Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Б. Йосифова. "Декабристы".


Б. Йосифова. "Декабристы".

Сообщений 1 страница 10 из 53

1

Бригита Йосифова

ДЕКАБРИСТЫ

Моему отцу, который не дождался этой книги

Предисловие

14 декабря 1825 года «Россия впервые видела революционное движение против царизма»[1]. Смелый вызов самодержавию был сделан в столице Российской империи – в Петербурге, на одной из ее центральных площадей. «Глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался», – писал в своих показаниях участник восстания Г. С. Батеньков. Всего шесть часов длилось восстание. Против восставших были двинуты вчетверо их превосходящие воинские силы царя. В распоряжении царя была артиллерия. Залпы пушек положили конец восстанию. Всю ночь при свете костров убирали раненых и убитых и смывали с площади пролитую кровь. Спустя три недели на заснеженных полях Украины пролилась кровь солдат и офицеров восставшего Черниговского полка. Здесь восстание, которое возглавил С. И. Муравьев-Апостол, длилось шесть дней – с 29 декабря 1825 г. по 3 января 1826 г. И здесь восставшие были расстреляны из пушек картечью.

Царизм торжествовал победу над «мятежниками». Позже тот же Батеньков смело заявит следователям: «Покушение 14 декабря не мятеж… но первый в России опыт революции политической, опыт почтенный в бытописаниях и в глазах других просвещенных народов». Восстание 14 декабря 1825 г. – отправная дата начала революционно-освободительной борьбы в России. Это – кульминационное событие и вместе с тем итог движения декабристов. Вся предшествующая деятельность декабристов была подчинена подготовке вооруженного восстания против царизма. Восстание 14 декабря явилось серьезной проверкой для декабристов, экзаменом их революционным возможностям. В нем как в фокусе отразились все сильные и слабые стороны дворянской революционности: отвага, смелость, самопожертвование декабристов, но вместе с тем и свойственные дворянскому революционеру колебания, отсутствие последовательности в действиях и умения владеть «искусством восстания», но главное – отсутствие связи с народом. Слишком неравны были силы декабристов в единоборстве с самодержавием. Декабристы выступили с протестом против крепостничества и самодержавия в необычайно трудных и сложных исторических условиях. Крепостная Россия была тогда забита и неподвижна. Несмотря на отдельные стихийные бунты крестьян, солдат, военных поселян, в то время еще не было достаточно широкого массового движения, на которое революционеры могли бы опереться. С протестом выступило «ничтожное меньшинство дворян, бессильных без поддержки народа»[2]. «Узок круг этих революционеров, – подчеркивал В. И. Ленин. – Страшно далеки они от народа»[3]. Однако в то время не только декабристы были далеки от народа. Революционного класса тогда еще не было. «В ту пору, при крепостном праве, – писал Ленин, – о выделении рабочего класса из общей массы крепостного, бесправного, „низшего“, „черного“ сословия не могло быть и речи»[4]. Народные массы, по выражению Ленина, в то время «спали еще непробудным сном»[5].

С протестом против крепостничества, феодальных институтов и произвола самодержавия выступила лишь небольшая часть образованного передового дворянства – «лучшие люди из дворян», по определению Ленина. В целом же русское дворянство оставалось крепостнически настроенным и верным престолу консервативным сословием и в реально-жизненном плане представляло собой «бесчисленное количество „пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников“, да прекраснодушных Маниловых»[6]. И великая историческая заслуга декабристов состояла в том, что они, «рожденные в среде палачества и раболепия», смогли подняться выше своих классовых интересов, презреть сословные привилегии и пойти «сознательно на явную гибель»[7] во имя своих высоких и благородных идеалов. Подлинное рыцарство, душевная чистота и благородство, высоко развитое чувство чести, товарищества и гражданственности – отличительные черты декабристов. Они жертвовали всем своим достоянием и привилегиями, которые давало им их происхождение, даже самой жизнью во имя великого, святого дела.

Как наиболее передовые и образованные люди своего времени декабристы первыми поняли, что самодержавие и крепостничество – главные причины отсталости России, которые в конечном счете могли привести ее к «гибели».

Поэтому ликвидация самодержавия и крепостничества рассматривалась ими в первую очередь как глубоко патриотическая задача «спасения» России. Все декабристы были горячими патриотами. Они называли себя «истинными и верными сынами отечества». Это был передовой, революционный патриотизм, коренным образом отличавшийся от казенного, «квасного» патриотизма «за веру, царя и отечество». В движении декабристов освободительные идеи особенно были тесно связаны с патриотическими настроениями, в значительной мере вытекали из них. Дело в том, что на ранних этапах освободительного движения особенно большое значение придается проблемам национального возрождения, развитию национального самосознания. В начале XIX в. не только в России, но и во всей Европе, а также и в Америке широко были распространены патриотические настроения, связанные с национально-освободительными движениями. Это была эпоха антифеодальных революций и вместе с тем национально-освободительных движений, эпоха подъема буржуазии, становления и развития буржуазных наций, подъема национального самосознания и национальной культуры. Борьба против феодально-абсолютистских режимов связывалась с задачами национального возрождения и прогресса нации.

Декабристы называли себя «детьми 1812 года», подчеркивая тем самым, что 1812 год стал исходным моментом их движения. Победа русского народа в Отечественной войне 1812 года имела не только громадное военное значение. Она кардинально изменила расстановку сил на внешнеполитической арене, серьезно потрясла феодальную экономику России, оказала громадное влияние на все стороны социальной, политической и культурной жизни страны, способствовала росту национального и политического самосознания русского народа, дала могучий толчок развитию передовой общественной мысли в России и сыграла громадную роль в возникновении декабризма.

Подъем патриотизма, сближение будущих декабристов – участников войны с солдатами, с народом, пробуждение национально-патриотического и гражданско-политического самосознания передовой России – вот на что указывают декабристы, объясняя причины своего «вольномыслия» в связи с Отечественной войной 1812 года. «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России», – писал декабрист А. А. Бестужев. «Война 1812 года пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании», – вспоминает другой декабрист, И. Д. Якушкин. В то же время декабристы видели, что народ, вынесший на своих плечах всю тяжесть войны, продолжал оставаться в крепостной зависимости, ратники ополчений снова попали в крепостную неволю. Вместо политических преобразований, надежды на которые были внушены «либеральными заигрываниями» Александра I в первые годы его царствования, в стране установилась жестокая аракчеевская реакция, оскорблявшая национальное чувство. Введение крепостнических военных поселений и кровавые усмирения сопротивлявшихся им крестьян, палки и шпицрутены в армии, господство обскурантизма и мракобесия глубоко возмущали декабристов. Декабристы были возмущены и засильем иностранцев в управлении страной, и антипатриотизмом Александра I, который в угоду реакционному «Священному союзу» европейских держав – победительниц Наполеона жертвовал во внешнеполитических вопросах русскими национальными интересами.

Декабристы были современниками и свидетелями крупных революционных событий и военных потрясений мирового значения. Революции 1820 г. в Испании, Неаполитанском королевстве и Португалии, революция 1821 г. в Пьемонте и начавшееся в том же году восстание Греции за свою независимость, национально-освободительное движение славянских народов Балканского полуострова, полоса национально-освободительных восстаний в Латинской Америке, освободительные войны европейских народов против наполеоновского нашествия, в первую очередь Отечественная война 1812 года и освободительные походы 1813—1814 годов русской армии, в которых многие будущие декабристы были непосредственными участниками, оказали огромное влияние на формирование освободительной идеологии декабристов. Об этом говорили в своих показаниях на следствии сами декабристы. «Происшествия 1812, 13, 14 и 15 годов, – показывал  П. И. Пестель, – равно как предшествовавших и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько новых учрежденных, столько царей изгнанных, столько возвратившихся или призванных и столько опять изгнанных, столько революций совершенных, столько переворотов произведенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями. От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих двух противоположностей. То же самое зрелище представляет и вся Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать. Вот причины, полагаю я, которые породили революционные мысли и правила и укоренили оные в умах».

Само движение декабристов составляло органическую часть этого общемирового революционного процесса. Декабристы жили и действовали в эпоху разложения и кризиса феодализма, когда перед революционным движением всех стран, в том числе и России, стояла одна и та же коренная задача ломки переживших себя феодально-абсолютистских учреждений. В своих программных требованиях декабристы отражали эти коренные исторические задачи, поставленные в то время объективными условиями перехода России от феодализма к капитализму, но в разработке своих политических программ и тактических принципов они широко использовали и опыт передовой Европы. Это идейное общение русского декабризма и западноевропейского революционного движения обусловливалось общностью происходивших в России и в Западной Европе коренных социально-экономических процессов и, следовательно, общностью задач революционной борьбы. Передовые западноевропейские идеи получили распространение в России именно потому, что здесь уже была подготовлена почва для восприятия этих идей. И тот факт, что декабристы заимствовали многие передовые идеи Запада, творчески переработали их применительно к условиям России, следует считать как их великую историческую заслугу перед русским освободительным движением. Подчеркнем, что не «идеи Запада» породили декабризм в России, а возникновение революционного движения в России, подготовленное объективными условиями ее исторического развития, стимулировало возраставший интерес русских революционеров к передовым западноевропейским идеям.

Следует подчеркнуть и интернациональный аспект дела декабристов. Горячие патриоты, они были убежденными интернационалистами. В своих программных документах декабристы ставили своей первоочередной задачей не только избавление России от ига крепостничества и произвола самодержавия, но и восстановление свободной, демократической Польши, освобождение народов Балканского полуострова из-под ига Австрийской империи и султанской Турции.

Движение декабристов – важное звено в общеевропейском революционном процессе начала XIX в. Восстание в 1825 г. декабристов против царизма – одного из главных «жандармов Европы» – приобрело большое международное значение и получило значительный отклик в странах Западной Европы. Декабристы нанесли серьезный удар по всему зданию «Священного союза». Это был удар с той стороны, с какой менее всего ожидала его международная реакция. Несомненно, победа декабристов сыграла бы громадную роль в развертывании революционного движения во всей Европе. Это хорошо понимали и Николай I, и другие европейские монархи, и реакционные политические деятели. Николай I, говоря в беседе с французским послом графом Сен-При о подавлении восстания декабристов, заявил: «Я думаю, что оказал услугу всем правительствам». Сам Сен-При доносил своему двору, что если бы поднявшим в декабре 1825 г. восстание русским офицерам удалось одержать успех, то «весь общественный порядок (т. е. „порядок“, охраняемый „Священным союзом“. – В. Ф.) был бы поколеблен в основании и вся Европа покрылась бы его обломками». Европейские монархи, поздравляя Николая I с победой над декабристами, писали, что тем самым он «заслужил признательность всех иностранных государств и оказал самую большую услугу делу всех тронов».

После разгрома восстания самодержавие обрушилось на декабристов со всей беспощадной жестокостью. По всей стране начались массовые аресты участников тайных обществ декабристов. Сотни их были брошены в казематы Петропавловской крепости. Полгода работал «Высочайше учрежденный Следственный комитет по изысканию соучастников злоумышленного общества, открывшегося 14 декабря 1825 года». Следственные комиссии вели расследования по делу декабристов и причастных к ним солдат в Могилеве, Белой Церкви, Белостоке, Варшаве, при полках. Сам Николай I выступал в роли следователя и тюремщика декабристов, лично производил допросы, определял режим заключения каждому декабристу. В списке привлеченных к следствию значится 579 имен. Это был невиданный для России широкий политический процесс. 121 декабрист был предан Верховному уголовному суду. Из них пятеро (П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский) были поставлены «вне разрядов» и приговорены «к смертной казни четвертованием», 31 подсудимый – «к смертной казни отсечением головы», остальные – к различным срокам каторжных работ и ссылке, к разжалованию в солдаты. Царь «милостиво» заменил четвертование повешением, а «отсечение головы» – пожизненной каторгой. К различным срокам каторги и ссылки приговорены 45 декабристов военными судами в Могилеве и Белостоке. Более 120 декабристов понесли наказания без суда, в административном порядке, по личному указанию царя: заключены в крепости на разные сроки, разжалованы в солдаты, высланы, отданы под надзор полиции. Расправа над декабристами поразила своей жестокостью современников.

Хотя декабристы потерпели поражение, но их дело не пропало. В. И. Ленин отмечал большое историческое значение и тех революционных выступлений, которые терпели поражения. Говоря о «величайшем самопожертвовании» русских революционеров, начиная с декабристов, он указывал, что эти жертвы пали не напрасно, что «они способствовали – прямо или косвенно – последующему революционному воспитанию русского народа»[8]

«Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души», – писал А. И. Герцен. Можно без преувеличения сказать, что декабристы воспитали целое поколение революционеров 30—40-х годов XIX века. Не только А. И. Герцен и Н. П. Огарев, но и участники студенческих кружков Московского университета по праву считали себя наследниками и продолжателями дела декабристов. Глубоко жизненные лозунги и традиции декабристов были подхвачены, развиты и обогащены последующими поколениями русских революционеров. Да и сами декабристы, брошенные «в каторжные норы» Сибири, не изменили своим благородным идеалам и не сошли со сцены общественно-политической борьбы в России во второй четверти XIX в. Их мемуары и публицистика, созданные в сибирский период, явились, по сути дела, продолжением той борьбы за свободу и справедливость, которую они вели до 1825 года. И здесь особенно выделяются рассчитанные на широкое распространение яркие политические письма М. С. Лунина, серия его публицистических статей против царизма. Велика была просветительская деятельность декабристов в Сибири. Немногие из декабристов дожили до амнистии 1856 г. Многие же из тех, кто возвратился из ссылки, включились в общественно-политическую деятельность в 50—60-е годы.

Поэт-декабрист Александр Одоевский накануне восстания вдохновенно говорил: «О нас в истории страницы напишут!» Не страницы, а сотни книг, многие тысячи статей и публикаций посвящены декабристам. Много изучено, выяснено, уточнено о декабристах и их эпохе. Однако о декабристах еще есть что открывать, находить, исследовать. Декабристы составляют целую эпоху не только в революционном движении в России, но и в истории общественной мысли и русской культуры вообще. Влияние декабристов на все стороны общественно-политической и культурной жизни не только их времени, но и последующей эпохи было исключительно велико. Вот почему поток публикаций и исследований о декабристах не иссякает. История декабристского движения – одна из любимых тем советских историков. Значительно возрос интерес к декабристам и у массового читателя. «Декабристская тема» нашла широкое отражение в художественной литературе, в музыке, в изобразительном искусстве. Благородные идеалы и высокие нравственные ценности декабристов, значение их революционного подвига непреходящи.

Велик интерес к декабристам за рубежом. В последнее время за рубежом опубликовано немало специальных исследований и популярных работ, художественных произведений и сборников основных документов о декабристах. Среди этой литературы особенно выделяется опубликованная в 1979 г. в Софии книга известного болгарского публициста Бригиты Йосифовой «Декабристы». Своеобразен жанр этой книги. Книга Б. Иосифовой не «ученое» исследование и не роман, а художественно-документальное изложение идеологии, исторической и личной судьбы первых русских революционеров – декабристов. Это – талантливо написанное, на строгой документальной основе, яркое повествование о декабристах и их эпохе. В ткань повествования Б. Йосифова тактично вводит многочисленные и разнообразные документы. Она живо воссоздает драматические события того времени, дух и колорит эпохи, портреты декабристов, с их общей судьбой и индивидуальными особенностями – характерами, взглядами, увлечениями. Книга содержит проникновенные рассказы с глубокими и меткими характеристиками как о выдающихся деятелях декабристского движения – П. И. Пестеле, К. Ф. Рылееве, С. П. Трубецком и других, – так и о менее известных, но не менее дорогих автору и нам декабристах – например, о Н. А. Панове, Ф. Ф. Вадковском. С большой любовью и теплотой написан очерк о замечательном декабристе М. С. Лунине – одном из любимых героев автора книги. В книге мы прочтем интересные очерки о друзьях декабристов, которые хотя формально и не входили в тайные декабристские организации, но тесно были связаны с декабристами и разделяли их взгляды.

Нельзя без волнения читать страницы книги, повествующие о великом подвиге верной и бескорыстной любви жен декабристов, отправившихся в добровольное изгнание и тем обессмертивших себя.

Устами самих декабристов Б. Йосифова раскрывает потрясающую картину «всеобщего неблагоденствия» тогдашней крепостной России. Автор вводит читателя на тайные совещания декабристов, где обсуждались конституционные проекты преобразования России и разрабатывались планы восстания, переносит читателя в динамическую атмосферу династического кризиса в декабре 1825 г., подготовки восстания, делает читателя зрителем самого восстания. Читатель видит мрачные камеры Петропавловской крепости, расправу над декабристами неправого царского суда, страдания скованных кандалами декабристов в рудниках Сибири. Автором книги не «забыты» коронованный тюремщик и палач декабристов Николай I, начальник Третьего отделения А. X. Бенкендорф, «подлые души» – Л. В. Дубельт, Н. И. Греч, Ф. В. Булгарин и другие слуги царизма – душители свободы, шпионы и доносчики. Введение этих «героев» в книгу о декабристах вполне закономерно. Декабристам противостоял сильный и коварный враг – русское самодержавие, с его мощным карательным аппаратом, с армией жандармов, держиморд, судей-инквизиторов, платных и «добровольных» шпионов. Показ этих конкретных слуг царизма, их средств и методов борьбы с революционным движением помогает глубже понять чистоту души и величие подвига русских революционеров, значение принесенных ими жертв.

Предлагаемая читателю книга Б. Иосифовой не просто перевод с издания 1979 г. Настоящее ее издание на русском языке значительно переработано автором и, по сути дела, представляет собой новый, существенно дополненный и расширенный вариант. Для данного издания Б. Йосифова провела дополнительные документальные изыскания в архивах и библиотеках Москвы и Ленинграда. При переводе книги на русский язык все содержащиеся в ней тексты документов воспроизводятся по их подлинникам, с сохранением особенностей русского языка начала XIX в.

Талантливая книга Б. Иосифовой, несомненно, с интересом будет прочтена советским читателем.

В. А. Федоров

0

2

От автора

Ходить по букинистическим магазинам Москвы – значит быть человеком с несгибаемым духом. Иногда неделями ищешь нужную книгу, месяцами… Продавцы тебя уже узнают, улыбаются: «Нет ничего нового для вас», или: «Посмотрите вот этот исторический сборник», или: «Есть отдельные тома “Былого”». Но книги, которую ты ищешь с таким трепетом и нетерпением, все нет и нет.

Ходить по антикварной Москве – значит сталкиваться с искушениями на каждом шагу. Долго ищешь определенную книгу, но не находишь ее, а покупаешь десятки других. Но какая радость перелистать свои новые находки, до поздней ночи сидеть над старыми гравюрами, над текстами, до рассвета читать упоительные страницы. Старые книги становятся твоим миром, твоим опиумом. Они околдовывают тебя. И ты становишься их счастливым, добровольным пленником.

…Держу в руках книгу в зеленой обложке, изданную в 1909 году в Санкт-Петербурге на двух языках одновременно – русском и французском. Взяв ее у продавщицы, я так была изумлена, что, не дав себе времени порадоваться, заспешила домой со своим сокровищем и с единственной мыслью – есть ли кто дома. У меня не было ключа, и я думала, придется читать книгу прямо на ступеньках лестницы перед своей дверью. Но дома «кто-то был», и началось мое увлекательное путешествие в прошлое одной русской княгини.

Эта княгиня была не просто дамой из высшего света Петербурга, которая между балами доверяла бумаге свои сердечные волнения. Имя ее и теперь произносится признательными советскими потомками с глубоким уважением и любовью. Ее биография привлекает интерес ученых всего мира. Государственные архивы СССР разыскивают ее письма, исследователи по периодам, день за днем, изучают ее жизнь…

Я нашла «Записки Марии Николаевны Волконской», декабристки. Книга в зеленом переплете была издана частным образом ее сыном, князем Михаилом Сергеевичем Волконским.

Записки Волконской – библиографическая редкость, предмет постоянного интереса любителей старых изданий. Она их писала на французском языке, как одно длинное письмо к своему сыну. Они были предназначены лишь для чтения в кругу ее семьи. Французский текст напечатан без каких-либо поправок, в том виде, в каком он вышел из-под пера этой замечательной женщины. Русский текст – это перевод записок, который сделала много лет спустя внучка декабристки, Мария Михайловна Волконская.

