниманіе. Библіографія М. Т. весьма полна: о всѣхъ почти книгахъ, выходящихъ въ Россіи, сообщаются въ ней скорыя и удовлетворительныя извѣстія. Симъ отдѣленіемъ издатель пріобрѣлъ неотъемлемое право на благодарность читающей нашей публики. Не то должны мы сказать о его критикахъ: взгляды его на исторію и на словесность, какъ на теоріи, односторонни; въ доказательствахъ замѣтно многословіе и не всегда точныя понятія о предметахъ, покрайней мѣрѣ относительно къ времени и мѣсту; а въ сужденіяхъ его -- сильное желаніе переучить другихъ по своему (endoctriner). Главная же его ошибка та, что онъ несовершенно постигъ потребности своихъ единоземцевъ-современниковъ, и потому часто предлагаетъ имъ собственныя свои мнѣнія за положительныя истины. Въ странахъ, поставленныхъ вѣками на высшую степень умственной образованности, это было бы не бѣда, ибо тамъ парадоксы и произвольные толки не собьютъ уже умовъ съ надлежащей тропы; но у насъ просвѣщеніе есть еще нѣжный цвѣтокъ: излишнее напряженіе растительныхъ его силъ было бы для него не полезно, а вредно, о чемъ Нѣмцы, Англичане и Французы могутъ толковать по-своему, такъ сказать, отъ избытка, отъ роскоши умственнаго бытія, до того мы должны еще касаться съ крайнею осмотрительностію и бережливостію. Посему Карамзинъ, въ трудахъ своихъ на поприщѣ литературномъ, и еще болѣе въ Исторіи Государства Россійскаго, оставилъ намъ неприкосновенный залогъ общаго уваженія.
Московскій вѣстникъ въ 1829 году стѣснился и совершенно измѣнился въ своемъ разположеніи: вмѣсто 24 книжекъ, какъ прежде, ихъ обѣщано только шесть, и каждая изъ нихъ посвящена какому-либо особому отдѣленію словесности или наукъ. Три, донынѣ вышедшія книжки {Писано въ Августѣ 1829.}, заключали въ себѣ: 1-я стихотворенія, 2-я прозу, 3-я исторію (т. е. статьи историческія); въ 4-й обѣщана теорія изящныхъ искуствъ, въ 5-й критика, въ 6-й смѣсь, Книжка стихотвореній есть самая лучшая изъ трехъ появившихся; въ ней помѣщены; нѣсколько стихотвореній Пушкина (въ томъ числѣ Утопленникъ, прекрасная народная сказка; Чернь и Отрывокъ изъ Мицкевичева Валленрода), Баратынскаго стихотвореніе: Смерть, и нѣсколько хорошихъ произведеній и переводовъ Гг. Шевырева, А. И. Писарева, Хомякова и М. Дмитріева. Впрочемъ, и въ этой книжкѣ есть нѣсколько стихотвореній посредственныхъ, есть даже и такія, которыхъ вовсе бы не должно было печатать вмѣстѣ съ хорошими.-- Во II-й книжкѣ М. В. помѣщены двѣ оригинальныя повѣсти; Черная немочь {Изданная послѣ особою книжкою. О ней также особо будетъ сказано въ этомъ обозрѣніи.} и Сокольницкій садъ. Дѣйствіе сей послѣдней повѣсти произходитъ въ Москвѣ; двое изъ дѣйствующихъ лицъ Нѣмцы по имени, остальныя, хотя и съ рускими именами, то же Нѣмцы по уму, по чувствамъ и поступкамъ своимъ, а завязка и ходъ повѣсти какъ будто бы списаны съ какой нибудь неизданной тетради Августа Лафонтена или Клаурена. Еще бросается въ глаза страннымъ своимъ заглавіемъ: Яга баба, рыцарское сказаніе, переведенное изъ Фанъ-дерь-Фельда и въ подлинникѣ названное Freude. Переводчику показалось, что Freude и Druisse "для Рускаго совмѣщаются въ названіи Яга-баба." Послѣ такого основательнаго доказательства, того и жди, что затѣйливые наши переводчики станутъ величать Зевса Перуномъ, а Цибелу Золотою бабой. Небольшая статейка: Оно и лучше! заслуживаетъ вниманіе читателей остроумными своими анекдотами и живымъ, легкимъ слогомъ; остальное въ этой части М. В.... requiesat in pace.-- Въ III-й книжкѣ, названной исторіею, на первыхъ страницахъ находимъ; Замѣчаніе о политическомъ равновѣсіи съ Европѣ, статью, написанную конечно съ добрымъ намѣреніемъ, но слабую и обличающую въ сочинителѣ весьма поверхностныя понятія о политикѣ. Ее приличнѣе было бы помѣстить въ VІ-й книжкѣ, или въ смѣси. Статья О Руской дипломатикѣ, правильнѣе могла бы появиться подъ заглавіемъ: О Руской палеографіи, потому что въ ней говорится только о почеркахъ и правописаніи старинныхъ Рускихъ грамотъ. Три собственно-историческія статьи издателя, Г. Погодина: Замѣ;чанія о характерѣ Іоанна Грознаго, Обь участіи Годунова въ убіеніи Царевича Димитрія, и Нѣчто объ Отрепьевѣ, доказываютъ слабость исторической его критики. Въ первой изъ нихъ нѣтъ ничего новаго. Сочинитель хвалится, что "сложилъ произшествія иначе, и взглянулъ на нихъ съ другой точки;" но прочитавъ статью, нельзя дознаться, въ чемъ состоялъ этотъ особый взглядъ? участіе Годунова въ убіеніи Ц. Димитрія, издатель М. Т. старается отвергнуть такими доводами, кои сами себя уничтожаютъ: онъ доказываетъ, напр., безполезность сего убійства при жизни Ц. Ѳеодора, но Ѳеодоръ быль зять Годунова, котораго во всемъ слушался; Государь слабый, не только не могшій положить препятствій честолюбивымъ видамъ Бориса, но самъ долженствовавшій (какъ и случилось) угладить ему дорогу къ верховной власти; тогда какъ Димитрій былъ сынъ Царицы изъ рода Нагихъ, явныхъ враговъ и завнешниковъ Бориса которыхъ первымъ стараніемъ, по воцареніи Димитрія, конечно было бы удаленіе, и можетъ быть и совершенное истребленіе Годуновыхъ. Въ статьѣ объ Отрепьевѣ, не доищешься, что хотѣлъ доказать сочинитель: Полякъ ли былъ Лжедимитрій, Рускій ли, воспитанный въ Польшѣ? уменъ ли, глупъ ли онъ былъ въ своихъ дѣйствіяхъ? Историческія сомнѣнія, не рѣшенныя или оставленныя безъ всякаго слѣдствія, не только ни на что не наводятъ читателя, но, отклоняя его отъ преданій и исторической вѣры народной, еще болѣе туманятъ для него неясныя черты въ бытописаніяхъ. Астово введеніе въ Исторію, переведенное Г. Погодинымь, служитъ, кажется, балластомъ этой книжки вѣстника. Что пользы въ истинахъ (впрочемъ, всѣ ли онѣ точно истины?), предложенныхъ такимъ языкомъ, котораго безъ особаго словаря нельзя перевести на языкъ общепонятный? Другая статья, которую также можно отнести въ разрядъ балласта, есть Замѣчанія на 11-й томъ Исторіи Государства Россійскаго, написанная Г. Арцыбышевымъ. Въ нихъ все тѣ же привязки къ словамъ и къ обстоятельствамъ маловажнымъ, не составляющимъ существеннаго въ исторіи; иныя изъ сихъ привязокъ даже очень забавны. Такъ, напр., Карамзинъ говоритъ, что Будый, воевода и пестунъ Ярославовъ, шутилъ надъ тучностію Польскаго Короля Болеслава и хвалился проткнуть ему брюхо копьемъ. Г. Арцыбышевъ замѣчаешь на сіе: "Лѣтопис даютъ знать, что Будый грозилъ проткнуть Болеславу брюхо палкою, а не острымъ копьемъ." Вслѣдъ за тѣмъ, въ выноскѣ, приводитъ онъ текстъ Лаврентьевскаго списка Несторовой лѣтописи: "Да то ти прободемь трѣскою черево твое толстое;" и въ доказательство, что трѣска значитъ палка, говоритъ: "Нѣмцы называютъ до сихъ поръ рыбу треску Gtorsisch -- "палка рыба." Какъ затѣйливы наши историческіе критики, и притомъ какъ мало они знаютъ, на чемъ бы должны были опираться съ нѣкоторою достовѣрностію -- именно, нарѣчія своихъ единоземцевъ! Вмѣсто того, чтобъ осмотрѣться вокругъ себя, они отправляются за три-девять земель, и тамъ ищутъ доказательствъ, часто смѣшныхъ и несообразныхъ. То же и здѣсь случилось съ рыбою трескою. Въ малороссійскомъ нарѣчіи, которымъ и донынѣ говорятъ въ Кіевѣ и котораго древніе слѣды часто встрѣчаются въ лѣтописи Нестора, трѣска или триска значитъ щепу, острый обломокъ дерева: стоило ли труда за этою трескою залетать въ Нѣмеччину?... Но читателямъ уже довольно дали себя знать замѣчанія Г. Арцыбышева: оставимъ ихъ. -- Пропустимъ безъ вниманія нѣкоторыя статьи историческія (напр., переписку Г. Арцыбышева съ Г. Погодинымъ), и заключимъ наше разсмотрѣніе сей III-й книжки М. В. вопросомъ: удовлетворяютъ ли читателя статьи оной собственно-историческія? Можно рѣшительно отвѣчать: нѣтъ! потому что читатель не можетъ изъ нихъ извлечь для себя никакой пользы, какъ напр., видѣть въ настоящемъ свѣтѣ то, что темно въ памятникахъ историческихъ, или объяснить себѣ мѣста сомнительныя.-- Я для того разпространился о Московскомъ вѣстникѣ, что, при нынѣшнемъ его разположеніи, меньшемъ прежняго объемѣ и безсрочномъ выходѣ книжекъ, онъ могъ бы наполниться статьями дѣльными, имѣющими не одно временное достоинство; но на повѣрку выходитъ, что кромѣ нѣсколькихъ стихотвореніи І-й части, остальное едва ли переживетъ время выхода книжекъ.
Атеней. Журналъ сей, въ 1829 году, также нѣсколько измѣнился; въ концѣ его книжекъ, отдѣльными страницами, помѣщаются записки для сельскихъ хозяевъ, заводчиковъ и фабрикантовъ, заключавшія въ себѣ, по мнѣнію знатоковъ, многія полезныя статьи технологическія. Въ ученыхъ извѣстіяхъ и въ смѣси Атенея, также было много любопытнаго, и журналъ сей дѣлается весьма разнообразнымъ. Жаль, что слогъ литературной его прозы негладокъ и нечистъ, а въ переводахъ встрѣчаются грубыя ошибки противъ языка и непростительные недосмотры. Статьи критическія, подписанныя буквою В., отличаются невѣрнымъ взглядомъ на теоріи словесности, мѣлочными придирками критика, и, что еще страннѣе, собственнымъ его неумѣньемъ писать по-руски. Для пользы своего журнала, издатель Атенея долженъ бы былъ изключить изъ него сіи критики, а всего лучше, поручить сіе отдѣленіе кому-либо изъ литераторовъ, болѣе свѣдущихъ въ словесности и въ языкѣ Рускомъ, не столь одностороннихъ въ своихъ сужденіяхъ и не столь близорукихъ въ способѣ воззрѣнія на предметы {Въ Атенеѣ, впрочемъ, помѣщались дѣльныя критическія замѣчанія Г. Зиновьева и прекрасная статья: О Полтавѣ (Поэмѣ Пушкина) въ историческомъ отношеніи, соч. Г. Максимовичемъ, издателемъ Малороссійскихъ пѣсень.}.
Вѣстникъ Европы. И сей устарѣлый журналъ подвергнулся перемѣнѣ; "но какой же?" спросятъ читатели; той, что прежній его редакторъ сдѣлался, самъ издателемъ сего Вѣстника. Онъ объявилъ, что "желаетъ еще потрудишься самъ въ качествѣ издателя;" что движимый глубокимъ чувствомъ состраданія къ "безпомощному состоянію нашей литературы," видя "усилія партій водрузить знамена свои на землѣ, которая не была воздѣлываема ихъ трудами," видя, "что законы словесности молчатъ при звукахъ журнальной полемики," -- онъ почувствовалъ необходимость того, "чтобы голосъ ихъ (реченыхъ законовъ) доходилъ до слуха любознательнаго, который не услаждается звуками кимвала бряцающаго и мѣди звѣнящей". И чѣмъ же Г. издатель В123;стника Европы приступилъ къ отвращенію всѣхъ сихъ золъ? Онъ пустилъ въ свой журналъ, на раздолье, буквы ѳ, ѵ, да Г. эксъ-студента Никодима Надоумка, и сей послѣдній, ломая греческіе и латинскіе стихи въ своихъ эпиграфахъ и цитатахъ, пустился толковать и вкось и вкривь о поэмахъ Пушкина и Баратынскаго, о романѣ Булгарина. Прочтешь критики Г. эксъ-студента Никодима Надоумка {Напрасно этотъ Г. эксъ-студентъ отвергаетъ маленькую перемѣну буквъ въ всей подписи, сдѣланную по аналогіи въ нѣкоторыхъ журналахъ: Недоумокъ, по видимому, должно быть настоящее его названіе.} -- и невольно повторишь ему французскую поговорку: "Allons donc, Nicodême!" -- Впрочемъ, кромѣ переименованія редактора въ издатели, разпложения ѳиты съ ижицей и статей помянутаго Mons Nicodême, другихъ обѣщанныхъ перемѣнъ не возпослѣдовало въ Вѣстникѣ Европы, который все по прежнему остался тощь и скуденъ. Объ улучшеніяхъ въ этомъ вѣстникѣ, мы и мечтать не смѣли.
Дамскій Журналъ. "Les modes avant tout!" восклицалъ издатель сего журнальца въ концѣ 1828 года -- и вслѣдствіе того снялъ съ Дамскаго журнала желтую обертку и началъ его выпускать еженедѣльно, несшитыми листками, въ подражаніе парижскимъ моднымъ журналамъ. Въ отношеніи къ словесности, Дамскій журналъ нисколько не измѣнился; все та же вялая проза самого издателя и дурные стихи доброхотныхъ вкладчиковъ. Можетъ быть, издатель и достигъ своей цѣли: за деньги выдаетъ онъ подписавшимся картинки модъ, а вялую прозу и дурные стихи прилагаетъ даромъ, на придачу: затѣйливый способъ угождать прекрасному полу!
Новый журналъ на 1829 годъ въ Москвѣ былъ одинъ: Галатея. Издатель (Г. Тичъ) назвалъ его Журналомъ литературы, новостей и модъ. Литература сей бабочки-Галатеи, (а не статуи-Галатеи, какъ ошибочно думали нѣкоторые журналисты), назначенной, кажется, для туалетнаго чтенія красавицъ,-- состояла въ первой половинѣ года по большей части изъ разсказовъ о разбойникахъ, убійцахъ, шишиморахъ и шпіонахъ, разсказовъ, наполненныхъ подробностями страшными и отвратительными. Довольно упомянуть объ отрывкахъ изъ Записокъ Видока. Незнаніе языка, съ котораго статьи сіи переведены, и непростительные грѣхи противъ языка рускаго -- вотъ достоинства переводовъ Галатеи относительно къ слогу. Въ этомъ смыслѣ, обѣ журнальныя бабочки, Петербургская и Московская, летали дружною четою: ни одна изъ нихъ какъ будто бы не хотѣла опередить другую. Въ нѣкоторыхъ книжкахъ Галатеи встрѣчались покрайней мѣрѣ хорошія стихотворенія, но во многихъ No читатели и этимъ не были порадованы. За стихотвореніями почти постоянно слѣдовала грубая, бранчивая полемика, не приправленная даже остроуміемъ и наполненная личностями; наконецъ, описаніе модъ, по-французски и по-руски, гдѣ страдало французское правописаніе и снова терпѣлъ руской языкъ. Отличительный характеръ сего журнальца -- есть пустота, вялость, безвкусіе и нарушеніе приличій. Надменныя требованія издателя часто были весьма забавны: онъ, напримѣръ, говорилъ, что объ его стихахъ могутъ только судить художники {Вялость воображенія, щепетильная жеманность чувства, недостатокъ воображенія и вкуса, часто смѣшной выборъ стихотворныхъ мѣръ -- вотъ характеристика стиховъ Г. издателя Галатеи. Онъ выѣзжаетъ на своемъ переводѣ Освобожденнаго Іерусалима и считаетъ его за нѣчто святое и неприкосновенное: напрасно! Недавно еще въ одномъ журналѣ оцѣнена была, какъ должно, эта пародія превосходной поэмы Тасса.}. Объ его стихахъ, которые только смѣшатъ добрыхъ людей! какое до нихъ дѣло художникамъ? Увы! лучше бъ онъ вовсе промолчалъ о стихахъ своихъ!-- Замѣтимъ, что художественный, художественность, весьма часто встрѣчаются въ полемическихъ возгласахъ издателя Галатеи. Долго не знали, въ какомъ смыслѣ принимаетъ онъ эти слова; наконецъ онъ самъ рѣшилъ сомнѣнія и объявилъ, что художественный и естественный, по его понятію -- значатъ одно и то же. Поздравляемъ его съ новою синонимикой, въ силу которой мы должны ожидать, что Винкельманова: Histoire de l'art chez, les anciens, появится на языкѣ Галатеи подъ заглавіемъ Естественной исторіи у Древнихъ, а fleurs naturelles, въ Галатейныхъ лѣтописяхъ модъ -- будутъ называться художественными цвѣтами!
Альманахи 1829 года, кромѣ Сѣверныхъ цвѣтовъ и Подснѣжннка, о коихъ говорить здѣсь не мѣсто, были слѣдующіе: 1) Невскій альманахъ. Прозаическихъ статей въ немъ было одиннадцать (въ томъ числѣ три повѣсти), и вообще выборъ ихъ былъ гораздо строже, нежели въ прежнихъ годахъ сего альманаха. Читатели, конечно, съ удовольствіемъ вспомнятъ слѣдующія статьи: Ливонія (подъ которою имя автора не было подписано), Характеристическія картины и Вступлсніе Французскихъ войскъ въ Литву (1812 г.), сочиненіе Ѳ. Н. Глинки; Станъ Димитрія Самозванца подъ Москвою, изъ новаго романа Булгарина, и Алавердскій праздникъ, Григорьева. Изъ стихотвореній особенно замѣчательны; 11-я часть Мицкевичевой поэмы: Праотцы (Dziady), прекрасно переложенная на рускій языкъ М. В--омъ; Развалины (Языкова), На смерть двухъ дѣвицъ (Ободовскаго) и Предвѣщаніе (Подолинскаго). -- 2) Букетъ, карманная книжка для любителей и любительницъ театра, изданная Г. Аладьинымъ. Книжка сія и точно должна быть пріятна любителямъ театра, особливо живущимъ въ дали отъ столицъ! потому что въ ней помѣщено нѣсколько цѣлыхъ небольшихъ пьесъ, написанныхъ или переведенныхъ лучшими нашими драматическими писателями (Катенинымъ, Кн. Шаховскимъ и Хмельницкимъ). Къ нимъ присовокуплены также отрывки изъ драматическихъ сочиненій и проч. 3) Карманная книжка для любителей руской старины и словесности, изданная Г. Олинымъ. Въ сей книжкѣ всего замѣчательнѣе статьи о Руской старинѣ, выбранныя изъ Эверса Г. Орловымъ. Не смотря на нѣкоторыя ошибки переводчика, статьи сіи имѣютъ ту цѣну, что въ маломъ объемѣ знакомятъ читателей рускихъ съ стариннымъ бытомъ ихъ отечества. Еще замѣтимъ повѣсть: Кумова постеля, соч. Г. Олинымъ, въ которой есть основа весьма замысловатой руской сказки.-- Между стихотвореніями Карманной книжки, первое мѣсто должны занять отрывки изъ описательной поэмы: Карелія (Ѳ. Н. Глинки). Нравоучительныя четверостишія Вольтера, переведенныя К. Вяземскимъ, Куплеты изъ одного водевиля (Н. И. X,), и стихотвореніе; Прекрасная радуга и пр. (Г. Олина), принесли также удовольствіе многимъ читателямъ.-- 4) Сѣверная Звѣзда, изданная М. Бестужевымъ-Рюминымъ. Проза сего тощаго альманаха дышала только перепечатками отрывковъ изъ соч. Ф. Визина и его же Придворною грамматикой, давно извѣстною по рукописямъ. Но не уже ли это новости, которыхъ требуютъ у насъ отъ альманаховъ? Ничтожности, пустоты и безвкусія остальной прозы не искупятъ ни хорошенькая статейка Ѳ. Н. Глинки, ни другая, столь же хорошенькая статейка, ни Исторія булавки, передѣланная съ француз. Г. Илличевскимъ. Прибавимъ еще, что ни издатель С. З., ни жалкій альманахъ его, ни шумливый его сотрудникъ (?) Аристархъ Завѣтный, которому руская грамота не далась въ руки -- не пріобрѣли еще никакого права, выказываться въ свѣтъ съ рѣшительными приговорами, кому бы то ни было; не говоримъ уже о дерзкихъ намекахъ и вздорныхъ догадкахъ помянутаго Аристарха. -- Стихотвореній въ С. З. много, хорошихъ очень мало. Подписанныя An (которыхъ подлинный сочинитель вовсе не назначалъ въ С. Звѣзду), Увѣреніе, соч. Баратынскаго и еще нѣсколько другихъ стихотвореній, могшихъ найти себѣ лучшее мѣсто, здѣсь загромаждены вялыми произведеніями самого издателя и другихъ стихотворцевъ, столь же мало имѣющихъ права на извѣстность. 5) Московскій альманахъ, изд. С. Н. Глинкою, состоялъ изъ 14 статей въ стихахъ и прозѣ, кои всѣ посвящены или воспоминаніямъ, пріятнымъ для Россіянъ, или разсужденіямъ о предметахъ, имѣющихъ относительную важность, или изліяніямъ чувствованій самого издателя, наполнившаго всю сію книжку почти одними своими произведеніями. 6) Вѣнокъ Грацій, которому самъ издатель, нѣкто А. З., пріискалъ въ одной статьѣ своей весьма приличную игру словъ: вѣникъ Граціи; 7) Цефей и 8) Зимцерла -- три альманаха, изданные въ Москвѣ, и почти не уступающіе другъ другу въ ребяческомъ наборѣ стиховъ и прозы. Заглавія сихъ книжекъ весьма замысловаты; кудрявыя обертки, форматъ въ 16 долю, виньетки, мѣлкій шрифтъ -- все есть; одного только не достаетъ въ нихъ: нечего читать! Къ сему же разряду нечитаемыхъ книжекъ въ 16 долю принадлежитъ и 9) Диллижансъ, изъ котораго путешественникъ выглядывалъ только въ постоялые дворы и трактиры, встрѣчавшіеся ему на дорогѣ, и вѣрно приказывалъ записывать свои наблюденія, вмѣстѣ съ путевыми разходами, слугѣ, сидѣвшему на запяткахъ. Слогъ сей книги и безпрестанныя ошибки въ правописаніи, наводятъ читателей на эту мысль.
Дѣтскіе альманахи въ 1829 году были слѣдующіе; 2) Дѣтскіе досуги, изд. И. Слёнинымъ. Статьи, составляющія сію книжку, любопытны и занимательны для малолѣтныхъ читателей, и отличаются правильнымъ и хорошимъ слогомъ. Между стихотвореніями, есть истинно прекрасныя, принадлежащія одному изъ извѣстныхъ нашихъ писателей (Ѳ. Н. Глинкѣ).-- 2) Дѣтскія стихотворенія Б. Федорова. Въ сей книжкѣ Г. Федоровъ собралъ всѣ стихотворенія, написанныя имъ для дѣтей. Стихотворенія сіи не одинакаго достоинства; но есть между ними и весьма хорошія, по понятіямъ читателей того возраста, для коего они назначены. -- 3) Чтеніе для малолѣтныхъ дѣтей. Книжка сія издана съ самою благонамѣренною цѣлью, именно съ тою, чтобы развивать юныя понятія малолѣтнаго дитяти, заманивать его любопытство и направлять первыя его впечатлѣнія. Исполненіе совершенно соотвѣтствуетъ сей цѣли: всѣ предметы изложены здѣсь съ отличною простотою и ясностію. -- Къ изданнымъ въ Петербурге и назначеннымъ для дѣтскаго чтенія книжкамъ, принадлежитъ также: 4) Черная курица, волшебная повѣсть, соч. А. Погорѣльскаго. Сія повѣсть, прекрасная по созданію и разсказу своему, доставила удовольствіе не только дѣтямъ, но и многимъ совершенно-лѣтнимъ читателямъ, любящимъ подъ часъ переноситься въ страну воображенія, и возвращаться мысленно къ счастливѣйшему возрасту своей жизни. Слогъ сей повѣсти отлично хорошъ и разсказъ увлекателенъ. -- Москва наградила насъ, и по части дѣтской литературы, весьма незавиднымъ подаркомъ. Это 5) Дѣтскій альманахъ, составленный какими-то несмышлеными дѣтьми, а изданный книгопродавцемъ М. Глазуновымъ. Здѣсь дѣтямъ вовсе нечему научиться, ни въ нравственности, ни въ полезныхъ свѣдѣніяхъ, ни въ слогѣ, который обнаруживаешь крайнюю безграмотность сочинителей и крайнее безвкусіе издателя.
Здѣсь можно бы, къ слову, сказать нѣкоторымъ изъ Московскихъ книгопродавцевъ-издателей, что дурнымъ выборомъ и изданіемъ печатаемыхъ ими книгъ, они отбиваютъ у любителей чтенія охоту читать по-руски и заводить рускія библіотеки. Извѣстно, что такія книги служатъ симъ нѣкоторымъ книгопродавцамъ для мѣновой торговли между собою, и что весь ихъ разсчетъ основанъ на незатѣйливыхъ требованіяхъ провинціяловъ; но и въ этомъ они ошибаются; при нынѣшнемъ быстромъ ходѣ просвѣщеніи въ Россіи, въ самыхъ отдаленныхъ отъ столицъ ея областяхъ можно найти немалое число людей, съ познаніями истинно-европейскими и вкусомъ образованнымъ. Такихъ читателей не взманятъ вычурныя заглавія книгъ, но скорѣе напугаетъ тучный каталогъ новостей, гдѣ взоръ бродитъ по сотнямъ заглавій, какъ по пустынямъ ливйскимъ, и очень, очень рѣдко встрѣчаетъ, на чемъ бы можно было отдохнуть умомъ и воображеніемъ. Пора бы .... но я, кажется, началъ было проповѣдывать глухимъ!
Передъ нами, надъ гнящейрудою книжицъ Московскихъ, сіяютъ произведенія лучшихъ поэтовъ нашихъ, какъ оазисы въ песчаной степи, и также манятъ взоръ и воображеніе своею красотою и свѣжестью. Изъ числа ихъ, въ 1829 году было издано нѣсколько отличнѣйшихъ. Два тома Стихотвореній А. Пушкина служатъ новымъ свидѣтельствомъ, какъ разнообразенъ даръ сего поэта. Остроумный въ посланіяхъ, нѣжный и часто дышащій глубокимъ чувствомъ въ элегіяхъ; простодушный въ подражаніяхъ древнимъ; возвышенный духомъ въ подражаніяхъ писателямъ восточнымъ; тонкій, впивающійся въ душу ласкатель въ своихъ приношеніяхъ свѣтскимь граціямъ и ѣдкій, убійственный цѣнитель въ своихъ эпиграммахъ -- Пушкинъ повсюду является истиннымъ Протеемъ поэзіи, способнымъ принять всякія видъ, изм
23;няющимся отъ всякаго новаго впечатлѣнія. Сіе новое изданіе Стихотвореній его разположено по годамъ, въ которыхъ они были написаны: такое разположеніе весьма любопытно и заманчиво для наблюдателя, который можетъ слѣдить за Пушкинымъ по вс
23;мъ періодамъ его дарованія, можетъ всматриваться въ постепенно возрастающее въ немъ искуство владѣть языкомъ и стихосложеніемъ. -- Его же новая поэма: Полтава, есть новый и прекрасный памятникъ въ честь событія, утвердившаго на незыблемомъ основаніи военную славу Россіи, для которой, съ того времени, уже не было враговъ непобѣдимыхъ. Поэма Пушкина обильна красотами: положеніе дѣйствующихъ лицъ ея возбуждаетъ въ читателѣ сильное, часто болѣзненное участіе. Такова, напримѣ;ръ, судьба Кочубея. Поэтъ сначала представляетъ намъ его богатымъ и знаменитымъ; но скоро Мазепа, ложный другъ Кочубея, похищаетъ милую дочь его. Оскорбленный отецъ, узнавъ о честолюбивыхъ замыслахъ коварнаго Мазепы, хотящаго предать Украину во власть Карла, изливаетъ негодованіе свое и жажду мщенія въ такой рѣчи, которая можетъ служить образцемъ поэтическаго выраженія страстей. Доносъ Кочубея на Мазепу посланъ къ Петру чрезъ вѣрнаго козака, котораго ночной бѣгъ прекрасно описанъ Пушкинымъ. Высокій духомъ Петръ не хочетъ вѣрить измнѣ своего любимца и отдаетъ Кочубея и соучастника его въ доносѣ Искру, на волю измѣнника Мазепы. Здѣсь поэтъ открываетъ намъ ужасную, раздирающую сердце картину, Кочубея пытаютъ въ одной башнѣ гетманскаго замка, и въ этомъ же замкѣ, дочь Кочубея и любовница Мазепы, Маріи, не зная о бѣдствіяхъ отца своего и чуждая подозрѣній, покоится сладкимъ сномъ на ложѣ нѣги. Къ ней тайкомъ прокрадывается мать ея, сказываетъ ей обо всемъ и проситъ ея защиты отцу. Марія сперва не вѣритъ, думаетъ, что это сонъ; но убѣжденная въ страшной истинѣ, бѣжишь съ своею матерію къ мѣсту казни... Уже поздо! страдальцы правды пріяли смерть отъ руки палача. Отчаянная Марія скрывается изъ дому Мазепы. Таково содержаніе первыхъ двухъ пѣсней. Въ третьей -- великій, безсмертный нашъ Петръ, сей нравственный исполинъ минувшаго столѣтія, является во всей славѣ грознаго своего мужества и геройской рѣшимости среди Полтавскаго боя. Быстрота разсказа и живость красокъ въ описаніи знаменитаго сего сраженія -- удивительны, и совершенно затмѣваютъ тѣ недостатки, на кои столь ревностно указывали нѣкоторые критики. Замѣтимъ еще одну мастерскую черту кисти нашего поэта-живописца: дряхлый старецъ Палѣй, поддерживаемый двумя козаками, сидитъ подлѣ Петра; въ пылу битвы видитъ онъ заклятаго своего врага, Мазепу -- и потухшіе глаза его сверкнули, чело покрылось гн
23;вомъ, онъ какъ будто бы вдругъ помолодѣлъ отъ порыва мести! Поэма кончится быстрымъ повѣствованіемъ бѣгства Карла и Мазепы съ полей полтавскихъ, ночной встрѣчи сего послѣдняго съ Маріею, которой безумныя рѣчи ясно показываютъ то плачевное состояніе, въ какое повергли ее смерть отца и кровожадная мстительность ея любовника. Въ заключеніи или эпилогѣ, поэтъ пробѣгаетъ весь рядъ воспоминаній, какія оставили по себѣ въ потомствѣ Полтавскій бой, Карль XII, Мазепа и два несчастные друга, имъ замученные. Сухое изложеніе содержанія сей поэмы не даетъ понятія ни о красотахъ подробностей, ни о смѣлости и силѣ выраженія, ни о прелести ея стиховъ. Два только мѣста, по мнѣнію моему, не весьма строго соображены. Въ первомъ изъ нихъ Кочубей, подъ пыткою допрашиваемый клевретомъ Мазепы, Орликомъ; гдѣ находятся скрытые имъ клады? отвѣчаеиъ:
   
