Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Б. Йосифова. "Декабристы".


Б. Йосифова. "Декабристы".

Сообщений 31 страница 40 из 53

31

О жизни Лунина в Акатуе данные очень скудны.

Пройдет целых восемьдесят лет, и в руки внука декабриста Сергея Волконского, в руки молодого Сергея (сына «мальчугана» Миши Волконского) попадут двенадцать писем Лунина, которые он тайно отправил из Акатуя. Девять из них написаны на французском языке и адресованы Сергею и Марии Волконским, а три, написанные по-английски и на латыни, адресованы Мише Волконскому.

В один из холодных январских дней 1842 года из своего каземата, в спешке, на куске бумаги, скрытно от всех, плохим пером и отвратительными чернилами, Лунин напишет Марии Волконской: «Дорогая сестра по изгнанию! Оба Ваши письма я получил сразу. Я тем более был растроган этим доказательством Вашей дружбы, что обвинял Вас в забывчивости… Равным образом благодарю Вас за теплый жилет, в котором я очень нуждался, а также и за лекарства, в которых я не имею нужды, так как мое железное здоровье противостоит всем испытаниям. Если Вы можете прислать мне книг, я буду Вам обязан…

Письма детей доставили мне большое удовольствие. Я мысленно перенесся в Ваш мирный круг, в котором те же романсы раздаются с новою прелестью и те же вещи говорятся с новым интересом… У меня нашлось бы еще тысяча и тысяча вещей сказать Вам, но на это нет времени… Прощайте, дорогая сестра по изгнанию, пусть бог и его добрые ангелы охранят Вас и Ваше семейство. Вам совершенно преданный Михаил».

И ниже на английском языке: «Дорогой мой Миша! Благодарю тебя за доброе твое письмо. Счастлив видеть, что ты сделал некоторые успехи в английском языке. Иди и впредь по этому пути, не теряй своего времени – и ты скоро сделаешься искусным сотоварищем и я полюблю тебя еще больше, чем прежде. Целую руку твоей сестрички и остаюсь навсегда твой добрый друг Михаил».

Следуют строки и к Сергею Волконскому: «Дорогой мой Сергей Григорьич! Архитектор Акатуевского замка, без сомнения, унаследовал воображение Данте. Мои предыдущие тюрьмы были будуарами по сравнению с тем казематом, который я занимаю. Меня стерегут, не спуская с меня глаз. Часовые у дверей, у окон – везде. Моими сотоварищами по заточению является полсотня душегубов, убийц, разбойничьих атаманов и фальшивомонетчиков.

Кажется, меня, без моего ведома, судят в каком-то уголке империи. Я получаю время от времени тетрадь с вопросами, на которые я отвечаю всегда отрицательно… Все, что прочел я в Вашем письме, доставило мне большое удовольствие. Я надеялся на эти новые доказательства нашей старинной дружбы и полагаю, что бесполезно говорить Вам, как я этим растроган.

Передайте тысячу любезностей Артамону[30], равно как и тем, которые провожали меня и которых я нашел на привале на большой дороге. Прощайте, дорогой друг, обнимаю Вас мысленно и остаюсь на всю жизнь Ваш преданный Михаил».

В каземате молча и неподвижно стоит католический священник. Стоит и ждет. Он берет сложенное вчетверо письмо и прячет под толстое сукно своей коричневой сутаны. Пройдет еще целый год, и ему снова удастся посетить Лунина и передать письма от семейства Волконских. Из этих писем Лунин услышал голос поддержки, в них он почувствовал доброту и любовь своих верных друзей, которые и теперь не оставляют его одного в этой забытой, мертвой пустыне, где и ветер шумит как-то печально и чуждо.

Младший брат декабриста Ивана Пущина, Николай Пущин, в качестве государственного чиновника обьезжал и инспектировал тюрьмы в Сибири. Во время одной из таких его поездок он оказался в Акатуе, где находился в заточении Михаил Лунин. Пущин сумел тайно передать ему письмо от своего брата Ивана и другое – от семейства Волконских. Он терпеливо ждал, пока Михаил Лунин прочитал письма и написал ответы.

Лунин сидел спиной к Пущину. На этот раз можно было написать более пространно и подробно. Царский ревизор является его старым другом по далеким счастливым годам. Пусть подождет!

«Ваши письма, сударыня, возбуждают мою бодрость и скрашивают суровые лишения моего заключения, – писал Лунин Марии Волконской. – Я Вас люблю так же, как и мою сестру…

Занятия Миши дают мне пищу для размышления в глубине темницы».

Лунин горячо интересуется маленьким Мишей. Подробно хочет знать об его успехах в изучении языков, советует своим друзьям говорить с сыном на французском языке, учить его латыни, греческому и немецкому. Он высмеивает хитрости архиерея, который за бесценок хотел купить книги из его библиотеки, и по этому поводу пишет: «Разумнее всего было бы избегать какого бы то ни было общения с этими господами, которые представляют собою не что иное, как переряженных жандармов. Вы знаете роль, которую они играли в нашем процессе. Надо все простить, но не забыть ничего».

В этом письме Лунин рассказывает и о себе. Он пишет быстро, а за его спиной нетерпеливо расхаживает Николай Пущин.

«Чтобы составить себе понятие о моем нынешнем положении, нужно прочесть „Тайны Удольфа“ или какой-нибудь другой роман мадам де Радклиф. Я погружен во мрак, лишен воздуха, пространства и пищи, окружен разбойниками, убийцами и фальшивомонетчиками. Мое единственное развлечение заключается в присутствии при наказании кнутом во дворе тюрьмы… Здоровье мое находится в поразительном состоянии, и силы мои далеко не убывают, а, наоборот, кажется, увеличиваются. Все это меня совершенно убедило в том, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастливы только глупцы и скоты. Прощайте, моя дорогая сестра по изгнанию!»

В то время Екатерина Уварова жила в постоянной, терзавшей ее тревоге. Она ничего не знала о брате. На все ее письма, запросы и официальные обращения отвечали полным молчанием.