Декабристка Мария Волконская ставила условие: не публиковать ее записок и не предавать их гласности. Просила сына хранить их в полной тайне, руководствуясь при этом двумя серьезными соображениями: ее записки – это откровенный монолог или разговор с единственным сыном. Каждое слово – сокровенный крик души. Книга раскрывает также суровое, отрицательное отношение близких ей людей к ее супругу, декабристу Сергею Волконскому. Мария Николаевна правдиво рассказывает об отце, братьях, о сложных отношениях с родственниками мужа, о свекрови – старой княгине Александре Волконской, об алчности и стяжательстве сестры мужа княгини Софьи Волконской. В то же время записки дают картину сибирских рудников. Они являются объективным взглядом на заточение, на каторжный труд декабристов. Разумеется, такой рассказ при царствовании Николая I подверг бы гонению и автора и его потомков.

Так началось мое увлечение декабристами. И я заболела декабризмом: ходила по букинистическим магазинам, рылась в библиотеках, изучала книжные каталоги. Читала с упоением. Стала постоянной посетительницей Литературного музея А. С. Пушкина. И его директор, и научные сотрудники привыкли к моему присутствию, к моему неуемному любопытству. Ходила на научные сессии. Жадно слушала специальные доклады и строгие научные сообщения. Именно им, пушкинистам, я многим обязана. Они мне помогали, познакомили с видными профессорами, специалистами по той эпохе. Позволили изучать редкие книги, находящиеся на специальном хранении, вчитываться в письма, часами рассматривать оригинальные и редчайшие портреты, гравюры, медальоны.

Жизнь декабристов и моя собственная соединились, как могут соединиться только жизни живых людей. Нас разделяло, казалось бы, непреодолимое: 150 лет, разные вкусы, иные исторические пласты; и это, наверное, наложило на меня отпечаток – новый и чуждый для них. Разные миры – как две разные галактики между нами!

Но для меня они, декабристы, перестали быть только историческими лицами. Они стали моими близкими, моими дорогими и любимыми друзьями.

В первые месяцы моего увлечения ими я все еще могла перепутать их лица на миниатюрах или на портретах, писанных маслом. Вводили в заблуждение незнакомые, пышные мундиры, бакенбарды, даже выражения их красивых молодых лиц, взгляды людей из другого мира, из других времен.

Тогда, вначале, они для меня были только именами, которые я старательно заучивала, по нескольку раз перепроверяла, опасаясь перепутать обязательные по русскому обычаю отчества. Как их все запомнить! Но некое особое почтение и любовь заставляли меня упорно, даже по ночам, разглядывать их портреты, перелистывать гравюры, громаду книг.

Почему с таким неослабевающим увлечением ученые до сих пор изучают их жизнь? О них говорили монархи, правительства, писались секретные доклады. Существует океан публикаций, сочинений, обзоров, диссертаций. Одни их поносили, а другие восхищались ими. Пушкин причислил себя к ним, декабристам, в своем прекрасном стихотворении «Арион» и с грустью произнес: «Нас было много на челне.» В. И. Ленин с глубоким уважением называл их «дворянами-революционерами».

И случилось так, что за долгие годы книжного общения с декабристами незаметно для себя, почти неуловимо, я привязалась к ним как к живым. И в этой дружбе не могло быть разочарования! Я читала их биографии, письма, вникала в бесконечные подробности. Я знала, что это «лишние» данные, «ненужные» дополнения, которые не войдут в книгу. О них я знаю много больше, чем о живых своих друзьях. Знаю не только их лица по картинам и акварелям, но и дневники их, тайны, признания. То, что в жизни недопустимо – читать чужие интимные письма, рассматривать чужие доходы и счета, судить о чужих вкусах и привязанностях, – в данном случае я делала без чувства неловкости. Я знаю, как они держались в минуты самых тяжелых испытаний. Знаю, как они писали одно в «официальных» письмах, другое – в своих дневниках. Я знаю кольца на бледных и нежных руках их жен, знаю даже их мебель, клавесины в их салонах, их любимые цветы!

Что дает нам на это право? Кто нам дарит эту моральную привилегию? Только их вечная немота? Или, может быть, Время учреждает новый кодекс для писателя и исследователя?

Но мне кажется, что они сами выдают нам пропуск на каждую страницу их жизни. Они сами избрали свой путь, пленили нас своим подвигом, и историческая их судьба принадлежит сегодня всем.

И как в подлинной жизни по каким-то необъяснимым токам притяжения любишь одних людей больше, чем других, – так произошло и с декабристами. Среди них у меня есть свои любимцы и кумиры.

Эта книга имеет сугубо личный характер. Это не исторический обзор той эпохи, не история декабризма. Хотя читатель может найти в ней черты того и другого. В книге наряду с известными именами, наряду с великими мучениками декабристского движения читатель встретит знакомые стихи Пушкина и прочтет пространные выдержки из писем и дневников, может быть, неведомых ему лиц. Каждая строчка этой книги документальна, каждая фраза была произнесена, записана. Вымысел здесь неуместен. Книга задумана как художественно-документальное повествование о декабристах.

И пусть простит меня читатель, если ему признаюсь, без попытки «оправдать» себя или объяснить причины: для меня сильнейший, мужественнейший и умнейший человек, которого люблю неописуемой любовью, – Лунин.

Когда я читала о нем, изучала его жизнь, записки, латинские и древнегреческие фразы, начертанные его рукой, его философские рассуждения, письма и дневники – сколько раз останавливалась в отчаянии, была сокрушена. И – нелогично, смешно – вытирала слезы. Плакала о человеке, который личность историческая, персонаж школьных учебников. И теперь не могу спокойно смотреть на фотографию его могилы в Сибири. Своим многочисленным русским друзьям всегда говорю: «Если бы я жила в России 150 лет назад, „первым другом“ избрала бы себе Лунина».

Но эти 150 лет лежат между нами и делают мои слова, увы, гиперболой моего увлечения. Но пусть хоть крупицу этой моей любви передаст эта книга!

В Советском Союзе свято сберегают материалы, документы, архивы, картины и портреты – все, связанное с декабристами. Я встретила здесь много добрых, самоотверженных людей, научных работников, которые с увлечением, с жаром и русской щедростью делились со мной своими книгами, знаниями и своим временем.

Всем им моя глубокая и искренняя признательность. Спасибо!

Москва, март 1983 г.

Бригита Йосифова

0

3

Молодые штурманы

Петербург напоминает о своем могуществе на каждом шагу. Каски, щиты, копья изображены в бесчисленной лепнине на стенах столь же бесчисленных дворцов и казенных зданий. Они же в точности повторяются на парадных фасадах богатых частных домов. Лавровые венки и военные атрибуты вплетены в чугунные решетки и ограды. Петербург постоянно напоминал о том, что он является столицей империи, местом пребывания самодержавного властелина.

И если иностранец случайно попадал в этот русский край и с изумлением взирал на обутых в лапти русских крепостных крестьян, то умные люди ему обычно советовали:

– Не обманывайся, иноземец! Эти бедные селяне могут взяться за топор, если еще какой-нибудь Наполеон попытается поджечь их деревянные жилища. Не обманывайся, иноземец, когда любуешься русской природой, не обманывайся ленивым течением летних рек, застывшим покоем бескрайней русской степи…

Петербург – зеркало могущества самодержца. Каналы пересекают его стройные улицы с каменными мостовыми, воды Невы омывают гранит ее набережных. Все это придает городу облик северного Амстердама, с той лишь разницей, что здесь нет бесчисленных ветряных мельниц, отсутствует эфемерность европейского пейзажа.

Частые дожди омывают стены прекрасных дворцов, выстроенных неизвестной рукой в архитектурные ансамбли. Низкие облака, как зловещее предзнаменование, плывут над городом.

А город богатый, гордый, царственно надменный. Чугунные решетки садов, кружева металла рассказывают об искусстве мастеров, их таланте. Но только не о свободе и легкости. Каменные арки украшают входы многих зданий, но только и они не более чем отражение военного или триумфального мира.

Строгость, геометричная стройность и военная сила – характерные особенности этого города. Этой хмурой силе не могут придать теплоты даже купола многочисленных храмов, столь роскошно сверкающие золотом.

Поэтам и мечтателям неуютно было в этом городе. Они смотрели на него иными глазами, вслушиваясь в шум ветра, который звенел в чугунных решетках просторных парков. Неумолимое время шло мимо монолитных стен Петропавловской крепости.

Только поэты грезят о других мирах, о других небесах, о другом солнце, но русской аристократии, ее баловням и любимцам этот город уютен – и теплый, и свой.

И все же не всем.

9 февраля 1816 года. В одной из казарм лейб-гвардии Семеновского полка собрались несколько молодых гвардейских офицеров. Среди них и Никита Муравьев – сын наставника императора. Пришли князь Сергей Трубецкой и два брата – Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы. Их гостем был молодой Иван Якушкин.

На их лицах возбуждение. Они нервно ходят по большой комнате, некоторые энергично жестикулируют, перебивают друг друга.

– Что гнетет и душит русский народ? – Ответ не у всех одинаков, но в конечном счете прозвучал предельно кратко: деспотизм, самодержавие?

Иван Якушкин срывается с места и бросается к друзьям. Он останавливается перед братьями Муравьевыми-Апостолами и страстно говорит:

– Поколение за поколением рождаются рабами, которые получают в наследство страну, пропитанную с древнейших времен жестокостью. Жизнь ее терзаема алогизмами и противоречиями.

Никита Муравьев поправляет свои густые черные волосы. Волнение переполняет его. Он громко говорит:

– В условиях самодержавной царской власти, когда и дышать мучительно трудно, где даже вздох мужика подвержен издевательствам и мукам, мы, офицеры России, молчим. Довольно молчать!

Трубецкой поглаживает рукой свое продолговатое, худое лицо аскета. Он самый уравновешенный среди остальных. Говорит тихо, и, может быть, поэтому его слова производят столь сильное впечатление на присутствующих. Ему уже 26 лет, он самый старший среди собравшихся.

– Мы понимаем, почему Петр I решил прорубить окно в Европу. Через это окно должна была войти передовая культура, проникнуть современные знания, разнообразные науки.

Теперь поднялся Никита Муравьев:

– Но он открыл окно лишь для своего правящего сословия. Деревянные жилища нашего народа остались с соломенными крышами! Крестьяне и при нем гнули спину, ходили в лаптях или в лучшем случае зимой в домашних валенках.

– Это несуразности и противоречия русской истории! – вмешался Сергей Муравьев-Апостол. – Но его увлекательный пример перед нашими глазами! Не забывайте, что Петр I распахнул это окно не безвольной рукой. Просвещенный властелин орудовал с топором в руке, сокрушая тяжелые стены консерватизма.

Они горячатся, спорят, шумят. Их связывает глубокая и искренняя дружба, испытанная в огне только что завершившейся Отечественной войны против Наполеона. Все очень молоды, но все уже герои, их мундиры украшают ордена, они отмечены знаками славы. Некоторые из них в сражениях пролили кровь.

День 9 февраля 1816 года станет памятным в истории России. Группа молодых офицеров создала свое первое тайное общество, которое они назовут «Союзом спасения», а несколько позже – «Обществом истинных и верных сынов отечества». К этому обществу присоединятся Павел Пестель, Иван Пущин, Михаил Лунин…

Около 30 молодых людей, преимущественно гвардейских офицеров, поклянутся, что единственной целью их жизни будет борьба против крепостного права, за введение в России конституционных законов, ограничивающих абсолютизм.

Споры продолжаются. Какая конституция?

Никита Муравьев имеет блестящие исторические познания, обладает великолепным стилем. Он доказывает, что конституция должна быть монархической.

Тайное общество имеет свои ритуалы, особо торжественные церемониалы, заимствованные молодыми людьми у масонских лож. Многих из них еще по-юношески увлекает чисто внешняя, парадная часть этого уже вполне определенного политического заговора. Но так было лишь в самом начале. Вскоре заговорщики поняли, что тяжелый путь, на который они вступили, не нуждается в ритуальности, а только в долгой, упорной и неустанной организации самого дела. Отныне им предстоят горячие, страстные политические споры и борьба, где нет места таинственным символам – свечам, целованиям креста и Евангелия. Придет день, когда они начнут тщательно обсуждать планы восстания и цареубийства…

Павел Пестель, общепризнанный вождь и теоретик декабристов, впоследствии спокойной и твердой рукой напишет следователям:

«Я никакого лица не могу назвать, кому бы я мог именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя… Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристократии… Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными».

Так писал истинный аристократ, дворянин Павел Пестель, сын генерал-губернатора Сибири Ивана Пестеля…

С предельным лаконизмом он объяснял на примерах из истории Англии, Испании, Франции и Португалии, как сформировался его взгляд на будущее России.

«Я в них находил по моим понятиям неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные, достаточные причины в недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей… Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец».

Но Никита Муравьев, который, как считал Михаил Лунин, «был один равен целой академии», блиставший знаниями и культурой, не так просто и не совсем легко приблизился к республиканизму Пестеля, хотя уже в созданном им проекте конституции утверждал, что «русский народ, свободный и независимый, не есть и не может быть собственностию никакого лица и никакого семейства».

Проект конституции Муравьева осуждал крепостное право и объявлял о его отмене. В нем предлагалось отменить все сословные различия, военные поселения; провозглашалось равенство всех граждан перед законом. Но вместе с тем автор проекта конституции оставался твердым сторонником установления высокого имущественного ценза при занятии любых должностей в государственном аппарате и сохранения за помещиками права собственности на землю.

Дворянская ограниченность Никиты Муравьева имеет определенные противоречия. Его чувство справедливости всегда сильнее принципов проповедуемой им конституционной монархии. Он выдвигает идею, чтобы верховная власть в будущей свободной России после победы революции принадлежала бы Народному вече, которое будет состоять из двух палат: Верховной думы и Палаты народных представителей. Исполнительную власть он полагал оставить в руках монарха.

Но сколь яростны и дерзки были против этого протесты республиканцев! Они возражают, спорят и доказывают Никите Муравьеву его заблуждения, ссылаются на горький опыт истории других народов. Пестель настаивал, что России нужна только демократическая республика и, чтобы оградить ее безопасность от возможных междоусобиц, нельзя оставлять ни одного претендента на царский престол. Во имя этой святой цели необходимо «истребить» все царское семейство!

Никита Муравьев, горячо увлеченный будущей свободой, пламенно убеждает своих товарищей:

– Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно гибельна для правителей и для обществ, что она не согласна ни с правилами святой веры нашей, ни с началами здравого рассудка. Нельзя допустить основанием правительства произвол одного человека, невозможно согласиться, чтобы все права находились на одной стороне, а все обязанности на другой. Слепое повиновение может быть основано только на страхе и недостойно ни разумного повелителя, ни разумных исполнителей.

Источником народной власти должен быть сам народ, которому будет принадлежать исключительное право формулировать основные законы. Император будет всего лишь «верховным чиновником» русского правительства. Особы царской фамилии не должны чем-либо отличаться от остальных граждан и подчиняться законам, как все остальные граждане России. Придворные при царе лишаются избирательных прав и, следовательно, возможности влиять на политику.

Собрания декабристов устраиваются в домах отдельных членов Тайного общества. В блестящих салонах, уютных кабинетах, среди изысканной мебели из красного дерева, под сенью великолепных полотен французских и английских художников, в окружении богатых собраний книг, вобравших едва ли не всю духовную культуру многих веков… Трепетно и нарядно горят свечи, люстры, предупредительные слуги разносят прохладительные напитки. Не было ни одного вопроса духовной и политической жизни России, а также других стран и народов, которые бы не обсуждались, о которых бы не говорили, не спорили на тех собраниях.

Но среди окружавшей их роскоши, при ежедневных салонных встречах члены Тайного общества хранили общую сплоченность, общность цели, свое единое предназначение и призвание. Несмотря на горячие споры, пылкую молодость, страстные поиски верного пути, они не забывали о главном, на что отважились.

Несколько десятков офицеров из самых знатных аристократических родов прочно были связаны силой своей клятвы. Встречались при любом удобном случае, даже на балах в императорском дворце и на великосветских раутах. Танцевали чаще всего полонез, оставались изысканно вежливыми кавалерами, в высшей степени светскими людьми.

Их дома были расположены неподалеку от царского дворца. Это тоже роскошнейшие дворцы самой приближенной к царю знати. Веками их прародители жили и мечтали лишь о благосклонности повелителя и монарха. Эта благосклонность для их дедов и отцов самая большая награда, солнечный живительный луч. Государь, и только он, жаловал поместьями, денежными наградами, чином, титулом. Он мог красивым царственным жестом подарить золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, или обширное поместье русской земли с тысячами крепостных крестьян. Или… упрятать в Петропавловскую крепость.

Французский путешественник Астольф де Кюстин, соприкоснувшись с русским миром, с убийственным сарказмом писал:

«Сам воздух принадлежит государю, и каждый дышит им столько, сколько ему позволено. У истинных царедворцев и легкие так же подвижны и гибки, как и их спины.

Все установлено и создано так, что горстка избранников блаженствует под короной императора. Даже богослужения в храмах не более чем яркий и зрелищный праздник! Придворные дамы и супруги посланников, сиятельные дворянки с громкими титулами, украшали, словно живые картины, первые ряды молящихся в церквах. Царский престол и церковь, золото икон – все излучало сияние во славу императора и его августейшей семьи».

Против этой абсолютной власти, утверждавшейся уже многими веками, горстка молодых людей дерзнула поднять меч; они – члены Тайного общества.

Они ищут путь к справедливости, к свободе. Они, можно сказать, первые, которые идут не широким, проторенным путем, а извилистыми тернистыми тропинками. Они спорят, заблуждаются, ошибаются. Но это прекраснейшая закалка для энергичных, целеустремленных натур.

В противовес конституции Никиты Муравьева Павел Пестель предлагает свой революционный план преобразования России. Он отвергает выборную власть народных представителей до того времени, пока Россия не будет подготовлена к такому образу управления. Он считает, что должна быть установлена диктатура Временного революционного правления, которое в каких-нибудь десять лет должно будет и сумеет преобразовать Россию.

Пестель ратует за полную свободу крестьян. Он затрагивает самые основные интересы дворянства: считает необходимым лишить его не только дворянских привилегий, но и значительной части земли!

Пестель очень хорошо понимает, что политическое могущество дворянства и царской власти зиждется на крепостном праве и собственности на землю. Ослабить политические позиции дворянства – значит подорвать его экономическую мощь. Основной задачей Временного правительства в будущей революционной России он считает сокращение крупных земельных владений, принадлежащих помещикам, и раздачу земель крестьянству.

Эти свои революционные идеи Пестель излагает и обобщает в знаменитом конституционном проекте «Русская правда».

Триста лет длились спор и борьба за землю… Пестель, как первый предтеча последующих великих исторических событий, горячо волновался и добивался того, чтобы этот спор был наконец разрешен. Здесь уместно вспомнить, как на другой же день после победы Великой Октябрьской социалистической революции Советское правительство издало Декрет о земле.

И именно о земле велись самые страстные споры среди молодых русских дворян, о которых мы рассказываем.

Но и другие тайные общества и организации возникали в благоприятной атмосфере политического и идейного брожения. Михаил Орлов, приближенный ко двору генерал, после событий на Сенатской площади писал в своих показаниях:

«Я решил образовать тайное общество молодых людей, чтобы бороться против коррупции и других правонарушений, которые весьма часто отмечаются во внутреннем управлении страной».

В 1815 году он создает тайную организацию – Орден русских рыцарей.

Талантливый поэт и писатель Александр Бестужев (Марлинский), находясь в заточении в Петропавловской крепости, запечатлел для потомков суть назревавших и разразившихся событий. Он раскрыл характернейшие черты своего времени, дал в общем исчерпывающее объяснение возникновению тайных политических обществ в России. Бестужев писал:

«Но вот Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России… Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. „Мы проливали кровь, – говорили они, – а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, нас опять тиранят господа“.

Над Россией нависла мрачная тень Аракчеева. Под предлогом менее обременительного содержания армии царское правительство создало так называемые военные поселения. Неограниченным диктатором этого гнетущего мира стал Аракчеев.

Множество сел и деревень были переведены в военные поселения. Крестьяне, проживавшие там, обрекались на пожизненную солдатскую службу. Но, кроме военной службы, они по-прежнему должны были заниматься земледелием и добывать себе пропитание. Там властвовали поистине драконовские законы.

Жестокие порядки насаждались и в армии. Самый усердный солдат не мог дослужиться до увольнения. Существовал принцип: «Убей двух, поставь одного!»

Декабрист Александр Поджио, хорошо знавший аракчеевские порядки, писал:

«Палками встречали несчастного рекрута при вступлении его на службу, палками его напутствовали при ее продолжении и с палками передавали в ожидавшее его ведомство после отставки… Солдат был собственною принадлежностью всякого…»

Жизнь солдата была сплошной цепью невероятных страданий, нравственных и физических. Каждый офицер мог его унизить, избивать розгами или палками, истязать шпицрутенами. Малейшая небрежность, самый невинный проступок карались со всей жестокостью.

Сергей Трубецкой показывал на следствии:

– Поводом для образования тайных политических обществ была лишь любовь к отечеству…

Декабрист Михаил Фонвизин писал в своем «Обозрении проявлений политической жизни в России», что рабство бесправного большинства русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления властью, повсюду царствующий произвол – все это возмущало и приводило в негодование образованных русских.

Наступило время решительных действий.

Полковник М. А. Фонвизин живет в Москве в Староконюшенном переулке. Его дом стал местом встреч декабристов. На регулярные собрания приходят Никита Муравьев, братья Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Федор Шаховской, Михаил Лунин…

Спорят в основном об уставе «Союза спасения». На одном из собраний зачитали письмо, присланное Сергеем Трубецким, раскрывавшее планы императора Александра I о восстановлении границ Польши, какими они были до 1772 года. А это означало отторжение от России Украины и Белоруссии..

Члены Тайного общества потрясены этим сообщением. Это уже открытый вызов. Император глумился над патриотическими чувствами каждого русского. Он своевольно решал, как поступать с исконно русскими землями.

Александр Муравьев поднялся со своего места и сказал, что во избежание этого несчастья следует тянуть жребий, кому из них положить конец жизни императора!

Но тут вскакивает Иван Якушкин и заявляет, что они уже опоздали! Он первым решил убить императора без всякого жребия; желает принести себя в жертву и никому не уступит этой чести.

И Якушкин рассказал о своем плане. При выходе Александра I из Успенского собора после литургии он приблизится к нему с двумя пистолетами. Из одного убьет императора, а из другого – самого себя. Он придаст этому акту вид дуэли со смертельным исходом для обоих.

Это собрание вошло в историю под названием Московского заговора 1817 года. Оно будет потом рассматриваться Следственным комитетом[9] на протяжении нескольких месяцев. Будут написаны сотни страниц показаний, допрошены десятки людей о каждой подробности, о всякой реплике.

Кроме Якушкина, добровольно на убийство императора вызвались Никита Муравьев и Федор Шаховской. М. А. Фонвизин показывал на следствии, что их порыв так увлек остальных участников совещания, что все они готовы были поднять руку на жизнь монарха.

Они отправляют секретное письмо в Петербург князю Сергею Трубецкому. Высказывают желание, чтобы они вместе с Павлом Пестелем приехали в Москву и дали свое согласие на акт цареубийства. Сергей Муравьев-Апостол, который тогда болел, послал через брата Матвея письменное возражение. По свидетельству Михаила Бестужева-Рюмина, в этом письме впервые в истории декабристского движения предлагалось подготовить не просто террористический акт, а вооруженное восстание войск, расквартированных в Москве. Сергей Муравьев-Апостол предлагал овладеть Москвой с помощью армии. Он горячо убеждал своих товарищей, что цареубийство не может быть целью. Политические устремления Тайного общества совсем другие, и подобный террористический акт лишь погубит большое дело.

В 1818 году была произведена реорганизация Тайного общества. На основе «Союза спасения» возникла новая тайная организация – «Союз благоденствия». Этот «Союз» численно возрос (в него входило более двухсот человек) и имел отделения в Москве, Кишиневе, Тульчине и других городах.

Устав «Союза благоденствия» был назван «Зеленой книгой», так как был написан в тетрадке с зеленой обложкой. Его разработали Сергей Трубецкой, Никита Муравьев, Михаил Муравьев и Петр Колошин.

Декабрист Николай Басаргин в своих воспоминаниях писал:

«Так называемая „Зеленая книга“ – плод юношеских, но чистых побуждений первых учредителей „Союза благоденствия“. В ней излагались открытые цели общества. Тайная цель подразумевалась и при необходимости дополнялась тем, чего не было сказано в ней открыто. „Зеленая книга“ вначале была известна лишь учредителям, но затем и главным членам общества».

Многочисленность Тайного общества имела и свои отрицательные стороны. В него вошли и случайные люди. Одни были прельщены вниманием и предложением совместной деятельности с блистательными аристократами, с высшими чинами гвардии и даже генералами; другие надеялись, что эти знакомства будут способствовать их карьере. Но нашлись такие, которые путем доноса и предательства намеревались сделать карьеру.

Теперь мы знаем имена этих доносчиков: это – М. К. Грибовский и А. Н. Ронов. По их доносам под полицейский надзор были взяты генерал Михаил Орлов, полковник Павел Граббе, генерал М. А. Фонвизин и многие другие.

0

4

Правительству становится известно, что, кроме вышеуказанных лиц, и Николай Тургенев, и Федор Глинка готовятся принять участие в каком-то съезде в Москве, где должна быть основана организация, целью которой будет освобождение крестьян и смена правительства.

Тогда главное руководящее ядро «Союза благоденствия», состоявшее из старых и испытанных борцов, предпринимает тактический ход: оно объявляет, что «Союз благоденствия» прекращает свое существование навсегда.

В подкрепление этого решения в Москве созывается собрание членов «Союза» в расширенном составе, на котором присутствовали генерал С. Волконский, М. Нарышкин, Н. Комаров, П. Колошин, И. Бурцов и ряд других лиц. Николай Тургенев как президент официально объявил присутствовавшим, что «Союз благоденствия» больше не существует, и объяснил причины его роспуска.

Формально Тайное общество больше не существовало… Но уже на другой день был разработан устав и заложены основы будущего нового тайного общества, «очищенного» от ненадежных и подозрительных членов.

Намеревались создать четыре руководящих центра, названных думами: в Петербурге, Москве, Смоленске и Тульчине. Московский съезд (1821) явился, таким образом, кульминационным моментом в организационной деятельности декабристов. Декабристы сохранили Тайное общество в тревожной обстановке слежки, доносов и полицейских преследований.

Но в то же время состоявшийся съезд был направлен против наиболее революционных и радикальных сил. Он стремился ограничить влияние таких крупных личностей, как Павел Пестель. Именно против него выступили ряд членов, представителей умеренного крыла общества. В эту борьбу включился и Бурцов, который в то время служил вместе с Пестелем в Тульчине.

Бурцов предпринял и другой пагубный ход. Он направил через крепостного крестьянина (поэта Сибирякова) письмо предателю М. Грибовскому. В нем он приглашал его вступить в Тайное общество, тем самым ставя в известность, что оно не распущено, а продолжает существовать и действовать.

Были созданы центры в Петербурге, так называемое Северное общество, и в Тульчине – Южное общество. В 1822—1823 годах на юге была учреждена Васильковская управа во главе с Сергеем Муравьевым-Апостолом и молодым Михаилом Бестужевым-Рюминым. Эта управа считалась частью Южного общества Пестеля.

Между Северным и Южным обществами проходили споры по программам и тактическим вопросам. Северное общество стремилось к конституционной монархии. Его умные и высокообразованные руководители пользуются огромным авторитетом среди членов Северного общества. Они непрерывно теоретизируют, хотят победы по возможности бескровной, мечтают через Сенат ввести конституцию и дать свободу народу. Поэт Кондратий Рылеев заявлял своему оппоненту Павлу Пестелю, что хотел бы видеть Россию вначале с императором, «чья власть не должна превышать полномочий любого президента».

Во главе Южного общества стоял Павел Пестель. Декабрист Н. И. Лорер называл его гениальным человеком, одним из замечательнейших людей своего времени. Для Павла Пестеля существовал только один путь – революция, которая провозгласит республику в России! И вся династия Романовых будет уничтожена.

Даже царские судьи признавали, что Пестель «одарен от природы способностями, более высокими, чем обычные, являлся главной пружиной деятельности общества». Да, «главной пружиной» борьбы являлся Павел Пестель. А когда пробил часу поэт Кондратий Рылеев поднял восстание в Петербурге.

Хотя оба и искали свои пути для будущего России, но они имели одну общую мечту и одну цель – дать свободу русскому народу.

Страшная трагедия виселицы устранила различия их взглядов. Когда-то Александр Герцен называл современное ему поколение революционеров «молодые штурманы будущей бури». Эти меткие слова с полным правом можно отнести к их предтечам – декабристам.

0

5

Плоды досадного презрения

В 1807 году Александр I в Тильзите заключил мир и союз с Наполеоном. А в 1808 году Россия вынуждена была присоединиться к континентальной блокаде.

Как известно, Берлинский декрет Наполеона от 21 ноября 1806 года ввел торговую блокаду против Англии.

Вот основные пункты этого декрета, осуществление которых на практике оказалось нереальным:

– Любая торговля и всякие связи с Британскими островами запрещены. И как следствие этого, все письма и пакеты, адресованные в Англию или англичанам или написанные на английском языке, не должны пересылаться почтой и должны быть конфискованы.

– Любой английский подданный, к какому бы сословию он ни принадлежал и какого бы звания ни имел, обнаруженный во владениях, занятых нашими или союзными войсками, объявляется военнопленным.

– Никакой корабль, который идет непосредственно из Англии или из ее колоний или который посещал их после издания этого декрета, не должен быть допущен ни в один порт.

– Британские острова объявляются на положении блокады как на суше, так и на море. Любой корабль, какого бы типа он ни был и чем бы загружен ни был, если он идет из английского порта или из английской колонии, подлежит конфискации; он должен быть захвачен нашим военным кораблем…

Но сколь бы план Наполеона ни был несбыточным, его последствия для России были весьма серьезными.

Вот что писал в своем докладе 6 октября 1807 года о последствиях для России введения наполеоновского декрета современник тех событий, начальник французской полиции Савари: «Последние меры русского правительства против англичан произвели сильное впечатление. Особенно торговый мир имеет множество замечаний по этому поводу. Закрытие портов для английских кораблей рассматривают как запрещение экспорта всех произведений русской земли, которые Англия закупала и ввозила в огромных количествах; продолжение такого положения им представляется бедствием, прямо затрагивающим интересы народа».

Савари писал не только о протестах. Он вместе с французским консулом Лессепсом в Петербурге обдумывал способ приглушить недовольство русского торгового мира. Они набрасывали обширный план, который далеко превосходил масштабы возможностей полицейской машины. Они понимали, что только деньги и интересы могли успокоить русских торговцев.

Далее Савари писал:

«Франция, возможно, имеет больше средств, чем Россия, чтобы остановить жалобы русских купцов, людей, которые превыше всего ставят свои личные интересы».

И что же предлагал глава французской полиции?

Он предлагал весьма простой и хитрый, по его мнению, ход. Достаточно распространить среди широкой публики слух, что, дескать, Франция, которая так давно уже ничего не покупала в России, имеет намерение теперь закупать древесину, льняное полотно и т. п. При сложившихся обстоятельствах эта торговля, по мнению Савари, была бы для Франции настолько полезна в политическом отношении, насколько же и выгодна. Франция приобретает доброе расположение среди самых недовольных, заставляет русских «забыть» англичан, о которых они сожалеют по многим причинам. Польза будет и от того, что Франция, пользуясь моментом, закупит без конкурентов все, и весьма дешево.

Наполеон прочитал доклад и заинтересовался этим планом. Когда место Савари занял Коленкур, то лично ему было приказано истратить один миллион франков с целью… поддержания курса русского рубля. За три года (1804—1807) русское Министерство финансов зафиксировало падение курса рубля по отношению к франку с 350 до 200 сантимов! Наполеон распорядился учредить комитет французских торговцев в России, который должен был возродить русско-французскую торговлю.

Но как прекрасно все ни выглядело на бумаге, на практике ничего не получилось. Французские торговцы в Петербурге были владельцами домов мод и магазинов платья. И как они могли заменить англичан при покупке, например, железа? Но если бы они закупили весь русский лен и хлопок и всю мануфактуру по самым дешевым ценам, то как это можно было перевезти? Во что обошлась бы доставка всех этих товаров в далекую Францию? На телегах перевезти все это? Тогда ведь и самый дешевый лен окажется для французов дороже самых тонких брюссельских кружев ручной работы или даже самого лучшего голландского полотна!

Посыпались советы, предложения, самые невероятные, даже веселые химеры. Новоучрежденный комитет французских торговцев в Петербурге предлагал ни больше ни меньше как создать сеть водных путей и каналов между Невой и Вислой, а затем между Вислой и Рейном. По его мнению, чтобы вести торговлю с Россией и «утереть нос» англичанам, нужно было прежде всего… вырыть тысячеверстные каналы и соединить между собой большие судоходные реки.

Блокада Англии, в сущности, превратилась в тотальную блокаду балтийских берегов! В результате франко-русского союза 1807 года в проигрыше оказались только русские торговцы. Расплодилось невероятное количество новых спекулянтов. Процветала контрабанда. В Кронштадт, Ригу приходили английские корабли под датским, голландским, и даже под французским флагами! Перед французским посланником встала незавидная задача обзавестись сонмом наемников и шпионов, которые должны были собирать сведения для разоблачений перед русским правительством капитанов этих кораблей-«пиратов»! Но нередко это были и капитаны французских кораблей, в трюмах которых были товары с клеймом, поставленным в Манчестере…

Континентальная блокада больно ударила по русской экономике, но она же в известной мере способствовала и развитию в России текстильно-прядильного производства. Первая частная текстильно-прядильная фабрика была создана в 1808 году. А уже в 1812 году их только в Москве было одиннадцать! С русского рынка исчезли нитки знаменитых английских текстильных фирм, но они были заменены такими же русскими изделиями. Более того. Русское производство оказалось столь качественным, что… китайцы, признанные мастера тканей, стали покупать русское сукно.

Русская внешняя торговля проходила через лабиринт невероятнейших преград: коалиционные войны, нашествие Наполеона в Россию, пожар Москвы… Сгорели все деревянные фабрики! Но для русского купечества, для новоиспеченных капиталистов не эта трагедия была опасна. Новый официальный союзник России, англичане – вот кого опасались богатевшие фабриканты. Во время Отечественной войны, когда весь русский народ как один человек поднялся против Наполеона, фабриканты считали врагом отечества только… Англию!

Есть одна весьма любопытная книга – «Патриотические рассуждения русского коммерсанта о русской внешней торговле», изданная в 1824 году. В ней автор предпринял свой анализ политики того времени. Он дает самую высокую оценку качеству русских товаров, утверждает, что достигнуто «совершенство». Автор вполне серьезно пишет, что при таком усовершенствовании русских фабрик в Англии дело едва не дошло до бунтов, так как английские изделия не имели рынков сбыта.

Но то, чего не сумел достигнуть Наполеон своим нашествием, своими пушками, то, чего не сумели одолеть английские торговые интриги, было решено одним-единственным росчерком пера! По мнению автора вышеназванной книги, 1819 год является датой, которая оказалась для России еще более роковой, чем год 1812-й – год нашествия Наполеона.

«Тарифы 1819 года, – пишет он, – ввели всеобщее разрешение на ввоз иностранных товаров. Русское торговое сословие с горечью прочитало в одном из журналов, что в Лондоне по этому случаю были устроены празднества. Британские фабрики, которые до того простаивали, были вновь пущены в ход, и трудовой люд получил работу за счет России».

Эти наблюдения русского торговца подтверждает и известный историк А. В. Семенов в своей книге «Изучение исторических сведений о русской внешней торговле и промышленности с половины XVII столетия по 1858 год» (1859).

«Тарифы 1819 года, – писал он, – которые разрешили свободный ввоз чужестранных товаров, и отмена охранительной системы имели отрицательное воздействие на тогдашнее развитие нашей отечественной промышленности». Далее в книге приводятся данные о занятости наемных рабочих на фабриках. После 1819 года только за два года число рабочих сократилось с 179 610 до 172 757 человек.

И. С. Блиох в своем труде «Финансы России XIX столетия» (1882) приводит астрономические цифры внешних и внутренних долгов России. Он сообщает, что еще в 1801 году долги достигли 408 394 000 рублей, что составляло национальный бюджет по доходам страны за целых пять лет! А к концу царствования Александра I государственные долги составили 595 776 310 рублей, плюс долг Голландии 46 600 000 гульденов. Срочные займы различным учреждениям достигли 17 000 000 рублей, а бессрочные долги и облигации – свыше 146 миллионов рублей. В то же время государственный доход, например, за 1823 год составлял всего 126 миллионов рублей. Это было уже подлинным банкротством. «Но об этом публика ничего не знала, – писал Блиох. – В отчетах министра финансов Гурьева говорилось разве только о “чистых остатках”».

Интересные сведения о дефиците государственного бюджета в первой половине XIX века содержатся в книге С.Вознесенского «Экономическое развитие и классовая борьба в России в XIX и XX веках». Он приводит исчерпывающие сведения о долгах России в конце царствования Николая I, то есть в годы Крымской войны. Россия к тому времени находилась в состоянии тяжелейшего финансового кризиса.

Экономика России определялась не только Александром I и его приближенными финансовыми советниками. Здесь имели значение многие факторы: внешние явления и процессы, международное и внутреннее положение страны и т. п.

…Царствование Александра I началось с драматической ночи на 12 марта 1801 года, когда горстка заговорщиков задушила его отца, а «александровская эпоха» завершилась орудийными залпами по декабристам на Сенатской площади.

Политика Александра, его отношение к страданиям крепостных, к мукам народа, бич аракчеевщины породили гнев и бунт честных людей, восстание декабристов.

Весьма точный портрет императора Александра I дал в своих мемуарах русский аристократ Ф. Ф. Вигель:

«Родился в России, пропитанный русским духом самодержавия, Александр любил свободу как забаву ума. В этом отношении он был совершенно русский человек: в его венах вместе с кровью текло властолюбие, ограничиваемое разве только леностью и беззаботностью».

Позже тот же Вигель писал:

«На простиравшийся перед ним народ он смотрел с досадным презрением, и потом никогда не было ни одного его слова или какого-либо поступка, которые бы не отражали этого презрения».

Отражение наполеоновского нашествия и победа над врагом не принесли народу никаких благ. Когда завершились сражения, когда русские войска пришли в Париж, когда начался долгий и тяжелый поход назад, русские крестьяне возвращались опять в ярмо крепостного рабства.

1 января 1816 года по городам и селам были расклеены листы с царским манифестом. Грамотные по складам читали тем, кто не знал букв. И что же им даровал Александр I? Какая награда ждала их после того, как они пролили кровь и совершили героические подвиги за свободу отечества и Европы?

Мы, говорилось в манифесте, после стольких событий и подвигов, обращая взор к верноподданному народу, бескрайне выражаем нашу благодарность. Мы видим его твердость в вере в престол, усердие к отечеству, непрерывный труд, терпение в бедах, мужество в сражениях. Кто из земных владетелей и чем может ему ответить, кроме самого бога? Награда для него – его дела, свидетелем которых являются и небо, и земля. А нам, преисполненным любви и радости за такой народ, остается только в постоянных наших к богу молитвах молить о всяческой для него благодати.

Наше смирение, продолжал император, исправит наши нравы, сгладит нашу вину перед богом, принесет нам честь и славу.

Этот исторический документ является свидетельством великой неблагодарности царей.

Царь обещал крепостным, что будет молиться за них. Вот и все плоды победы: от царя – молитвы, от помещика – старый бич.

Резко звучат в свидетельствах декабристов обличения тогдашних язв России: рабства крестьян, хаоса в экономике, упадка земледелия, торговли и промышленности. Без прикрас и преувеличений они рисовали истинное положение своей родины. Их боль, их вера, их искренность и сегодня звучат с убийственной силой.