"Такъ, не ошиблись вы: три клада.
Въ сей жизни были мнѣ отрада.
И первый кладъ мой честь была,
Кладъ этотъ пытка отняла;
Другой былъ кладъ невозвратимой --
Честь дочери моей любимой;
Я день и ночь надъ нимъ дрожалъ;
Мазепа этотъ кладъ укралъ,
Но сохранилъ я кладъ послѣдній,
Мои третій кладъ: святую месть,
Ее готовлюсь Богу снесть."

0

43

Стихи прекрасны; но были бы еще прекраснѣе, когда бъ мы читали ихъ въ пѣснѣ или думѣ о Кочубеѣ, а не въ поэмѣ, Въ первыхъ двухъ родахъ стихотвореній, поэтъ властенъ самъ говоритъ за дѣйствующее лице; но въ поэмѣ онъ долженъ допустить только то, что сіе лице сказало бы въ трагедіи, или правильнѣе, что оно сказало бы на самомъ дѣлѣ. Могъ ли Кочубей, среди мученій пытки и готовясь итти на казнь, -- говорить загадки или играть словами? -- Второе мое замѣчаніе относилось къ обстоятельствамъ, сопровождающимъ въ поэмѣ казнь Искры и Кочубея. Самый моментъ казни изображенъ превосходно; но палачъ, весело разгуливающій вокругъ плахи въ ожиданіи жертвъ своихъ, играющій топоромъ и шутящій съ веселою чернью; но народъ, но окончаніи казни безпечно идущій къ своимъ работамъ, -- сутъ картины, кой были бы весьма хороши въ какой-либо поэзіи англійской, а не руской, особливо же не въ той, гдѣ описывается безвинная казнь двухъ человѣкъ, привлекшихъ къ себѣ души и участіе Малороссіянъ. Смертныя казни въ Малороссіи были тогда очень рѣдки: трудно и даже невозможно было отыскать палача, столь закоснѣлаго и привычнаго къ своему дѣлу, какимъ здѣсь выставляетъ его нашъ поэтъ. Еще труднѣе себѣ вообразить веселую чернь малороссійскую, которая, будто бы, пересмѣивалась съ палачемъ и послѣ разошлась равнодушно. Искра и Кочубей были оба знатные малороссійскіе паны и пользовались любовью и уваженіемъ народа, который и донынѣ съ благоговѣніемъ о нихъ вспоминаетъ, а тогда почиталъ мучениками за правое дѣло.-- Поэтъ нашъ увлекся здѣсь живостію созданной имъ картины, которая и дѣйствительно была бы отлично хороша, если бы не нарушала нравовъ мѣстныхъ и вѣроятности исторической. Но прелесть цѣлаго и такъ сказать, осязаемая теплота красокъ у Пушкина столь волшебны, что и читатель увлекается ими и пропускаетъ сіи небольшія отступленія отъ истины, почти не замѣчая; одна только холодная критика неумолимо взыскательна. -- Стихотворенія Барона Дельвига. Скромность поэта налагаетъ на меня тягостный долгъ молчанія, которое нарушу я въ двухъ только отношеніяхъ: вопервыхъ, чтобы сказать, что въ этомъ собраніи нѣкоторыя произведенія Б. Дельвига являются въ первый разъ; а во вторыхъ, чтобы въ отвѣтъ одному изъ его критиковъ, высказать нѣкоторыя мои мысли о подражаніи древнимъ и о пѣсняхъ русскихъ. Прежде всего замѣчу, что вообще требованія нашихъ критиковъ мнѣ кажутся крайне своенравными, или даже своевольными: Языкову, напримѣръ, дѣлаютъ упреки за то, что онъ однообразенъ, т. е. что онъ поетъ по большей части только разгульную жизнь и шумные пиры безпечной молодости; Барона Дельвига, напротивъ, укоряютъ въ томъ, что онъ разнообразенъ, а не пишетъ постоянно однихъ народныхъ рускихъ пѣсенъ. Какъ угодить на такихъ критиковъ? или, оборотя вопросъ къ нимъ самимъ: какъ можно свободнаго поэта заставлять пѣть не то, что внушаетъ ему фантазія, а то, чего хотятъ отъ него прихотливые критики? Поэтъ есть гостепріимный хлѣбосолъ, который потчуетъ гостей своихъ всѣмъ лучшимъ, что Богъ послалъ ему. Но вообразимъ себѣ, что къ нашему хлѣбосолу напросились причудливые гости, которые шумно требуютъ тактъ лакомствъ и винъ, какихъ нѣтъ въ запасѣ у хозяина; вообразимъ, что гости эти, досадуя, не ѣдятъ и не пьютъ того, чѣмъ онъ ихъ потчуетъ, и голодные встаютъ изъ-за сытнаго стола. Кто жъ будетъ въ этомъ виноватъ: хлѣбосолъ ли хозяинъ, или причудливые гости? Я думаю, что сіи послѣдніе; надѣюсь, и читатели думаютъ то же. Обратимся къ подражанію древнимъ. Критикъ, говоря объ идилліяхъ Б. Дельвига, дѣлаетъ слѣдующее заключеніе: "Можно ли подражать искуству древнихъ? Подражать однѣмъ формамъ ихъ, но не духу и формамъ вмѣстѣ: вотъ что возможно для современниковъ нашихъ. Это и дѣлаетъ Б. Дельвигъ." Здѣсь или критикъ неточно выразился, или въ послѣдствіи онъ совершенно отбился отъ того, о чемъ началъ было говоришь; тамъ онъ толкуетъ о разности языковъ, нравовъ, вѣръ и понятій нашихъ съ древними; слѣдовательно онъ требуетъ отъ Б. Дельвига не подражанія древнимъ, а совершеннаго перерожденія въ Грека или Римлянина вѣковъ языческихъ. Это двѣ вещи, различныя между собою. Не живъ подъ небомъ древней Аркадіи, не вѣруя ни въ Сатурна, ни въ Зевса, можно выражать чувства, понятія и вѣрованіе пастуховъ аркадскихъ: это дѣлали многіе отличные поэты новѣйшіе, это дѣлаетъ и Б. Дельвигъ. Въ противномъ случаѣ, т. е. когда бы требовалось отъ новѣйшихъ поэтовъ вышеприведенныхъ условій, -- никто бы изъ нихъ не долженъ былъ браться даже и переводить произведенія идилликовъ греческихъ. Касательно духа древней идилліи въ стихотвореніяхъ Б. Дельвига, написанныхъ въ этомъ родѣ -- всякой, кто безъ предубѣжденія прочелъ его идилліи: Купальницы, Друзья, Титиръ и Зоя, -- самъ рѣшитъ сей вопросъ въ пользу нашего поэта, и не повѣритъ невозможности писать въ наше время въ духѣ древнихъ, невозможности, которой критикъ даже не объяснилъ доказательствами. Находя въ идилліи: Титиръ и Зоя "одни слова," и предлагая слѣдующіе вопросы; "какая жъ связь во всей этой идилліи? къ чему послѣдній стихъ? гдѣ тутъ древность -- даже образовъ?" критикъ показываетъ, что древній міръ и древніе идиллики ему вовсе незнакомы, и что если въ сей идилліи онъ "не находитъ никакого склада," то въ этомъ виноватъ не Баронъ Дельвигъ. Вообще критикъ весьма невоздержно разточаетъ сіи выраженія: нѣтъ склада, мало складу; надобно имѣть сильныя права въ словесности и самостоятельный голосъ въ общемъ мнѣніи, чтобы позволять себѣ такія рѣзкія замѣтки, особливо когда дѣло идетъ не о юношахъ, едва вступающихъ на литературное поприще, и когда критикъ самъ не можетъ утвердительно отвѣчать за складъ того, что говоритъ. Предупрежденіе критика еще явственнѣе изобличается въ сужденіяхъ его о двустишіяхъ и четверостишіяхъ, кои назвалъ онъ гекзаметрическими (хотя у Б. Дельвига экзаметры въ нихъ постоянно перемѣжаются пентаметрами). Такъ напримѣръ выраженіе: "стрѣлы остались въ трупахъ враговъ," навѣваетъ на критика воздухомъ прелестной Эллады! Этого, кромѣ его, конечно никто не подмѣтилъ, и всякой скажешь, что стрѣлы въ непріятельскихъ трупахъ также могли бы навѣвать и воздухомъ Каледоніи, и воздухомъ Скандинавіи, и воздухомъ Киргизской степи. О томъ, что двустишія и четверостишія Б. Дельвига "не имѣютъ никакой цѣны" для его критика, спорить я не стану: давно уже сказано, что у всякаго свои вкусъ. Замѣчу только, что двустишія и четверостишія экзаметро-пентаметрическія весьма хороши для свободнаго выраженія всякой отдѣльной мысли, и что здѣсь Поэту вовсе не нужно придерживаться понятія древнихъ: онъ можешь по волѣ развивать въ нихъ и понятія своихъ современниковъ; форма или мѣра стиховъ не должны почитаться за непреложный уставъ того, что можетъ ими выражаться. -- Критикъ восхищается народными рускими пѣснями Б. Дельвига, досадуетъ, что поэтъ сей не пишетъ только этихъ пѣсенъ; и, сказать ли? самъ критикъ худо понимаетъ, въ чемъ состоитъ сущность собственно руской народной пѣсни. Указывая на слѣдующія пѣсни Б. Дельвига: На яву и съ сладкомъ снѣ, и Дѣдушка! дѣвицы, онъ совершенню оправдываетъ мои слова: эти пѣсни столько же народныя рускія, сколько народныя итальянскія, нѣмецкія или шотландскія; и если бы какой иностранецъ хорошо перевелъ ихъ на свой языкъ, утаивъ о своемъ заимствованіи, то соотечественники его также могли бы назвать сіи пѣсни своими, какъ и мы, Рускіе. Напротивъ, народныя пѣсни Б. Дельвига суть тѣ, которыя своею формою, содержаніемъ и оттѣнками, особенно и исключительно принадлежатъ рускому народу, которыя изображаютъ простой, сельскій бытъ и выражаютъ страсти или чувствованія такъ, какъ они выражаются въ пѣсняхъ, поющихся нашими поселянами. Таковы слѣдующія: Пѣла, пѣла пташечка; -- Что, красотка молодая; -- Ахъ, ты ночь ли, ноченька; -- Голова ль моя, головушка;-- Сиротинушка, дѣвушка, и стихотвореніе подъ заглавіемъ; Сонъ (Мой суженый, мой ряженый). Вотъ пѣсни въ духѣ своеобразной, народной руской поэзіи, а не тѣ, которыми такъ безотчетно любуется критикъ, не подмѣтивъ разницы между пѣснею вообще и пѣснею собственнорускою. -- Стихотворенія И. Козлова. Поэтъ сей умѣетъ извлекать вѣрные, томные звуки изъ ощущеній страдающей души: стихи его можно назвать унылыми напѣвами гармоники, не разнообразными, по вьющимися вокругъ сердца и находящими въ немъ свой откликъ. Нельзя, читая сіи стихотворенія, не полюбишь заочно поэта и не привязаться къ его лирѣ: такъ привлекательны его пѣсни, которыя можно назвать пѣснями скорби. Въ переводахъ или подражаніяхъ своихъ поэтамъ чужеземнымъ, онъ предпочтительно выбираетъ отзывы собственныхъ своихъ чувствованій, и передаетъ ихъ если не слово въ слово, то покрайней мѣрѣ такъ, что пробуждаетъ въ душѣ читателя тѣ же впечатлѣнія, кои раждались въ ней отъ чтенія подлинника. Такимъ образомъ переложенъ имъ и Сельскій Субботній вечеръ въ Шотландіи (изъ сочиненій шотландскаго поэта-простолюдина Борнса), напечатанный въ 1829 году особою книжкою, вмѣстѣ съ переводомъ другаго Борнсова стихотворенія: На подкошенную имъ полевую маргаритку, и посвященіемъ отъ переводчика обоихъ сихъ стихотвореній одному прекрасному существу, знавшему также по опыту страданія жизни, но услаждавшему страданія поэта своею дружбой и участіемъ. Въ то время, когда посланіе сіе было уже готово, поэтъ узналъ, что той, кому оно было написано,-- не стало на свѣтѣ, и посвятилъ еще нѣсколько прекрасныхъ стиховъ ея памяти. -- Стихотворенія Д. В. Веневитинова, составляющія первую часть его Сочиненій, возобновляютъ наши сѣтованія о томъ, что сей юный талантъ упалъ среди прелестнаго своего утра, предвѣщавшаго такой день, который согрѣлъ бы и оживилъ много прекраснаго. Веневитиновъ точно молніей промчался въ жизни, какъ самъ прорекъ о себѣ во вдохновенномъ своемъ предчувствіи; но въ семъ молнійномъ своемъ полетѣ онъ бросилъ яркія, несотлѣвающія искры свѣта въ область бытія умственнаго и въ міръ фантазіи. Изданныя нынѣ Стихотворенія его служатъ тому доказательствомъ. Даже въ тѣхъ изъ нихъ, коихъ къ сожалѣнію не успѣлъ онъ докончишь ими обработать, ясно отсвѣчиваются умъ необыкновенный, сила воображенія и раннее познаніе свѣта и жизни, которые, можно сказать, разгадалъ онъ напередъ, чтобы вступить въ нихъ съ готовымъ запасомъ соображеній и слѣдствій, въ замѣнъ опытовъ. Промыслъ сулилъ иначе и отозвалъ Веневитинова въ міръ лучшій, какъ бы для того, чтобы пламенной его душѣ скорѣе и яснѣе открыть тайну самопознанія; но намъ, отъ краткаго его бытія въ здѣшней юдоли, остались сіи прекрасные отголоски души прекрасной. -- Дѣва семи Ангеловъ и Тайна, два стихотворенія Барона Розена. Содержаніе повѣсти или баллады: Дѣва семи Ангеловъ, основано на преданіи народномъ. Умирающая мать поручаетъ дочь свою семи небеснымъ хранителямъ, которые чудесно спасаютъ юную сироту сію въ самую минуту казни, безвинно для нея готовившейся. Въ стихотвореніи: Тайна, изображена любовь двухъ юныхъ сердецъ, потомъ легкомысліе дѣвы и ревность юноши, слѣдствіемъ которой было для дѣвы постриженіе въ монахини, а для юноши -- обреченіе себя на защиту Греціи, родины его милой Зинанды; такъ называлась юная отшельница, уже въ первыхъ трехъ стихотвореніяхъ своихъ (изданныхъ въ 1828 году), Баронъ Розенъ показалъ опыты прекраснаго таланта; сіи два новыя служатъ тому еще лучшимъ свидѣтельствомъ. Его стихотворенія отличаются созданіемъ, поэтическимъ облеченіемъ мыслей, чистотою языка и хорошимъ стихосложеніемъ: послѣднее тѣмъ замѣчательнѣе, что Б. Розенъ уже въ совершенныхъ лѣтахъ началъ заниматься рускимъ языкомъ, долженъ былъ бороться съ его трудностями и преодолѣлъ оныя весьма счастливо.-- Борскій, соч, А. Подолинскаго. Сія повѣсть, написанная прекрасными, свободными и звучными стихами, содержаніемъ своимъ не совсѣмъ удовлетворяетъ взыскательнаго критика, Борскій влюбленъ въ одну дѣвицу, между семействомъ которой и домомъ отца его существуетъ родовая вражда; онъ путешествуетъ, чтобы вдали отъ Елены (такъ называлась его любезная) утолить бурю страстнаго своего сердца. Уже по смерти отца, онъ возвращается и находить письмо, въ которомъ умирающій отецъ подъ клятвою запрещаетъ ему вступать въ бракъ съ Еленою. Но скоро любовь превозмогла; Борскій становится супругомъ Елены. Онъ почти не наслаждается новымъ своимъ счастіемъ: сперва тревоги совѣсти за преступленіе воли отцовской, потомъ новая мучительница, ревность, отравляютъ для него всѣ минуты жизни. Онъ дѣлается мраченъ, подозрителенъ, не спитъ по ночамъ, и въ одну изъ сихъ безсонныхъ ночей подслушиваетъ неясныя, но показавшіяся ему сомнительными рѣчи жены своей, которая то же думаетъ, что онъ влюбленъ въ другую. Считая подозрѣнія свои оправданными, Борскій убиваетъ Елену, и чрезъ короткое время узнаетъ ужасное свое заблужденіе: жена его была подвержена лунатизму! Борскій убѣгаетъ изъ дому; и уже послѣ суровой зимы, путники находятъ замерзлый и обезображенный трупъ его на могилѣ Елены. Такая завязка слаба для поэмы: убійство, совершившееся по несчастной ошибкѣ, могло бъ быть развѣ только предметомъ небольшой баллады; отъ того въ Борскомъ встрѣчаетъ повторенія тѣхъ же чувствованій и положеній. Однако же сіи недостатки выкупаются многими живыми картинами и нѣкоторыми счастливыми мѣстами; но болѣе всего хорошимъ, поэтическимъ языкомъ и гладкимъ, текучимъ стихосложеніемъ. -- Терпи козакъ, атаманъ будешь, стихотворная повѣсть въ отрывкахъ или картинахъ. Многія изъ этихъ картинъ написаны удачно, въ счастливую минуту; но вообще повѣсть сія служитъ новымъ доказательствомъ, какъ трудно поэтически изображать произшествія и подробности жизни прозаической. Этотъ родъ стихотворныхъ романовъ требуетъ дарованія необыкновеннаго и разнообразнаго: иначе, романъ будетъ холоденъ, а описанныя въ немъ подробности житейскаго быта, незанимательны и, даже скучны, хотя бъ онѣ были разсказаны въ самыхъ гладкихъ стихахъ и самымъ естественнымъ, разговорнымъ слогомъ. За сочинителя повѣсти; Терпи, козакъ, говоритъ по-крайней мѣрѣ то, что онъ не подражалъ никому изъ современныхъ поэтовъ и пытался создать новый, оригинальный родъ стихотворнаго романа; такая попытка конечно заслуживаетъ похвалу. Скажемъ болѣе: онъ до того простеръ свою строгость къ самому себѣ, что выставлялъ вездѣ имена писателей, отъ которыхъ заимствовался иногда стихомъ, даже однимъ словомь. -- Люциферовь праздникъ, романтическая каррикатура, стихотвореніе М. Дмитріева. Вотъ этого, напримѣръ, нельзя назвать не-подражаніемъ. Сочинитель самъ оправдывается въ томъ, что кромѣ мѣста дѣйствія нѣтъ ничего общаго между его романтическою каррикатурой и Фаустомъ, высокимъ твореніемъ Гете; и читатель то же видитъ, что за исключеніемъ горы Брокена, именъ Мефистофеля и Фауста, между сими двумя произведеніями нѣтъ ничего общаго. Кому же подражалъ Г-нъ Дмитріевъ? Князю А. А. Шаховскому. И въ самомъ дѣлѣ, Люциферовъ праздникъ есть, по формѣ и содержанію своему, весьма близкое подражаніе Меркурію на часахъ, Девкаліонову потопу и другимъ подобнымъ скороспѣлкамъ драматической музы К. Шаховскаго; та же перекличка разныхъ именъ, тѣ же фантазмагорическія ихъ явленія, тѣ же коротенькія ихъ рѣчи, не согрѣтыя ни воображеніемъ, ни остроуміемъ, и такіе же сбитые, шероховатые стихи.