4 октября 1844 года Уварова пишет Алексею Орлову, новому шефу жандармов: «Ваше сиятельство, милостивый государь граф Алексей Орлов! С марта месяца 1844 года брат мой брошен в Акатуйский рудник, на границе с Китаем, в сравнении с которым сам Нерчинск может показаться раем земным… Когда-то, очень давно, Вы спасли жизнь его, стреляя в его шапку (намек на их дуэль в прошлом. – Авт.). Сейчас во имя самого бога спасите душу его от отчаяния, рассудок его – от помешательства!»

Ответа не последовало.

Через год Екатерина Уварова пишет Дубельту, помощнику Орлова: «Милостивый государь Леонтий Васильевич! Ободренная нашей встречей на вечере у графини Канкриной, а также милостивым вниманием ко мне со стороны императрицы во время отъезда ее в Берлин минувшим вторником, осмелюсь снова беспокоить Ваше высокопревосходительство с просьбой облегчить участь моего несчастного брата, за которого я затруднила внимание его сиятельства графа Алексея Федоровича Орлова в прошлом году, но не получила ответа. Прошу хотя бы мне сообщить, жив ли еще мой брат и дают ли ему книги, единственное утешение в заточении».

Ответ Дубельта гласил: «Граф не соблаговолил затруднить государя императора с докладом по этому вопросу…»

Тогда неутомимая и преданная сестра обращается к самому императору: «Ваше императорское величество! С трепетом осмеливаюсь упасть в ноги величайшего из монархов…»

Царь ответил на это письмо пренебрежительным молчанием.

Сенатор граф Иван Николаевич Толстой отправляется в поездку по Восточной Сибири, посещает Иркутск, а после этого Акатуй. Там он встретился и с Луниным.

Когда сенатор вошел в его камеру, Лунин с безупречными манерами светского человека встал и сказал ему на французском языке:

– Позвольте мне Вас принять в моем гробу.

Это, наверное, последняя его шутка, а граф Толстой был последним человеком со стороны, который видел Лунина живым.

Вскоре последовало официальное сообщение: «На третий день месяца декабря 1845 года в 8 часов утра умер от сердечного удара государственный преступник Лунин».

И поползли слухи. Одни невероятные, другие – вполне правдоподобные. Спустя многие годы Михаил Бестужев рассказывал историку М. Семевскому:

– Одни говорят, что был убит, а другие утверждают, что был отравлен.

В 1869 году в Кракове вышла в свет книга Владислава Чаплинского, участника Польского восстания 1830—1831 годов, после которого он был осужден и отправлен в Акатуй. В книге он вспоминает, что тайный приказ об убийстве Лунина пришел из Петербурга, от царя. И его исполнил некий офицер по фамилии Григорьев.

«Однажды ночью, около двух часов, за акатуевскими стенами началось большое и некое зловещее движение… Когда из камер всех вывели, Григорьев во главе с семью бандитами тихо пробрался к дверям Лунина. Быстро ее открыл и первым вошел в камеру узника. Лунин лежал на кровати, а на столе горела свеча. Он еще читал. Григорьев бросился на Лунина и схватил его за горло. За ним бросились разбойники, схватили его за руки и ноги, закрыли лицо подушкой и стали душить. Я слышал крик Лунина и шум борьбы, из другой камеры выскочил его священник, которого вывести, очевидно, забыли. Увидев Григорьева и разбойников, которые душили Лунина, он остановился пораженный в дверях, охваченный ужасом, и в отчаянии заламывал руки».

Так, по словам Чаплинского, наступила смерть Лунина. Официальное расследование утверждало, что Лунин был найден мертвым в своей постели. Это подтвердили три свидетеля: каторжник Родионов, который вошел утром затопить печку в камере Лунина, каторжник Баранов и часовой Ленков. И все трое видели, что Лунин мертв. Но как он умер, они, конечно, не знали.

В Петербург отправлен официальный доклад: «4 декабря в 10 часов утра Версилов, Алексеев, Машуков и лекарь Орлов вошли в комнату, в которой содержалось с военным караулом мертвое тело скоропостижно скончавшегося государственного преступника Лунина».

В протоколе говорилось, что «бледное, как всегда, и почти не изменившееся лицо, вообще весь его вид был будто тихо и спокойно спящего…». И дальше: «Лунин лежал тепло одетый, в беличьей шубе, с черным галстуком и с маленьким серебряным крестиком на двух кожаных шнурках…»

В подробном медицинском заключении после анатомического вскрытия лекарь утверждал, что умер в результате «кровоизлияния в мозг».

К медицинскому заключению было приложено и свидетельство священника Самсония Лазарева, в котором говорилось: «Я 5 числа этого месяца декабря умершего государственного преступника Михаила Лунина римско-католического вероисповедывания по обряду православной церкви отпел».

После смерти Лунина тюремные власти opганизуют позорную распродажу его имущества. Из камеры выносят медный самовар – его покупает писарь. Выносят набор фарфоровых тарелок – покупает титулярный советник Полторанов. Выставляют таз и кастрюли Лунина – их успевает купить титулярный советник. Теплые сапоги покойного достаются майору Фитингофу. Некий подпоручик Лебедкин купил настенные часы. В торгах приняли участие и некоторые из заключенных. Так, например, каторжник Мошинский купил щетку для волос…

Наконец Михаил Лунин умолк навсегда. Наконец там, в далеком Петербурге, могли спокойно вздохнуть.

На высоком холме, откуда далеко видно вокруг, «тихо и спокойно спящий» лег в русскую землю – тот, кто тревожил людей, тот, о котором позже Сергей Волконский, его верный друг по судьбе, напишет: «Боевой ум, с большим образованием. Во время своего заточения в Сибири это лицо показало замечательную последовательность и в мыслях своих, и в энергии поступков своих. Он умер в Сибири. Его память священна для меня, и более того, ибо я радовался его дружбе и доверию. Его могила должна быть близкой сердцу каждого доброго русского человека».