«Интересы казны совершенно различны от интересов народа», – писал Петр Каховский. Декабристы уясняют причины этого конфликта. Они указывают на крепостничество, финансовую и экономическую политику правительства. Они анализируют саму эпоху. Критикуют постоянные резкие перемены в поведении Александра I, который переходил от одной крайности к другой. Они отмечают, что Европа за годы мира сумела преодолеть свои трудности, достигла определенного подъема производительных сил, финансово-экономического равновесия. А Россия все никак не могла устранить следов опустошительных полчищ Наполеона.

Нельзя без волнения читать пожелтевшие листы писем декабристов с выцветшими буквами. В письмах горькая правда. Декабристы обвиняют! Они доказывают, что размеры налогов и податей, особенно плохая система их распределения с убийственной силой давят на народные массы – бесправные жертвы злоупотреблений чиновников-грабителей, произвола правительственных лиц и всех власть имущих. Декабристы осуждают «земскую повинность» – работу крестьян по ремонту дорог, мостов, перевозке товаров, при строительстве казенных зданий. Эта тяжкая повинность никак не регламентировалась и полностью зависела от произвола местных чиновников, которые гнали крестьян на эти работы, когда осыпался хлеб в поле, вымогали взятки, грабили и бесчинствовали.

Не было области в общественной и экономической жизни России, которой бы декабристы не знали, не изучали. Их высокая осведомленность приводила к заключению: правительство своей пагубной политикой во всех сферах жизни разрушает благосостояние народа. Правительство не заботится о развитии производительных сил страны. Его таможенная политика не приносит пользы русской экономике, она способствует лишь обогащению контрабандистов.

Александр Бестужев писал, что вновь основанные так называемые города в действительности «существуют только на карте».

Всесторонняя критика всей политики самодержавия была предпринята людьми, которые не только эмоционально рассматривали реальности. Их боль была доказательством их патриотизма. Самые дальновидные и передовые люди своего времени, декабристы указывали не только на недуги страны, но и отыскивали пути их преодоления. Они писали, что готовы пасть жертвами за благо страны, умоляли императора прислушаться к их голосам и произвести необходимые перемены.

При абсолютизме воля, даже причуды монарха существенно влияли на политику страны. От произвола самодержца зависела судьба любого человека.

– Деспотизм громко заявляет, что не может сожительствовать с просвещением! – говорил ученый-историк Т. Н. Грановский. Примером такого «несожительства» была судьба общественного деятеля В. Н. Каразина. Один-единственный хмурый взгляд императора Александра I, и его блестящая, неутомимая деятельность на благо России прервана: он был арестован и брошен в Шлиссельбургскую крепость.

Каразин был необыкновенной и несколько загадочной личностью в русской истории. Он появился на политической и общественной сцене России в начале царствования Александра I. После восшествия Александра I на престол в Зимнем дворце десять дней шли приемы. Подхалимы низко кланялись молодому и красивому монарху, изрекали множество витиеватых комплиментов. Как-то Александр устало прошел в свой кабинет, опустился в мягкое кресло перед столом, и взгляд его остановился на толстом, большом конверте. На столе в кабинете императора, куда никто не мог ступить без вызова, лежало письмо неизвестного автора на имя царя.

Александр сломал печати и вскрыл конверт. При чтении письма по щекам царя потекли слезы. Он был изумлен, потрясен искренностью неизвестного автора.

Плачущий монарх позвал к себе царедворцев Палена и Трощинского.

– Господа, – сказал император, – неизвестный человек оставил на моем столе письмо, оно без подписи. Установите во что бы то ни стало, кто его написал.

Автор письма быстро обнаружился. На другой день у дверей кабинета императора уже стоял в ожидании приема молодой человек. Это был Василий Назарович Каразин.

– Это вы написали мне письмо? – спросил Александр.

– Виноват, я, государь, – промолвил Каразин.

– Дайте я вас обниму! Хотел бы иметь побольше таких подданных. Продолжайте всегда говорить мне так же обо всем откровенно, продолжайте всегда говорить мне истину!

Этот знаменательный случай не раз описан в исторической литературе. Но описаны и печальные последствия этой просьбы об откровенности…

«Неутомимая деятельность Каразина и глубокое научное образование его были поразительны, – писал Герцен, который знал его лично. – Он был астроном и химик, агроном, статистик, не ритор, как Карамзин, не доктринер, как Сперанский, а живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование».

Сначала император беспрестанно посылает за ним, пишет ему собственноручные записки. Каразин, упоенный успехом, удесятеряет свои силы, пишет проекты, между прочим проект Министерства просвещения, подает записку об искоренении рабства (т. е. крепостного состояния) в народе, в которой прямо говорит, что после того, как дворяне освобождены им дарованной грамотой, черед за крестьянами; вместе с тем пишет о народных школах, составляет сам два катехизиса, один светский, один духовный.

Окрыленный надеждой Каразин покинул Петербург и объехал всю Малороссию. Падая на колени перед богатыми купцами, он горячо их убеждал пожертвовать деньги для открытия университета в Харькове. Он вернулся в столицу и доставил во дворец огромную сумму – 618 тысяч рублей!

Император растроган и желает его наградить. Но Каразин решительно отказывается.

– Я становился на колени перед помещиками и купцами, государь, – сказал он, – я просил деньги у них со слезами на глазах, конечно же, не для того, чтобы за все это получить награду. У меня такого намерения и желаний не было.

Харьковский университет, первое большое дело Каразина, имел обширные планы. Даже Лаплас и Фихте дали согласие стать его профессорами… Но их желания приостановило русское правительство, которому стало жаль платить большие деньги крупным ученым.

Однажды Каразин предстал перед императором и был крайне изумлен недовольным выражением его лица.

– Ты хвалишься моими письмами? – спросил император.

– Государь!..

– Посторонние люди знают о том, что только тебе писал, я никому этого больше не доверял. Ты свободен!

Каразин покинул дворец, даже не пытаясь оправдаться.

Император и не предполагал, что даже его письма вскрывали и читали на… правительственной почте!

Один хмурый взгляд императора лишил свободы одного из умнейших людей страны. Без каких-либо объяснений Каразин прямо из царского дворца попал в один из бастионов самодержавия – Шлиссельбургскую крепость.

0

6

«Русская правда»

Почтовая контора была создана в Москве в начале XVIII века в соответствии с повелением Петра I: «Почты устроить от Петербурга до всех главных городов, где губернаторы обретаются ныне».

Эти конторы должны были возглавить знающие люди, которые смогли бы организовать почтовую службу, поставить на надежную основу все дело, зарождавшееся на пустом месте.

Немец Вольфганг Пестель прибыл из Саксонии, чтобы основать почту в Москве. От него и пошла «почтовая династия» в России этого немецкого рода. Спустя несколько десятилетий директором почты был назначен сын Вольфганга Пестеля, уже родившийся в России, – Борис Пестель. А еще через двадцать лет «всемилостивейшим указом» помощником отца в чине коллежского асессора был определен внук Вольфганга и сын Бориса – Иван Пестель. В 1776 году Борис Пестель подает в отставку, и его сын занимает место московского почт-директора.

Семья Пестелей к тому времени почти целое столетие жила в России. В возрасте 21 года Иван Пестель, чувствовавший себя уже совсем русским, возглавил самую большую почтовую контору в России – Московскую. В 22 года его удостоили ордена Владимира и звания надворного советника.

Иван Пестель – близкий друг князя Андрея Вяземского, в приятельских отношениях с поэтом Иваном Дмитриевым, дружит с историком Карамзиным.

В 1792 году Иван Пестель женился на Елизавете Ивановне – дочери известной в то время писательницы А. Крок. 24 июня 1793 года у них родился сын. Его назвали двойным именем Павел-Михаил и крестили в лютеранской церкви.

Кроме многочисленных обязанностей директора почты, Иван Пестель имел особое тайное поручение от самого императора Павла I: он… вскрывал письма, читал их, снимал копии с тех, которые представлялись ему «неблагонадежными», и пересылал в Петербург на высочайшее имя.

Ему было вменено в обязанность особенно внимательно следить за корреспонденцией только что освобожденного из ссылки поборника свободы А. Радищева – автора книги «Путешествие из Петербурга в Москву».

Павел I был весьма доволен своей московской почтой. Он повелел Ивану Пестелю переехать в Петербург и занять посты директора столичной почты и председателя Главного почтового управления. И. Пестель получил чин действительного статского советника, равный званию генерал-майора.

Одним словом, честь, богатство и слава сопутствовали царскому чиновнику Ивану Пестелю…

Однажды Иван Пестель недоглядел, что в одной иностранной газете, пропущенной через почту, опубликовано сенсационное сообщение: русский царь Павел Г отрезал уши у французской актрисы мадам Шевалье. Павел I в гневе потребовал немедленно доставить к нему провинившегося директора почты.

– Как смеете пропускать газету в Россию, в которой сообщается, что я приказал отрезать уши у мадам Шевалье!

Лицо императора покрылось пятнами от ярости.

Спокойно, аккуратно, с немецкой педантичностью Иван Пестель поклонился виновато перед властелином. Затем сказал:

– Но, Ваше Величество, я считал, что это самый лучший способ разоблачить чужестранных лжецов. Любой читатель газеты может в тот же вечер убедиться, насколько ничтожны эти писаки. Достаточно кому-нибудь из ваших подданных отправиться в театр и лицезреть мадам Шевалье и ее уши, которые, конечно же, на своем месте.

Павел I разразился хохотом. Он рассмеялся так же неожиданно, как перед тем взорвался гневом. Павел I приказал Ивану Пестелю немедленно получить из казны брильянтовые серьги для артистки и лично вручить ей в качестве подарка от императора. И она должна уже в этот вечер выйти с ними на сцену…

Но интриги петербургской жизни оказались более тонкими, чем спокойствие и рассудительность Ивана Пестеля.

Прославившийся министр иностранных дел и любимец Павла I, хитрый и остроумный князь Ростопчин отправил по почте письмо. В нем говорилось ни больше ни меньше как о… заговоре против Павла I.

Иван Пестель читал письмо не просто с радостью – с ликованием. Ведь это же прекраснейший случай отличиться перед царем.

Но вдруг директор почты побледнел, словно полотно. В письме было написано следующее: «Не удивляйтесь, что пишу вам по почте. Наш директор почты тоже с нами!»

Иван Пестель понял, что погублен. Невозможно показать это письмо императору. Его подозрительность граничит с безумием. Без колебаний он отправит своего директора почт в Петропавловскую крепость.

И он уничтожил письмо.

А Ростопчин только этого и ждал. Павел I все узнал, и блестящая карьера закончилась плачевно. Директора уволили со всех должностей, и он вернулся на жительство в Москву.

Однако падение его было временным. Через четыре года граф Пален возглавил заговор, в результате которого был убит император Павел I.

На престол взошел Александр I. Он обещал править «по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой». Новый император вызвал Ивана Пестеля в Петербург и назначил на большой и ответственный пост – генерал-губернатора Сибири.

Павел Пестель, как уже говорилось, родился в июне 1793 года. Это был год самого большого испытания для Французской революции. Диктатура якобинцев достигла своего апогея.

До 11 лет Павел Пестель воспитывался в родном доме, при неустанных заботах матери, одной из передовых женщин своего времени. Затем его отправили в Дрезден, где он прошел полный гимназический курс. После возвращения из Германии Павел Пестель поступил в аристократический Пажеский корпус.

Молодой Пестель выделяется умом, талантами, музыкальностью. Он изучает военное дело, математику, политическую экономию. Штудирует многие книги, изучает Монтескье, Руссо, читает английских философов Локка, Смита и Бентама, с увлечением вникает в «Политику» Юста, «Политические учреждения» Липфельда, «Курс по политике» Фосса…

Однокашники относятся к нему с восхищением. Он не только серьезен – проницателен. Даже во взгляде его спокойных глаз они встречают расположение и дружеское участие. Пестель проявляет неслыханную смелость – протестует открыто перед всеми против несправедливого наказания, наложенного начальством на одного из пажей. Такой поступок был равносилен бунту. Над юношей сгущались грозные тучи, но в конце концов дело решили замять.

«Любит влиять на своих товарищей. Самостоятелен. Замкнут», – записано в графе «Поведение» его характеристики.

Единственным соперником по Пажескому корпусу был у Пестеля его однокашник Адлерберг. Но он был протеже самой императрицы Марии Федоровны, матери Александра I. Несмотря на столь высокое покровительство Адлербергу, имя Павла Пестеля как первого ученика при окончании им Пажеского корпуса заносится золотыми буквами на мраморную доску. Почетная доска с его именем украшает белый Актовый зал училища.

Пройдут годы, и Павел Пестель снова встретится с Адлербергом… в Петропавловской крепости. Павел Пестель – узник, на допросе, а Адлерберг – за столом Следственной комиссии в качестве личного доверенного представителя императора, его глаза и уши. Теперь Адлерберг наконец чувствовал себя «победителем».

Бородинская битва стала первым испытанием для молодого Пестеля. В ней он геройски сражался и был тяжело ранен. С раздробленной костью левой ноги 19-летнего героя вынесли с поля сражения его солдаты.

В госпитале Павел получил письмо от своего отца. «Я был тронут до слез, – писал он сыну, – когда граф Аракчеев мне рассказал, что главнокомандующий князь Кутузов наградил тебя золотой шпагой за храбрость. Этой награды ты удостоен за свои заслуги, а не по чьей-то милости или протекции. Именно так, друг мой, вся наша фамилия, все мы служим России, нашему Отечеству. Ты только лишь начал самостоятельную жизнь, а уже имел счастье пролить кровь в защиту своей родины».

А второе боевое крещение Пестель получил в августе 1816 года, когда его принимали в члены Тайного общества. Он горел нетерпением поделиться с друзьями своими мыслями о судьбах России. Он искал самых знающих и умных оппонентов. В столкновениях разных взглядов и мнений, в горячих спорах он проверял и самого себя. Пестель всех горячо убеждал, что нельзя начинать революции, если еще не готова конституция, то есть отсутствует высший закон, который является смыслом и целью борьбы.

Михаил Лунин, как всегда, спокоен и ироничен. С его лица не сходит выражение холодной отчужденности. Но друзья хорошо знают его гордую, страстную и горячую натуру. Лунин спрашивает Пестеля:

– Вы нам предлагаете сначала написать какой-то энциклопедический свод, а уже потом подниматься на революцию?

Но и Пестеля трудно так просто обезоружить, даже прибегая к иронии. Он может убедить и скептиков, даже людей, не верующих в проповедуемые им идеи. Пестель с невозмутимым спокойствием разъясняет смысл своей «Русской правды». Он говорит с несокрушимой логикой, опираясь на свою огромную эрудицию, глубокие познания в политических и экономических науках.

Лунин слушает. В его глазах горит огонь воодушевления. Он снова прерывает Пестеля. Но на этот раз его вопрос адресован и Никите Муравьеву:

– Вы рассказываете о конституции, о законах. Я не имею возражений, придет время, и мы их обсудим. Но вы говорите, что время проведения революции где-то в далеком будущем. А этот день мы сами ускорим. Император может погибнуть намного раньше. Ведь совсем нетрудно встретить его на Царскосельской дороге отряду решительных мужей с черными масками на лицах…

Пестель внимательно и долго смотрит на Лунина. Но кавалергардский ротмистр совершенно спокоен. Его лицо, как обычно, приветливо и несколько бледно.

Пестель развертывает огромную организационную работу. Это, можно сказать, «черная работа» революционера. Он не только создает свой колоссальный труд – «Русскую правду». Пестель непосредственно руководит двумя пламенными революционерами Южного общества. Это его первые сподвижники – Сергей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин. Он пишет для них директивы, программу переговоров с Тайным обществом поляков, затем работает над резюме «Русской правды» для Рюмина к предстоявшим ему переговорам с организацией «Соединенные славяне». Пестель разрабатывает план революционного похода на Москву и Петербург. Он ищет возможность привлечь к Тайному обществу высших командиров и с их помощью повести за собой целый корпус Южной армии.

Как-то Александр Поджио написал о Пестеле сильные и незабываемые слова. Он так описывал свою первую встречу с ним:

«Уши мои оглушила его слава; я так много знал, так много слышал о нем, что он уже не мог меня удивить ни своим умом, ни рассуждениями, ни чем другим».

Поджио вспоминал далее, что Пестель начал разговор с ним с «азбуки» политики, введя затем его в свою республику… Наконец приступил к заговору и свершению невероятного покушения.

«Давайте же сосчитаем жертвы! – и стиснул свою руку, чтобы произвести ужасный подсчет на пальцах.

Я начал называть их по именам, а он считал их. Когда дошли до женщин, он меня прервал и сказал:

– Знаете ли, это все-таки ужасное дело.

– Не менее вас понимаю это.

Сразу же его рука оказалась передо мной. И ужасное число достигло тринадцати.

Наконец, когда я остановился в замешательстве, он сказал:

– Но это еще не все. Ведь следует устранить и тех членов фамилии, которые находятся за границей.

– Да, – сказал я, – тогда поистине нет конца этому ужасу, так как великие княгини имеют детей».

Спустя какое-то время Пестель будет категорически отрицать показания Поджио перед Следственной комиссией. Он признает, что действительно замышлял цареубийство, но заявит, что такие драматические и ужасные перечисления на пальцах не имели места. Он останется спокойным и твердым.

В 1824 году проводились интенсивные совещания между руководителями Северного и Южного обществ. Встречи происходили в Петербурге. Пестель настаивал на слиянии обоих обществ. Он вел об этом переговоры с князем Сергеем Трубецким. Долгими часами разговаривал с поэтом Кондратием Рылеевым. Предлагал им места в Директории Южного общества, говорил, что у них общая цель и, таким образом, следует идти единым путем.

Члены Северного общества отнеслись сдержанно к предложениям Пестеля. Вызывали беспокойство его сильная воля, железный характер. В его лице видели своего рода русского Наполеона. Даже Александр Поджио, когда однажды выслушал пламенную речь Пестеля, сказал ему, что, по всей видимости, его изберут диктатором будущего Временного правительства. Пестель тут же возразил, что носит нерусскую фамилию и весьма неудобно ему иметь неограниченную власть над русским народом.

Но даже эти слова не успокоили членов Северного общества. Рылеев прямо ему сказал, что видит в нем подражателя Наполеону, «похитителя свободы», завоеванной в ходе Великой французской революции.

Об этой настороженности к Пестелю писал в своих воспоминаниях князь Сергей Волконский, когда он был уже в преклонном возрасте – за его плечами было 30-летнее заточение и изгнание в Сибирь.

«Полагаю обязанностью, – писал Сергей Волконский, – оспаривать убеждение, тогда уже вкравшееся между членами общества и как-то доныне существующее, что Павел Иванович Пестель действовал из видов тщеславия и искал при удаче захватить власть, а не имел целью чистые общие выгоды, – мнение, обидное памяти того, кто принес свою жизнь в жертву общему делу. Я помню, что в 1824 г., говоря о делах общества в интимной беседе со мной, он мне сказал: „Продолжают видеть во мне, даже в самом обществе, честолюбца, который намерен в мутной воде половить рыбу; мне тогда только удастся разрушить это предубеждение, когда я перестану быть председателем Южной думы и даже удалюсь из России за границу. Это уже решено, и я надеюсь, что вы, по вашей дружбе ко мне, не будете против…“

На это решение я высказал Пестелю, что удаление его от звания главы Южной думы нанесет удар ее успешным действиям, что он один может управлять и ходом дел, и личностями, что с отъездом его прервется нить общих действий, что ему, спокойному совестью, нечего принимать к сердцу пустомелье некоторых лиц, которые пустили в ход такие неосновательные выводы не из чистой преданности к делу, а под влиянием тех, которые выбыли из членов общества и желают оправдать свое отступничество. Теплые мои увещания, голос истинного убеждения моего заставили Пестеля отказаться от своего намерения: но как суждено было нашему обществу потерпеть неудачу, то теперь я и не рад, что отклонил его от поездки в чужие края. Он был бы жив и был бы в глазах Европы иным историком нашему делу…»

Имя Павла Пестеля известно всему обществу. В 27 лет он полковник, командир Вятского полка 2-й Южной армии в Киевской губернии. Его начальник, командующий армией граф П. X. Витгенштейн, говорил о нем: «Его хватает на все. Дай ему командовать армией или назначь его министром – везде будет на своем месте». Начальник штаба 2-й армии генерал П. Д. Киселев также искал общества своего подчиненного, часами просиживал в скромной квартире Пестеля. Он был поражен его огромными знаниями, его умом, умением по-новому смотреть на многие явления и факты, глубокими и верными суждениями. В одном из писем генерал Киселев писал своему приятелю в Генеральном штабе генералу А. А. Закревскому: «Из всего здешнего синклита он единственный, и только он, может быть полезным, ибо умен, обладает большими знаниями и всегда отлично держится. Пестель такой закваски, что может занимать любое место с пользой для дела. Жаль что чин его не позволяет, но если окажется дежурным генералом, начальником штаба корпуса – везде принесет пользу, так как имеет отличную голову и много усердия».