-- Чека, Уральская повѣсть, соч. Ѳ. Алексѣева. Содержаніе: Чека, старшина взбунтовавшихся Уральскихь козаковъ, передъ начатіемъ разбойничьихъ своихъ подвиговъ даетъ любимой имъ козачкѣ заколдованный кинжалъ, на которомъ должна выступить кровавая капля, если съ Чекою сбудется какое-либо несчастіе. Чрезъ нѣсколько времени эта капля скатилась съ кинжала, и до козачки дошла вѣсть о разбитіи Чеки и о близкой его казни. Чека и вправду казненъ, и съ тѣхъ поръ около могилы его, въ полночь "кружится мертвая глава." Содержаніе сей повѣсти очень скудно; ни правды исторической, ни нравовъ, ни описаній мѣстныхъ въ ней не сыщешь. Стихи, мѣстами, хороши; но фактура ихъ вообще напоминаетъ стихи Пушкина, въ его поэмахъ; то же проглядываетъ и въ нѣкоторыхъ подробностяхъ этой повѣсти {Сія повѣсть, равно какъ и романтическая каррикатура, о коей сказано было выше, напечатаны въ концѣ 1828 года; но и упоминаю объ нихъ въ нынѣшнемъ Обозрѣніи, чтобъ меня не упрекнули за пропускъ.}. -- Ганцъ Кюхельгартенъ, идилліи въ картинахъ, соч. В. Алова. Осьмнадцатилѣтній стихотворецъ написалъ сіи осьмнадцать картинъ, въ которыхъ замѣтны еще молодость воображенія, незрѣлость дарованія относительно къ слогу, языку и стихосложенію, и крайняя безотчетливость въ созданіи; но въ сочинителѣ видѣнъ талантъ, обѣщающій въ немъ будущаго поэта. Если онъ станетъ прилежнѣе обдумывать свои произведенія, и не станетъ спѣшишь изданіемъ ихъ въ свѣтъ тогда, когда они еще должны покоиться и укрѣпляться въ силахъ подъ мистическою пеленою, то конечно надежды доброжелательной критики не будутъ обмануты. -- Паризина, историческая повѣсть Лорда Байрона, вольный переводъ П. Карцова, и Лара, повѣсть съ стихахъ, соч. Лорда Байрона, перев. А. Носкова, доказываютъ, что не довольно одной смѣлости предпріятія, не довольно сказать себѣ; "я хочу переводить поэмы Байрона;" должно и оправдать сію смѣлость успѣхомъ, а для этого сперва постигнуть всю высокость геніальнаго поэта, каковъ Байронь, и тогда уже переводить его творенія, Но переводить не такъ, какъ у насъ обыкновенно переводятъ; не думать, будто бы, высказавъ на-обумъ мысль Байрона, мы сдѣлали свое дѣло; нѣтъ! должно выразить эту мысль, какъ самъ Байронь ее выразилъ, со всею смѣлостію, сжатостію и силою подлинника; должно передать духъ поэзіи Байроновой, а не холодный ея остовъ, -- Общее сіе замѣчаніе можетъ быть примѣнено также къ отрывкамъ изъ поэмъ и другихъ Байроновыхъ произведеній, кои перелагалъ Г. Маркевичь и издалъ подъ заглавіемъ своихъ Стихотвореній, Элегій изъ Л. Байрона и Еврейскихъ мелодій. Нѣсколько счастливыхъ стиховъ и текучее стихосложеніе не составляютъ сущности того, чего мы требуемъ отъ прелагателей Байрона,
Не будемъ говоришь о Нищемъ, объ Алексѣѣ Любославскомъ и другихъ подобныхъ имъ стихотворныхъ повѣстяхъ, появлявшихся въ первой половинѣ 1829 года: все, что бы мы ни сказали о нихъ, не пошло бы въ прокъ ихъ сочинителямъ и другимъ охотникамъ низать риѳмы. Скажемъ нѣсколько словъ о Руской стихотворной Христоматіи, изданной В. Золотовымъ; но скажемъ только для того, чтобъ указать въ ней на необдуманное разположеніе стихотвореній по родамъ, и на выборъ оныхъ, сдѣланныя, кажется, на выдержку: между отличными произведеніями, собирателю попадались посредственныя, даже пошлыя стихотворенія; съ именами лучшихъ нашихъ поэтовъ стали рядомъ имена малоизвѣстныя и такія, коихъ нечѣмъ помянуть хорошимъ, и все это перемѣшано безъ разбора, какъ будто въ лавкѣ купца, торгующаго случайными товарами.
Драматическими произведеніями сіе полугодіе было очень скудно. Пересмотримъ небольшое число ихъ. Мессинская невѣста, трагедія Шиллера, перев. А. Ротчева. Шиллеръ, который на поэтическомъ своемъ поприщѣ какъ бы извѣдывалъ свои силы въ разныхъ родахъ древней и новой поэзіи, въ Мессинской невѣстѣ попытался ввести хоръ трагедіи греческой; но конечно онъ самъ увидитъ, что въ новой трагедіи, не основанной, подобно древней, на вѣрованіи въ судьбу неотразимую, хоръ только ослабляетъ и охлаждаетъ дѣйствіе. Мессинская невѣста на нѣмецкомъ языкѣ имѣетъ ту цѣну, что написана прекрасными стихами: Г. Ротчевъ выпустилъ это изъ виду, и не вездѣ съ одинакою тщательностію передавалъ стихи Шиллера; почему переводъ его, утративъ мѣстами сіе достоинство подлинника, еще явственнѣе обнажаетъ другіе, существенные недостатки сей трагедіи.-- Дворянскіе выборы, комедія въ 3 дѣйствіяхъ. Эта комедія какъ будто бы написана двумя разными лицами. Основа ея, завязка и ходъ весьма естественны: одинъ богатый провинціяльный помѣщикъ, плутъ и ябедникъ, привозитъ съ собою на дворянскіе выборы добрыхъ своихъ пріятелей, одного съ нимъ покроя, и нѣсколько человѣкъ запасныхъ, т. е, словесныхъ животныхъ дворянскаго званія, которыя по заказу должны въ залѣ собранія кричать то, къ чему они настроены своимъ патрономъ. Эта хитрость ему не удается, онъ осмѣянъ и выгнанъ изъ дворянскаго собранія, и запасные, по глупости своей, тутъ же голоса свои подаютъ во вредъ ему. Симъ рушатся его замыслы и условленная сватьба одного изъ добрыхъ его пріятелей съ его племянницей, на которой женится потомъ молодой офицеръ, давно уже выбранный ея сердцемъ.-- Всѣ комическія лица сей пьесы очень забавны и говорятъ свойственнымъ имъ языкомъ, а запасные отмѣнно смѣшны; но, по какому-то странному упрямству дарованія, тѣ лица, кои сочинитель хотѣлъ облагородить и выставить съ хорошей стороны, говорятъ только пошлыя правила и такимъ языкомъ, которымъ у насъ никто не говоритъ. Это подало поводъ одному читателю сей комедіи сказать, "что всѣ глупцы въ ней очень милы, а всѣ умные люди -- очень глупы." Впрочемъ, новость содержанія и удачно обставленная: толпа нравственныхъ каррикатуръ, весьма громко говорятъ въ пользу этой комедіи. -- Польдеръ, Амстердамскій палачъ, романтическая мелодрама, перев. П. Н. Арапова. Главное дѣйствующее лице -- бѣглый палачъ, который отсѣкаетъ себѣ руку, чтобъ не отрубить головы любовнику своей дочери -- вотъ что романтическаго нашелъ переводчикъ въ этомъ произведеніи Гг. ІІиксерекура и Дюканжа, и вотъ, въ короткихъ словахъ, содержаніе сей мелодрамы, Неправильный, нечистый слогъ и не удачно переданныя французскія фразы -- вотъ что должно сказать о трудѣ Г. переводчика.
Въ собственно-литературной нашей прозѣ, замѣчательнѣйшимъ явленіемъ въ первой половинѣ года былъ; Иванъ Выжигинъ, нравственно-сатирическій романъ, соч. Ѳ. В. Булгарина. Нѣкоторые судьи литературные утверждали, что сочиненіе сіе есть первый рускій оригинальный романъ; это несправедливо; романы Нарѣжнаго, написанные въ одномъ родѣ съ Выжигинымъ, явились гораздо прежде его. Никто изъ безпристрастныхъ читателей не станетъ конечно оспоривать сего права у сочинителя Двухъ Ивановъ, Бурсака, даже Рускаго Жилблаза, не смотря на грубость нѣкоторыхъ картинъ и недостатки слога. Существенныя достоинства романа: воображеніе, вымыслъ, занимательность завязки и мѣстами вѣрный сколокъ нравовъ -- не вовсе чужды романамъ Нарѣжнаго. Другіе критики, пристрастно-строгіе, ополчались противъ Выжигина и упорно старались отвергнуть у него всякое достоинство. Это также несправедливо: Выжигинъ имѣетъ весьма важное достоинство, какъ анекдотическая картина нашего времени представленная подъ формою романа. Достоинство сіе доказывается необыкновеннымъ его успѣхомъ; ибо Выжигина прочли люди всѣхъ состояній: знатный баринъ, скромный чиновникъ, провинціяльный помѣщикъ, купецъ и мѣщанинъ искали въ этомъ романѣ примѣненій, каждый по своимъ понятіямъ и соображеніямъ, и каждый, можетъ быть, находилъ ихъ. Отъ сего такое различіе въ мнѣніяхъ: критиками Выжигина сдѣлались уже не журналисты и литераторы, а такъ сказать, вся масса его читателей: одни хвалили, другіе корили, и всякъ цѣнилъ его сообразно съ своими видами и отношеніями. Самые безпристрастные находили, что сочинитель не долженъ былъ касаться такого-то закоренѣлаго недостатка, не долженъ былъ выставлять на показъ того или другаго. Не входя въ разсужденіе о томъ, что можетъ быть собственностію сатиры въ порокахъ, предразсудкахъ, слабостяхъ и странностяхъ какого-либо народа или сословія, ибо такое разсужденіе повело бы меня весьма далеко отъ моей цѣли, -- я стану разсматривать Выжигина, какъ романъ, какъ произведеніе искуства. Начну съ дѣйствующихъ лицъ. Не смотря на основную цѣль сочинителя -- написать картину современныхъ нравовъ -- Иванъ Выжигинъ, какъ герой романа, долженъ постоянно занимать насъ въ повѣсти его жизни, слѣдовательно, долженъ привлечь къ себѣ наше вниманіе, какъ лице характерное; но въ Выжигинѣ пороки, слабости и добрыя наклонности такъ близко граничатъ между собою, такъ рѣзко смѣняютъ другъ друга, что не видишь, доброе или дурное онъ существо, и врожденный, коренный его характеръ нисколько не развертывается. Видишь человѣка слабаго, безъ правилъ, безъ характера, который кружится въ ту сторону, куда вѣтеръ подуетъ. Таковъ же и другъ его Миловидинъ. Степной философъ Арсаланъ-Султанъ, также лице безхарактерное: Киргизецъ сей схватилъ во время своей жизни съ Европейцами кое-какія замѣчанія, которыя сочинителю угодно было почтить именемъ философіи; но изъ этой смѣси разсужденіи и выходокъ человѣка полуобразованнаго съ кочевыми привычками и понятіями дикаря, составилось какое-то существо двуличное и шаткое. Арсаланъ разнѣживается, вспоминая о женѣ своей, подобно какому нибудь герою французскаго романа; и этотъ же Арсаланъ грозитъ смертью своему плѣннику за малѣйшее покушеніе къ побѣгу. Лучше всего очерченъ характеръ тетушки Аделаиды Петровны, въ которомъ много правды и краски очень свѣжи. Замѣтимъ, что почти всѣмъ дѣйствующимъ лицамъ сочинитель далъ характеристическія названія, подобно надписямъ на аптекарскихъ банкахъ, какъ будто бы для того, чтобы не ошибались, чего въ нихъ искать; таковы: Россіяниновъ, Виртушинъ, Грабилинъ, Вороватинъ, Зарѣзинъ и пр. и пр. Имена сіи въ романѣ крайне скучны, именно отъ того, что не разгадывая встрѣчающихся въ немъ лицъ по ихъ поступкамъ и дѣйствіямъ, напередъ знаешь, чѣмъ они должны быть. Сочинитель удовольствовался тѣмъ, что обозначилъ характеръ каждаго изъ такихъ лицъ его именемъ, и не давалъ себѣ большаго труда разкрывать его постепенно, привязывать къ нему читателей интересомъ романическимъ. Если станемъ искать въ Выжигинѣ картины современныхъ нравовъ, то увидимъ, что всякой разъ, когда сочинитель касался высшаго круга обществъ Москвы и Петербурга, черты, схваченныя имъ, были невѣрны. У него, напримѣръ, кузина Аннетта, двоюродная сестра Миловидина, вводитъ Выжигина въ лучшіе домы. Этого не водится, по крайней мѣрѣ въ Петербургѣ. Молодая дама, кто бъ она ни была, не можетъ развозить по домамъ неизвѣстнаго молодаго человѣка, который ей не родня и представлять его особамъ высшаго званія; иначе, не только дли этого молодаго человѣка, но и для нея самой двери вездѣ были бы заперты. Та же кузина Аннетта (женщина порядочнаго тона и замужняя) принимаетъ у себя незнакомую дѣвушку, которую Выжигинъ нашелъ ночью въ Екатерингофѣ и привезъ къ ней въ полночь. Этого также не сдѣлаетъ ни одна молодая свѣтская дама хорошаго тона, обязанная отдавать отчетъ въ своихъ поступкахъ мужу своему и тому кругу, къ которому она принадлежитъ. Москва вообще описана и подѣлена на разные круги общества не по дѣйствительному своему быту, а по идеалу, который создало изъ нея воображеніе сочинителя. -- Какъ романъ, Выжигинъ долженъ быть разсматриваемъ въ своей основѣ и въ ходѣ. Завязку романа составляетъ гоненіе на Выжигина отъ какой-то княгини, которая подкупаетъ Вороватина, выманить у Выжигина отрѣченіе отъ наслѣдства; а Вороватинъ рѣшается развратить Выжигина, сманить его изъ дому мнимой его тетушки, завезти въ дальніе края Россіи и тамъ умертвить его. Сколько пружинъ для того, чтобъ оттягать 250,000 рублей у неизвѣстнаго юноши, который самъ не знаетъ, кто былъ его отецъ! Изъ этого источника произходятъ всѣ бѣды и всѣ приключенія Выжигина, которыя сочинитель окончилъ самыми счастливыми послѣдствіями для своего героя. Но, вѣроятно, чувствуя всю слабость сей завязки, сочинитель хотѣлъ поддержать ее необыкновенными приключеніями: для сего-то убійцы везутъ Выжигина въ Оренбургъ, хотя могли бы раздѣлаться съ нимъ на первой станціи; для сего-то плѣнъ Выжигина у Киргизовъ, и приключенія пріятеля его, Миловидина, въ Венеціи, Константинополѣ, Персіи и пр. Эти романическія средства обветшали уже со времени романовъ аббата Прево; и когда въ нихъ описанія и нравы дальнихъ странъ не заключаютъ въ себѣ ничего новаго, или не представляютъ живо и ощутительно народности и мѣстности, то средства сіи крайне охлаждаютъ занимательность цѣлаго, ибо слишкомъ явно показываютъ, что сочинитель вынуждалъ свое воображеніе. Наконецъ, скажемъ наши замѣчанія и о слогѣ романа: Выжгинъ. Слогъ сей чистъ, правиленъ, но холоденъ; въ разговорахъ же слишкомъ отзывается слогомъ книжнымъ. Тѣ изъ дѣйствующихъ лицъ, на которыхъ сочинитель хотѣлъ положить печать ума или добродѣтели, тяжело высказываютъ свои правила, и какъ будто бы проповѣдуютъ съ каѳедры, на заданную тему. Вотъ безпристрастное мое мнѣніе о Выжигинѣ, какъ объ романѣ, какъ о цѣломъ; по въ частностяхъ, онъ заключаетъ въ себѣ мѣста, истинно прекрасныя. Таково начало, таковъ почти весь первый томъ. Дѣтство Выжигина, домъ литовскаго пана, домашній бытъ и плутни жидовъ, роскошная жизнь красавицы тетушки -- написаны мастерскою кистью; но, повторю: тамъ, гдѣ сочинитель заглядывалъ въ большой свѣтъ обѣихъ столицъ -- кисть ему измѣняла. Множество анекдотовъ, взятыхъ изъ живаго общества и разсѣянныхъ въ этомъ романѣ, мѣстами весьма удачно, составляютъ главную заманчивость Выжигина и дѣлаютъ его любопытнымъ, даже любимымъ чтеніемъ разныхъ классовъ нашей публики. Причину сего объяснилъ я выше. -- Ивану Выжигину отъ Сидора Пафнутьевича Простакова посланіе, или отрывки бурной жизни. Успѣхъ Выжигина, сказываютъ, породилъ многихъ подражателей или послѣдователей, и намъ обѣщаютъ уже цѣлыя кипы оригинальныхъ рускихъ романовъ. Это будутъ всё романы нравовъ, въ которыхъ сочинители станутъ рускому человѣку разсказывать, каковъ онъ, станутъ его учишь добру и журить за пороки и глупости. Въ ожиданіи сей новой отрасли системы взаимнаго обученія, покамѣстъ явились вышеписанные отрывки бурной жизни; но въ сихъ отрывкахъ мы видимъ только бурный порывъ писать... на зло уму и вкусу. -- Черная немочь, повѣсть, соч. М. Погодина. Молодой купеческій сынъ, Гаврила Аввакумовъ, питая врожденную склонность къ наукамъ и зная непреодолимую къ нимъ ненависть своего отца, дѣлается мраченъ, задумчивъ, даже почти боленъ. отецъ его, богатый скряга, неучъ и наукоборецъ, думаетъ, что сынъ его боленъ черною немочью, посылаетъ его къ священнику, и сей, вывѣдавъ у юноши его тайну -- страсть къ ученью, обѣщаетъ ему свое ходатайство у стараго Аввакумова. Между тѣмъ, отецъ и мать хотятъ женить Гаврилу, объявляютъ ему о томъ и настоятельно требуютъ его повиновенія. Онъ уходитъ отъ нихъ въ отчаяніи; вскорѣ потомъ привозятъ къ нимъ безжизненный трупъ ихъ сына; онъ утопился въ Москвѣ рѣкѣ. Вотъ содержаніе сей повѣсти. Безумный поступокъ Гаврилы не можетъ быть оправданъ страстью къ наукамъ и всякою другою страстью: Гаврила могъ бы жениться въ угоду своимъ родителямъ, и это не помѣшало бы ему заниматься втайнѣ образованіемъ своего ума, что составляло единственную цѣль, къ которой онъ стремился въ жизни. Прочтешь повѣсть -- и никакого участія не почувствуешь къ герою оной; пожалѣешь только развѣ о томъ, что могутъ быть такія неутѣшительныя явленія -- люди, въ которыхъ отъ самаго рожденія таится и съ лѣтами развертывается зародышъ сумасбродства. Подобныхъ явленій или подобныхъ заблужденій не должно бъ было выставлять, особливо въ такомъ видѣ, въ которомъ сочинитель старается облагородить поступокъ, бывшій слѣдствіемъ горячки въ мозгу. Главное дѣйствующее лицо, Гаврила Аввакумовъ, выходитъ изъ предѣловъ вѣроятнаго, даже возможнаго: не образованный юноша видитъ, какъ бы въ магистическомъ снѣ, все то, что пріобрѣтается только долговременнымъ, постояннымъ ученьемъ, и говоритъ объ этомъ доброму священнику языкомъ ученаго. Не такъ зараждаются и слоятся первобытныя понятія въ умѣ природнаго генія; онъ можетъ много вмѣщать сихъ понятій, но не въ томъ порядкѣ и послѣдствіи, какъ Г. Погодинъ высказываетъ ихъ за героя своей повѣсти. Мы видѣли тому живой примѣръ; покойнаго Власова, природнаго химика, бывшаго потомъ отличнымъ лаборантомъ, но тогда уже, когда онъ открывшееся ему собственными дарованіями, исправилъ и повѣрилъ наблюденіями и опытами мужей ученѣйшихъ по части химіи, каковы Тенаръ, Гомфри Деви и пр.... Нѣкоторыя подробности въ повѣсти Г. Погодина: бытъ средняго состоянія Москвичей, сватовство и пр., схвачены весьма вѣрно и хорошо; вообще эта часть повѣсти и занимательна и жива; но слогъ крайне неровенъ: сочинитель въ разсказѣ своемъ то увлекается въ возвышенный, то спускается до низкаго, разговорнаго слога самыхъ простонародныхъ своихъ дѣйствующихъ лицъ.-- И вотъ все, о чемъ должно было говорить изъ прозаическихъ произведеній нашей словесности за сіе полугодіе. Изъ переводовъ, упомянемъ о слѣдующихъ: Повѣсти и литературные отрывки Г. Полеваго. Издатель Московскаго Телеграфа собралъ всѣ достойныя вниманія, собственно-литературныя статьи, переведенныя имъ и помѣщенныя въ разныхъ книжкахъ его журнала, и печатаетъ ихъ особою книгою. Донынѣ вышло 3 тома сихъ Повѣстей и пр.; всѣхъ будетъ шесть. Занимательность и разнообразіе статей, собранныхъ и разположенныхъ съ умомъ и вкусомъ, вполнѣ заслуживаютъ сей книгѣ похвалу и вниманіе; желательно бы было, однако жь, чтобы Г. Полевой, въ послѣдующихъ томахъ, внимательнѣе пересмотрѣлъ прежніе свои переводы и мѣстами исправилъ бы ихъ слогъ. Въ срочныхъ переводахъ для журналовъ, недосмотры и негладкость слога могутъ еще быть извинены поспѣшностію, если они не слишкомъ часто попадаются; но издавая переводы сіи особою книгою, трудившійся надъ оными обязанъ изгладить всѣ прежніе ихъ недостатки. Такъ дѣлали отличнѣйшіе наши журналисты-писатели, при изданіи вполнѣ трудовъ своихъ. -- Повѣсти для дѣтей. Счастливый выборъ изъ лучшихъ иностранныхъ писателей, заманчивое содержаніе сихъ повѣстей и прекрасный слогъ перевода (надъ коимъ, какъ извѣстно, трудилась одна почтенная Россіянка), дѣлаютъ сію книгу назидательнымъ и пріятнымъ чтеніемъ для юныхъ читателей. Въ первой части помѣщены повѣсти для перваго возраста, во второй -- повѣсти, назначаемыя для дѣтей отъ 9ти до 12ти лѣтъ. Всѣ онѣ отличаются чистою, нравственною цѣлью и отмѣнно-увлекательнымъ разсказомъ. -- Вудстокъ, или всадникъ, пер. Г. де-Шаплета. Хорошій переводъ хорошаго романа Валтера Скотта; этого перевода никакъ не должно смѣшивать съ другимъ, изданнымъ въ Москвѣ, подъ заглавіемъ; Вудстокъ, или кавалеръ. О семъ послѣднемъ нечего сказать утѣшительнаго, равно какъ и о переводахъ нѣкоторыхъ другихъ романовъ британскаго романиста-поэта. Можно только пожалѣть, что такіе, поставляемые въ Москвѣ на подрядъ переводы, до сихъ поръ еще не перевелись. -- Г. де-Шаплетъ напечаталъ еще; Путешествіе по Турціи изъ Константинополя съ Англію, чрезъ Вѣну, соч. Р. Вальша. Достоинство сей книги оцѣнено иностранными, и отчасти нашими журналистами; всѣ отдали справедливость любопытнымъ свѣдѣніямъ о Турціи, кои путешественникъ въ ней сообщаетъ; и хорошимъ переводомъ сего путешествія Г. де-Шаплетъ оказалъ истинную услугу нашей публикѣ.
Почтенный нашъ оріенталистъ, О. Іакинѳъ Бичуринъ, постоянно обогащаетъ словесность нашу переводами съ китайскаго языка и собственными сочиненіями, кои всѣ знакомятъ насъ или съ исторіей, или съ географіей, статистикой и нравами жителей Китая и сопредѣльныхъ ему странъ. Въ первой половинѣ 1829 года, О. Іакинѳъ издалъ; Описаніе Чжуньгаріи и восточнаго Туркистана, пер. съ Китайскаго, книгу, весьма хорошо знакомящую насъ съ сею частью средней Азіи. Въ этомъ сочиненіи, между прочимъ, любопытны баснословныя понятія Китайцевъ о Россіи. Позабавясь ихъ невѣжествомъ на счетъ нашей отчизны, отъ всего сердца простимъ добрымъ Китайцамъ, которые далѣе Кяхты никогда не путешествуютъ по Россіи, и простимъ тѣмъ охотнѣе, что просвѣщенные Европейцы, особливо Англичане и Французы, донынѣ еще почти не менѣе Китайцевъ о насъ баснословятъ -- Описаніе Пекина, съ планомъ сего города. Планъ сей быль снятъ по порученію О. Іакинѳа, въ бытность его въ столицѣ Китая, однимъ тамошнимъ инженеромъ. Описаніе, весьма подробное, переведено также съ китайскаго нашимъ оріенталистомъ на рускій и на французскій языки, и напечатано особыми книжками. -- Исторіи первыхъ четырехъ Хановъ изъ дома Чингисова, пер. съ китайскаго. Эта книга есть извлеченіе, сдѣланное трудолюбивымъ О. Іакинѳомъ изъ двухъ китайскихъ сочиненій: Исторіи Чингисова дома и Всеобщей Китайской Исторіи. Соприкосновенность исторіи китайскихъ завоевателей съ бытописаніями нашего отечества, возбуждаетъ справедливое любопытство узнать дѣла ихъ завоевателей на востокѣ, и то, что объ нихъ пишутъ нынѣшніе наши сосѣди, Китайцы. О. Іакинѳъ, въ этой книгѣ, доставляетъ намъ весьма полныя о томъ свѣдѣнія. -- Здѣсь кстати упомянуть о привязчивыхъ и часто неосновательныхъ выходкахъ парижскаго оріенталиста, Г. Клапрота, противъ почтеннаго нашего соотечественника, О. Іакинѳа. Г. Клапротъ, опираясь на свои знанія (весьма подверженныя сомнѣнію) во всѣхъ изыскахъ и нарѣчіяхъ Азіи, рѣшительно опровергалъ достоинство переводовъ О. Іакинѳа и вѣрность принятыхъ имъ правописанія и выговора именъ китайскихъ. Но кто болѣе заслуживаетъ вѣры, Г. ли Клапротъ, научившійся китайскому языку, не выѣзжая изъ Парижа, или О. Іакинѳъ, прожившій 14 лѣтъ въ столицѣ Китая и тщательно изучавшій на мѣстѣ языкъ китайскій, его выговоръ и словесность? Вопросъ сей рѣшается самъ собою. Касательно другихъ ипотезъ Г. Клапрота, на счетъ предполагаемой имъ неправильности выговора самихъ китайскихъ ученыхъ въ Пекинѣ, ему можно отвѣчать слѣдующимъ примѣромъ: что, если бы какой упрямый иностранецъ вздумалъ при немъ увѣрять, будто бы въ Русильонѣ или въ Тулузѣ народъ правильнѣе говоритъ по-французски, нежели образованные люди въ Парижѣ,-- не разсмѣялся ли бы Г. Клапротъ? Я думаю, то же сдѣлалъ бы Китаецъ, которому бы онъ стадъ предлагать свои ипотезы.
Картина войнъ Россіи съ Турціей, соч. Г. Бутурлина, извѣстнаго просвѣщенной Европѣ своею Исторіей войны 1813 года. Сія Картина воинъ съ Турціей написана имъ на французскомъ языкѣ и напечатана была въ весьма маломъ числѣ экземпляровъ. Переводъ ея на рускій языкъ есть дѣло пера опытнаго; это доказываютъ хорошій слогъ и точность военныхъ выраженій. Третью часть сей книги составитъ изображеніе кампаніи 1828, а можетъ быть также и 1829 года.-- Исторія Села Царскаго, составленная изъ дѣлъ архива правленія Царскосельскаго, И. Яковкинымъ. Въ этой книгѣ заключаются многія любопытныя свѣдѣнія о сей истинно-Царской мызѣ; исторію оной сочинитель начинаетъ еще съ того времени, когда Шведы владѣли Ингріей; но мы должны сказать, что онъ слишкомъ неумѣренно пользовался архивомъ Царскаго Села. Какое дѣло читателю, напр., до старыхъ донесеніи архитекторскихъ и до записокъ о числѣ работниковъ?-- Исторія древней и новой Литературы, соч. Фридриха Шлегеля, перев. съ нѣмецкаго. Давно уже любители словесности желали видѣть на рускомъ языкѣ сіе твореніе, коего сочинитель, справедливо славимый за обширныя его свѣдѣнія, необыкновенный умъ и вкусъ, пролилъ новый свѣтъ на исторію всемірной литературы. Переводъ хорошъ и точенъ; можно бы однако пожелать, чтобы прелагатель не слишкомъ строго придерживался длинныхъ нѣмецкихъ періодовъ, которые въ нашемъ языкѣ часто вредитъ ясности слога. -- Путешествіе вокругъ свѣта, на военномъ шлюпѣ Предпріятіе, Капитанъ-Лейтенанта Коцебу. Въ семъ четырехъ-лѣтнемъ путешествіи (съ 1830 по 1827 годъ), Г. Коцебу сдѣлалъ многія географическія наблюденія, открылъ нѣсколько новыхъ острововъ и вѣрнѣе другихъ путешественниковъ описалъ нѣкоторые изъ преждеизвѣстныхъ. -- Древнее сказаніе о побѣдѣ Димитрія Донскаго надъ Мамаемъ, изданное И. Снѣгиревымъ. Издатель оказалъ весьма большую услугу любителямъ руской старины напечатаніемъ сей, можно сказать, исторической поэмы; ибо не смотря на то, что она писана не стихами, многія мѣста, исполненныя поэзіи, и полу-драматическій разсказъ сего стариннаго отрывка, ставитъ его на ряду съ извѣстнымъ Словомъ о Полку Игоревѣ. Г. Снѣгиревъ сличилъ находящійся у него весьма хорошій списокъ съ нѣсколькими другими, и мѣстами дополнилъ его изъ оныхъ или прилагалъ варіанты въ видѣ примѣчаній.
Но драгоцѣннѣйшимъ и вмѣстѣ умилительнѣйшимъ явленіемъ въ сей половинѣ года, но части исторіи, былъ двѣнадцатый томъ Исторіи Государства Россійскаго, послѣдній трудъ нашего незабвеннаго Карамзина. Борясь уже съ тяжкими страданіями при переходѣ отъ временной жизни къ вѣчности, которую онъ утвердилъ за собой и въ здѣшнемъ мирѣ своими славными твореніями, -- Карамзинъ доканчивалъ намъ сказанія о шаткомъ правленіи Василія Іоанновича Шуйскаго и о послѣднихъ самозванцахъ тогдашняго времени. Быстрый перерывъ, коимъ прекращаются сіи сказанія, ясно говорить, что на этомъ мѣстѣ крайнее разслабленіе полуразрушеннаго состава тѣлеснаго побороло наконецъ силу духа въ знаменитомъ нашемъ Исторіографѣ. Но только сіе безвременное окончаніе и напоминаетъ о готовившейся намъ горькой утратѣ: все прочее въ семъ 12 томѣ согрѣто прежнимъ жаромъ души, пламенной ко всему великому и прекрасному, изображено тѣмъ же краснорѣчивымъ перомъ писателя, любившаго и прославившаго свое отечество. Слабый Василіи Шуйскій, вдругъ какъ бы пробуждавшійся отъ усыпленія и въ рѣшительную минуту умѣвшій быть царемъ; юный, доблестный князь Михаилъ Скопинъ-Шуйскій, котораго чистая, безкорыстная любовь къ отечеству и знаменитые подвиги на защиту его, привязываютъ читателя къ сему герою всѣми чувствами благороднаго сердца; твердый въ бѣдствіяхъ мужъ, патріархъ Эрмогенъ; князь Димитрій Пожарскій, тогда уже возносившій сильную руку свою къ спасенію Россіи; хитрый, но бодрый духомъ Липуновъ, котораго жертвы для отечества, запечатлѣнныя его смертію, заглаживаютъ всѣ другіе, недостойные памяти его поступки: -- всѣ сіи лица представлены съ неподражаемымъ искуствомъ, въ ихъ разнообразнымъ дѣйствіяхъ, въ стремленіи къ цѣли своей различными путями, въ живой игрѣ страстей, въ другой стороны, плачевное состояніе Россіи, раздираемой бунтами и покушеніями Самозванцевъ, всѣ бѣдствія междоусобія, какими обыкновенно запечатлѣвается годины сильныхъ потрясеній государственныхъ, зло частное, произтекавшее изъ золъ общественныхъ, -- вотъ предметы картины, которую столь живо, столь сильно, такими яркими и вѣрными красками начертала намъ кисть сего несравненнаго историка-живописца! Невозможно выразить тою удивительнаго дара, той недоступной прелести слога, которыми писатель нашъ дѣйствуетъ на душу своихъ читателей, съ которыми онъ увлекаетъ и приковываетъ ихъ вниманіе, умъ и воображеніе. Разумѣется, и говорю здѣсь не о душахъ холодныхъ; ихъ ничто не трогаетъ, и на памятникѣ, который воздвигнутъ Карамзинымъ къ неувядаемой себѣ славѣ;, въ 12ти томахъ его Исторіи, неукротимыя ихъ руки силятся оставить слѣды незамѣтнаго ихъ бытія. И чего хотятъ они? и какъ согласить разнородныя, часто противорѣчащія одно другому ихъ требованія?... Карамзинъ постигъ требованія высшія -- требованія Рускаго народа его времени и написалъ для него Исторію, которая, по выраженію Вѣнценоснаго Цѣнителя трудовъ Исторіографа, достойна Рускаго народа.