0

32

Рыцарь правды

В прекрасном стихотворении Александр Пушкин обессмертил имя своего друга декабриста Ивана Пущина. Стихотворение он отправил в Сибирь с Александрой Муравьевой.

Было нечто символическое в той чисто «практической» обязанности, которую взяла на себя перед поэтом Александра Муравьева. Ей предстояла встреча с супругом Никитой Муравьевым, встреча с Иваном Пущиным.

Но встреча с лицейским другом Пушкина еще довольно продолжительное время не представлялась возможной. Иван Пущин содержался в Шлиссельбургской крепости. В Сибирь его доставили лишь 5 января.

Александра Муравьева два года хранила стихотворение. Особенно тщательно она его сберегала в пути да и по прибытии в Сибирь. Она будто чувствовала, что сберегает частицу духовного богатства России.

Но и Иван Пущин скрывал в надежных руках другую рукопись, связанную с самой Александрой Муравьевой. Она не знала об этой рукописи, по крайней мере не знала тогда, когда стояла возле ограды тюрьмы, замерзая от холода в ожидании Пущина, чтобы он прочитал знаменитое стихотворение и вернул его ей обратно. Для сохранности…

Иван Пущин скрывал в Петербурге и сохранил для России и ее будущих поколений рукопись Никиты Муравьева. Он сохранил конституцию Муравьева, план управления свободной Россией…

Тогда у тюремной ограды в то студеное утро встретились два человека, совершивших подлинный подвиг на благо отечества. Они были полны решимости сохранить для потомков духовные ценности России.

В первый день по прибытии в Читу Иван Пущин как будто встретился со своим дорогим другом Александром Пушкиным. Александра Муравьева передает ему послание друга.

Мой первый друг, мой друг бесценный…

Ивану Пущину предстояли долгие годы разлуки со старыми друзьями, всем родным и привычным, со всем, что было связано с прежней полнокровной жизнью. Но этот листок, дошедший до него через время и огромные пространства, придавал теперь ему силы, веру в способность преодолеть все испытания.

«Увы! – писал Пущин. – Я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах»

Соученикам по лицею Пущину и Кюхельбекеру, друзьям, заточеным в Сибири, Александр Пушкин посвятил строки:

Бог помощь вам, друзья мои… И в счастьи, и в житейском горе, В стране чужой, в пустынном море И в темных пропастях земли.

Это заключительные строки стихотворения, написанного по поводу годовщины их лицея. Его директор Энгельгардт без всяких комментариев направил это стихотворение в Сибирь, Пущину.

И в темных пропастях земли…

Именно об этом должны были вспомнить лицеисты – друзья декабристов, встретившись в свою годовщину 19 октября… В сиявших роскошью гостиных Петербурга они должны были вспомнить своих мучеников-друзей в рудниках Сибири.

Однако вернемся к памяти той, которая доставила Пущину в Сибирь стихотворение великого поэта. Спустя годы Иван Пущин напишет из Ялуторовска теплые нежные слова об Александре Муравьевой. К тому времени она уже давно умерла и прах ее покоился на высоком холме кладбища Петровского завода. Пущин воскресил незабываемые минуты из жизни этой поразительной русской женщины, рассказал об ее характере, ее поэтической и возвышенной душе.

«По каким-то семейным преданиям, – писал Пущин, – она боялась пожаров и считала это предвестием недобрым. Во время продолжительной ее болезни у них загорелась баня. Пожар был потушен, но впечатление осталось. Потом в ее комнате загорелся абажур на свечке, тут она окружающим сказала: „Видно, скоро конец“. За несколько дней до кончины она узнала, что Н. Д. Фонвизина родила сына, и с сердечным чувством воскликнула: „Я знаю дом, где теперь радуются, но есть дом, где скоро будут плакать“. Так и сбылось. В одном только покойница ошиблась, плакал не один дом, а все друзья, которые любили и уважали ее».

Пущин вспоминал и другой эпизод, свидетелем которого был спустя десять лет после смерти Александры Муравьевой.

«В 1849 году я был в Петровском, – писал он. – Подъезжая к заводу, увидел лампадку, которая мне светила среди лунной ночи. Этот огонь всегда горит в часовне над ее могилой. Я помолился на ее могиле. Тут же узнал от Горбачевского, поселившегося на старом нашем пепелище, что, гуляя однажды на кладбищенской горе, он видел человека, молящегося на ее могиле».

…На второй день после восстания Пущин прячет в кожаный портфель самое дорогое, что, по его мнению, у него было. Тогда, когда другие декабристы в ужасе и отчаянье сжигают письма, уничтожают документы, бросают в огонь свои реликвии, он, Пущин, не имеет сил предать огню свои богатства. И какие богатства! В зеленом кожаном портфеле рукописи Пушкина, Рылеева, Дельвига. Там аккуратно сложены листы с конституцией Муравьева.

Содержимое этого портфеля страшнее кинжала, опаснее пистолета! За него немедленно могли отправить в Сибирь.

Портфель с бесценными бумагами хранил князь Петр Вяземский, близкий друг Пушкина. Он возвратил его Ивану Пущину только в 1857 году, уже после амнистии.

Поэт Вяземский хранил бумаги своих друзей целых 32 года!

…Декабрист Иван Пущин, скорее, известен из стихов Пушкина.

Пройдут годы, и 7 сентября 1859 года Александр Герцен напишет в письме писательнице М. Маркович: «Читали ли Вы в „Атенее“ отрывки из записок И. И. Пущина – что за гиганты были эти люди 14 декабря и что за талантливые натуры!»

Иван Пущин хотя и не был литератором, но оставил в русской словесности большой след. И не только как вдохновитель и друг Пушкина. А как автор мемуаров о великом поэте. Это очень подробный и точный документ большого литературного и научного значения.