0

7

Пестель познакомился с Александром Пушкиным. Оба сразу же убедились, что о многом близком могут говорить между собой. Уже при первой встрече они обсуждали множество разнообразных тем. Говорили о политике, философии, литературе. Интересные, содержательные разговоры и беседы с Пушкиным воодушевляли Пестеля, он не мог скрывать своего удовольствия и восторга от них, как и восхищения великим поэтом.

Пушкин настолько взволнован встречей, что в дневнике за 9 апреля 1821 года записал: «Утро провел с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова. „Сердцем я материалист, – говорил он, – но мой разум этому противится“. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…»

Пушкин часто думал о Пестеле. Даже тогда, когда писал стихи. Об этих его мыслях остались свидетельства на полях рукописей… Пушкин рисовал силуэты Пестеля. Гусиное перо поэта очерчивало его тонкий, красивый профиль, волевой подбородок, высокий лоб.

30 сентября 1823 года император прибыл в Тульчин, чтобы произвести лично смотр 2-й армии. На следующий день начались двухдневные маневры.

В честь царя был устроен настоящий военный спектакль. 65 тысяч солдат и офицеров – пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов – продефилировали перед самодержцем. Эта огромная масса войск протянулась на пять верст. Александр I придирчиво следил за их прохождением. Одним из первых перед ним промаршировал Вятский полк во главе с полковником Павлом Пестелем.

Царь прищурил глаза. Он изумлен безукоризненной четкостью и стройностью солдатских рядов. Конечно же, за отличной выучкой, за железным ритмом военного строя видны были плоды усилий полкового командира.

– Превосходно! Это как будто моя гвардия, – проговорил император, обратившись к стоявшему поблизости генералу Дибичу.

Перед Александром I так же четко прошли подтянутые солдаты бригады генерал-майора Сергея Волконского.

На лице императора видна усталость. Он подозревал, что Пестель и Волконский – члены тайной политической организации…

И Александр I решает позвать к себе Волконского и поговорить с ним.

Вот как описывает эту встречу и тот разговор в своих воспоминаниях сам Волконский:

«В октябре 1823 г. государь сделал смотр второй армии, и я, быв бригадным командиром в этой армии, был на этом смотру действующим лицом. Когда моя бригада прошла мимо царя, я, при начале ее шествия и в продолжение оного, по порядку службы должен был приостановиться неподалеку от государя, и когда последний взвод мой миновал, я уже поворачивал снова лошадь, как вдруг услышал призыв государя подъехать поближе к нему. Исполнив это, я услыхал следующие слова, им ко мне адресованные: „Я очень доволен вашей бригадой.. видны… следы ваших трудов. И, по-моему, гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей империи, в чем вы, извините меня, и толку не имеете“.

Этот разговор или, лучше сказать, выходка ко мне ясно доказывает, что царю уже тогда многое было известно о тайном обществе. Как никто не внял тому, что мне было сказано, – этого я не понимаю; ко мне посыпались поздравления по случаю беседы со мною царя, даже Киселев, когда после смотра я пришел к нему, мне сказал: «Ну, брат Сергей, твои дела, кажется, хороши! Государь долго с тобой говорил». А когда я ему сказал: «Но что говорил!» – и передал ему государевы слова, то Киселев меня спросил, что я намерен делать. «Подать в отставку!» – сказал я. «Нет, друг, напиши письмо государю, полное доверия к нему; он примет твое оправдание и, выслушав тебя, убедится, что ты оклеветан; отдай мне это письмо, я при докладе вручу его государю».

Я так и сделал, и, когда Киселев ему его вручил, государь, прочитав оное два раза, сказал: «Monsieur Serge меня не понял; я ему выразил, что пора ему остепениться, сойти с дурного пути, им прежде принятого, и что я вижу, что он это сделал. Мне кажется, что я проеду через его бригадную квартиру, пусть он там будет с почетным караулом, я там успокою его и исправлю то ошибочное впечатление, которое произвели на него мои слова…»

Вот истинный рассказ о том эпизоде моей жизни, о котором я так подробно распространился более для того, чтобы высказать, что многое о тайном обществе было известно государю и что сказанное им мне было предостерегательным намеком и мне, и моим сообщникам по тайному обществу».

Намек этот показывал, что Александр I следил за декабристами. В конце 1825 года царю посыпались доносы на Тайное общество. По этим доносам 13 декабря 1825 года был взят под арест Пестель…

Десять лет работал Павел Пестель над «Русской правдой». Это колоссальный памятник политической мысли, духовный синтез идеологии декабристов. «Русская правда» стала политической платформой Южного общества. Долго разыскивали ее царские жандармы. В ходе допросов выяснилось место, где она была скрыта. Ее разыскали на юге России. Дни и ночи скакали фельдъегери, чтобы доставить рукопись в Зимний дворец. Император бегло прочитал несколько страниц и махнул рукой. Рукопись почтительно забрали с его стола. И отправили на вечные времена в тайники государственных архивов.

Целых восемьдесят лет «Русская правда» была за семью печатями. Даже слова «Русская правда» никем и нигде не произносились, для многих они были как анафема.

Но известно, сколь относительно понятие «вечные времена». Повеяли новые ветры. В 1905 году грянула революция, а год спустя известный русский историк революционного движения в России П. Е. Щеголев сумел опубликовать «Русскую правду».

Перед взорами новых поколений предстал революционный проект переустройства крепостной России. Из глубин минувшего века зазвучал голос Павла Пестеля. Он говорит своим русским соплеменникам о необходимости свержения самодержавия, всей старой политической надстройки, введения демократических свобод. Он называет самодержавие «разъяренным зловластием». Он ратует за решительное уничтожение крепостничества («рабства крестьян»). Он пишет своим наклонным, красивым, со многими завитками и старинными атрибутами почерком:

«Русские были доныне несчастными жертвами зловластия предыдущих правительств и безжалостной, безрассудной, бессовестной корысти дворянского сословия!»

В своем труде Пестель рассуждал о настоящем деле как о прошлом. Он перешагнул свое время и шагал плечом к плечу со своими потомками.

«Русская правда» – это самый всеобъемлющий, самый радикальный проект дворян-революционеров.

Будущую конституцию России Пестель назвал «Русская правда» в честь древнего русского законодательного памятника Ярослава Мудрого. Таким образом Пестель стремился почтить память великой Древней Руси, возвеличить преемственность русской национальной традиции.

Ныне «Русская правда» хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции в деле под № 10 фонда декабристов.

Это довольно объемистая папка, содержащая 314 листов. В ней устав «Союза благоденствия» – «Зеленая книга», о которой мы уже рассказывали, – конституция Никиты Муравьева; но основное содержание этой папки – рукописи Павла Пестеля, различные редакции «Русской правды», проекты, политические заметки, рефераты, которые хронологически предшествуют основному конституционному проекту. Они имеют самую непосредственную, генетическую связь с «Русской правдой», могут нам объяснить многие идеи и рассуждения Пестеля, их зарождение и первопричины.

На первый взгляд это пестрое, невероятно разнообразное собрание. Но это все об одном и том же – будущем России. Здесь «Записка о Государственном правлении», «Государственный приказ Правосудия», наконец, сама «Русская правда».

Почерк Пестеля нельзя спутать ни с каким другим. Последние, окончательные варианты написаны каллиграфически, он даже рисовал в них начальные буквы, украшал страницы прямыми линиями, подчеркивал… Очень быстро читатель убеждается, что Пестель писал таким изысканным почерком только тогда, когда считал, что данная глава или раздел документа окончательно сформулированы. Остальные рукописи пестрят зачеркиваниями, поправками, вновь написанными абзацами. Там целые «этажи» дополнительных текстов.

Незадолго до восстания Пестель решает, что «Русская правда» должна быть спрятана в надежном месте. Он опасается, что в любой момент, вследствие предательства или по другой причине, его могут арестовать и произвести обыск в квартире.

Своим ближайшим помощникам и товарищам Пестель говорил:

– Если погибнет «Русская правда», погибнет и сама возможность революционных действий и установление нашей прочной власти. На другой день после победы мы должны будем подготовить и опубликовать манифест.

Ее решают спрятать в доме больного майора Мартынова в селе Немирово, в 30 верстах от города Тульчина.

Декабрист Николай Крюков взял «Русскую правду» и отправился в Немирово. Он попросил своего больного друга сохранить «собственные» его бумаги и книги.

Ноябрь месяц. Когда Крюков отправился в путь, он буквально разминулся по дороге с поручиком Николаем Заикиным, который спешил к Пестелю с большой новостью: Александр I на смертном одре. Князь Барятинский написал ему письмо во всех подробностях.

Пестель у себя дома вместе с декабристом Лорером. В дверь сильно постучали. Пестель опасается ареста. Но он спокойно открывает и, увидев Заикина, облегченно вздыхает и говорит Лореру:

– Нет! Это наш. А я каждую минуту жду, что меня схватят. – И после этого добавляет: – Пусть хватают. Теперь уже поздно!

Лорер тоже понимает, что, даже если арестуют Пестеля, ход событий уже не будет остановлен… Уже поздно!

Одна-единственная мысль тревожила Пестеля: «Русская правда» должна быть сохранена. Прежде чем отправить рукопись в Немирово, его верный денщик Савенко зашил ее в плотное крестьянское полотно. Пестель сделал надпись – «Логарифмы». Но Пестель все же беспокоился. Он опять послал Заикина к больному майору Мартынову забрать рукописи, чтобы передать их в Тульчин, в руки Барятинскому.

И целая группа декабристов начала активно действовать. Рукопись перестала быть просто увесистым пакетом, опасным «зарядом». Этот пакет – будущее их страны, он должен быть во что бы то ни стало сохранен, любой ценой! Ведь все они могут погибнуть, могут сложить головы в борьбе с самодержавием. Но законы будущего должны быть сохранены.

После арестов на десятках и сотнях страниц декабристы рассказывали, почему они так старались скрыть «Русскую правду». Они боролись за сохранение своей веры, единственной реальности заветного будущего.

Пестель чувствовал опасность, но никак не думал, что она исходит из его же полка. Капитан Майборода, который прокутил казенные полковые деньги, решил спастись… ценой предательства Тайного общества. Разумеется, ему простят финансовые махинации, если он откроет царю, какие заговорщики действуют в его армии!

Когда Пестель отправлял свои рукописи в Тульчин, Майборода писал свой донос царю.

Донос отправлен на высочайшее имя. Сложен и долог его путь из кабинета генерала Л. О. Рота, командира 3-го корпуса, в котором служил Пестель, до императорской резиденции в Таганроге…

12 декабря декабрист Барятинский направляет из Тульчина тайное письмо для Пестеля, в котором сообщает: «Прибыл генерал Чернышев с какой-то подозрительной и секретной миссией; генералы Витгенштейн и Киселев уединились для конфиденциального совещания».

Пестель, прочитав это известие, вместе с Н. И. Лорером начинают жечь все компрометирующие бумаги. Тщательно проверяют все ящики столов и шкафов, уничтожают все, что может бросить тень и на других.

Пестель получает официальный приказ явиться в Тульчин. Предстоящий его арест тщательно маскируется. Такие указания даны генералу Кладищеву и полковнику Аврамову.

Пестель направляется в Тульчин, но перед самым городом его встречает конный взвод…

Его арестовывают, и он передает шпагу дежурному генералу Байкову.

Начинается тщательнейший обыск на квартире Пестеля. Присутствуют генералы Чернышев и Киселев. Майборода уверенной походкой сопровождает их по комнатам.

Он указывает жестом на какой-то шкаф с книгами и заявляет:

– Вот здесь хранится конституция!

Обшаривается каждый ящик, каждая полка. Пролистывают каждую книгу… Простукивают днища столов, разбирают кресла.

Нет ничего.

Майборода замечает презрительные взгляды генералов. Он уже побледнел от ужаса. Важнейшей улики, опаснейшего документа, за который ему простили бы все, нигде не обнаружено. Арестовывают преданнейшего человека Пестелю, его денщика Савенко.

С ним нечего церемониться. Его жестоко избивают – господа хотят знать, куда спрятал полковник Пестель целую кипу бумаг. Куда?

Савенко качает головой. Ничего не знает. Полковник часто сжигал в камине письма, бумаги. Иногда и он помогал ему в этом. Бросал в огонь тугие пачки бумаг. Что там было – не знает.

И где же в самом деле эта «Русская правда»?

Поручик Заикин передал по приказу Пестеля тугой пакет, зашитый в белое полотно и с надписью «Логарифмы», декабристу Барятинскому. Последний решает, что этот пакет он может лучше всего спрятать в селе Кирнасовка, в доме поручиков-декабристов братьев Бобрищевых-Пушкиных.

Николай Заикин отправляется в село. 5 декабря он передает пакет братьям. Отыскали клеенку, обернули в нее еще раз содержимое и зарыли в подвале дома. Барятинский сказал Савенко:

– Передай полковнику Пестелю, что все бумаги спрятаны.

Савенко знал все: кто организовал и устроил тайник, где искать бумаги. Но никого и ничего не выдал.

Но арест Пестеля все меняет. Руководитель Тайного общества генерал Юшневский, как первый помощник Пестеля, решает: «Русская правда» должна быть уничтожена! Она не должна попасть в руки врага. Она может стоить головы Пестелю.

В село Кирнасовка прискакал задыхающийся поручик Аврамов. Он ворвался в дом братьев Бобрищевых-Пушкиных и заявил:

– Я от Юшневского: немедленно сожгите бумаги Пестеля!

Братья ахнули:

– Господи! Как можно сжечь такие бумаги! Уговори их, что не следует сжигать.

Доктор Вольф мечется по всему Тульчину. Он также в крайней тревоге. И быстро доводит до товарищей приказ генерала Юшневского: «Уничтожить „Русскую правду“!»

А в это время происходят массовые аресты. Показания арестованных декабристов выявляют все новые и новые имена.

Оставшиеся на воле решают не уничтожить, а спрятать «Русскую правду» в более надежное место. Таково решение Заикина, братьев Бобрищевых-Пушкиных и поручика Аврамова. Уже арестован Барятинский. Уже арестовали и Крюкова. Скоро дойдет очередь и до них.

Извлекают пакет из подвала дома. Ночью отправляются в поле и отыскивают подходящее место, где его можно укрыть. Такое место находят и запоминают – глубокий ров, деревья. Разбрасывают снег и разрывают замерзший грунт.

От снежной белизны ночь светла. Они действуют энергично, с заметной тревогой и волнением.

Копают. Земля словно гранит. Николай Бобрищев-Пушкин совсем задыхается, но споро орудует лопатой. «Русскую правду» надо спасти.

Он говорит брату:

– Только бы никто не видел, что мы здесь делаем ночью. Ведь могут заподозрить, что прячем деньги или золото. Потом придут и все выроют. А найдя лишь бумаги, в остервенении уничтожат и сожгут их.

Копают…

0

8

14 декабря

Придворный историк Н. К. Шильдер писал: «25 июня 1796 года великая княгиня Мария Федоровна в Царском Селе родила сына. Туда немедленно прибыла царствующая императрица Екатерина II, чтобы увидеть своего внука».

Как явствует из записок придворной дамы Шарлотты Ливен, августейшая бабушка была поражена богатырским видом и красотой младенца, которого тут же благословила.

Как и подобало члену царской фамилии, о его рождении оповестили орудийными залпами. Зазвонили величественные колокола православных соборов и монастырей, церквей и костелов. В царском дворце был устроен торжественный обед, на котором присутствовали 64 наиболее высокопоставленных лица империи. Трапеза изумила всех: подавались самые изысканные блюда на новом фарфоровом сервизе, специально изготовленном в Мейсене. На нежно-розовой фарфоровой поверхности золотом были изящно выписаны вензеля императрицы.

А в соседних царских покоях стоял крик новорожденного Николая. Капризная Екатерина II любила и баловала своего внука. Как и можно было ожидать от гордой бабушки, она писала в своем дневнике: «Голос его басовитый и звучит удивительно. Ростом один аршин, а его руки немного меньше моих. Впервые в жизни вижу такого рыцаря».

Этот «рыцарь» по стечению обстоятельств опередит брата Константина, вопреки закону о престолонаследии займет царский трон. День его восшествия на престол декабристы избрали днем восстания. Так день 14 декабря 1825 года вошел не только в летопись царствований на русском троне, но и в летопись мировых революций и антиправительственных выступлений и восстаний. Николай I вошел в историю как палач своего народа.

Но возвратимся назад, в то далекое время 1796 года, когда гордой и абсолютной властительницей России была Екатерина П. Сколь тяжелым и, казалось, вечным был твердый кулак этой толстоватой немки! Вокруг нее толпились угодники, льстецы, придворные интриганы, лжецы с заискивающими взглядами и согнутыми спинами, бывшие и преуспевающие фавориты, делившие власть, имущество, обширные земли, несметные богатства и человеческие души. «Просвещенная» Екатерина нежилась в благоухании ласкательных прозвищ и эпитетов. Они щедро связывали ее с одухотворенностью, интеллектуализмом, книгами и прогрессом. Но достаточно чуть глубже заглянуть в ее эпоху, как перед нашим возмущенным взором предстанет мученический образ Радищева. С сомкнутыми устами и скованными руками, он – первая жертва «просвещенной» императрицы…

Но в 1796 году, когда родился третий внук Екатерины II, берется за перо сам великий писатель и поэт русской земли, непревзойденный Гавриил Державин и слагает в его честь большую оду. И спустя 29 лет она, увы, написанная по высочайшему повелению, воспринимается уже как некое пророчество.

Будущий русский император рос и жил довольно скучно. Можно даже сказать, был малозаметным среди обитателей царского дворца. Никто не мог предполагать, что этот вспыльчивый и крикливый царский отпрыск, обожавший военщину, эполеты и парады, впоследствии станет императором.

Увы, этот вздорный и злобный недоросль стал русским императором! Его царствование началось с крови. А с его смертью завершилась 30-летняя полоса тяжелого рабства русского народа.

Стоит бросить беглый взгляд на годы жизни Николая I, предшествовавшие восшествию его на престол. Этот взгляд необходим, чтобы лучше уяснить, как народилась эта жестокая и деспотичная власть. Наконец, понять, откуда шло это его презрение к просвещению, эта ненависть к приобщению, более того, жажде культуры и просвещения.

Придворный летописец Шильдер почти с благоговением писал биографии будущих императоров Александра I и Николая I. Его многочисленные книги испещрены и заполнены сентиментальными царскими письмами и умильными воспоминаниями. В своих многотомных описаниях царей он оставил удивительное собрание дифирамбов в прославление царского двора. Однако и он сообщает некоторые нелестные детали детства Николая I.

Существовавшая тогда система воспитания отличалась своей суровостью, и телесные наказания при этом играли большую роль. Однако и такими мерами напрасно пытались обуздать и исправить склонность к взрывной вспыльчивости и упрямство характера Николая Павловича, пишет Шильдер. Применяемые в детстве педагогические методы принесли и другие печальные результаты: они, без сомнения, повлияли на мировоззрение будущего венценосца, который впоследствии применил те же суровые методы в деле воспитания подрастающего поколения. В общем, император Николай I сам откровенно признавался, что он и его брат получили недостаточное образование.