О. Сомовъ.

0

44

Сен-Марс, или Заговор при Людовике XIII

1830 год, Января 31го, No 7

Соч. графа Альфреда де Виньи. Пер. А. Очкин. 4 ч.-- С.П.б., в типогр. вдовы Плюшар, 1829--1830 (в 1-й части 187, во 2-й 259, в 3-й 267, в 4-й 255 стр. в 12-ю д. лис.*)
После англичанина Горация Смита и американца Купера из подражателей или последователей Валтера Скотта особенное внимание заслуживают итальянец Манцони и француз де Виньи как сочинители романов исторических. Роман первого из них: Обрученные (I ргоmessi sposi), при всем велеречии автора, при всем отменно длинном рассказе собственно романического происшествия, едва достаточного на один том, заключает в себе черты отличного достоинства: в нем видишь Италию описываемой эпохи, видишь страсти народные в борьбе с чужевластием, становишься как бы очевидцем ужасов чумы и голода, порывов мятежной черни и пр. и пр. Все это живо, все ощутительно, верно; народные сцены изображены превосходно: кажется, чувствуешь близ себя шум и волнение толпы. Прибавим, что сочинитель с большим искусством привязал внимание и участие читателей к судьбе обрученных, которых взял он из звания мирных поселян и бросил в самый вихрь мятежей и событий исторических, покрыв совершенною неизвестностию будущую судьбу своих героев и, можно сказать, затеряв их на время, чтобы после обрадовать читателя нечаянною с ними встречей.
В романе графа де-Виньи Сен-Марс менее видно искусство романиста: здесь с самого начала можно предузнать развязку; видишь, к чему сочинитель ведет своего героя путями явными. Можно почти сказать, что автор сам взялся быть судьбою исторического лица, им избранного. Уличные сцены, в которые автор его завлекает, пророческий сон его, высокомерные мечты любви и виды честолюбия -- все это направлено к одной цели -- к погибели его. Но, при всем недостатке высших соображений в целом, роман сей, в частностях, заключает в себе много истинных красот. Таковы пытка и мученическая смерть священника Грандье, таков портрет кардинала Ришелье, богато обставленный в кабинете сего прелата-министра; таковы многие характеристические черты в лицах Людовика XIII, Сен-Марса , молодого де-Ту и пр. Картина казни Сен-Марса хотя и отзывается подражанием, но жива и естественна. Вообще роман сей по праву должен нравиться людям, которых воображение не иначе любит видеть историю, как сквозь радужную призму вымысла. О труде переводчика скажем, что он заслуживает похвалу.
* Продается у А. Ф. Смирдина, И. И. Глазунова и других книгопродавцев. Цена 12 р.

0

45

Характеристика Трагедій Шекспировыхъ (*).
   
(*) Изъ Жизни Шекспира, помѣщенной Г-мъ Гизо въ его переводѣ твореній Британскаго Поэта.
   
ЕДИНСТВО ДѢЙСТВІЯ.