Иван Пущин прежде всего декабрист. Именно как борец, как революционер он занимал одно из видных мест в Тайном обществе. И не удивительно, что Иван Пущин последним покинул Сенатскую площадь после разгрома восстания. Его шуба была изрешечена картечью. Ее починила сестра Анна Ивановна, прежде чем он отправился вечером в дом Рылеева.

В Зимний дворец арестованного Ивана Пущина привели со связанными руками. Андрей Розен своими глазами видел, как молодой офицер Гренадерского полка С. Галахов, бросился в гущу конвоя, чтобы обнять Ивана Пущина…

Откуда шла такая искренняя любовь?

Она объяснялась незаурядным характером Ивана Пущина. Узнав этого человека, невозможно было не полюбить его. Для своих друзей он всегда был просто Жанно, милый Жанно – бескорыстный, как древний рыцарь. Пушкин любил его пламенно! Когда тяжелораненый поэт лежал на смертном одре в квартире на Мойке, 12, он прошептал доктору Далю:

– Как тяжело, что их нет сейчас здесь – ни Пущина, ни Малиновского!

Иван Пущин узнал об этих словах лишь спустя двадцать лет. После амнистии он приехал в Петербург и встретился с секундантом Пушкина Данзасом. И только от него узнал, что в последние мгновения жизни поэт вспоминал о нем.

Иван Пущин и Александр Пушкин познакомились в Царскосельском лицее.

Надо сказать, что этот лицей сыграл видную роль в формировании и жизни целого поколения борцов за свободу. Вот один лишь штрих. 19 октября 1811 года – в день открытия лицея – профессор Куницын, читавший лекции по политическим и нравственным наукам, произносил речь в присутствии императора. Его речь поразила всех. Молодой профессор стоял перед избранным обществом, перед августейшими супругами и говорил спокойным, сильным голосом:

– Придет время, когда отечество вменит вам священный долг охранения общественного блага.

Высокий, с красивой, гордо посаженной головой он смотрел только на лицеистов, которые сидели перед ним. И ни разу не вспомнил о царствующих особах.

– Государственный муж никогда не отклонит народной воли, потому что глас народа – глас божий. Что проку в гордости титулами, полученными не по заслугам, когда в глазах каждого виден укор или презрение, хула или порицание, ненависть или проклятие?

Двое юношей, слушавших эту речь, отправятся закованными в Сибирь – Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Третий – Пушкин – сам назовет себя «певцом» их идеалов.

Фаддей Булгарин уже тогда в одном из своих доносов в Третье отделение писал предательские слова об этом рассаднике просвещения. Он утверждал, что лицей – гнездо антигосударственных начал. В нем читают всякие запрещенные книги, там ходят по рукам всякие запрещенные рукописи, и, если кто хочет тайно заполучить какое-нибудь запрещенное издание, тот его всегда может найти в лицее.

Иван Пущин происходил из знатного рода. Его предки упоминаются в царских грамотах еще в XVI веке. Дед его Петр Иванович был адмиралом и сенатором. Отец Иван Петрович – генерал-интендант флота и тоже сенатор. Сенатором был и его дядя.

Иван Пущин окончил лицей, завоевав всеобщую любовь и уважение. Даже такой сухой и надменный его соученик, как Модест Корф, ставший видным царским сановником, писал о Пущине с симпатией.

Иван Пущин стал офицером гвардейской Конной артиллерии. Казалось, ничего не стоило молодому дворянину достигнуть высоких чинов и соответствующего положения. Он сразу же стал подпоручиком, а затем поручиком. А спустя месяц после получения этого чина неожиданно подал в отставку.

К удивлению многих, он сменил офицерские эполеты на скромное звание и место простого судьи. Его близкие пришли в ужас!

Но Иван Пущин был уже членом Тайного общества. По совету Рылеева он поступил на эту должность, чтобы нести и утверждать доброе в народе, ограждать его от беззакония и произвола.

Свое твердое убеждение стремиться быть прежде всего гражданином отечества Иван Пущин доказал на Сенатской площади. Он находился среди восставших войск. И хотя Пущин был в гражданской одежде, его товарищи все же просили возглавить руководство восстанием вместо не явившегося на площадь полковника Трубецкого. Кюхельбекер уговаривал его облечься в военный мундир.

На площади Иван Пущин держался спокойно и мужественно. Когда к восставшим войскам приблизился генерал И. Сухозанет, которого послал Николай I, чтобы уговорить солдат прекратить бунт против государя, Иван Пущин не позволил ему говорить. Он крикнул ему:

– Пришлите кого-нибудь почище Вас!

Иван Пущин был одним из немногих декабристов, которые обдумали собственную тактику поведения перед Следственной комиссией. Он был краток во всех своих ответах, никого не предавал. Тогда, когда перед ним ставили конкретный вопрос, он старался уклониться от ответа, заявляя, к примеру, что решение, о котором идет речь, было принято не отдельным лицом, а всем собранием. Он долго и упорно называл лишь вымышленные имена, вспоминал лишь умерших людей. Подобно отчаянному Михаилу Лунину, он дерзко советовал членам Следственной комиссии держаться в рамках приличия.

Иван Пущин был единственным из декабристов, который после оглашения приговора попытался выступить с речью протеста. Зал был переполнен судьями и жандармами. Они начали шипеть, раздалось их грозное: «Молчать!»

После осуждения Пущин был брошен в Шлиссельбургскую крепость. Там он провел 20 месяцев, а затем его отправили в Сибирь.

В Сибири он развернул кипучую деятельность по созданию Артели – организации помощи нуждающимся декабристам. Все свои силы он отдавал этому благородному делу. Собирал деньги, ходатайствовал перед близкими и знакомыми людьми в Петербурге, чтобы оказали помощь тому или иному декабристу. Известно около семисот таких писем Пущина. И это лишь часть его эпистолярного наследства.

Его письма – маленькие повествования о жизни декабристов в Сибири. Они рисуют богатую картину их духовного мира. Из писем мы узнаем об их помыслах, надеждах, спорах, интересах и т. д.