Николай рос под присмотром целой свиты учителей, воспитателей, гувернеров и князей. Шильдер называл это «воспитательным хаосом». Но все эти люди вели подробнейшие дневники, официальные записи в классной тетради, где каждый день давались отчеты об успехах и поведении царских детей. Удивительно, в тех записях и дневниках отсутствуют какие бы то ни было похвалы. В них лишь объективные оценки царских особ. Воспитатели показывали свои записи императору и императрице, и они по ним могли следить за развитием великих князей.

Вот что, например, можно прочесть там: «Во все свои поступки он вносит весьма много жестокости или все свои игры почти всегда завершает тем, что причиняет боль самому себе или другим».

Наступила аракчеевщина. Солдат, проявивший чудеса храбрости в войне против нашествия Наполеона, был принужден сумасбродством Аракчеева отбивать шаг и выделывать немыслимые экзерсисы. Сошлемся на записки генерала И. Ф. Паскевича о том времени.

«Я насаждал строжайшую дисциплину, – писал он, – но не допускал трюкачества с носками и коленями солдат. Но что могли поделать мы, дивизионные генералы, когда фельдмаршал[10], например, припадал к земле, чтобы проверить, насколько выровнены носки в строю гренадеров?»

Муштру и показные парады в армии резко осуждал и Д. В. Давыдов – знаменитый герой-партизан Отечественной войны 1812 года.

«Для лиц, которые одарены возвышенными взглядами, любовью к просвещению, истинным пониманием, – писал он, – военная профессия состоит лишь в непосильном педантизме, убивающем любую умственную деятельность, в сплошной муштре. Совершенное владение амуницией, правилами действий пальцами… и приемами применения оружия, которыми занимаются все наши фронтовые генералы и офицеры, служит для них источниками глубочайшего поэтического наслаждения. Именно поэтому ряды армии постепенно заполняются лишь грубыми невеждами, которые с радостью посвящают свою жизнь мелкой зубрежке уставов. Ибо только знание их дает полное право командовать различными подразделениями войск. Но, боже милостивый, как много стало генералов и офицеров, у которых начисто убито стремление к образованию!»

В царствование Александра I Николай занимал пост генерал-инспектора инженерных войск. Восемь лет Николай терпел немало унижений, снося насмешливые взгляды блистательных, надменных и хорошо знающих свое дело генералов из самой высокой элиты. Николай чувствовал некое пренебрежение и даже презрение со стороны сановной знати, когда он заседал в Государственном совете, куда по обычаю назначали великих князей.

Александр I не только держал в тени своего младшего брата. Он не делился с Николаем ни одной государственной тайной, не знакомил ни с одним сколь-нибудь важным документом или специальным докладом. О существовании тайных обществ декабристов, например, Александр знал давно. Но он ни разу не поделился об этом ни с одним членом царской семьи.

По настоянию Аракчеева 17 июля 1825 года император принял в Каменноостровском дворце унтер-офицера И. В. Шервуда. Эта встреча подробно описана многими историческими лицами. Она зафиксирована не только в мемуарах, но и в официальных документах. Историки считают ее первым серьезным сигналом императору, что в некоторых полках 1-й и 2-й армий существовал «заговор против спокойствия России и лично против императора Александра».

Встреча (назовем его полным именем) Ивана Васильевича Шервуда с императором была не только актом предательства декабристов и слежки секретных агентов за Тайным обществом. Эта встреча свидетельствует об отвращении и открытом презрении самого Александра I к собственным агентам. Более того, он предоставил Аракчееву, графу И. О. Витту и другим высшим чиновникам и сановникам возможность и право самим заниматься и следить за деятельностью тайных обществ. Но при этом он отказался отдать распоряжение об аресте или преследовании его членов[11].

В архивах хранятся рапорты графа Витта. И снова встречаем необъяснимое поручение Александра I использовать секретных агентов графа Витта лишь для слежки и наблюдения за губерниями Киева, Одессы, Подолии. «Его Величество, – говорится в одном из официальных документов, – соблаговолил решить использовать агентов, которые известны лишь ему. По всем вопросам, относящимся к этому делу, докладывать единственно Его Величеству, и все решения надлежит получать единственно лично от государя императора».

О тайных обществах Александр I впервые узнал еще в 1819 году. Целых шесть лет он знал имена некоторых заговорщиков. И ни одного приказа об аресте, ни одного замечания, кроме приведенного выше разговора с Сергеем Волконским[12].

Николай, брат императора, не занимается политикой. Его более всего занимает барабанная дробь, забавляют военные парады, упражнения. В большой политике, в сложной внутренней обстановке он не только не смыслит, но и не осведомлен об этом.

Унтер-офицер Шервуд узнал о тайных обществах декабристов от прапорщика Нежинского конноегерского полка Ф. Ф. Вадковского, которого перевели в армию в наказание за «дерзкие разговоры». Вадковский неосторожно, по неопытности рассказал доносчику о существовании Тайного общества, показал Шервуду свою скрипку, утверждая, что в ней находится список с именами членов общества.

Глаза Шервуда лихорадочно заблестели. Вот как можно сделать карьеру, обрести богатство. Вот как можно, наконец, получить титул от милостивого государя императора!

Граф Аракчеев принял доносчика. Еще одна нить заговора в его руках. Он садится и пишет письмо Александру I:

«Батюшка Ваше Величество, всеподданнейше доношу Вашему императорскому Величеству, что унтер-офицер Шервуд объявил мне, что он имеет донести Вашему Величеству касающееся до армии будто бы о каком-то заговоре, которое он не намерен никому более открыть, как лично Вашему Величеству. Вашего императорского Величества верноподданный граф Аракчеев».

Александр I полагал, что Шервуд является агентом тайной полиции графа Витта. О самом графе в Петербурге ходили разные слухи. Лично великий князь Константин, брат императора, предупреждал Александра: «Витт – это такой негодяй, которого свет еще не производил!»

Ходили слухи, что несколько миллионов рублей из государственной казны осели в бездонных карманах графа. Чтобы оправдаться в глазах общества, он использовал любой повод оказать личную услугу императору, только бы забыли и простили его финансовые махинации. Он стал искать связей с Тайным обществом декабристов, чтобы вступить в его члены. Начиная эту двойную игру, граф Витт рассчитывал приобрести доверие как декабристов, так и императора.

…Император обедал во дворце. Лакей приблизился к столу и на серебряном подносе подал карточку с именами Шервуда и генерал-майора Клейнмихеля. Александр I взглянул и спокойно приказал:

– Пусть подождут.

Придворные наблюдали, как он вяло разговаривал с приближенными. Затем встал. Поклонился и вышел в приемную. Там кивнул головой генералу и, не взглянув на Шервуда, сказал:

– В мой кабинет.

И пошел впереди. Шервуд засеменил вслед за императором.

В кабинете было прохладно. Дверь плотно прикрыта. Император сел за свой стол. Было тихо. Шервуд застыл в ожидании.

– Что ты хотел мне сказать? – спросил император. Он говорил на «ты» со своими подданными.

– Я считаю, государь, что против спокойствия России и Вашего императорского Величества существует заговор.

– Почему так думаешь?

Александр I задал вопрос и только теперь едва взглянул на Шервуда. Казалось, только этого вопроса и ожидал Шервуд, чтобы разразиться потоком подробностей. Он начал с того, как подслушал за дверью один разговор между Ф. Ф. Вадковским и графом С. Булгари. Вадковский говорил о необходимости в России ввести конституцию. Граф Булгари смеялся и повторял:

– Как, для русских медведей конституция? Ты с ума сошел. Забыл, какую династию имеем?

– Сумеем справиться и с нею, – заявил Вадковский. Шервуд сделал театральную паузу. Затем продолжал:

– Простите, Ваше Величество. Просто страшно выговорить.

– Ничего, говори.

Император второй раз бросил взгляд на посетителя. Лицо Шервуда побледнело от волнения, на лбу выступил пот.

Александр с отвращением отвел взгляд. Для него Шервуд просто плебей. Сейчас он лепечет и бормочет, говорит и говорит о страшной правде: все, все царское семейство… собираются… погубить!

Шервуд доверительно перешел на шепот. Затем отходит дальше и рассказывает о своих собственных открытиях: генерал Витт совершенно двуличный человек, а генерал Киселев – покровитель главного бунтовщика Пестеля. Все министры, даже сам Аракчеев, имеют свои мысли и коварные планы, свою вражду к императору.

Шервуд от напряжения вытаращил глаза. Горло у него пересохло. Он ждет решения императора.

Александр I встает. Аудиенция завершена. Шервуд выходит с поклонами. Несколько позже он узнает, что ему дают годичный отпуск для слежки за тайными обществами. 20 сентября он должен явиться на почтовую станцию в городе Карачев Орловской губернии и ждать там посланца графа Аракчеева для передачи ему нового доноса.

Но по воле случая эта встреча не состоялась. 20 сентября Шервуд прибыл на назначенную почтовую станцию. Он сжимал за пазухой пространный отчет с новыми подробностями о тайных обществах. Густо исписанные страницы рассказывали о новых словоизлияниях Вадковского, содержали информацию о тайных обществах в Одессе и Курске.

Но фельдъегерь графа Аракчеева не прибыл. Не прибыл, потому что всесильный временщик «погрузился» в скорбь. Принадлежавшие ему крепостные крестьяне убили его любовницу Настасью Федоровну Минкину, жестокую и надменную «домоправительницу», истязавшую и терроризировавшую крепостных крестьян с бешеной, сатанинской злобой.

Императору поступают доносы о заговоре из нескольких источников: от коллежского советника в отставке Александра Бошняка и от капитана Вятского пехотного полка Аркадия Майбороды. Донос последнего поступил уже после смерти императора.

17 ноября 1825 года императрица Мария Федоровна получила сообщение из Таганрога, что император благополучно туда прибыл. Письмо написано самим Александром I, так что во дворце в Петербурге никто не беспокоится. А 22 ноября приходит бюллетень о том, что император серьезно заболел. Врач Виллие пишет, что лихорадка усиливается, развивается кризис с крайне угрожающими последствиями. Пять дней спустя в Петербург из Таганрога поступило секретное донесение, что император по совету приближенных уже принял причастие. Барон Дибич сообщал, что состояние императора крайне опасное.

Но кто будет новым императором России?

На первый взгляд вроде бы не существовало ни проблем, ни трудностей. После Александра I (у которого не было детей) по закону о престолонаследии престол переходил к его брату Константину. В то время Константин находился в Польше. В 1820 году он развелся со своей женой и вступил в морганатический брак с польской дворянкой Иоанной Грудзинской. Он много раз заявлял и императору, и всем приближенным, что не имеет ни малейшего желания и намерения царствовать и править Россией.

Вот как описывал некоторое время спустя тогдашние события сам Николай I:

«25 ноября, вечером, около шести часов, я играл с детьми, когда неожиданно пришли ко мне и сообщили, что военный генерал-губернатор граф Милорадович приехал во дворец, просит принять его. Сразу же вышел к нему и застал его нервно шагавшим в приемной с носовым платком в руке и со слезами на глазах. Взглянув на него, я в тревоге спросил: „Что угодно, Михаил Андреевич? Что такое случилось?“ И он мне ответил: „Есть одна ужасная новость“. Я пригласил его в кабинет, и там он зарыдал и передал мне письмо князя Волконского и Дибича, проговорив при этом: “Император умирает. Надежды почти никакой”».

…Когда-то любили писать письма, вели подробные дневники, писали заметки, воспоминания. Делали детальные описания событий, переписывали все это по нескольку раз набело. Благодаря этой эпистолярной аккуратности сегодня мы можем узнать многое из того, что при других условиях навсегда бы исчезло, ушло бы вместе со своим временем.

Писать и рассказывать о себе любил и Николай. Более того. Он вел аккуратную статистику своих дел и описывал каждое событие, каждый день. Давайте же продолжим чтение его воспоминаний. Узнав о смерти Александра I, он написал:

«Дверь в переднюю была стеклянная, и мы условились, что, если приедет курьер из Таганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знать. Только что после обедни начался молебен, как камердинер Гримм подал мне знак. Я незаметно вышел и в бывшей библиотеке прусского короля увидел графа Милорадовича. По его лицу я уже догадался, что роковая весть пришла. Он мне сказал: „Все свершилось, теперь проявите мужество, подайте пример“. Я опустился на стул, силы меня покинули».

Но этот, очевидно, глубоко скорбевший великий князь весьма быстро пришел в себя. Он решает немедленно предпринять верноподданический жест: пошел во дворцовую церковь, попросил принести ему Евангелие и произнес клятву в верности новому императору Константину. Николай немедля подписал и присяжный лист в верности своему старшему брату[13].

Члены Государственного совета собираются на чрезвычайное заседание. Князь А. Н. Голицын сообщает, что Николай уже принес присягу верности новому императору Константину.

Долго все ахали в восторге: Николай не претендует на престол. Говорили, однако, что существует секретный документ, который хранится в личных бумагах покойного Александра I. В нем якобы Константин лично и официально сообщал Александру, что не желает царствовать. Некоторые стали настаивать на предъявлении этого документа. И все же министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский заявил, что не имеет намерения вскрывать этот документ. И добавил по-французски: «Мертвые не имеют воли…» Тем самым он как бы намекал, что, если даже Александр I и решил передать престол своему младшему брату Николаю, уже нет возможности выслушать его волю.

В Варшаву отправлена специальная карета с флигель-адъютантами. Они везут официальные письма, в которых сообщается Константину, что он – император России.

В Москве и в Петербурге никому и в голову не могло прийти, что законный наследник престола Константин прочтет письма, примет посланных флигель-адъютантов и… откажется от престола.

А тем временем в Москве ходило много всяких слухов, с самыми различными подробностями и домыслами… 28 ноября все уже знали о смерти Александра I.

30 ноября в Москве была принесена присяга на верность новому императору Константину.

Взоры всех были обращены к Варшаве.

А там личный посланник императорского дворца Николай Новосильцев почтительно ожидал слова Константина.

– Какие будут ваши распоряжения, Ваше Величество? – спросил он.

Константин ответил:

– Не называйте меня титулом, который мне не принадлежит.

И подробно разъяснил, что отказался от престола еще в 1822 году и не желает управлять страной. Императором будет Николай.

Новосильцев, едва скрывая удивление, снова обратился к Константину – «Ваше Величество».

– В последний раз вас прошу, перестаньте и запомните, – сердито проговорил Константин, – теперь одним-единственным законным государем императором является Николай.

Личный адъютант Константина Павел Колзаков выступил вперед и сказал:

– Ваше императорское Величество, Россия еще не сгинула и приветствует…

– Замолчите! – резко оборвал его Константин. – Как вы смеете говорить такие слова! Кто вам дал право решать дела, которые никак вас не касаются? Понимаете ли, о чем идет речь? Знаете ли, что за эти слова вас сошлют в Сибирь и закуют в цепи? Немедленно сдайте шпагу и отправляйтесь под арест!

Блестящая свита онемела. Официальные письма лежали разбросанными на столе. Рассерженный Константин вышел.

Несколько позже он письменно подтвердит свой официальный отказ от престола в пользу младшего брата Николая.

Всю ночь великий князь Константин работал над своим ответом в Петербург, написав ряд писем и документов: длинное объяснительное письмо матери, князю Петру Волконскому, своему брату великому князю Николаю, барону Дибичу. Все эти секретные послания он вручает в руки младшему брату Михаилу и велит ему немедленно отправиться в Петербург.

Когда карета тронулась, Константин облегченно вздохнул. Слава богу, кажется, все уладится.

Но каково было удивление Константина, когда несколько дней спустя пришло известие из Петербурга, что там все до единого присягнули в верности именно ему – и отдельные воинские части, и Сенат, и Государственный совет.

Константин, таким образом, стал императором России.

Снова он всю ночь провел за написанием секретных писем и составлением документов, а утром приказал личному адъютанту Николая Лазареву быстро отправиться в Петербург и доставить его ответ Государственному совету и Николаю.

Вот этот ответ Константина:

«Ваш адъютант, любезный Николай, мне вручил по прибытии сюда Ваше письмо, – пишет он своему брату. – Я его прочел с острой болью и печалью. Мое решение непоколебимо. Вашего предложения прибыть как можно скорее не могу принять, и я сообщаю Вам, что устраняюсь еще дальше…»

Князю Лопухину он направил другое официальное письмо, в котором резко осуждал Государственный совет, что тот присягнул ему в верности. Он назвал присягу незаконной, так как она дана без его знания и согласия….

В Петербурге все эти послания читают с нескрываемым ужасом. Все они написаны в таком тоне, в таких резких выражениях, что не могут быть опубликованы или распространены.

Началась истинная трагикомедия. Россия остается без императора: провозглашенный императором Константин угрожает Сибирью каждому, кто его называет императором.

Постепенно в Зимнем дворце поняли, что Константин не прибудет в столицу. Перестали поступать от него и письма. Законный русский император Константин скрывается и молчит.

Создалось небывалое в истории России междуцарствие… Великий князь Николай сидит в Зимнем дворце и не осмеливается выйти. Проходят бесконечные заседания Государственного совета, консультации, бесплодные словопрения. А со всех концов России поступают сообщения, что армия приносит присягу верности Константину.

Наконец население оповещают, что великий князь Михаил вернулся из Варшавы и что Его Величество государь император Константин Павлович пребывает в добром здравии.

Во дворце полагали, что эта успокоительная весть на некоторое время удовлетворит всех, кто удивлялся, где же не вступивший на престол царь и почему не возвращается в столицу.

В кармане генерала Дибича спрятано особенно важное письмо, о содержании которого он ни с кем не смеет поделиться. Написал ему генерал-майор князь Горчаков, который препровождает на имя императора письмо от некоего капитана Майбороды, состоящего на службе в Вятском пехотном полку под командованием полковника Пестеля.

По этому поводу генерал Дибич писал, что капитан Майборода сообщал в своем письме о давнем подозрении на своего полкового командира, полковника Пестеля, в незаконных связях с целью нарушения общественного спокойствия. И чтобы обо всем лучше разузнать, он сделал вид согласного во всем и таким образом открыл, что уже более десяти лет в России существует «общество либералов», которое численно все время возрастает… В том же письме Майборода просил разрешить ему предстать перед императором. Он считает, что его жизнь в опасности, и не смеет сказать всего, что знает, своему начальству…

Дибич не успел показать письмо императору: Александр I умер, а новый император Константин все еще в

Варшаве. Тогда генерал Дибич решает направить донесение об этом Николаю.

Великий князь прочитал донесение и сразу понял, что в его руках сообщение о страшном заговоре. Николай ломал голову – к кому обратиться за советом. В конце концов решил довериться петербургскому генерал-губернатору графу М. А. Милорадовичу и князю А. Н. Голицыну. Вызвал их в Зимний дворец и ознакомил с донесением. Генерал Дибич уже имел на руках приказ покойного императора Александра I об аресте князя Волконского и полковника Пестеля. Было решено проверить все упоминавшиеся в доносе лица, а именно: Свистунова, графа Захара Чернышева, Никиту Муравьева… В тот же день Николай отвечает генералу Дибичу:

«Полковник Фредерике прибыл этим утром в семь часов и вручил мне три пакета от Вас, любезный Иван Иванович, адресованные на имя императора. Я еще не являюсь государем, но уже должен поступать как государь, так как с часу на час жду позволения Константина Павловича занять его место… Я вскрыл пакеты и в Вашем докладе узнал об ужасном деле, но это меня не испугало, так как готов на все. Мой долг, не теряя ни минуты, приступить к делу для общего блага. Вот почему приступаю к мерам, которые предпринимаем».

Затем следуют целые страницы с пространными, бесконечными объяснениями, предположениями и сообщениями. Николай считал, что центр заговора находится в Одессе. Необходимо быстрее получить разрешение вдовы Александра I, чтобы открыть личный кабинет покойного императора и просмотреть все его бумаги.

Пока он писал это письмо, прибыл специальный посланник от Константина. Николаю вручают новый пакет с письмами. Обрадованный окончательным отказом Константина занять престол, он не смог удержаться и добавил: «Как вскрыл письмо от своего брата, – пишет Николай Дибичу, – уже в первых строках убедился, что участь моя решена».

Генералу Дибичу писал фактически новый император России.