Единство дѣйствія, необходимое для единства впечатлѣнія, не могло уйти изъ виду у Шекспира. Спрашивается: какъ выдержать его среди толикаго числа происшествій, въ которыхъ столько движенія и сцѣпленія обстоятельствъ -- въ этомъ пространномъ полѣ, объемлющемъ столько разныхъ мѣстъ, столько годовъ, всѣ званія общества и развитіе столькихъ положеній? Однако же Шекспиръ успѣлъ въ этомъ: въ Макбетѣ, Гамлетѣ, Ричардѣ III, Ромео и Юліи, дѣйствіе хотя и обширно, но всегда едино, быстро и полно, отъ того, что Поэтъ постигъ основное его условіе, требующее, чтобы занимательность сосредоточивалась тамъ, гдѣ сосредоточивается самое дѣйствіе. Лице, дающее ходъ Драмѣ, есть то самое, которое возбуждаетъ въ зрителѣ нравственное волненіе. Въ Расиновой Андромахѣ осуждали двоякость дѣйствія; или по крайней мѣрѣ, что соучастіе дѣлится между разными лицами, и сей упрекъ не безъ основанія: не то, чтобы всѣ части дѣйствія не споспѣшествовали одной цѣли; но, какъ выше сказано, участіе дѣлится между разными лицами, а по тому и средоточіе дѣйствій неопредѣленно. Если бы Шекспиръ сталъ обработывать подобный предметъ, впрочемъ не весьма согласный съ его геніемъ, то вѣрно бы онъ сосредоточилъ въ лицѣ Агдромахи какъ дѣйствіе, такъ и занимательность. Любовь материнская носилась бы надъ всею Трагедіей, обнаруживая твердость духа вмѣстѣ съ опасеніями, силу свою вмѣстѣ съ горестями; онъ бы не посомнился вывести на сцену отрока, подобно какъ Расинъ, сдѣлавшись отважнѣе въ послѣдствіи, вывелъ отрока въ Гоѳоліи. Всѣ движенія души зрителевой влеклись бы къ одной точкѣ; мы бъ увидѣли Андромаху дѣятельнѣе: увидѣли бы, какъ она, для спасенія Астіанакса, употребляетъ другія средства, кромѣ слезъ его матери, и всегда привлекаетъ къ себѣ и сыну своему то вниманіе, которое у Расина весьма часто развлекается средствами дѣйствія, какія онъ принужденъ былъ почерпать въ бѣдственной судьбѣ Герміоны. По системѣ, принятой въ XVII столѣтіи Французскими драматическими Стихотворцами, Герміона долженствовала быть средоточіемъ дѣйствія; такъ и есть на самомъ дѣлѣ. На Театрѣ, болѣе и болѣе подчиненномъ власти женщинъ и Двора, любовь какъ будто бы должна была замѣстить рокъ, господствовавшій у древнихъ: власть слѣпая, необоримая какъ и рокъ, ведущая такимъ же образомъ свои жертвы къ цѣли, указанной съ первыхъ шаговъ, любовь становилась неподвижною точкой, вкругъ которой все должно было обращаться. Въ Андромахѣ, любовь дѣлаетъ изъ Герміоны лице простое, обладаемое страстью, относящее къ ней все, что происходитъ предъ ея глазами, тщащееся покорить себѣ происшествія, въ угоду ей и для ея удовлетворенія; одна Герміона даетъ направленіе и ходъ Драмѣ; Андромаха является только для того, чтобы выдержать положеніе безсильное и скорбное. Такое соображеніе можетъ доставить случай къ удивительнымъ развитіямъ страдательныхъ склонностей сердца, но не составляетъ дѣйствія трагическаго; а въ развитіяхъ, кои не ведутъ прямо къ дѣйствію, занимательность можетъ развлечься, и не безъ труда потомъ войти въ единственное направленіе, въ коемъ она можетъ быть выдержана.
Когда, напротивъ того, средоточіе дѣйствія и средоточіе занимательности смѣшаны, когда вниманіе зрителя прилѣплено къ лицу, дѣятельному и неизмѣнному, коего характеръ, всегда одинаковый, исполнитъ судьбу свою, всегда измѣнчивую; тогда обстоятельства, столпившіяся, вкругъ такого лица, поражаютъ насъ только въ отношеніи къ нему; получаемое нами впечатлѣніе, отъ него самого заемлетъ краску. Ричардъ III переходитъ отъ одного замысла къ другому; каждый новый успѣхъ его увеличиваетъ ужасъ, внушенный намъ съ самаго начала адскимъ его коварствомъ; жалость, пробуждаемая въ насъ постепенно каждою изъ его жертвъ, теряется въ чувствованіяхъ ненависти къ гонителю. Ни одинъ изъ сихъ частныхъ случаевъ не обращаетъ въ свою пользу нашихъ ощущеній: они безпрерывно относятся, и все сильнѣе и сильнѣе, къ виновнику всѣхъ сихъ злодѣяній. Такимъ образомъ Ричардъ, средоточіе дѣйствія, есть вмѣстѣ и средоточіе занимательности; ибо драматическая занимательность не есть просто безпокойная жалость, чувствуемая нами къ бѣдствіямъ, или наклонность, внушаемая намъ добродѣтелью: но ненависть, жажда мщенія, нужда правосудія небеснаго надъ главою злодѣя до спасенія невиннаго. Всѣ сильныя ощущенія, способныя возвысить Душу человѣка, могутъ увлечь насъ за собою и вселить въ насъ соучастіе, можно сказать, пристрастное; имъ нѣтъ нужды обѣщать намъ счастіе, ниже привлекать насъ нѣжностію, мы можемъ также вознестись до того высокаго презрѣнія жизни, которое творитъ героевъ, до благороднаго негодованія прошивъ бичей человѣчества.
Все можетъ входить въ дѣйствіе, приведенное такимъ образомъ къ единому средоточію, отколѣ исходятъ и къ коему относятся всѣ происшествія Драмы, всѣ впечатлѣнія зрителя. Все, что трогаетъ душу человѣка, все, что тревожитъ жизнь его, можетъ содѣйствовать драматической занимательности, коль скоро событія самыя разнообразныя, будучи направлены къ одной точкѣ и нося на себѣ одну общую печать, будутъ появляться только какъ спутники главнаго событія, увеличивая собою блескъ его и силу. Ничто не покажется низкимъ, мелкимъ или незначащимъ, если главное положеніе становится отъ того живѣе, или главное ощущеніе сильнѣе. Горесть подъ-часъ усиливается зрѣлищемъ веселія, среди опасностей, шутка можетъ воспламенить отвагу. Чуждо впечатлѣнію только то, что его уничтожаетъ; но все то, что съ нимъ смѣшивается, питаетъ его и усиливаетъ. Лепетанье малолѣтняго Артура съ Губертомъ раздираетъ душу, когда вообразишь, какое ужасное звѣрство Губертъ готовится надъ нимъ исполнить. Умилительное зрѣлище представляетъ собою Леди Макдуфъ, когда съ нѣжностію матери забавляется дѣтскимъ умомъ своего сына, между тѣмъ, какъ уже рвутся у дверей убійцы, пришедшіе зарѣзать и сего сына, и другихъ, и ее самое. Кто бы сталъ, безъ сихъ обстоятельствъ, братъ участіе въ этой сценѣ материнскаго ребячества? Но, безъ этой сцены, сдѣлался ли бы Макбетъ столь ненавистнымъ, какъ бы долженъ быть за сіе новое злодѣйство? Въ Гамлетѣ, не только сцена могильщиковъ, по размышленіямъ, какія она внушаетъ, связывается съ общею мыслью піесы, но, мы знаемъ, что они копаютъ могилу Офеліи въ присутствіи Гамлета: къ Офеліи будутъ относиться, когда ему о томъ скажутъ, всѣ впечатлѣнія, порожденныя въ душѣ его видомъ сихъ отвратительныхъ, жалкихъ костей, и равнодушіе, съ какимъ люди смотрятъ на бренные останки того, что никогда было прекрасно или могущественно, почтенно или любимо. Ни одна подробность сихъ печальныхъ приготовленій не теряется для ощущенія, которое они возбуждаютъ: безчувственная грубость людей, обрекшихъ себя на такое ремесло, ихъ пѣсни и шутки -- все поражаетъ насъ; и формы и средства комическія такимъ образомъ безъ усилія входятъ въ Трагедію, которой впечатлѣнія тѣмъ сильнѣе бываютъ, когда видишь, что они готовы пасть на человѣка, уже постигнутаго невѣдомо судьбою, о веселящагося въ виду бѣдствія, о коемъ еще не знаешь.
Безъ сихъ комическихъ вставокъ, безъ сего содѣйствія людей низшаго званія, сколько драматическихъ эфектовъ, сильно способствующихъ эфекту главному, остались бы невозможными! Приноровимъ по нынѣшнему вкусу шутки Макбетова привратника -- и никто не въ состояніи будешь безъ трепета вообразить объ открытіи, которое послѣдуетъ вскорѣ за симъ приливомъ шутовской веселости, о зрѣлищѣ убійства, еще таящагося подъ сими остатками пиршественнаго упоенія. Положимъ, что Гамлетъ первый былъ бы поставленъ въ сношеніе съ тѣнью своего отца; тогда сколько приготовленій, сколько поясненій было бы необходимо, чтобы довести насъ до того состоянія ума, въ какомъ долженъ быть Принцъ, человѣкъ высокаго рода, дабы повѣрить явленію призрака! Но призракъ является сперва солдатамъ, людямъ простодушнымъ, болѣе близкимъ къ испугу, чѣмъ къ удивленію отъ того; они расказываютъ о немъ другъ другу ночью, стоя на стражѣ. "То было здѣсь, въ ту минуту, когда звѣзда, что блеститъ вонъ тамъ, освѣщала эту же самую точку на небѣ; колоколъ, какъ и теперь, пробилъ часъ.... Тсъ! вотъ онъ опять идетъ!" Ужасъ произведенъ, и мы вѣримъ призраку прежде, чѣмъ Гамлетъ о немъ услышалъ.
Это еще не все. Содѣйствіе низшихъ званій доставляетъ Шекспиру новое средство дѣйствовать на сердца зрителей, средство, невозможное по всякой другой системѣ. Поэтъ, который можетъ брать свои дѣйствующія лица изъ всѣхъ состояній общества и представлять ихъ во всѣхъ положеніяхъ, можетъ также все вводить въ дѣйствіе, т. е. безпрерывно быть драматическимъ. Въ Юліи Цезарѣ, дѣйствіе открывается живою картиною движеній и чувствованій народныхъ; какое изложеніе, какой разговоръ могъ бы столь хорошо познакомить насъ съ тѣмъ родомъ обольщенія, коимъ Диктаторъ дѣйствуетъ на Римлянъ, съ опасностью, каковой подвергается свобода Республики, съ заблужденіемъ и опасностями республиканцевъ, кои льстятся возстановить ее смертію Цезаря? Когда Макбетъ хочетъ сбыть съ рукъ Банко, то ему нѣтъ нужды извѣщать насъ о своемъ намѣреніи въ лицѣ наперсника, ниже требовать отчета въ исполненіи сего замысла, дабы довести о томъ до нашего свѣдѣнія: онъ просто призываетъ убійцъ, говоритъ съ ними; мы сами свидѣтели ухищреній, посредствомъ коихъ тиранъ употребляетъ въ свою пользу страсти и несчастія человѣческія; мы видимъ потомъ, какъ убійцы выжидаютъ свою жертву, наносятъ ей ударъ, и, еще окровавленные, приходятъ требовать награды. Тогда Банко можешь намъ явиться: существованіе злодѣйства произвело свое дѣйствіе -- и мы уже не отвергаемъ никакихъ ужасовъ, за нимъ слѣдующихъ.
Дѣйствительно, если хотимъ вывести на сцену человѣка въ полной силѣ его природы, то не будешь излишнимъ, когда мы призовемъ на помощь человѣка всего, покажемъ его во всѣхъ видахъ, во всѣхъ положеніяхъ, возможныхъ въ его жизни. Представленіе будетъ отъ того не только полнѣе и живѣе, но и вѣроподобнѣе. Не значитъ ли обманывать умъ на счетъ какого либо происшествія, когда представлять ему одну часть сего происшествія въ ясномъ видѣ и въ краскахъ существенности, а другую погребсти, уничтожить въ разговорѣ или расказѣ? Слѣдствіемъ сего бываетъ ложное впечатлѣніе, которое не разъ вредило дѣйствію превосходнѣйшихъ твореній. Гоѳолія, образцовое произведеніе Французскаго Театра, все еще внушаетъ намъ какое-то невыгодное предубѣжденіе на счетъ Іодая и въ пользу Гоѳоліи, которую не столько еще ненавидятъ, чтобъ радоваться ея гибели, не столько боятся, чтобъ одобрять хитрость, какою вовлекаютъ ее въ сѣти. Совсѣмъ тѣмъ, Гоѳолія не только извела своихъ, внуковъ, чтобы вмѣсто ихъ царствовать: но Гоѳолія, чужеземка, поддерживаемая на тронѣ чуждыми войсками; она возстаетъ противъ Бога, чтимаго ея народомъ, оскорбляетъ, гнѣвитъ Его водвореніемъ и пышностію вѣры чуждой, тогда какъ вѣра народная, безъ почестей, безъ силы, исповѣдуемая въ страхѣ малымъ числомъ ревностныхъ ея чтителей, ежедневно готова пасть отъ ненависти Маѳана, нестерпимаго самовластія Царицы и алчности пресмыкающихся во прахѣ ея царедворцевъ. Здѣсь точно видимъ притѣсненіе и несчастіе.... И все сіе заключено въ рѣчахъ Іодая, Авинира, Маѳана и самой Гоѳоліи. Но только въ рѣчахъ; а въ дѣйствіи мы видимъ, напротивъ, что Іодай составляетъ заговоръ тѣми способами, какіе оставляетъ еще ему непріятельница его; видимъ осанливое величіе Гоѳоліи, видитъ хитрость, которая торжествомъ своимъ надъ силою обязана презорливой жалости, каковую умѣла она внушить своею притворною слабостію. Заговоръ происходитъ передъ нашими глазами, о притѣсненіяхъ мы знаемъ только по слуху. Если бы въ дѣйствіи мы видѣли бѣды, кои влечетъ за собою притѣсненіе; если бъ видѣли Іодая, пробужденнаго, подвигнутаго воплями несчастныхъ, отданныхъ на жертву чужеземцамъ; если бъ негодованіе народа къ власти чуждой, точащей кровь сирыхъ и бездомныхъ, негодованіе, порожденное любовью къ вѣрѣ и отечеству, -- оправдало въ глазахъ нашихъ поступки Іодая; тогда дѣйствіе, такимъ образомъ дополненное, не оставило бы въ душѣ нашей никакихъ сомнѣній, и Гоѳолія, можетъ быть, явила бы намъ идеалъ драматической Поэзіи, покрайней мѣрѣ такой, какимъ мы доселѣ его постигали.
Греки легко достигли сего идеала: ихъ жизнь и ощущенія, малосложныя, могли быть изображены нѣсколькими широкими и простыми чертами; но народамъ новѣйшимъ являлся онъ уже не въ тѣхъ общихъ, чистыхъ формахъ, къ коимъ можно бъ было примѣнить правила, начертанныя по образцамъ древнихъ. Франція, принявъ ихъ, должна была сжаться, такъ сказать, въ одномъ углу человѣческаго существованія. Поэты ея употребили всѣ усилія ума, дабы воздѣлать столь тѣсное пространство; бездны сердца человѣческаго были измѣряны во всю глубину, но не во всю величину свою. Очарованія драматическаго искали въ настоящемъ его источникѣ, но не исчерпали изъ него всѣхъ дѣйствій, какіе можно было въ немъ извлечь. Шекспиръ представляетъ намъ способы и обильнѣе, и обширнѣе. Весьма бы мы ошиблись, если бы предполагали, что онъ выискалъ и выказалъ на свѣтъ всѣ ихъ богатства. Когда Поэтъ объемлетъ судьбу человѣческую во всѣхъ ея видахъ, а природу человѣческую въ всѣхъ состояніяхъ человѣка на сей землѣ, тогда онъ вступаетъ во владѣніе неистощимымъ богатствомъ. Особенное свойство сей системы есть то, что она, по своей обширности, избѣгаетъ обладанія геніевъ частныхъ. Можно находить ея правила въ твореніяхъ Шекспира; но онъ не зналъ ихъ вполнѣ и не всегда уважалъ. Онъ долженъ служить примѣрокъ, но не образцемъ. Нѣкоторые Писатели, даже съ отличнымъ даромъ, пытались сочинять Драмы во вкусѣ Шекспировыхъ, не замѣчая, что имъ недоставало одного: писать ихъ такъ, какъ онъ, -- для нашего времени, подобно какъ Шекспиръ писалъ для своего. Это такое предпріятіе, коего трудностей, можетъ быть, никто еще зрѣло не обдумалъ. Мы видѣли, сколько искуства, сколько усилій употреблялъ Шекспиръ, дабы преодолѣть тѣ трудности, которыя неразлучны съ сею системою. Въ наше время, ихъ еще болѣе, и онѣ еще полнѣе раскрываются предъ критикой, которая нынѣ подстерегаетъ самыя отважныя попытки генія. У насъ Поэтъ, если бъ остался пойти по слѣдамъ Шекспира, имѣлъ бы дѣло не только съ зрителями, у коихъ вкусъ строже, а воображеніе лѣнивѣе и разсѣяннѣе: онъ долженъ былъ бы приводить въ движеніе лица, запутанныя въ отношеніяхъ и выгодахъ гораздо многосложнѣйшихъ, обладаемыя чувствованіями гораздо разнообразнѣйшими, вдающіяся въ навыки ума не столь простые, и въ страсти не столь рѣшительныя. Ни ученіе, ни размышленіе, ни тревоги совѣсти, ни нерѣшимость мысли -- часто не затрудняютъ героевъ Шекспировыхъ; сомнѣніе мало ихъ озабочиваетъ, а буйныя ихъ страсти скоро ставятъ ихъ вѣру на сторонѣ желаній, или дѣла ихъ выше самой вѣры. Одинъ Гамлетъ являетъ собою сіе смутное зрѣлище ума, образованнаго просвѣщеніемъ общества, въ борьбѣ съ положеніемъ, которое противно его законамъ: нужно явленіе сверхъ-естественное, чтобъ заставить его на что-либо рѣшиться, -- нечаянный случай, чтобъ заставить его исполнить свое намѣреніе. -- Будучи ежечасно ставимы въ положенія, симъ подобныя, дѣйствующія лица Трагедіи, написанной въ нынѣшнемъ, романтическомъ духѣ, являли бы намъ такую же нерѣшимость. Мысли тѣснятся и сталкиваются нынѣ въ умѣ человѣка, обязанности -- въ его совѣсти, препоны и узы -- въ его жизни. Вмѣсто тѣхъ электрическихъ умовъ, быстро сообщающихъ другимъ зароненную въ нихъ искру, вмѣсто тѣхъ людей пылкихъ и простыхъ, коихъ замыслы, подобно Макбетовымъ, мигомъ переходятъ въ руки. Свѣтъ представляетъ теперь Поэту умы, подобные Гамлетову, умы, глубокіе въ наблюденіи той внутренней борьбы, которую наша классическая система почерпнула въ порядкѣ общественномъ, уже гораздо болѣе подвигнувшемся впередъ, нежели во времена, когда жилъ Шекспиръ. Толикое число ощущеній, личностей, выгодъ и понятій, которыя суть необходимыя послѣдствія нынѣшней образованности, могли бы сдѣлаться, даже при самомъ простомъ ихъ выраженіи, -- затруднительнымъ и неудобнымъ для ношенія скарбомъ въ быстромъ ходѣ и смѣлыхъ оборотахъ системы романтической.
Со всѣмъ тѣмъ, надобно всему угодить: самый успѣхъ того требуетъ. Надобно, чтобъ разумъ былъ доволенъ, тогда, какъ воображеніе будетъ занято. Надобно, чтобъ успѣхи вкуса, просвѣщенія, свѣтскости и, словомъ, человѣка, служили не къ тому, чтобъ уменьшать или нарушать наши наслажденія; но чтобы содѣлать оныя достойнѣе насъ самихъ, способнѣе соотвѣтствовать новымъ нуждамъ, которыя мы для себя изобрѣли. Если мы пойдемъ безъ правилъ и безъ искуства путемъ романтическимъ, то надѣлаемъ мелодрамъ, кои могутъ мимоходомъ растрогать толпу, но одну толпу, и то на нѣсколько дней, равно какъ, влачась безъ дара, безъ оригинальности по слѣдамъ классическимъ, мы угодимъ только тому холодному племени Словесниковъ, которое въ цѣлой природѣ ничего не знаетъ выше правилъ стихосложенія и важнѣе трехъ единствъ. Не въ этомъ должно состоять твореніе Поэта, призваннаго къ владычеству умами и обреченнаго славѣ: онъ дѣйствуетъ на поприщѣ обширнѣйшемъ и умѣетъ вѣщать умамъ возвышеннымъ, равно какъ общимъ и простымъ способностямъ всѣхъ людей. Должно, въ томъ нѣтъ сомнѣнія, чтобы толпа стекалась слушать драматическія сочиненія, которыя хотите вы сдѣлать зрѣлищемъ народнымъ; но не надѣйтесь стать Поэтомъ народнымъ, если не соберете на сіе позорища всѣ степени умовъ, коихъ совокупное чиноположеніе возноситъ народъ на высоту достоинствъ. Геній обязанъ слѣдовать за развитіемъ природы человѣческой. Сила его состоитъ въ томъ, чтобъ онъ въ самомъ себѣ находилъ, чѣмъ удовлетворить всегда и всему обществу. Такова задача, предлагаемая нынѣ на разрѣшеніе Поэзіи: она должна существовать для всѣхъ, удовлетворять вмѣстѣ и нуждамъ толпы народной, и нуждамъ умовъ возвышенныхъ.
Безъ сомнѣнія, сіи строгія условія, кои могутъ быть постигнуты и выполнены только дарованіемъ отличнымъ, задерживаютъ нынѣ ходъ Драматическаго Искуства; въ самой даже Англіи, гдѣ, подъ покровомъ Шекспира, оно могло бы дерзать на все, -- едва смѣетъ оно робкими шагами слѣдовать за симъ Поэтомъ. И совсѣмъ тѣмъ, Англія, Франція, вся Европа требуетъ отъ Театра наслажденія и ощущеній, коихъ не можетъ болѣе сообщать безжизненное представленіе міра, уже несуществующаго. Система классическая зародилась въ жизни своего времени; время сіе прошло: образъ его остался блистателенъ въ своихъ твореніяхъ, но сей образъ не должно списывать за-ново. Рядомъ съ памятниками вѣковъ минувшихъ, возникаютъ нынѣ памятники вѣковъ новѣйшихъ. Какой будетъ видъ ихъ? не знаю; но земля, на которой могутъ быть положены ихъ основанія, начинаетъ уже выказываться. Этотъ слой земли не есть Корнелевъ и Расиновъ, ниже Шекспировъ: это нашъ! но система Шекспирова одна, по моему мнѣнію, можешь сообщить намъ чертежи, но коимъ геній долженъ воздвигать сіи зданія. Одна сія система объемлетъ ту всеобщность отношеній, чувствованій и состояній, которая составляетъ нынѣ для насъ позорище дѣлъ житейскихъ. Будучи тридцать лѣтъ очевидцами величайшихъ общественныхъ переворотовъ, мы не стѣснимъ добровольно движеній нашего ума въ узкомъ пространствѣ какого нибудь событія семейнаго, или въ тревогахъ страсти усобной и личной. Природа и жребій человѣка явились намъ въ чертахъ самыхъ выразительныхъ и самыхъ простыхъ, во всей ихъ обширности и во всей ихъ движимости. Намъ нужны картины, гдѣ бы отражалось сіе зрѣлище, гдѣ бы человѣкъ являлся намъ весь и привлекалъ насъ къ себѣ. Нравственное расположеніе умовъ, возлагающее сію необходимость на Поэзію, не измѣнится; напротивъ того, мы увидимъ, что оно со дня на день будетъ проявляться и раскрываться болѣе и болѣе. Выгоды, обязанности, движеніе, общія всѣмъ званіямъ гражданъ, будутъ ежедневно скрѣплять сію цѣпь обычныхъ отношеній, съ которою связываются всѣ общенародныя чувствованія. Никогда Искуство Драматическое не могло черпать свои предметы въ порядкѣ понятій, столь народныхъ и вмѣстѣ столь возвышенныхъ. Никогда связь самыхъ простыхъ выгодъ человѣка съ правилами, отъ коихъ зависятъ высшія судьбы его, не представлялись столь живо уму каждаго изъ насъ, и важность событія можетъ теперь раскрыться въ самыхъ мелкихъ своихъ подробностяхъ, какъ и въ самыхъ единыхъ послѣдствіяхъ. При таковомъ состояніи общества, должна установиться новая драматическая система. Она должна быть обширна и свободна, но не безъ правилъ и законовъ. Она должна учредиться, какъ и гражданскій бытъ, не на безпорядкѣ и забвеніи всѣхъ узъ, но на правилахъ, можетъ быть, еще строжайшихъ и труднѣйшихъ къ соблюденію, нежели тѣ, кои требуются для утвержденія порядка общественнаго противъ самовольства и безначалія.

Съ франц.-- Сомовъ.

"Сынъ Отечества", No 9, 1827

0

46

Н. Петрунина

Орест Сомов и его проза
   
Литературная судьба Ореста Сомова удивительна. После полутора десятилетий живого участия в самых разнообразных журналах и альманахах своего времени - в незаметной издательской работе и в шумных журнальных сшибках, в создании литературной теории русского романтизма и в опытах творческого ее воплощения - этот рано умерший литератор, уйдя из жизни, ушел и из памяти своих литературных друзей и недругов. Можно было бы подумать, что его попросту забыли, как забывают ничем не примечательных людей. Однако много лет спустя, воссоздавая в своих "Записках" литературную жизнь конца 1810-х - начала 1830-х гг., Н. И. Греч не просто набросал литературный портрет Сомова, а счел нужным создать свою версию истории его отношений с издателями "Северной пчелы" и по-своему осветить причины разрыва, которым окончилось сотрудничество с ними Сомова. С годами сложилась и совсем уже странная картина. О Сомове непременно вспоминают, когда говорят о писателях-декабристах - А. Бестужеве и Рылееве и об их альманахе "Полярная звезда", имя Сомова неизбежно возникает рядом с именем Дельвига - издателя "Северных цветов" и "Литературной газеты", мимо Сомова не проходит ныне исследователь литературных дебютов Гоголя, множится число замеченных параллелей между произведениями Сомова и творчеством самого Пушкина. Сомов вошел и в историю русской журналистики, и в историю отечественной фольклористики, его никак нельзя причислить к забытым деятелям пушкинской поры. Но известен он сейчас более своим участием в литературных предприятиях эпохи, нежели как творческая личность. К тому же, как это ни парадоксально, Сомова-критика знают лучше и перепечатывают чаще, чем Сомова-художника, автора стихов и прозы. Между тем этот скромный писатель - участник не тех пиршеств ума и таланта, которыми богата эпоха 1820-х - 1830-х гг., а ее будничной, повседневной жизни - оставил свой след в истории формирования русской прозы.
   