Прочитав однажды некоторые письма Ивана Пущина. Мария Волконская воскликнула:

– Я всегда восхищаюсь Вашим русским языком!

Иван Пущин был своего рода «соединительным звеном» между декабристами и тогда, когда их разбросали по поселениям в Сибири. Он знал, кто где находится, сообщал им адреса, ободрял, организовывал помощь нуждающимся. «Мы должны плотнее держаться друг друга, – писал он Матвею Муравьеву-Апостолу, – хоть и разлучены».

Таким Пущин оставался всю свою жизнь. Он проявлял заботу и о следующих поколениях революционеров – петрашевцах, Бакунине и его последователях.

Когда декабристов одолевали тяжелые мысли, они спешили написать письмо Ивану Пущину. Они знали, что там, в Ялуторовске, в той глухой пустоши, живет человек, который незамедлительно откликнется, ободрит добрым и теплым словом. «Пишу вам из своей могилы, – печально сообщал декабрист Гавриил Батеньков. – За моими плечами – тяжелая жизнь, 20 лет был заживо замурованным в Петропавловской крепости, а теперь еще вот девять лет живу в одиночестве в Сибири».

14 января 1854 года Иван Пущин ответил на это тягостное письмо. Он поздравил товарища с Новым годом и добавил: «Пора обнять Вас, почтенный Гаврило Степанович, в первый раз в нынешнем году и пожелать вместо всех обыкновенных при этом случае желаний продолжения старого терпения и бодрости: этот запас не лишний для нас, зауральских обитателей, без права гражданства в Сибири».

После амнистии Иван Пущин узнает адрес дочери Кондратия Рылеева – Настеньки. Он помнил ее пятилетней девочкой, которая едва дотягивалась до колена своего отца. Анастасия Кондратьевна замужем, имеет детей. Старый декабрист пишет ей, что в декабре 1825 года взял взаймы у ее отца 430 рублей. И он возвращает старый долг дочери друга.

«Милостивый государь, почтеннейший Иван Иванович. С глубоким чувством читала я письмо Ваше, не скрою от Вас, даже плакала, – отвечала Анастасия Кондратьевна. – Я была сильно тронута благородством души Вашей и теми чувствами, которые Вы до сих пор сохранили к покойному отцу моему. Примите мою искреннюю благодарность за оные. Будьте уверены, что я вполне ценю их. Как отрадно мне будет видеть Вас лично и услышать от Вас об отце моем, которого я почти не знаю. Мы встретим Вас как самого близкого родного. Благодарю Вас за присланные мне деньги – четыреста тридцать рублей серебром. Скажу Вам, что я совершенно не знала об этом долге».

«Рыцарем правды» назвал Сергей Волконский своего собрата по изгнанию Ивана Пущина.

Этот рыцарь героически боролся за лучшую долю своих товарищей. Он вселял в них бодрость, помогал им деньгами, добрым участием. Пущин завел специальные папки, в которых подшивал полученные письма, хранил копии писем, которые сам писал. Это большой и бесценный архив.

Пущин имел и одну заветную тетрадь. В нее он переписывал многие стихи Пушкина, которые по ней были впоследствии опубликованы. Именно в этой тетради было записано стихотворение «Во глубине сибирских руд…». В нее он переписал несколько стихотворений Александра Одоевского, в том числе «Славянские девы», а также ноты декабриста Вадковского, который сочинил музыку к этим стихам. Пущин переписал в тетрадь и стихи Одоевского, посвященные Марии Волконской, стихотворение Рылеева «Гражданин», его же поэму «Исповедь Наливайко» и другие.

Иван Пущин пишет в своих мемуарах и о том исключительно интересном для всех нас вопросе – почему Пушкин не был принят в члены Тайного общества…

У него было много причин для колебаний – посвящать ли Пушкина в дела Тайного общества. Более того! Пушкин не раз расспрашивал друга, чувствовал, что он что-то скрывает от него. Пущин писал, что поэт со всей горячностью готов был стать членом Тайного общества. И уже после смерти поэта Пущин убедился, что был прав, что не принял Пушкина в Тайное общество. Он считал, что благодаря этому спас Пушкина от горькой участи заточения в Сибири.

Пущин имел совершенно определенные представления о судьбе поэта. «Размышляя тогда, и теперь очень часто, о ранней смерти друга, – писал Пущин, – не раз я задавал себе вопрос: „Что было бы с Пушкиным, если бы я привлек его в наш союз и если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, какая пала на его долю?“

Вопрос дерзкий, но мне, может быть, простительный!.. Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были обречены в течение тридцати лет, если б и не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко не дала бы ему возможности достичь такого развития, которое, к несчастью, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано.

Характерная черта гения Пушкина – разнообразие. Не было почти явления в природе, события в обыденной общественной жизни, которые бы прошли мимо него, не вызвав дивных и неподражаемых звуков его музы; и поэтому простор и свобода, для всякого человека бесценные, для него были сверх того могущественнейшими вдохновителями. В нашем же тесном и душном заключении природу можно было видеть только через железные решетки, а о жизни людей разве только слышать…

Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и что Пушкин мой всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях…»

0

33

Снаряд против мира фасадов

В июне 1839 года, два года спустя после гибели Пушкина и 14 лет – после разгрома восстания декабристов, один французский аристократ решил посетить Россию.

Как было принято в те времена, иностранец прежде всего отыскал людей, которые бы ввели его в светские круги далекой страны.

Из Парижа в Россию с нарочным было направлено письмо. Писал его Н. И. Тургенев, известный декабрист, избежавший смертного приговора только потому, что во время восстания находился за границей. Письмо было адресовано князю П. А. Вяземскому. В нем Тургенев сообщал, что в поездку по России отправляется известный французский путешественник и литератор маркиз Астольф де Кюстин[31]. Тургенев просил Вяземского оказать ему дружеский прием, познакомить гостя с В.Одоевским, П. Чаадаевым и «другими выдающимися представителями мыслящей России».