Николай тут же принялся еще за одно письмо – Петру Михайловичу Волконскому. «Воля бога и воля брата моего, – писал он, – обязывают меня; 14 декабря я буду либо государем, либо мертвым. То, что происходит со мной, невозможно описать. Вы было смилостивились надо мной. Да, мы все несчастны, но нет более несчастного человека, чем я. Да будет воля божия!»

В тот же день, 12 декабря 1825 года, произошло еще одно событие, которое потрясло Николая. В девять часов вечера в Зимний дворец явился 22-летний молодой человек. Это был адъютант генерала Бистрома, командовавшего гвардейской пехотой. Подпоручик Яков Иванович Ростовцев доложил дежурному генералу во дворце, что должен явиться к великому князю Николаю, чтобы лично вручить пакет якобы от генерала Бистрома.

Николай взял пакет у дежурного офицера и направился в свой кабинет. Распечатал его и прочитал следующую записку: «Ваше императорское Высочество! Всемилостивейший государь! Три дня тщетно искал я случая встретить Вас наедине, наконец принял дерзость написать к Вам. В продолжение четырех лет с сердечным удовольствием замечал я Ваше расположение ко мне…»

Далее в своей записке Ростовцев сообщал Николаю о существовании заговора против династии, о подготовке восстания членами Тайного общества. Проходит несколько минут… Ростовцев стоит навытяжку при дежурном офицере и ждет… Он предал своих самых близких друзей, предал своего кумира Рылеева, донес о заговоре.

Правда, Ростовцев не назвал ни одного имени в своей записке. Он лишь предупреждал Николая, что если вновь будут выведены войска, чтобы присягнуть в верности Николаю, то начнется бунт.

Прошло довольно много времени, наконец дверь растворилась и вышел Николай. Он обнял Ростовцева, предложил ему дружбу, спросил, какой награды желает.

Но время неумолимо идет. Николай не имеет возможности для пространных сентиментальных разговоров. Он спешит скорее написать манифест о своем восшествии на престол. Необходимо созвать заседание Государственного совета. Необходимо огласить манифест и подписать его перед членами Государственного совета.

В воспоминаниях будущего императора читаем об этом: «Я приблизился к столу, сел на главное место и сказал: „Я выполняю волю брата Константина Павловича“. И вслед затем начал читать манифест о моем восшествии на престол. Все встали со своих мест, и я также. Все слушали с глубоким вниманием и, когда я закончил читать, глубоко мне поклонились, при этом отличился Н. С. Мордвинов, который стоял прямо против меня. Он первым встал и ниже всех стал кланяться, что мне показалось довольно странным».

Но вернемся к предыдущим событиям и вновь взглянем на записку Ростовцева, который предупреждал Николая, что можно ожидать недовольства и брожения в войсках… 22-летний подпоручик дружен с поручиком князем Е. П. Оболенским, также адъютантом в штабе гвардейской пехоты при генерале Бистроме. Несколько вечеров подряд Ростовцев встречал у князя Оболенского в гостях Трубецкого и поэта Рылеева. И всякий раз

Оболенский просил его покинуть дом, так как предстояли частные разговоры по важным делам.

«Хорошо зная безмерное честолюбие и сильную ненависть князя Оболенского и Рылеева к великому князю и, в конце концов, видя их беспокойство, смущение и непрерывные совещания, которые не предвещали ничего хорошего, я откровенно не знал, что делать, – пишет в своих воспоминаниях Ростовцев. – Никогда не было более подходящего случая к недовольству. Мысль о несчастье, которое может ожидать Россию, не давала мне покоя: я забыл еду и сон. Наконец 9 декабря отправился к Оболенскому и сказал ему: “Великодушный князь, нынешнее положение России меня пугает. Прости меня, но я подозреваю тебя, что имеете злые намерения против правительства. Дай бог, если я ошибаюсь”».

Князь Оболенский попытался было продолжать разговор, отвечая уклончиво, но неожиданно его вызвал генерал Бистром, и разговор прервался. На следующий день Оболенский сам нашел Ростовцева и сказал ему:

– Любезный друг, не воспринимай слова за дела. Все это пустое. Бог милостив. Ничего не может случиться.

– Ну, а все-таки, расскажи мне о ваших планах, – продолжал настаивать Ростовцев.

– Я не имею права тебе что-нибудь рассказывать.

– Что-то недоброе тебя угнетает, Евгений, но я тебя спасу даже вопреки твоей воле. Исполню свой долг добропорядочного подданного и еще сегодня сообщу Николаю Павловичу о недовольстве. Случится ли что-нибудь или нет, но я сделаю это.

Два дня спустя после этого разговора Ростовцев снова пошел в гости к Оболенскому, где застал более двадцати человек офицеров, среди которых единственным гражданским лицом был Рылеев. Эта встреча такого множества офицеров, которые с приходом Ростовцева стали перешептываться друг с другом, окончательно рассеяла все его колебания. В тот же вечер он написал письмо Николаю.

0

9

Но Ростовцев имел свои понятия о чести. Он сделал копию со своего письма к Николаю и на другое утро, 13 декабря, вновь отправился к Оболенскому. Там опять был Рылеев.

С некоторой торжественностью Ростовцев остановился в дверях и произнес чуть ли не речь. Он сообщил, что уже вручил в руки Николаю предупреждение о готовящемся бунте. Присутствовавшие слушали его внимательно, но ничего не говорили. Он подал им копию письма. Рылеев его взял и стал громко читать… Оба декабриста сильно побледнели.

Оболенский возмущенно спросил:

– Откуда и как ты решил, что мы готовим бунт? Ты злоупотребил моим доверием и изменил дружбе. Великий князь знает о либералах и один по одному всех переловит. Ты же должен умереть прежде других и, таким образом, станешь первой жертвой.

Рылеев же бросился к Ростовцеву, горячо его обнял и сказал:

– Нет, Оболенский! Ростовцев не виноват, что думает не так, как мы! Не спорю, что он злоупотребил твоим доверием. Но какое ты имел право быть излишне откровенным? Он поступил так, как ему подсказывала совесть, жертвовал своей жизнью, когда шел к великому князю, а теперь вновь рискует своей жизнью, придя к нам. Ты должен его обнять как одного из благороднейших людей.

Оболенский подошел к Ростовцеву, обнял его и прошептал побледневшими устами:

– Да, я его обнимаю. Но хотел бы задушить в своих объятиях.

Перед молодыми революционерами стояла страшная дилемма: дворец знал, что готовится бунт. В руках декабристов было и доказательство – письмо Ростовцева к Николаю.

Н. А. Бестужев выслушал тревожный рассказ Рылеева и Оболенского и сказал:

– Это письмо никому не показывайте. Нужно действовать! Лучше будет, если нас арестуют на площади, чем дома в постели. Лучше пусть узнают люди, за что мы погибли, чем будут удивляться нашим незаметным исчезновениям из общества и если никто не узнает, где мы и за что погибли.

Рылеев с восторгом одобрил эти слова.

– Наша судьба уже решена! – воскликнул он. – Я уверен, что погибнем, но наш пример будет жить. Принесем же себя в жертву во имя будущей свободы Отечества.

Итак, решено: восстание!

Штабом предстоящего восстания стал дом Кондратия Рылеева. Целыми днями здесь толпятся офицеры. Приходят декабристы с последними новостями из дворца, из полков, морских экипажей.

Сергей Трубецкой тих и задумчив. Правда, он никогда не отличался пылкостью характера. Зато Рылеев прямо горит от восторга; он простужен, у него болит горло, но он не может оставаться в постели.

С лихорадочно горящими глазами он спрашивает у своих товарищей:

– Решим же?! Решим вопрос с императором?!

Выдвигаются различные предложения:

– Арестуем его и продержим в заключении до опубликования Манифеста.

Штейнгель пишет вступление к Манифесту, предлагая такой текст:

«Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставя Россию в бедственном положении. В завещании своем наследие престола он предоставил Николаю Павловичу. Но великий князь отказался, объявив себя к тому не готовым, и первый присягнул императору Константину I. Ныне же получено известие, что цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа».

– Судьбу царской семьи должно решить Учредительное собрание. Если это собрание постановит, чтобы Россия стала республикой, то судьба Романовых решится законным путем. Если же будет сочтено сохранить монархический строй, то новому императору будет предоставлена лишь исполнительная власть, – говорил Трубецкой. Но тут же он быстро добавил, что этими словами он хочет лишь напомнить, что первым их шагом не должно быть цареубийство.

Здесь вмешиваются молодые Рылеев, Оболенский, Александр Бестужев, которые давно спорят и отвергают общие слова.

– Дворец должен оставаться священным местом! Если солдат станет распоряжаться там, тогда уже и сам черт его не остановит! – горячится Гавриил Батеньков.

– Подумайте! – взволнованно перебивает Кондратий Рылеев. – Если убьем императора, какая от этого будет польза? Это будет пагубно для всего нашего общества. Умы разделятся, образуются партии, поднимутся приверженцы августейшей фамилии. Все это приведет к междоусобицам и всяким ужасам народной революции!

– Что ты предлагаешь, Кондратий? – слышится со всех сторон.

– Но вместе с тем, если уничтожим всю императорскую фамилию, я думаю, что поневоле все партии объединят свои усилия или в крайнем случае легче будет их всех успокоить, – пытается доказывать Рылеев.

Трубецкой хватается за голову. Он энергично подходит к Рылееву и останавливается перед ним.

– Я вас прошу, давайте обсуждать не далекие планы, а конкретный военный план, – говорит он. – Завтра уже 14 декабря. Утром войска должны приносить присягу. Завтра мы должны начать восстание. Давайте посмотрим, какими силами мы располагаем.

Снова наступило оживление.

– Я набросал здесь вторую часть Манифеста, – говорит Трубецкой. – Но следует исходить из того, что восстание должно иметь характер вооруженной демонстрации. Мы должны поднять полки и, только собрав достаточное количество войск, выйти на площадь. Тогда Сенат объявит наш Манифест.

– Идея использования Сената во время государственного переворота принадлежала Пестелю. Возможно, помните, он еще в «Союзе благоденствия» это предлагал, – отозвался Рылеев.

– Положение изменилось. Сейчас события развиваются по-другому. Пестель считал, что на юге, во время смотра 2-й армии, можно убить императора.

Евгений Оболенский возразил с усмешкой:

– Мы не можем проводить репетиции задуманной революции.

А Рылеев добавил в задумчивости:

– По всему видно, что не добьемся успеха, но это потрясение необходимо. Тактика революции определяется одним словом: «Дерзай!» И если это обернется для нас несчастьем, мы своей неудачей оставим урок другим.

Рылеев подошел к барону Андрею Розену. Сел рядом и, глядя ему прямо в глаза, твердо спросил:

– Можно ли рассчитывать на первый и второй батальоны вашего полка?

Розен восторжен, но рассудителен. Он тихо говорит обо всех трудностях. Затем заявляет: «Почти невозможно».

– Да, не много шансов на успех, – вздыхает Рылеев. – Но все равно должны, все равно обязаны начать! Начало и добрый пример принесут свои плоды.

Трубецкой сидит с краю стола и просматривает страницы Манифеста, которые ему подал Штейнгель. Он слышал слова Рылеева и добавил:

– Все равно умрем. Мы обречены на гибель.

Сергей Трубецкой взял со стола копию письма Ростовцева к Николаю. Презрительно читает обращение «Ваше Высочество» и говорит:

– Посмотрите же! Изменил нам. Двор знает многое, но знает не все. Мы все же достаточно сильны.

Кто-то его перебивает:

– Сабли обнажены, и нечего медлить.

Услышав слово «сабля», Якубович тут же вскочил. Он высок ростом, ходит с черной повязкой на голове. Говорят, что на Кавказе он отчаянно сражался, и в голове его еще сидит пуля.

– Здесь, в комнате, сейчас пять человек! Давайте бросим жребий, кто из нас убьет императора!

Все молча смотрят на него.

Якубович садится на свое место и говорит:

– К сожалению, я этого не могу сделать. У меня слишком мягкое сердце. Я мог бы отомстить Александру но хладнокровного убийцы из меня не получится. Александр Бестужев насмешливо заметил:

– Царское семейство – это вовсе не иголка. Вряд ли возможно его как-то спрятать, когда придет время взять под стражу

Пройдут десятилетия, и Александр Бестужев напишет в своих мемуарах:

«Здесь слышны были отчаянные фразы, неудобные для исполнения предложения, распоряжения, пустые слова, за которые многие люди дорого поплатились, не будучи виноватыми в чем-либо. Чаще всего можно было услышать похвальбу Якубовича, Щепина-Ростовского. Первый был храбрым офицером, но хвастуном, который сам трубил о своих подвигах на Кавказе…

Но зато каким прекрасным был Рылеев на этом вечере! Он неважно себя чувствовал. Но когда говорил на свою любимую тему о привязанности к родине, лицо его оживлялось. Черные как смоль глаза его озарялись неземным светом. Речь его лилась плавно, как огненная лава, и тогда невозможно было устать от любования им!»

Трубецкой собрался уходить. Иван Пущин подошел к нему и сказал:

– Давай еще раз уточним план.

Все напряженно уставились на Трубецкого. Ведь именно он избран диктатором, то есть руководителем восстания. Завтра, 14 декабря, он должен руководить восставшими частями.

На какие силы можно рассчитывать?

Быстро перечисляют названия полков: Измайловский, Егерский, Финляндский, Московский, Лейб-гренадерский, Гвардейский морской экипаж.

– Добавьте, что к нам могут присоединиться еще Преображенский полк и Конная гвардия.

– Можем рассчитывать на шесть полков…

– Детали плана действий будут определяться обстоятельствами, – заметил Рылеев.

– Мой брат Михаил дал согласие, что присоединится к восставшим войскам со своим конным эскадроном, – сообщил Иван Пущин.

И снова повторяют: полки следует вести на Сенатскую площадь; войска следует призывать не принимать присяги, а затем с оружием в руках принудить Сенат обнародовать Манифест; морские части и измайловские солдаты направятся к Зимнему дворцу, чтобы арестовать Николая I и всю его семью; Финляндский полк и гренадеры должны захватить Петропавловскую крепость.

Наступила тишина. Декабристы переглядываются. Все сказано. Все обговорено и уточнено.

С Рылеевым остается Каховский. Они имеют еще один личный разговор. Разговор с глазу на глаз.

Рылеев просит его 14 декабря явиться одетым в свой офицерский мундир еще до того, как восставшие войска соберутся на Сенатской площади, для того чтобы проникнуть во дворец или, если это не удастся, подождать Николая у выхода из дворца и убить его.

Рылеев все это высказал буквально на одном дыхании. Затем поднялся из-за стола, обнял своего друга и сказал:

– Я знаю твою самоотверженность. Ты сможешь так принести больше пользы, чем на площади. Ты сир на земле. Убей императора! Открой нам ход!

Каховский понимает, что ему предлагают стать террористом. Это убийство явится не частью революционного плана, а поступком человека, который тем самым поможет расчистить путь революции.

С тяжелым сердцем Каховский соглашается.

В ту ночь никто из декабристов не спал. Это была для каждого из них роковая, мучительная ночь. Сергей Трубецкой провел эту ночь в богатом доме своего тестя, графа Лаваля. В своих комнатах он сжег каждое подозрительное письмо, любую бумажку, касавшуюся Тайного общества. Его молодая жена во всем трепетно ему помогала и вместе с ним бросала бумаги в камин.

Оставался один-единственный листок. Это вторая часть Манифеста. Сергей Трубецкой не имеет права уничтожить этот документ. Он медленно развертывает листок и читает:

«В Манифесте Сената объявляется… уничтожение бывшего правления… уничтожение права собственности, распространяющейся на людей… равенство всех сословий перед законом… свобода печати и уничтожение цензуры, свобода богослужений и всех верований… гласность судов… уничтожение рекрутства и военных поселений».

Все это написано его, Трубецкого, рукой. Но уничтожить документ он не имеет права. Этот Манифест вместе с вводной частью, написанной Штейнгелем, утром должен быть вручен Сенату. Но пока это «завтра» еще очень далеко! Сергей Трубецкой в полнейшем отчаянии. У него не хватает духу признаться товарищам своим, что шансы на успех невелики, если на площадь не будет выведена большая часть войск. Сражение между своими, между русскими братьями, не должно иметь места и не должно быть допущено.

Зимний дворец полон людей. Здесь поселился Николай I Поселился окончательно. Он уже сидит в кабинете императора. И сам вскрывает все пакеты и письма, поступающие на имя императора.

Хотя 17 дней формально императором является еще Константин.

Междуцарствие, наступившее в России, породило беспрецедентный случай. Брат императора посмел срывать печати с корреспонденции самого государя России!

Но этот брат не только мечтает о троне. Он уже сидит на нем и решил действовать.

Николай I вызвал трех приближенных к нему, которым поручил написать манифест, провозглашающий его императором. Это были Адлерберг, его личный адъютант, историк Карамзин и блестящий государственный ум Сперанский, статс-секретарь.

Бедный, наивный старик Карамзин! Он написал манифест, который кипел восторгами, обещаниями человеколюбия, изобиловал красивыми словами о «народной преданности», «любви народа».

Николай I прочитал проект, ничего не сказал, передал его Сперанскому. Опытный сановник знал, что нужно выбросить все превосходные степени и все восторженные слова.

Манифест уже готов. Николай надевает парадный мундир и направляется в Сенат.

Известный историк и художник А. Н. Оленин, заседавший в Сенате, в связи с этим сделал такую запись в своем дневнике:

«Приблизившись к столу, Николай сказал: „Я исполняю волю моего брата Константина Павловича“ – и затем начал читать манифест о восшествии на престол. Так началось долгожданное ночное заседание Сената, во время которого великий князь стал императором и которым завершилось междуцарствие. Когда закрылось это заседание, император сказал: „Сегодня я вас прошу, а завтра буду приказывать“. И тем самым предельно кратко изложил свое понимание верховной власти, ее священный долг».

Наступила неспокойная и напряженная ночь. В ушах дворцовых сановников все еще звучат надменные слова: «Сегодня я вас прошу, а завтра буду приказывать».

Эта бессонная ночь явилась преддверием первого в России революционного вооруженного восстания против самодержавия.

Наконец забрезжил рассвет. Было холодно. Термометр показывал восемь градусов мороза. Слежавшийся снег скрипел под ногами прохожих.

Никогда еще в Зимнем дворце на вставали так рано. Новый император подавал пример: в семь часов утра он уже в полной парадной форме и принимает офицеров. В просторной приемной его ждут начальники дивизий, бригад, отдельных полков и батальонов гвардейского корпуса.

Николай I принимает их поздравления. Затем решительно приказывает:

– Идите принимайте присягу и выводите войска для присяги. Вы отвечаете своими головами за спокойствие в столице. Что же касается меня, то, если я буду императором хоть один час, я покажу, на что способен.

Высшие и приближенные офицеры слушают в полном недоумении, они глубоко потрясены. Таким языком еще никто не разговаривал с ними. Император Александр I никогда не позволял себе таких грубостей.

И военачальники спешат. Кареты и сани-возки летят от Дворцовой площади к казармам.

В расположение Финляндского полка приехал его командир генерал Н. Ф. Воропанов. Он вышел перед строем подчиненных войск и поздравил солдат и офицеров с вступлением на престол нового императора. Затем вынул из кармана сложенный вчетверо листок. Медленно и торжественно развернул его и зачитал перед полком сообщение, в котором Константин заявлял об отречении от престола. Прочитал также завещание Александра I, в котором тот назначал Николая наследником престола. И наконец, зачитал царский Манифест нового императора Николая I.

Перед строем полка вышел поручик барон Андрей Розен. По всем правилам он отдал честь и спросил генерала Воропанова:

– Если все эти документы соответствуют оригиналам их, в чем нет никаких причин сомневаться, то почему же тогда мы не присягнули на верность Николаю еще 27 ноября, а дали тогда присягу императору Константину?

Генерал остолбенел от столь неожиданного вопроса.

– Вы неправильно рассуждаете, – говорит наконец он. – Об этом уже думали и размышляли люди гораздо опытнее и повзрослее вас. Соблаговолите, господа, отправиться по своим батальонам, чтобы принять присягу.

Но в Московском полку события развивались совсем по-другому.