Орест Михайлович Сомов, выходец из старинного, но обедневшего двврянского рода, родился 10(11?) декабря 1793 г. в г. Волчанске Харьковской (б. Слободско-Украинской) губернии. Сведения о прошедших на Украине детстве и юности Сомова (как, впрочем, и о жизни его вообще) крайне скудны и отрывочны, извлекаются по преимуществу из его произведений и из немногих замечаний современников. Полученное им воспитание характерно для времени и среды: за начальным домашним обучением последовал частный пансион какого-то иностранца, затем Харьковский университет, куда будущий писатель поступил в 1809 г. В то время Харьков был крупным культурным центром; в университете читали лекции сподвижник Н. И. Новикова И. С. Рижский и многие известные деятели украинской культуры, связан был с университетом его недавний выпускник, поэт-сатирик А. Н. Нахимов. В городе издавались журналы "Харьковский Демокрит" и "Украинский вестник", где Сомов с 1816 г. помещал ранние свои литературные опыты. Сотрудничать в этих журналах он продолжал и в первые месяцы жизни в Петербурге. Уже в Харькове Сомов выступает одновременно как поэт и прозаик, с оригинальными и переводными произведениями.
В конце 1817 г. Сомов уже в Петербурге: декабрем 1817 г. помечено его "Письмо украинца из столицы", опубликованное в "Украинском вестнике" (1818, ч. 9). Быстроте, с какой завязываются литературные его связи, вероятно, способствовали украинские земляки: собиратель и исследователь русского и украинского фольклора Н. А. Цертелев, поэт В. И. Туманский и др. С 1817 г. Сомов активно сотрудничает в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств, 30 мая 1818 г. он становится членом этого общества; его сочинения и переводы появляются в журнале "Благонамеренный". 13 мая того же года Сомов принят в число сотрудников, а 24 мая 1820 г. - действительных членов Вольного общества любителей российской словесности. Последнее, как и издававшийся им журнал "Соревнователь просвещения и благотворения", в котором Сомов участвует как поэт, прозаик и критик, находилось под идейным влиянием ранних декабристских организаций.
Летом 1819 г. Сомов отправился за границу. Он посетил Краков, Вену, провел несколько месяцев в Париже и в мае 1820 г. через Дрезден вернулся в Петербург. Сомов-путешественник внимательно всматривался в культурную жизнь, знакомился с новейшей литературой и искусством Западной Европы, с образом жизни, общественными нравами и установлениями, наблюдал особенности национальных характеров, сопоставлял виденное с тем, что осталось дома. Его впечатления легли в основу путевых писем, обращенных к петербуржским литераторам - А. Е. Измайлову, Н. А. Цертелеву, Ф. Н. Глинке, А. Р. Шидловскому - и по возвращении в Петербург напечатанных в "Соревнователе", "Сыне Отечества", "Благонамеренном". Непосредственное наблюдение европейской жизни не прошло бесследно и для цикла повестей Сомова "Рассказы путешественника".
Сомов вернулся в Петербург, когда общество "соревнователей" переживало один из самых драматических моментов своего существования. В. Н. Каразин - в прошлом либеральный деятель начала александровского царствования, инициатор создания Харьковского университета - выступил с запиской, в которой он подчеркивал серьезность патриотических задач и просветительских целей общества, но в реальной трактовке этой программы исходил из отрицания идей Великой французской революции, а критикуя деятельность общества, ополчался против выступлений молодых, прогрессивно мыслящих его членов. В условиях общественно-литературной жизни начала 1820-х годов выступление Караэина разделило "соревнователей" на две партии: правую, умеренную, и левую, ратовавшую за насущные общественно-политические преобразования. Сомов оказался среди сторонников Каразина. Была ли его позиция выражением политической умеренности? Вряд ли, если учесть, что еще перед поездкой за границу Сомов перевел с французского басню Ж. Нуассара "История", с которой исследователь общества "соревнователей" связывает "начало борьбы в "ученой республике" за гражданский романтизм" [Базанов В. Г., Ученая республика. М. - Л., 1964, с. 106]. К этому следует прибавить, что в 1821 г. Сомов напечатал в "Благонамеренном" "Песнь о Богдане Хмельницком - освободителе Малороссии". А в январе 1822 г. он открыл заседания "соревнователей" чтением стихотворения "Греция. (Подражание Ардану)". Концовка стихотворения, где тема борьбы за освобождение Греции перерастает в тему тираноборчества, принадлежит перу русского поэта-переводчика и отмечена взлетом вольнолюбивой гражданской патетики. Эти факты (а их легко дополнить) заставляют, скорее, предположить, что позицию Сомова определило другое: на стороне Каразина оказались все члены общества, связанные с Украиной и поддержавшие Сомова при его недавних литературных дебютах.
В начале 1820-х гг. Сомов выдвигается в первые ряды "соревнователей", приобретает известность как участник журнально-литературной борьбы преддекабрьских лет. Еще оставаясь сотрудником "Благонамеренного" (хотя предпочтение, отдаваемое им "Соревнователю", год от года очевиднее), он - в качестве поэта, критика, театрального рецензента, очеркиста, переводчика - выступает на страницах околодекабристского "Невского зрителя" и "Сына Отечества". Близкий поначалу к А. Е. Измайлову, посетитель литературного салона С. Д. Пономаревой, к хозяйке которого он одно время питал неразделенное чувство, Сомов постепенно сближается с А. А. Бестужевым и К. Ф. Рылеевым.
Общее внимание привлекло острое, полемически пристрастное выступление Сомова (1821) с разбором перевода В. А. Жуковского из Гете "Рыбак". В ходе полемики, вызванной этой статьей, Сомов настаивал на принципиальности своей критики, подчеркивал, что он стремился побудить "отличного стихотворца" и его последователей отказаться от "западных, чужеземных туманов и мраков", ибо "истинный талант должен принадлежать своему отечеству", "должен возвысить славу природного языка своего, раскрыть его сокровища и обогатить оборотами и выражениями, ему свойственными" [Невский зритель, 1821, ч.V, кн.2, с.279]. Эта программная установка Сомова-эстетика получила развитие в его трактате "О романтической поэзии" - одной из важнейших памятников русской эстетической мысли эпохи декабризма, появившемся в 1823 г. в "Соревнователе". Основная мысль критика в том, "что народу русскому... необходимо иметь свою народную поэзию, неподражательную и независимую от преданий чуждых", и самый верный путь к созданию национальной словесности - обращение к живым источникам народной поэзии, "нравов, понятий и образа мыслей", к сокровищам родной природы и истории. Другой важный тезис сомовского трактата уточняет первый: "весь мир видимый и мечтательный есть собственность поэта", "ограничить поэзию русскую воспоминаниями, преданиями и картинами нашего отечества... это было бы налагать новые оковы на гения", ибо, о чем бы ни писал поэт, "в каждом писателе, особливо в стихотворце, как бы невольно пробиваются черты народные" [Соревнователь просвещения и благотворения, 1823, ч.XXIV, кн.11, сс.147, 145, 143, 125]. Эту программу Сомов стремился по мере сил практически реализовать в собственном творчестве.
В конце 1822 г. Сомов оказывается в числе участников альманаха Бестужева и Рылеева "Полярная звезда на 1823 г.", а в исходе следующего, 1823 г. наряду с будущими декабристами - Н. И. Кутузовым, К. Ф. Рылеевым, А. О. Корниловичем, Н. А. Бестужевым - входит в "домашний комитет", который в критический момент способствовал сохранению "Соревнователя", оказавшегося на грани прекращения. Можно полагать, что именно благодаря содействию Рылеева почти одновременно с последним поступает он в 1824 г. на службу в Российско-американскую компанию, где по должности своей столоначальника оказывается помощником того же Рылеева. Все это время Сомов живет в доме компании, по соседству с Рылеевым, ежедневно общается с ним по службе и, не участвуя в политических сходках будущих декабристов, становится постоянным участником их литературных собраний и предприятий.
Зимой 1824 г. внимание литературного Петербурга занимала примечательная новинка - "Горе от ума". Автор рукописной комедии после нескольких лет отсутствия появился в столице за полгода до этого. По свидетельству Д. И. Завалишина, "в исходе 1824-го" года почитатель Грибоедова Сомов познакомил его с драматургом. Тот же Завалишин вспоминал. что в это время (судя по всему, вскоре после петербургского наводнения, когда Сомов и А. Бестужев в отсутствие Рылеева жили в его квартиреи готовили "Полярную звезду на 1825 г.") Грибоедов часто бывал у Сомова. Неудивительно поэтому, что когда Сомов вмешался в журнальные споры о "Горе от ума", он не только по достоинству оценил великую комедию и горячо защищал ее от нападок консерватора и литературного старовера М. А. Дмитриева, но и обнаружил знакомство с авторским ее замыслом. С сентября 1825 г. в квартире Сомова жил А. Бестужев.
Что сближение Сомова с писателями-декабристами имело основой, помимо его ценных деловых качеств писателя, критика, незаменимого в издательской практике повседневного- работника, сходство литературных, а отчасти - и гражданских позиций, видно по литературным выступлениям Сомова. О стихах его, созвучных передовым настроениям эпохи, мы уже упоминали в связи с деятельностью Сомова в обществе "соревнователей"; переведенные им в 1824-1825 гг. "Записки полковника Вутье о нынешней войне греков" завоевали популярность в среде декабристов и нашли применение в их агитационной работе; в приветственном отзыве Сомова о "Полярной звезде на 1825 г." нетрудно узнать его любимые мысли, известные нам по выступлениям 1821-1823 гг. "...Заметно было с самого появления "Полярной звезды" (в 1823 г.),- читаем в этой рецензии,- что в ней преимущественно, и стихи и проза, говорили нам о нашей отчизне или посвящены были ее воспоминаниям... Желательно, чтобы... "Полярная звезда" приобрела славу еще прочнейшую и блистательнейшую - заставила бы русских читателей... полюбить все русское: и великие наши воспоминания, я коренные обычаи, и язык звучный и благородный" [Северная, пчела, 1825, N41, 4 апреля].
Последнее звено в истории сотрудничества Сомова с А. Бестужевым и Рылеевым - написанная им для "Звездочки" (так был назван альманах на 1826 г.) "малороссийская быль" "Гайдамак". После декабрьского восстания отпечатанные листы альманаха были конфискованы, а вскоре был арестован Сомов: некоторые из декабристов в своих показаниях назвали его имя в ряду имен членов общества. Материалы следствия говорили, однако, о непричастности скромного литератора к политической деятельности его друзей, и в начале 1826 г. он был выпущен на свободу.
Положение Сомова, над которым только что тяготело столь серьезное политическее подозрение, осложнялось еще и тем обстоятельством, что он был одним из первых у нас профессиональных литераторов и, лишившись службы в Российско-американской компании, должен был зарабатывать на жизнь исключительно литературным трудом. В условиях когда "Соревнователь" прекратил существование, "Звездочка" так и не взошла на литературный небосвод, "Благонамеренный" вконец захирел и доживал свои дни, сотрудничество Сомова с недавними друзьями казненных или сосланных декабристов - Гречем и Булгариным, завязавшееся еще в преддекабрьские времена, упрочилось, более того, Сомов впервые со времени вступления своего на литературное поприще оказался в зависимом положении. В довершение всего писателю так и не были возвращены из Следственного комитета его бумаги, между которыми, по его свидетельству, было "несколько начатых и почти уже оконченных повестей" [Московское обозрение, 1877, N22, с.228]. Первое время Сомов занимается почти исключительно переводами и печатает их в "Северной пчеле". Тем более примечательно, что среди единичных оригинальных его выступлений 1826 г. - две рецензии на сочинения видного деятеля Союза Благоденствия, руководителя "ученой республики" Ф. Н. Глинки, признанного "прикосновенным" к делу декабристов и только что сосланного в Петрозаводск.
К концу 1826 г. у Сомова завязываются литературные отношения с Дельвигом - издателем альманаха "Северные цветы". Поначалу он дает в альманах повесть "Юродивый", а с 1827 г. становится помощником Дельвига по изданию "Северных цветов" и постоянным вкладчиком "прозаической" части альманаха. Ни одна его книжка не обходится отныне без повестей Сомова, а для "Цветов" на 1828, 1829, 1830-й и 1831-й гг. Сомов, продолжая основанную А. Бестужевым традицию, пишет годичные обозрения российской словесности.
Сотрудничество в "Северных цветах" способствовало сближению Сомова с пушкинским кругом литераторов. Со времени основания в 1830 г. "Литературной газеты" он окончательно порывает с Гречем и Булгариным, навлекая на себя их мстительные нападки. В позднейших своих "Записках" Греч постарался свести дело к особенностям характера Булгарина и бросить тень на мотивы, которыми руководствовался Сомов. Можно полагать, однако, что на деле все было не так просто. И определившаяся к началу 1830-х гг. одиозная репутация Булгарина и Греча, и притягательная перспектива освобождения от пут "коммерческой словесности", возможность работы в изданиях Дельвига, бок о бок с самим Пушкиным, достаточно объясняют выбор, сделанный Сомовым.
Ко времени, когда Орест Сомов пришел в "Северные цветы", он был одной из центральных фигур украинского литературного землячества в Петербурге, опорой начинающих земляков, вроде А. В. Никитенко. И не только Никитенко. В 1829 г. Сомов оказался единственным критиком, рассмотревшим в авторе "Ганца Кюхельгартена" "талант, обещающий в нем будущего поэта". Отзыв Сомова не оставляет сомнений, что уже в это время он лично знал "осьмнадцатилетнего стихотворца" Гоголя. Именно в период участия Сомова в изданиях Дельвига в "Северных цветах" (на 1831 г.) появилась "глава из исторического романа" Гоголя "Гетьман", а в "Литературной газете" - ряд его статей и художественно-повествовательных фрагментов. В те же годы Сомов поддерживает дружеские отношения с М. А. Максимовичем, заручаясь его сотрудничеством в петербургских изданиях; привлекает в "Северные цветы" И. П. Котляревского и популяризирует в столице его творчество; записывает тексты украинских народных песен; стремится сблизить Гоголя и Максимовича на почве общих для них этнографических и фольклорных интересов...
В ноябре 1830 г. "Литературная газета" подверглась цензурным гонениям и была запрещена. После усиленных хлопот ее через месяц удалось возобновить, но при условии смены издателя. Официальным редактором-издателем стал Сомов, который продолжал выпускать газету и тогда, когда Дельвига не стало, - до конца июня 1831 г.
Смерть Дельвига 14 января 1831 г. явилась для Сомова глубоким душевным потрясением. "Он был искренно к нему привязан - и смерть. нашего друга едва ли не ему всего тяжеле",- писал Пушкин П. А. Плетневу 31 января 1831 г. "Не дай бог никому увидеть такое время, понести такую потерю!" - восклицал сам Сомов, обращаясь к М. А. Максимовичу. С Дельвигом он потерял не только друга, но дом, в дружеский кружок которого он был принят как свой, где его полюбили и оценили. На первых порах деловые отношения Сомова с друзьями Дельвига остаются внешне прежними. Выходит "Литературная газета". Пушкин, призывая "помянуть" Дельвига "Северными цветами", заботится о том, как бы это не нанесло ущерба Сомову. Однако в жизни Сомова близился новый катастрофический перелом. К газете Вяземский и Пушкин утратили интерес, уровень ее заметно понизился, и вскоре ее "заели" литературные "шпионы"-конкуренты. Но дух Сомова не сломлен, у него "затей, затей! полны карманы" (письмо к А. С. Пушкину от 31 августа 1831 г.). Он собирается издать в 1832 г. "6 книжек литературы, критики, библиографии и пр.", чтобы удовлетворить подписчиков за недоданные полгода газеты (письмо к М. А. Максимовичу от 9 ноября 1831 г.). "Подвигается к концу" и собирается "выказать нос из-под спуда" "Гайдамак" (то же письмо к Пушкину) Сомов увлеченно сочиняет малороссийские были и еще находит время переводить: теперь у него семья, летом 1831 г. родился сын, - растут расходы. В апреле 1832 г. А. В. Никитенко записывает в дневнике, что Сомов "печатает" свои повести, а еще раньше неутомимый преследователь Сомова А. Ф. Воейков, до которого дошли какие-то слухи об этих замыслах, заблаговремение нападает а печати на так никогда и не вышедшие отдельные издания "Гайдамака" и "Рассказов путешественника". Реально же после закрытия "Литературной газеты" Сомов печатает переводы, ставшие для него основным средством существования, дает то критику, то повесть в журнальчик М. А. Бестужева-Рюмина "Гирланда" и - главное - готовит дружескую тризну по Дельвиге - "Северные цветы".
Летом 1831 г. Пушкин принял решение: "выдадим "Северные цветы" в пользу двух сирот", братьев покойного Дельвига. Основная тяжесть хлопот по изданию (и привычных - литературных, и торгово-коммерческих, прежде приходившихся на долю Дельвига) пала на Сомова. Надежд альманах не оправдал, ожидаемой прибыли не принес. А раз Сомов ведал продажей книжек, неудовольствие Пушкина обратилось на него. Литературные противники и просто недоброжелатели Сомова разносили слух, будто он присвоил выручку за альманах и отстранен от дел издания. Последнее было вполне достоверно Сомов не оправдывался, а просто признавал, что "арифметическая бестолковость" никогда не доводила его до добра, и предоставлял в погашение дефицита настоящие и будущие свои доходы. Между тем он был болен и работал с трудом. Письмо его к Пушкину полно достоинства и горечи. В нем еще сказывается недавняя близость отношений, но нет и следа радостного одушевления, которым дышали прежние письма Сомова к поэту. Если до этого у него сохранялась хотя бы иллюзия дружеских отношений с близкими Дельвигу людьми, теперь она рассеялась. Оставалась "коммерческая словесность", где без милости поносили и Сомова и его сочинения, но про себя знали цену этому незаменимому журнальному работнику и рады были поставить его на место, превратив в "литературного илота". После того как Воейков год за годом забрасывал его журнальной грязью, Сомов, оказавшись без пристанища, печатается на страницах воейковских "Литературных прибавлений к "Русскому инвалиду". А потом настало время снова идти на поклон к Гречу, искать заработка в "Северной пчеле" и "Сыне Отечества". Но испытания его близились к концу. 27 мая 1833 г. Сомов умер на сороковом году жизни. "Литературные прибавления" откликнулись на смерть своего недолгого сотрудника некрологом, писанным Л. Якубовичем, где впервые было отдано должное "истинному жрецу муз, посвятившему всю жизнь свою единственно литературе".
   

Две стороны деятельности Сомова определяют его вклад в историю отечественной словесности. Сомов - эстетик и критик - не только один из главных представителей декабристского направления в литературно-эстетической мысли своего времени, но и предшественник Надеждина и Белинского. В трактате "О романтической поэзии" он выступил как провозвестник исторического взгляда на развитие литературы, проследил в ее движении смену последовательных закономерных этапов. Говоря о своеобразии классической и романтической словесности, критик подверг анализу самое понятие романтической поэзии, различая в романтизме разные тенденции. Путь к созданию самобытной русской литературы он видит в обращении и к национальному прошлому, и к фольклору, нравам, обычаям народов, населяющих "все пространство родного края", и к "всему миру видимому * мечтательному" современной жизни. Тезисы, близкие материалистической эстетике, Сомов положил в основу ряда полемических статей 1825 г. Он отстаивал в них мысль, что форма "зарождается в душе" поэта "вместе с самою идеею" и что "сотворить что-либо вне природы, или, по крайней мере, несходное с каким-либо из предметов чувственных, есть физически невозможное для человека даже с самым пылким воображением" [Северная пчела, 1825, N 41, 4 апреля; Сын отечества, 1825, ч.СIII, N20, с.473].
Именно эти исходные эстетические принципы позволили Сомову-критику столь глубоко и верно оценить "Горе от ума". Они же побудили его в 1827 г. выступить в роли переводчика той части "Жизни Шекспира" Гизо, которая посвящена разбору шекспировских трагедий, и в частности "Гамлета". "Гамлет служит в какой-то мере прообразом современного героя",- читаем мы здесь. И далее, "Почва, на которой воздвигается новое искусство", указана "системой Шекспира", объемлющей "ту всеобщность чувствований и состояний, которая составляет ныне для нас позорище дел житейских" [Сын отечества, 1827, ч.СХIII, N9, с. 61].
Другая область, где этот даровитый литератор оставил заметный след,- русская повесть. Именно Сомову выпала в середине 1820-х гг. роль одного из пролагателей новых ее путей.
В истории всякой литературы бывают моменты, когда кипучая подспудная работа не приносит зрелых совершенных плодов, но исподволь готовит приближающийся взрыв. Таковы были 20-е годы прошлого столетия в истории русской прозы. Ведущую роль в литературном развитии по-прежнему сохраняла поэзия, но новое поколение прозаиков, выступившее в начале десятилетия, могло уже опереться иа опыт и на завоевания предшественников: с конца XVIII в. проза год за годом отвоевывала у стихотворных жанров все более широкий круг тем и предметов. На протяжении двух первых десятилетий XIX в. в прозе явственно различались две основные тенденции. Одна, связанная по преимуществу с разработкой большого повествовательного жанра - романа, осваивала, совмещала и развивала традиции просветительской сатирической журналистики XVIII в. и низовой демократической литературы. Элементы сатиры на нравы в сочинениях А. Е. Измайлова или В. Т. Нарежного нанизывались на нить авантюрных похождений героя и неизменно приправлялись назиданием. Такой роман по-прежнему не сопоставлялся с произведениями "высокой" литературы и сохранял особую читательскую среду. Лишь последним завершенным своим произведением ("Два Ивана, или Страсть к тяжбам", 1825) Нарежный поколебал предрассудок, будто "наш народный быт не имеет или имеет мало оконечностей живописных" [Вяземский П. А., Полное собрание сочинений, т. I, СПб, 1878, с. 204], которые могли бы послужить основой для создания русского романа. Мыслящие современники без колебаний отдавали предпочтение другой линии развития прозы. Признанным и непревзойденным мастером ее был Н. М. Карамзин - автор эпистолярного "путешествия", прозаических миниатюр, повестей. Повести Карамзина при всем своем разнообразии неизменно отличаются артистической простотой и ясностью построения, стилистическим изяществом и завершенностью. Но главное их завоевание - изображение внутреннего мира мыслящей и чувствующей личности, то, что до Карамзина оставалось достоянием лирики и драматургии. После наполеоновских войн, в годы преддекабрьского общественного брожения стало очевидно, что движение, заданное русской повести Карамзиным, исчерпало себя. Он сам "Историей государства Российского" выдвинул перед русской прозой новые задачи.
Еще в начале XIX в. литературное направление и жанр настраивались как бы по одному камертону. Средний участник литературного процесса следовал общепризнанным законам жанра. Тип героя, сюжета, самый набор средств поэтического выражения складывались в некую устойчивую систему, образовывали жанровое "клише". Повествователи-карамзинисты, не достигая уровня Карамзина-прозаика, не только не переступали жанрово-стилистических границ, им обозначенных, но и разрабатывали, как правило, лишь одну из созданных им модификаций повести.
В первой половине 1820-х гг. положение решительно меняется. Еще выходят в свет очередные тома "Истории" Карамзина, выступает с путевыми очерками Жуковский, интенсивно работает и печатается Нарежный, но лицо прозы с начала десятилетия определяют литераторы нового поколения. Инерция предшествующего литературного развития дает пока о себе знать, проявляясь в преимущественном интересе к привычным жанрам путевого и нравоописательного очерка, повести, к литературным "мелочам". Однако те изменения, которые медленно с начала века накапливались внутри каждого жанра, подготовили выход за пределы жанровых стереотипов, и тех, что достались в наследство от классицизма и сентиментализма, и новых, быстро возникавших в литературе преромантизма. Как ни очевидны завоевания А. Бестужева, который от повести к повести совершенствовал свое искусство, обретал все новые и новые возможности отражения предметного мира и умственной жизни эпохи, неразработанность у нас приемов прозаического повествования способствовала тому, что под его пером повесть по духу и построению приблизилась к романтической поэме, сменив устаревший канон сентиментальной своей предшественницы на другой, не менее четко определившийся. На этот раз, однако, жанровое "клише" просуществовало недолго и сломано было общими усилиями.
Около 1823-1824 гг. значение писательской индивидуальности возрастает настолько, что даже в творчестве начинающих прозаиков (независимо от степени их литературной одаренности) традиционные жанровые формы приобретают несходное, индивидуальное звучание. А поиски ведутся одновременно в разных направлениях, и близится момент, когда их результат станет явным и разом появится несколько повестей, созвучных времени и не похожих одна на другую Этот знаменательный момент не за горами, но пока...
В 1823 г. московские любомудры задумали журнал. Журнал не состоялся, но сохранился рассказ М. П. Погодина - образная характеристика тогдашнего состояния русской прозы. "Одоевский,- вспоминал Погодин, - смело сказал: для первой книжки я напишу повесть. Уверенность, с которой произнесены были эти слова, подействовала на некоторых из нас очень сильно: каков Одоевский! прямо так-таки и говорит, что напишет повесть; стало быть, он надеется на себя!" [В память о кн. В. Ф. Одоевском. М., 1869, с.49]. Между тем В. Ф. Одоевский обещанную повесть написал, а следом явились повести А. Погорельского, Сомова, самого М.П. Погодина, обновил палитру А. Бестужев. Каждая из их повестей (а они не сходны между собой) в 1830-е гг. стала истоком целого направления в развитии русской повести - исторической, психологической, общественно-сатирической, обращенной к исследованию народной жизни. Но первые эти всходы явились в самый канун событий на Сенатской площади, на время их прибило декабрьским морозом. И еще в 1827 г. у нас, по замечанию Пушкина, "...не то что в Европе - повести в диковинку" [Пушкин А. С., Полное собрание сочинений, т. XIII, М.-Л., 1937, с. 341]. В эти-то годы, когда отделы прозы русских журналов заполнялись по преимуществу переводами, а оригинальную русскую прозу за редкими исключениями все еще представляли отрывки из "путешествий", письма, традиционные "малые" жанры - портрет, описание, размышление, за первой повестью Ореста Сомова последовали другие, и их череду оборвала лишь смерть повествователя.
   