Это письмо казалось излишним для такого знатного путешественника. Россия знала де Кюстина. Лично Николай I был осведомлен о бурной и трагичной судьбе деда и отца де Кюстина – аристократах, чьи головы были отсечены беспощадной гильотиной Робеспьера. Дед, Адам Филипп де Кюстин, был знаменитым генералом, а его отец – 22-летним дипломатом правительства Людовика XVI при дворе Брауншвейгского герцогства. Когда голова генерала была снесена гильотиной, его сын дерзко расклеил на улицах Парижа листовки о невиновности французского военачальника. Правительство арестовало его, и в 1794 году он также был казнен.

Гибель отца и деда от гильотины революционной Франции была лучшей рекомендацией Астольфа де Кюстина царскому двору и русским аристократам. Достаточно было де Кюстину произнести свою фамилию, овеянную славой мученичества, и двери каждого знатного дома гостеприимно раскрывались перед ним. Де Кюстин привлекал к себе и личным обаянием, популярностью – ведь он был одним из известных литераторов Франции. Совсем еще юным, едва достигнув совершеннолетия, он отправился в длительное 11-летнее путешествие. Объездил Англию, Шотландию, Швейцарию и Калабрию. Одна за другой выходили его книги – живые и увлекательные повествования об этих путешествиях. Его книга «Мир, какой есть» вышла в 1835 году. Сразу поело этого он отправился в Испанию и написал блестящий труд «Испания при Фердинанде VII», который получил высокую оценку и в России. Видный историк Т. Н. Грановский отмечал, что «это лучшая работа об Испании периода до последней гражданской войны».

Книги де Кюстина имели большой успех благодаря острому и умному слову, наблюдательности автора. Французский литератор был известен и своими пьесами, которые ставились на сцене «Комеди франсез», переводами современной ему английской поэзии, романами и регулярными публикациями в больших французских литературных журналах.

Но странной оказалась судьба этого француза! Из-под его пера вышло много разнообразных книг, а он остался известным в истории только одной-единственной – «Россия 1839 года». Де Кюстин был другом Шатобриана, находился в приятельских отношениях со знаменитой француженкой мадам Рекамье, посещал ее салон, слушал поэтические выступления самого Ламартина[32]. Именно там, в аристократических литературных салонах Франции, де Кюстин познакомился с Н. Тургеневым, Н. Гречем и другими. А видные представители «мыслящей России» знали его на своей родине не только как блестящего писателя, но и как остроумного собеседника, с большими знаниями и незаурядным умом. Знали его милым человеком, весьма любезным, бесконечно приветливым и необычайно стеснительным.

И все же парадоксально, что де Кюсгин лишь своей книгой о России получил место в литературной истории. Нам, далеким потомкам второй половины XX века, история написания книги «Россия 1839 года» интересна и примечательна. Она показывает, что честный характер аристократа-француза взял верх над его «голубой» кровью. Он нарушил традицию рода де Кюстинов слепо служить королям…

Политическое кредо путешественника было известно всем. Маркиз Астольф де Кюстин был убежденным клерикалом и консерватором. Его решение совершить путешествие по России было одобрено правительством Российской империи.

Император Николай I был уверен, что будет сочинен в его честь еще один хвалебный гимн. Он надеялся, что еще раз будут заклеймены декабристы, «вольнолюбцы», которых, увы, еще было немало в России, и будут посрамлены в истинно французском духе. Вот почему Николай оказал теплый прием французу, приглашал его во дворец и на различные церемонии, вплоть до венчания своей дочери великой княгини Марии с ее молодым избранником. Николай провел с Кюстином многие часы в доверительных беседах. Сама русская императрица Александра Федоровна оказала ему гостеприимство в своем дворце. Все без исключения русские вельможи и князья оказывали этому иностранцу большое внимание, заискивали и даже раболепствовали перед ним.

Де Кюстин приехал в Россию с искренним намерением написать о том, что сможет увидеть. Сам он был уверен, что увидит немало благоприятного для репутации императорского двора.

Но случилось совершенно обратное. Он возвратился во Францию убежденным либералом. И первое, что он сделал по возвращении, – это был визит к мадам Рекамье, в ее салон, где он впервые прочитал отрывки из своей рукописи о России. Вот что писал тогда из Парижа Тургенев князю Вяземскому: «Я думаю, что он очень враждебно настроен к нам, – так по крайней мере предварила меня Рекамье, коей он читал отрывки. Сначала не был таков, но многое переиначил еще в рукописи».

Книгу пронизывает категорическое неприятие царского самодержавия. Раболепие вельмож, любезные разговоры с императором и императрицей не могли ввести в заблуждение острый и все схватывающий ум француза. Факты реальной действительности говорили сами за себя, они были так же сильны, как и логические умозаключения путешественника.

Книга де Кюстина начинается с педантичных подробностей, с длинных и подробных описаний. Встречаются в ней и не совсем верные, а иногда и просто ошибочные суждения, как, например, о выборе Петром I Петербурга в качестве столицы Русской империи.

Француз ездил по Петербургу с широко раскрытыми глазами. Он бывалый, опытный человек, слишком наблюдательный путешественник, чтобы умиляться оказываемым ему вниманием. Любезные гиды и проводники показывают ему дворцы, прекрасные памятники, достопримечательности. Но он умел смотреть! И еще как умел! Так, он спокойно и с любопытством выражает пожелание посетить… Петропавловскую крепость. Легкое смущение, поначалу отказывают, затем любезно предлагают посетить собор в крепости, в котором погребены многие русские цари. Он медленно идет мимо чугунных плит, на которых отлиты исторические имена: Петр I, Екатерина II, Александр I…

И не восторженные строки рождались из-под его пера. Де Кюстин писал: «В этой могильной цитадели мертвые казались мне более свободными, чем живые. Мне было тяжело дышать под этими немыми сводами… Если бы в решении замуровать в одном склепе пленников императора и пленников смерти, заговорщиков и властителей, против которых эти заговорщики боролись, была какая-нибудь философская идея, я мог бы еще перед подобной идеей смириться. Но я видел лишь циничное насилие абсолютной власти, жестокую месть уверенного в себе деспотизма. Мы, люди Запада, революционеры и роялисты, видим в русском государственном преступнике невинную жертву абсолютизма, русские же считают его низким злодеем. Вот до чего может довести политическое идолопоклонство.