В девять часов утра в полк приехал Александр Бестужев. Он думал, что уже безнадежно опоздал. Но генерал-майор барон Фредерике только еще огласил официальные документы из дворца. На престоле, втолковывал он, уже не Константин. Через 17 дней на престол взошел его брат Николай…

Офицеры отправились по ротам, чтобы объяснить солдатам, что надо принести еще одну присягу на верность императору.

Александр Бестужев предельно взволнован. Он хорошо знает, что этот полк особенно «трудный», что его бунтарские слова здесь могут встретить в штыки!

Александр Бестужев ищет своего брата Михаила. Он выходит перед строем одной роты и начинает речь, обращенную к солдатам. Те жадно его слушают. Александр Бестужев рассказывает, что им лгут, их обманывают. Нельзя больше терпеть все это! Откажитесь присягать, подымите голос протеста. Слушайте своих офицеров, которые начали борьбу за справедливость. Идите за ними, и настанет новое время. Сбросим каторжное крепостничество в царской армии! Новое время гарантирует солдатам сокращенную службу. Теперь вы служите 25 лет, этот срок будет сокращен по меньшей мере до 15 лет…

Александр Бестужев побывал в роте Щепина-Ростовского, затем у офицеров, которые не были членами Тайного общества, – Волкова и Брока. Они разрешили выступить перед их солдатами.

И солдатская масса тронулась… Первой идет рота Михаила Бестужева. У всех заряжены ружья. У каждого еще по десять патронов.

Идет рота Щепина-Ростовского. Но тут же прискакали от генерала Фредерикса и сообщили Щепину-Ростовскому, что ему надлежит незамедлительно явиться к командующему.

– Не желаю и знать этого генерала! – отвечает он. Гремят барабаны взбунтовавшихся рот. Кто-то крикнул:

– А где же знамя?! Надо вернуться и взять знамя полка!

Буквально с боем берут знамена батальона и полка, которые стоят возле алтаря, где должны были принимать присягу.

И снова идут через ворота казармы. Скорее отсюда, быстрее на Сенатскую площадь! Пусть знают, что русский солдат не игрушка в руках капризных великих князей.

Но перед воротами казармы стоят разгневанные генерал Фредерике и генерал-адъютант Шеншин. Они преграждают путь солдатам.

– Уйдите с нашего пути, генерал! – громко кричит Александр Бестужев, обращаясь к генералу Фредериксу.

– Уйдите! Не то убьем вас! – кричат солдаты. Выхватив саблю из ножен, к генералу и его свите направляется поручик князь Щепин-Ростовский. Он полоснул ею генерала, и тот рухнул на землю. Не теряя времени, бросился к другому генералу – Шеншину. Он наносит ему несколько ударов саблей.

К Щепину-Ростовскому бежит полковник Хвощинский, который также намерен остановить выход полка. Поручик в третий раз заносит саблю. На этот раз на полковника…

Восемьсот солдат с развевающимися боевыми знаменами полка, с барабанным боем маршируют к Сенатской площади.

Первый полк восстал!

В пять часов утра в квартиру Рылеева, где находился штаб восстания, стучится Евгений Оболенский. Он назначен начальником штаба восстания. Стоит еще густая зимняя темнота. Оболенский не спал всю ночь. Объезжал и обходил товарищей по заговору, уточнял силы восстания. Он сообщает о собранных сведениях и вновь вскакивает на коня. Нельзя терять времени. Князь Оболенский скачет в Измайловский полк, чтобы узнать у Михаила Пущина о его конном батальоне, но не находит его. Он снова галопом поскакал в Семеновский, Егерский и Преображенский полки. Уточняет, когда будут присягать, какие воинские части уже приняли присягу. А в одиннадцать часов утра Рылеев уже на своем боевом посту на Сенатской площади, плечом к плечу с солдатами восставшего Московского полка.

Момент в высшей степени волнующий. Оболенский в сильнейшем возбуждении поднимает руку и приносит клятву верности перед солдатами.

Однако в штаб восстания начинают поступать первые тревожные сообщения. В соответствии с первоначальным планом Якубович должен был возглавить военные части, которые выделялись для захвата дворца, ареста императора и всего его семейства. Но в ночь на 14 декабря Якубович начал колебаться. Нет, не от страха, а в силу иных соображений. Он всегда считал своим личным врагом Александра I, который за участие в дуэли перевел его из гвардии в армию. Якубович всегда искал случая отомстить ему, сам, как уже отмечалось, просил поручения убить его. Но с новым императором Николаем I у него нет личных счетов.

Всю ночь, давившую неизвестностью и напряжением, Якубович терзался мыслью, что император вместо того, чтобы быть арестованным, в неизбежной в таких случаях суматохе попросту может быть убит. И Якубович в конце концов направился на квартиру Бестужева, который жил в одном доме с Рылеевым. Было шесть часов утра. Он предстал перед Бестужевым и в присутствии Каховского заявил:

– Отказываюсь от поручения.

Это первая измена и нарушение предварительно намеченного военного плана действия.

Его спрашивают: может быть, он отправится на площадь?

Якубович дает честное слово, что присоединится к восставшим войскам.

Вскоре Рылеев узнает и о втором отказе. Каховский признается ему, что не может поднять руку на императора. Он предельно искренен и заявляет, что не сможет жить вне своей организации, а этот террористический акт обречет его на изгнание.

«Мы ему сказали, – напишет после в своих воспоминаниях Николай Бестужев, – что в любом случае с этого момента мы его не знаем, и он нас не знает, и что пусть поступает так, как может».

Именно это решение отлучить Каховского от организации и от друзей вовсе лишило его сил совершить террористический акт.

Каховский признавался Александру Бестужеву:

– Напрасно Рылеев говорил это: если он хотел, чтобы я был кинжалом, то прошу, скажи ему, чтобы он сам не порезался им. Давно уже заметил, как он меня обхаживает, но обманется. Всегда готов пожертвовать собой на благо Отечества, но ступенькой для него или для любого другого стать не собираюсь!

В семь часов утра 14 декабря Каховский отказывается убивать нового императора.

В семь часов утра в дом Рылеева пришел и диктатор восстания Сергей Трубецкой.

Он выслушал обо всем, что произошло до его прихода. Повсюду перед полками выступают агитаторы. Всем известен и пароль: «Не принимать присяги! Всем на Сенатскую площадь!»

Сергей Трубецкой узнает об отказе Якубовича вести к Зимнему гвардейские морские части. Узнает, что Каховский отказался стрелять в императора.

Два важнейших момента замысла восстания рухнули. Сергей Трубецкой становится все более и более мрачным. Как все осложнилось! Но восстания уже никто не может остановить. Вбегает задыхающийся капитан Репин и сообщает, что офицеры Финляндского полка отдельно принимают присягу, что он пытается поднять и повести на восстание только солдат этого полка.

В восемь часов утра Михаил Пущин, брат декабриста Ивана Пущина, сообщает, что отказывается выводить на площадь свой конный эскадрон.

Судьба восстания ложится на плечи молодого мичмана Петра Бестужева, одного из братьев Бестужевых. Он выходит из дома Рылеева с письмом от своего брата Александра Бестужева. Нужно объяснить гвардейским морякам, что не Якубович поведет их ко дворцу, а Николай Бестужев…

В огромной степени выступление военных моряков из казарм произошло в результате смелых действий Петра Бестужева. Он не сомневался, что его брат Николай поведет за собой восставших моряков.

Было девять часов утра.

В штабе восстания не осталось никого. Рылеев и Пущин отправились искать Трубецкого. Александр Бестужев находился в Московском полку. В соседней квартире Штейнгель сосредоточенно пишет вводную часть Манифеста.

Николай I в своем «штабе» – в Зимнем дворце. Несколько офицеров явились ему доложить, что артиллеристы принесли присягу. Генерал Сухозанет, командовавший царской артиллерией, докладывал, что некоторые офицеры из Гвардейской конной артиллерии высказывали недовольство и сомневались в справедливости этой новой присяги. Сухозанет докладывал далее императору, что это его разгневало и он приказал арестовать недовольных.

И вдруг через несколько минут в кабинете Николая I появляется начальник его штаба генерал Нейдгардт

– Ваше Величество! – громко сообщает он, едва дыша от усталости и ужаса. – Московский полк восстал! Шеншин и Фредерике тяжело ранены, и мятежники идут к Сенату.

Николай I посмотрел на него в испуге.

«Эта весть поразила меня как громом, – записал он потом в своих воспоминаниях. – Если до этого знал о существовании заговора, то теперь увидел в сем первое доказательство… Оставшись один, я спросил себя, что мне делать, и, перекрестясь, отдался в руки божий, решил сам идти туда, где опасность угрожала».

Николай I отдает первые распоряжения. Приказывает приготовить кареты, чтобы отправить детей и свою мать в сопровождении усиленной охраны кавалергардов в Царское Село. Все воинские части столичного гарнизона приказал построить на Адмиралтейской площади.

Началось окружение восставших.

На Сенатской площади у всех приподнятое настроение. Здесь и Иван Пущин во фраке.

«Тверже всех в строю стоял Иван Пущин, – вспоминал о тех волнующих минутах барон Андрей Розен, – несмотря на то что он был в отставке и не носил военной формы. Но солдаты с готовностью слушали подаваемые им команды, ибо видели его спокойствие и бодрость. Когда я спросил его, где можно найти князя Трубецкого, Пущин ответил: “Погиб или же скрылся. Если можешь, окажи помощь, в противном же случае и без тебя здесь может быть достаточно жертв”».

На глазах у всех солдат Александр Бестужев точит свою саблю о гранитный постамент памятника Петру I. Глаза его задорно горят. Улыбка не сходит с лица. Александр Одоевский командует выстроенной заградительной войсковой цепью. Московский полк в полном составе уже несколько часов стоит в точно указанном месте в стройных рядах боевого каре.

Солдаты переговариваются по поводу поистине парадного вида Александра Бестужева. Он сбросил шинель, оставил ее на каких-то санях и в блестящем мундире, белых панталонах, гусарских сапогах и шарфе без спешки прохаживался перед строем.

– Как на балу! – говорили некоторые.

К восставшим приближается верхом на лошади генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. Сановника сопровождает его адъютант А. Башуцкий.

Генерал-губернатор охвачен яростью. По приказу императора он направляется в Гвардейский конный полк, чтобы призвать его на помощь для расправы с восставшими. Но там в казармах не спешили, явно тянули время и предпочитали выжидать. Какой-то щеголеватый усатый кирасир выехал во двор на коне, погарцевал перед казармой и на глазах изумленного генерала опять поскакал к конюшне.

– Ты куда это поворачиваешь? – крикнул Милорадович.

– Забыл перчатки, ваше благородие, – ответил кирасир и быстро скрылся со двора.

Милорадович решил сам поговорить с восставшими. Он знал, что владеет ораторским искусством, и верил, что никто не устоит перед силой его слова.

– Солдаты! Солдаты! – прокричал генерал. Он грузно восседал на коне, без шинели, хотя было довольно холодно, с Андреевской лентой поверх мундира.

Солдаты громко обмениваются репликами по поводу прибытия генерал-губернатора.

– Смирно! – командует генерал. Пять раз он во все горло повторяет эту команду, пока не наступает относительная тишина.

– Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом? Никто? Неужели никто не был, никто не слышал о сражениях там?

Никто не сказал ни слова. Солдаты молчат. Хотя именно Московский полк сражался против войск Наполеона и под Люценом, и под Бауценом, и даже в еще более памятных битвах под Лейпцигом и Парижем. Генерал продолжает:

– Слава богу! Здесь нет ни одного русского солдата. Боже мой милостивый, благодарю тебя! Здесь нет ни одного русского офицера!

Милорадович выхватил саблю из ножен и громко сообщил, что ее ему подарил Константин. Прочитал выгравированную надпись: «Другу моему Милорадовичу».

– Милорадович не может быть изменником своему Другу, – прокричал он, – изменником брату царя! Нет, здесь нет ни одного офицера, ни одного солдата! Нет, здесь лишь одни омраченные головы, разбойники, мерзавцы, которые позорят русский мундир, военную честь, имя солдата. Вы грязное пятно на России! Вы – преступники перед царем, перед Отечеством, перед миром, перед богом!

Начальник штаба восставших солдат поручик Евгений Оболенский решает взять всю ответственность на себя. Ведь Сергея Трубецкого нет на площади. И тогда князь Евгений Оболенский, ближайший помощник Кондратия Рылеева, решительно направляется к генерал-губернатору.

– А почему я не могу говорить с солдатами? – крикнул рассерженный генерал.

Оболенский трижды предупредил его. Затем прокричал: «Убирайся!» – и, выхватив ружье со штыком у близко стоявшего к нему солдата, пронзил генеральскую лошадь, нанес удар и самому губернатору.

В этот же момент прозвучали выстрелы из каре солдат. В Милорадовича целится Петр Каховский. Из его пистолета раздается громкий выстрел! Пуля поражает грудь губернатора прямо через Андреевскую ленту.

Вокруг полно народа. Собрались и просто зеваки посмотреть на любопытнейшее событие.

Милорадович сразу же обмяк и покачнулся с седла набок. Его адъютант Башуцкий быстро соскочил с коня и подхватил обессилевшее тело генерала. Но последний беспомощно распростерся на снегу.

Башуцкий обращается ко всем окружающим с просьбой помочь ему, но с ужасом убеждается, что никто даже не шелохнулся.

Адъютант потащил по снегу тело тяжело раненного генерала. Потом он напишет, что с бешеным криком, руганью, кулаками, пинками и побоями принудил четырех случайных человек из толпы помочь ему донести генерала до Конногвардейской казармы.

А Трубецкой все еще не появлялся…

Посылают Вильгельма Кюхельбекера разыскать его.

Кюхельбекер – в доме графа Лаваля, тестя Сергея Трубецкого. Жена князя, бледная и крайне встревоженная, отвечает:

– Ушел рано утром.

Итак, Трубецкого нет. Отсутствует и его заместитель полковник Булатов, который должен был захватить Петропавловскую крепость.

На площади стоят и ждут.

Вблизи от солдат на площади уже несколько часов стоят толпы людей, которые прибывают со всех сторон. Любопытные горожане запрудили и всю обширнейшую площадь перед Зимним дворцом. По свидетельству адъютанта Милорадовича, на ней собралось около двадцати тысяч человек.

И эта людская масса не была пассивной. Сохранилось много воспоминаний, дневниковых записей, писем того времени, в которых говорится об этом. Фелкнер отмечает: «Народ волновался как море». Священник Виноградов сообщает: «Был страшный шум толпы, собравшейся на Петровской площади возле памятника Петру». Адъютант Милорадовича оставил такую запись: «Народ орал и вопил». «Подлое простолюдье было на стороне мятежников», – читаем мы в дневнике самой императрицы. Генерал Толь, начальник штаба 1-й армии: «На стороне бунтовщиков была весьма значительная толпа простолюдинов, которые целиком присоединились к ним».

0

10

Когда появился на коне Николай I, народ принялся бросать в свиту палки, камни, которых было там в изобилии возле строившегося тогда Исаакиевского собора. В свиту императора летели снежные комья и куски льда.

«Собравшаяся чернь, – свидетельствует принц Евгений Вюртембергский, – также принимала участие в беспорядках».

Простолюдины едва не стащили с лошади генерала Воинова, командира гвардейского корпуса. Камни летели и в адъютантов императора, а в самого автора этого свидетельства угодило несколько снежных комьев.

Император приказывает генералу Алексею Орлову атаковать силами конного эскадрона бунтовщиков на площади. Орлов подает команду к атаке. Но против конников встали безоружные люди. Они с криками «ура!» бросают шапки в воздух, хватают лошадей за уздцы. Более отчаянные находят камни, палки и бросают их во всадников. Эскадрон четырежды вынужден был отступать!

Но на площадь прибывают новые восставшие военные части. На помощь своим товарищам поспешила рота лейб-гренадера члена Тайного общества Александра Сутгофа. Прибыл почти в полном составе Гвардейский морской экипаж, поднятый молодым декабристом Петром Бестужевым! Во главе экипажа идет его старший брат Николай Бестужев. На площадь прибыл и основной состав Лейб-гренадерского полка во главе с молодым поручиком Пановым.

Силы восставших увеличились до трех тысяч человек…

Но восставшие части уже окружены верными Николаю I войсками. Он приказал развернуть пушки. С саблями наголо и ружейным огнем восставшие не могли противостоять такой силе.

На Сенатской площади восставшие остаются в бездействии. Нужно избрать нового диктатора восстания, который поставил бы конкретные задачи перед отдельными частями. Обращаются к морскому капитану Николаю Бестужеву. Но он откровенно признается:

– На море могу командовать, но здесь, на суше, не смогу.

Диктатором восстания назначают поручика Евгения Оболенского.

И теперь и далее решающими будут минуты, каждая минута. Нужно вырваться из сжимающегося кольца! Нужно завладеть Петропавловской крепостью.

Уже начинало темнеть. В тот день в Петербурге солнце зашло в 14 часов 58 минут.

Генерал Сухозанет приказывает навести пушки на восставшие войска.

В бумагах Николая I есть запись, что он якобы направил генерала Сухозанета объявить восставшим, что, если они не сложат оружие, будет отдан приказ открыть огонь. Те же, по словам императора, в ответ прокричали громкое «ура»…

– Ваше Величество! – докладывал Сухозанет. – Они совсем с ума сошли, громко кричат: «Конституция!»

Император Николай поднимает руку и командует:

– Огонь из орудий поочередно! Правый фланг, первая, пли!

Приказ повторяют все офицеры в порядке субординации.

Орудия молчат.

Один из офицеров подбегает к артиллеристу, кричит:

– Почему не стреляешь?

– Свои, ваше благородие, – ответил он.

Офицер подбежал к одному из орудий и дал первый залп. Картечь ударила высоко в здание Сената. Последовали второй, третий, четвертый залпы. Уже стреляли из всех орудий по площади.

Потом Николай I хладнокровно и скрупулезно напишет о случившемся:

«С первой позиции от меня было произведено три выстрела. И от Михаила Павловича – два, из которых второй – по бежавшей толпе вдоль Крюкова канала. После этого приказал снова дать два залпа от памятника (Петру I. – Авт.) по бежавшей по Неве толпе».

На покрытой снегом площади лежат убитые, тяжелораненые. Повсюду багровеют огромные пятна человеческой крови.

Восставшие проявляли изумительный героизм. Даже под орудийным огнем они пытались держать строй на покрытой льдом Неве. Некоторые молодые солдаты, услышав свист ядра, низко пригибались, а бывалые подшучивали над ними:

– Чего кланяешься? Али оно тебе знакомо? И громко смеялись.

Но вскоре огонь по реке усилился. Лед стал ломаться, и кто-то испуганно закричал:

– Тонем!

Штаб-капитан лейб-гвардии Московского полка Щепин-Ростовский и Сутгоф все еще оставались на площади. С ними стояли бесстрашные солдаты. Они просят Сутгофа скрыться.

– Этого я никак не могу сделать, – отвечал он, – тем более что в моем кармане ваше жалованье.

Солдаты кричат, что обойдутся и без жалованья, лишь бы он не угодил в руки палачей.

Николай Панов встретил незнакомого человека, который снял с себя пальто и предлагал ему переодеться и скрыться.

Сенатская площадь представляла собой ужаснейшее зрелище. Тяжелораненые ползли по снегу. Мертвые усеяли весь ее простор. Преображенский, Семеновский и Измайловский полки преследуют повстанцев, обыскивают дома, ловят скрывшихся солдат и офицеров.

Тайный советник Попов свидетельствовал: «Народу было убито так много, что Нева, набережные и улицы были усеяны трупами. Сразу, как прекратилась стрельба, новый государь приказал обер-полицмейстеру Шульгину к утру убрать все трупы и пятна крови. Шульгин приказ выполнил, но поступил бесчеловечно… На Неве были сделаны новые полыньи, больше, чем требовалось для затопления одного тела, и к утру бросили в них не только трупы убитых, но и – о ужас! – многих раненых, которые не в состоянии были спастись от этой кровавой охоты».

В тот же вечер Николай I пишет брату своему Константину в Варшаву:

«Я стал императором, но какой ценой, боже мой! Ценой крови моих подданных».

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Б. Йосифова. "Декабристы".