Прежде чем проявился его самобытный дар рассказчика, Сомов прошел основательную литературную школу. Стихотворные опыты, неустанная работа переводчика приучили его к точности и ясности выражений, заставили овладеть разными стилями, от "метафизического" языка литературного трактата до стихии живой разговорной речи. Заметим, что к выработке литературного языка (а это была задача, которую в начале 1820-х гг. осознали как одну из ключевых в становлении отечественной словесности) Сомов относился в высшей степени сознательно. Достаточно вспомнить трактат "О романтической поэзии", где этому вопросу отведено значительное место. По особенностям своего воспитания и литературного развития Сомов избежал воздействия тяжеловесного, восходящего к низовой книжной культуре XVIII в. языка, который в начале нового столетия воспринимался как архаический. Не был он затронут и влиянием карамзинистов (будь то сентименталисты или романтики) с их экспрессией, перифрастическим стилем, с близостью их образов, фразеологии, синтаксиса к языку лирики или стихотворного повествования. В своей литературной практике Сомов стремился использовать разнообразные возможности языка литературы и языка народного в соответствии с замыслом вкрапляя в поток правильной и свободной литературной речи элементы "приказного" красноречия, архаизмы, диалектизмы, но соблюдая меру в их употреблении даже тогда, когда слагал повесть-сказ. "Совершенное знание русского языка" признавал у Сомова даже вечно глумившийся над ним Воейков и добавлял, что в этом отношении "его произведения могут служить образцами" [Литературные прибавления к "Русскому инвалиду", 1831, N8, с.60].
Журнальная проза Сомова - путевые письма, размышления, описания, анекдоты, "характеры", появляющиеся в печати с 1818 г. и особенно умножившиеся после возвращения из заграничного путешествия, - развивала наблюдательность будущего повествователя и точность его описаний, приучала схватывать резкие черты оригинальных, контрастирующих между собой характеров, служила заметками о виденном и слышанном, которые потом не раз отозвались в его произведениях. К середине 1820-х гг сложилась и эстетическая программа Сомова, что как нельзя более характерно для эпохи, когда литературное сознание неизменно опережало творческую практику.
Первый опыт Сомова-повествователя, который сразу же выдвинул его в число лучших прозаиков середины 1820-х гг.- "малороссийская быль" "Гайдамак" (1825). Следуя по пути, проложенному на Западе В Скоттом, Сомов воссоздает здесь обобщенную, насыщенную социально-историческим и психологическим драматизмом картину национальной украинской жизни. Открывается "Гайдамак" сценой ярмарки с ее шумной разноголосицей, и это дает автору возможность сразу же ввести читателя в сердцевину событий, которые далее безостановочно следуют одно за другим, вовлекая в действие новых и новых персонажей, чьи яркие и выразительные фигуры представляют разноплеменное население края. Элементы юмора, меткой бытовой наблюдательности, превосходное знание народной речи, обычаев, местной этнографии, характерных повадок разных по занятиям, по сословному и национальному облику людей - разгульного чумака, корыстного торговца, плутоватого цыганенка, слепого певца-бандуриста, вольных гайдамаков - сочетаются в "Гайдамаке" с приметами народно-героического, .эпического повествования. Опираясь на живое предание, на образы украинских дум и исторических песен, Сомов воздвигает монументальную героизированную фигуру Гаркуши, сильного, ловкого и находчивого покровителя слабых и угнетенных, карающего их богатых обидчиков. Его ум и знание человеческого сердца, хладнокровие и бесстрашная решительность в минуту опасности окружают образ атамана гайдамаков поэтическим ореолом, сообщают ему величие и большую впечатляющую силу. В изображении Сомова Гаркуша становится символом героических потенций национального народного характера.
Одновременно с Сомовым о Гаркуше писал В. Т. Нарежный. В своем незавершенном романе он придал Гаркуше традиционные черты героя авантюрно-назидательного повествования, построив рассказ о нем как череду полусказочных, полулегендарных "похождений". К. Ф. Рылеев в поэмах "Войнаровский" и "Мазепа" (отрывок последней "Гайдамак" напечатан в 1825 г.) воспел одинокого байронического бунтаря-"избранника". Сомов же в "Гайдамаке" первым вступил на тот путь, по которому пошел Гоголь - создатель неоконченного "Гетьмана", а позднее - "Сорочинской ярмарки", "Страшной мести", "Тараса Бульбы".
"Звездочка", для которой предназначал Сомов "Гайдамака", не вышла в свет, остановленная декабрьскими событиями, а готовые ее листы (успели набрать и "быль" Сомова) попали в Архив Главного штаба. Тем не менее уже в 1826 г. повесть, представленная теперь как сочинение Порфирия Байского, была напечатана в "Невском альманахе". Появился ли этот прозрачный псевдоним из желания не привлекать лишний раз внимания к автору, известному своей дружбой с казненными и ссыльными декабристами, или у Сомова уже явилась мысль о ряде повестей, связанных именем его земляка Порфирия Богдановича, мы не знаем. Так или иначе, но в связи с публикацией повести Сомову пришлось давать объяснения Бенкендорфу, шеф жандармов был обеспокоен проникновением в печать сочинений, приобщенных к материалам следствия по делу декабристов.
Сюжет о Гаркуше Сомов продолжал разрабатывать еще и в начале 1830-х гг. Вслед за "малороссийской былью" он начал пространную "малороссийскую повесть", а позднее полагал, что замысел выльется в роман в четырех-пяти томах. Однако романа - большой повествовательной формы - Сомов так и не создал. Фрагменты, которые время от времени появлялись в альманахах и журналах, уже в силу этого своего назначения тяготели к известной законченности и сближались с малым жанром, с повестью. К тому же ни один из опубликованных после "были" отрывков не достигал художественного ее уровня. Сочная бытопись, точность этнографического фона, метко схваченные типы национальной жизни чем далее, тем более оказывались фоном для традиционной фигуры благородного разбойника. Композиция же произведения в целом (насколько можно судить по известным ныне фрагментам) постепенно сближалась со схемой старого авантюрного повествования.
С 1827 г в творчестве Сомова-повествователя отчетливо обозначается несколько тематических линий. Самую обширную и важную в литературном отношении группу образуют сочинения, которые автор характеризовал как "малороссийские были и небылицы" и подписывал псевдонимом Порфирий Байский.
Уже в "Гайдамаке" Сомов вложил в уста Гаркуши "страшную быль" о пане, знавшемся с нечистой силой, и изобразил простодушных слушателей, которые, затаив дух, принимают на веру повесть лукавого сказителя. По мысли Сомова, в образах Гаркуши я его стражей воплощены две стороны народного характера, и несходство их проявляется, между прочим, в разном отношении к чудесному. В дальнейшем народные предания, обычно демонологические - о русалках и колдунах, о ведьмах и упырях,- писатель использует в своих "небылицах". Как правило, они основаны на подлинном этнографическом и фольклорном материале, снабжены особыми примечаниями и пояснениями. Но главное для романтика Сомова - дух народа, выражающийся в его поверьях и мифологических представлениях. Потому-то в его "небылицах" народные побасенки рассказываются как бывальщина, не подвергаются скептическому анализу, предание остается преданием, хотя и облечено в одежды повествования литературного. Даже такие повести, как "Русалка" и "Киевские ведьмы", где фантастические события развертываются на фоне исторической жизни (а в "Киевских ведьмах" они совершаются не только в определенном месте - "Киеве златоглавом", но и приурочены к конкретному моменту национально-освободительной борьбы XVII в., описанному в точном соответствии со свидетельствами исторического источника, на который опирался Сомов,- рукописной "Истории Руссов"), рассказаны как бы с позиций народного сознания. Заметим, что Пушкину, который в балладе "Гусар" по-своему рассказал о ночном путешествии героя на шабаш киевских ведьм, достаточно было вложить сказ в уста побывавшего на Лысой горе очевидца-москаля, чтобы под напором ухарства и непобедимого здравого смысла русского служивого драматическое и поэтическое предание зазвучало "небылицей". Однако молодому Гоголю в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" ближе был сомовский подход к украинской демонологии. Созвучие цели, к которой стремился Сомов и которой дано было достигнуть автору "Вечеров", сделало то, что если первыми из фантастических своих повестей, как и "Гайдамаком", Порфирий Байский подготовил выступление Рудого Панька, то в позднейших он испытал воздействие могучей индивидуальности своего последователя.
Другой характер носят малороссийские "были", с которыми мы уже знакомы по "Гайдамаку". В последующих повестях этого рода Сомов обращается к современной жизни Украины, взятой в бытовом, будничном ее аспекте, но отражающей отдельные стороны национального сознания и культуры. Особое место среди "былей" занимает "Юродивый". Для образа героя повести, бродяги Василя, не прошло бесследно знакомство Сомова со сметливым и сведущим королевским нищим Эди Охилтри из романа Вальтера Скотта "Антикварий". Но сходство фабульных ситуаций не отменяет сути: Василь - нищий южнорусский, первое отражение в нашей литературе мира калик перехожих с их духовными стихами и своеобразным красноречием. И другое: пренебрегающий мирскими благами юродивый выступает в повести носителем народноэтических идеалов правды и справедливости. К теме этой, которой принадлежало в русской литературе большое будущее, Сомов обратился, еще не зная, по-видимому, пушкинского "Бориса Годунова", в это время уже оконченного, но за исключением отдельных сцен, не напечатанного и известного лишь в ближайшем окружении поэта.
Сильной и яркой бытописью, овеянной на этот раз мягким юмором, отмечены "Сказки о кладах". В отзыве о "Невском альманахе на 1830 год", где впервые была напечатана повесть, Пушкин оценил ее как "лучшее из произведений Байского, доныне известных". В "Сказках о кладах" нашла своеобразный выход тяга Сомова к "большому" повествованию. Но строится оно по старинке, самый замысел предполагал обращение к приему экстенсивного "нанизывания" разных сказаний: по собственному признанию автора, целью его было "собрать сколько можно более народных преданий и поверий". Однако в "Сказках о кладах", как и в других "былях" Сомова, поверья звучат совсем не так, как в "небылицах". Они становятся важным средством характеристики персонажей рассказа, будь то простодушные носители веры в чудесное, предприимчивый плут, который использует ее в своих целях, или выражающий не чуждую элементов дидактики точку зрения автора "просвещенный" герой.
Подобное же столкновение разных повествовательных стихий - стихии чудесного и контрастирующей с ней прозаически бытовой, иронической - легко проследить и в произведениях Сомова из русской жизни. Народнопоэтическая фантастика и тут сохраняет для автора свою притягательную силу. Но обрабатывая русские поверья, Сомов с помощью искусной литературной рамки неизменно включал мир народных преданий и фантастических представлений в более широкий культурный контекст. В "Оборотне" народная фантастика "остранена" интонациями и деталями рассказа, вложенного в уста человека, не принадлежащего к крестьянской среде. Свою "сказку" он начинает обращением к "любезному читателю", полемическими выпадами по адресу романтической литературы и современной журнальной критики, а кончает "Эпилогом", ироническая концовка которого отсылает привычного к литературным "поучениям" читателя к традиционному басенному сюжету. Все это очень напоминает структуру написанного годом позднее пушкинского "Домика в Коломне". В "Кикиморе" крестьянин обращает свой сказ о домовой нечисти к слушателю-барину, а тот не только сам не верит в чудеса, но и пытается (хоть и без успеха) заронить искры сомнения в душу расскаэчика. Тем самым повесть превращается в картину столкновения двух типов сознания, наивного и просвещенного.
Но как Порфирий Байский кроме "былей" писал "небылицы", так Сомов складывал и "русские сказки". Он свободно варьировал в них летописные, сказочные, былинные мотивы, использовал народные пословицы в поговорки, дополняя подлинно фольклорную основу собственным вымыслом. В сказках Сомова - об Укроме-табунщике, об Иване, купецком сыне, о дурачке Елесе ("В поле съезжаются, родом не считаются") - бросается в глаза интерес автора к героическим сторонам народного характера, причем вершителем подвига оказывается у Сомова Иван русской сказки, о котором никто не знал, не слыхал, пока не пришла беда - лихие ли половцы или лесное чудовище. По своему героика-патриотическому пафосу к этим сказкам непосредственно примыкает лирическая миниатюра "Алкид в колыбели", где Сомов, продолжая линию гражданской патетики декабристской поры и предвосхищая лирические пророчества Гоголя, призывает Россию идти "прямым путем, путем просвещения истинного, гражданственности нешаткой", к предназначенному ей великому будущему.
Опыты фольклорных стилизаций Сомова, принципиально отличные от поэтических сказок Пушкина, были учтены В. И. Далем в его творчестве сказочника, развернувшемся в 1830-е гг.
Одна из важных заслуг Сомова-прозаика связана с третьей линией, изначально существовавшей в повествовательном его творчестве. Речь идет о вкладе писателя в создание русской беллетристики. Эпоха 1820- 1830-х гг. не только поставила перед литературой задачу освоения повествовательных жанров, отвечающих запросам наиболее передовой, мыслящей части общества. Она потребовала развития н таких форм романа, повести, рассказа, которые ставили перед собой более скромную цель - дать современный, живой и занимательный материал для удовлетворения повседневных потребностей широкой читающей публики. Как участник почти всех популярных журналов и альманахов 1820-1830-х гг., а позднее - ближайший сотрудник Дельвига и редактор "Литературной газеты", Сомов прекрасно понимал, что без прозы не обойдется ныне ни одно издание; как внимательный наблюдатель русской жизни, он знал, что потребностью времени было обновление остававшегося неизменным с начала века репертуара массового чтения. Нужна была такая беллетристика, которая, занимая и развлекая читателя, не прививала бы ему дурного литературного вкуса, незаметно и ненавязчиво обогащала бы его познаниями, несла в себе благотворное воспитательное начало. Одним из первых в русской прозе образцов такой беллетристики стали сомовские "рассказы путешественника". В основу их легли разнообразные впечатления, которыми обогатила писателя поездка на Запад. Наиболее примечательной особенностью рассказов этого несобранного цикла является стремление проследить связь "малой", частной жизни героев и "большой", исторической жизни. Так, в "Вывеске" сквозь рассказ гсроя-"волосочесателя" о смене модных причесок просматривается движение истории от эпохи Людовика XVI через бури революции к империи Наполеона I. А в "Почтовом доме в Шато-Тьерри" повесть о судьбе любящих героев - французского офицера и немецкой глухонемой девушки - сплетается воедино с историей потрясений, которые перевернули вековой уклад жизни.
В начале 1830-х гг. Сомов-прозаик ищет путей к обновлению своей повествовательной манеры, и не случайно. Время, когда на Руси повести были "в диковинку", миновало. Но главное не в этом. В 1831 г. пушкинский круг писателей, к которому не без оснований причислял себя Сомов, взволнованно обсуждал только что вышедшие в свет "Повести Белкина" и "Вечера на хуторе близ Диканьки". Сомов был достаточно опытным повествователем и проницательным критиком, чтобы оценить уроки своих гениальных современников и осознать, как важно в этик условиях найти собственный путь в искусстве повествования.
Примечательно, что в "Романе в двух письмах" Сомов, который в отличие от нас не знал начатого и незавершенного Пушкиным "Романа в письмах", где поэт стремился перенести в прозу завоевания своего романа в стихах, во многом сознательно шел за автором "Евгения Онегина". Самый сюжет "Романа в двух письмах" - встреча в деревенской глуши столичного молодого человека и "уездной барышни" - навеян "Онегиным", как подсказан романом Пушкина ряд сцен и фабульных ситуаций. Создавая прозаический эквивалент "Онегина", Пушкин, тонко чувствовавший специфику прозы, обогатил психологию и мысль своих героев, с каждым письмом расширяя картину действительности. Сомов пошел по другому пути - по пути изображения типов дворянской поместной жизни, "уплотнения" бытового фона фабульных событий, обогащения сюжета занимательными поворотами и ситуациями. Существенно заметить и черту, прежде характерную лишь для "рассказов путешественника": в "Романе в двух письмах", как и в написанной следом за ним повести "Матушка и сынок", рассеяно множество примет культуры и быта, четко приурочивающих действие произведения к определенному хронологическому моменту.
В героях и коллизиях повестей "Сватовство" и "Матушка и сынок" ощутимо сходство с характерами и ситуациями гоголевского "Ивана Федоровича Шпоньки". Быть может, Сомов, писавший "Сватовство", когда лишь готовилась к выходу первая книжка "Вечеров" ("Шпонька" же появился во второй), побудил Гоголя к состязанию в этом, новом виде "малороссийской были". Незлобивый юмор, особое внимание и тщательность, с которой Сомов воссоздает неповторимые приметы уходящего в прошлое архаичного провинциального быта, опыты создания ярких, выразительных характеров - вот что принес с собой последний этап в развитии искусства Сомова-повествователя.
Даровитый прозаик, сыгравший столь заметную роль в начальный период становления новой русской повести, Сомов ушел из жизни, не успев до конца самоопределиться и раскрыть свои возможности, в момент. Когда прозаические жанры переживали пору бурного развития. Романтик по своим эстетическим установкам, Сомов - эстетик и художник рано понял, что не все виды романтической поэзии в равной мере могут выражать народный характер и найти путь к душе народа. Обращаясь к народной демонологии, писатель остался чужд мистицизму и философским увлечениям романтизма. В его повестях мы не встретим ни попытки отыскать в фольклорной фантастике ключ к тайнам мироздания, ни поэтизированных образов романтических мечтателей. Напротив, через ряд его произведений проходит тема осмеяния разного рода романтического донкихотства. В первом же из "рассказов путешественника" - "Приказе с того света" (1827) - это простодушное увлечение средневековьем и вера в привидения; в "Сказках о кладах" - попытка обрести в поэтических преданиях руководство к земному обогащению; в повести "Матушка и сынок" - "мечтательные глупости сентиментальных романтических любовников", преломленные в кривом зеркале провинциальных русских нравов. Быть может, именно чуждость Сомова "немецкой школе" поэзии, трезвый взгляд на жизнь в годы, когда трезвость была не в моде, привели к тому, что последние его повести не были замечены критикой, как не были оценены по достоинству и "Повести Белкина". Лишь последующее развитие отечественной прозы позволило рассмотреть в этих последних достижениях Сомова-повествователя первые подступы к созданию позднейшей психологической и социально-бытовой русской повести герой.
Подобное же столкновение разных повествовательных стихий - стихии чудесного и контрастирующей с ней прозаически бытовой, иронической - легко проследить и в произведениях Сомова из русской жизни. Народнопоэтическая фантастика и тут сохраняет для автора свою притягательную силу. Но обрабатывая русские поверья, Сомов с помощью искусной литературной рамки неизменно включал мир народных преданий и фантастических представлений в более широкий культурный контекст.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРНОЕ, ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ » Орест Михайлович Сомов. Литературное наследие.