Каждый шорох казался мне заглушённым вздохом. Камни стенали под моими шагами, и сердце мое сжималось от боли при мысли об ужаснейших страданиях, которые человек только в состоянии вынести. Я оплакивал мучеников, томящихся в казематах зловещей крепости. Невольно содрогаешься, когда думаешь о русских людях, погибающих в подземельях, и встречаешь других русских, прогуливающихся над их могилами».

…Для француза наступили дни приемов, развлечений, визитов и балов. Его окружили исключительным вниманием. Показывали несказанно красивые частные сады и парки, золото и великолепие аристократических домов. Показывали ему богатство и суету… С изяществом и пониманием русские князья рассказывали ему о редких видах трав, цветов, кустарников. Они водили его по своим имениям, разговаривали с ним на изысканном французском языке, а дамы элегантно шуршали шелками своих туалетов. Вечерами, возвратившись в гостиницу, француз брал тонкие листы бумаги и начинал писать. Свеча трепещет над листом, перо скользит по бумаге. Слова… Слова… И спустя несколько месяцев мир в изумлении прочитал их, а император в отчаянии воскликнул:

– Моя вина, зачем я говорил с этим негодяем!

А после долгих и утомительных поездок и визитов де Кюстин записывал: «Роскошь цветов и ливрей в домах петербургской знати меня сначала забавляла. Теперь она меня возмущает, и я считаю удовольствие, которое эта роскошь мне доставляла, почти преступлением. Благосостояние каждого дворянина здесь исчисляется по количеству душ, ему принадлежащих. Каждый несвободный человек здесь – деньги. Он приносит своему господину, которого называют свободным только потому, что он сам имеет рабов, в среднем до 10 рублей в год, а в некоторых местностях втрое и вчетверо больше. Я невольно все время высчитываю, сколько нужно семей, чтобы оплатить какую-нибудь шляпку или шаль. Когда я вхожу в какой-нибудь дом, кусты роз и гортензий кажутся мне не такими, какими они бывают в других местах. Мне чудится, что они покрыты кровью. Я всюду вижу оборотную сторону медали. Количество человеческих душ, обреченных страдать до самой смерти для того лишь, чтобы окупить материю, требующуюся знатной даме для меблировки или нарядов, занимают меня гораздо больше, чем ее драгоценности или красота.

Наступил для Кюстина один из интереснейших моментов – аудиенция в Зимнем дворце. Предстояла первая его встреча с императором с глазу на глаз. По личному решению русского царя француз был представлен во дворце не французским посланником, а обер-церемониймейстером дворца. Это была особая, подчеркнутая честь.

Состоялась галантная беседа между гостем и императрицей. Императрица старалась укрепить в этом иностранце наилучшее мнение о России, чтобы он остался довольным своим путешествием, с похвалой отзывался о русском дворе.

– Я знаю, что Вы любознательны.

– Да, государыня, любознательность привела меня в Россию.

Оба стоят посреди великолепного зала, вокруг сотни оживленно разговаривающих людей, с украдкой, внимательно и с любопытством следящих за происходящим.

– Мне кажется, что в этой стране так много удивительного, что для того, чтобы поверить этому, надо все видеть собственными глазами.

– Я желала бы, – говорит с исключительной благосклонностью русская императрица, – чтобы Вы много здесь увидели и хорошо все осмотрели.

– Желание Вашего Величества является для меня большим поощрением.

Банальная, спокойная, светская беседа. Но вот что только и хотела сказать императрица, думая об этом весь вечер:

– Если Вы составите себе хорошее мнение о России, Вы, наверное, выскажете его. Но это будет бесполезно – Вам не поверят, ибо нас плохо знают и не хотят знать лучше.

Француз поражен. Он внимательно посмотрел на императрицу и понял, что ее слова высказаны с определенной целью. Ему мир должен поверить!

Разговор с Николаем носил другой характер. Император – непревзойденный актер, который, когда ему необходимо, может прикинуться доверительным, любезным и милым. Император наклонил голову к иностранцу и заявил:

– Я говорю с Вами так, потому что уверен, что Вы поймете меня: мы продолжаем дело Петра Великого.

Но и иностранец умел, когда нужно было, ответить любезностью:

– Он не умер, государь, его гений и воля властвуют и сейчас над Россией.

И оба продолжали разговор, пытаясь предугадать, какая будет следующая фраза. Николай первым решил заговорить о декабристах.

Но оставим в стороне подробности того разговора. Прискорбно, что де Кюстин называл восстание декабристов «мятежом в гвардии». Он путал и не понимал многого, собирая в голове целый букет всяких вымыслов и небылиц, сочиненных и рассказанных ему приближенными двора. Так, он писал, что когда солдаты на Сенатской площади кричали «Да здравствует конституция!», то они якобы считали, что это имя… супруги великого князя и престолонаследника Константина.

Слепое следование «услышанному и виденному» доходит иногда у де Кюстина до повторения официозных, заботливо подброшенных специально для него сведений. Император рассказывал ему, что первое сделанное им перед тем как явиться к восставшим солдатам на Сенатской площади, было… то, что он пошел в церковь и на коленях молился. До него, также на коленях, молилась и искала божьей помощи русская императрица. Не правда ли, трогательно? На самом же деле никаких молитв не произносилось в тот день. Не к богу, а к пушкам обратился Николай.

Тем не менее де Кюстин писал, что якобы при первом же сообщении о восстании в войсках император и императрица отправились в придворную церковь и там, на коленях у ступеней алтаря, поклялись перед господом умереть на престоле, если им не удастся восторжествовать над мятежниками.

– Государь, Вы черпали свою силу из надежного источника, – говорил де Кюстин.

– Я не знал, что буду делать и что говорить; я следовал лишь высшему внушению, – отвечал ему император.

– Чтобы иметь подобные внушения, должно заслужить их, – последовал любезный комплимент.

– Я не совершил ничего сверхъестественного. Я сказал лишь солдатам: «Вернитесь в ваши ряды!» И, объезжая полк, крикнул: «На колени!» Все повиновались. Сильным меня сделало то, что за несколько мгновений до этого я вполне примирился с мыслию о смерти. Я рад успеху, но не горжусь им, так как в нем нет моей заслуги.

0

34

Вот как рассказывал Николай иностранцу о событиях 14 декабря. Просто и легко: выехал на коне перед взбунтовавшимися солдатами и повелительным царским голосом скомандовал: «На колени!» И они покорно встали на колени на заснеженной площади, все до единого, целыми выстроенными квадратами полков… И ни слова о стрельбе, о трупах в Неве, о пяти виселицах. Ни слова, что все еще в Петропавловской крепости в своей сырой камере еле дышит декабрист Батеньков. Ни слова о том, что император жестоко, с дикой личной местью уже многие годы глумится над заточенными декабристами. Целых 14 лет после восстания!

Но к чести де Кюстина, он не обманулся любезностями и доверительными разговорами с Николаем I. Он нашел в себе достаточно гражданского мужества, чтобы написать следующие строки сразу же после изложения беседы с Николаем: «Сколь ни необъятна эта империя, она не что иное, как тюрьма, ключ от которой хранится у императора».

Николай жестоко, безжалостно заклеймен этим иностранцем: тюремщик целого народа.

Но это еще не все. В конце концов де Кюстин сумел добраться до Шлиссельбургской крепости. Разумеется, ему показали не казематы, а… как работают шлюзы, как регулируется вся водная система, и любезно пригласили пить горячий шоколад и на беседу в богатый дом коменданта.

Де Кюстина не так-то просто было ввести в заблуждение светскими беседами и показной мишурой. Он внимательно рассматривал через окно тихого, уютного салона каменные стены Шлиссельбургской крепости…

«Русская крепость. Какие ужасные слова! – пишет он. И сразу же вспоминает „государственных преступников“, брошенных в ее подземелья: – Ничто не может оправдать подобную жестокость! – восклицает де Кюстин. – Если бы эти страдальцы вышли теперь из-под земли, они поднялись бы, как мстящие призраки, и привели бы в оцепенение самого деспота, а здание деспотизма было бы потрясено до основания. Все можно защищать красивыми фразами и убедительными доводами. Но что бы там ни говорили, режим, который нужно поддерживать подобными средствами, глубоко порочный».

Суждение де Кюстина окончательно сложилось. Он набрасывает свои беглые заметки о разговорах, приемах, званых вечерах. Тщательно закрывает при этом дверь своего номера в отеле, а когда нежданный посетитель или лакей постучит в нее, он быстро прячет свои записи. Однажды, отправляясь в карете в путь, он сунул свои записи в шляпу, которую важно водрузил на голову.

Книга де Кюстина вышла из печати и была переведена на многие языки. Ее жадно читали в Европе. Читали ее и в России. Описания балов, царских празднеств имели горький и печальный оттенок. Описания встреч с высокопоставленными лицами, бесед с русским императором вызывают у читателя чувство негодования. Со всей силой своего убеждения французский путешественник называет Россию тюрьмой! И первую роль тюремщика и душителя народа он отвел Николаю I.

Книгу многие восприняли как «снаряд», пробивший броню царского благолепия. Ее называли также выстрелом, на который следует дать ответный залп.

Удивительно, но первым поднял голос в защиту николаевской России поэт Тютчев. Из-под пера Ф. И. Тютчева вышли строки, которые не имеют ничего общего с его проникновенной, изумительной лирикой: «Так называемые защитники России – люди, которые в избытке усердия в состоянии поднять свой зонтик, чтобы предохранить от дневного зноя вершину Монблана».

Сам император России на официальном ужине заявил во всеуслышание:

– Я прочел только что статью де Кюстина, которая чрезвычайно насмешила меня: он говорит, будто я ношу корсет; он ошибается, я корсета не ношу и никогда не носил, но я посмеялся от души над его рассуждением, что император напрасно носит корсет, так как живот можно уменьшить, но совершенно уничтожить невозможно.

За столами разразились хохотом. Это надо было понимать так: сколь невероятные вещи пишет в своей книге де Кюстин! Сочинял глупости, собирал сплетни, нет в ней ни одной серьезной строчки, на которую следует обратить внимание.

Граф М. Бутурлин объявил в печати, что книга французского путешественника не что иное, как сборник «пасквилей и клеветы».

Многие повторяли слова Тютчева из его статьи «Россия и Германия»: «Книга г-на де Кюстина служит новым доказательством того умственного бесстыдства и духовного растления (отличительные черты нашего времени, особенно во Франции), благодаря которым дозволяют себе относиться к самым важным и возвышенным вопросам более нервами, чем рассудком; дерзают судить весь мир менее серьезно, чем, бывало, относились к критическому разбору водевиля».

Увы, наряду с многими достоинствами в книге действительно немало непозволительных «ошибок». Так, весьма часто на ее страницах можно встретить строки, исполненные открытой неприязни к дворянству и вельможам; но автор не отделял аристократов от огромного понятия русский народ. Когда он осмеивал царский двор, когда он с гневом и иронией бичевал его окружение, то для читателей на Западе, для коих и предназначалась эта книга, исчезала граница между народом и вельможами. Ирония де Кюстина оказывалась направленной против вообще России и ее народа. А этого уже не могли ему простить и представители «мыслящей России»!

По-разному отнеслись к книге де Кюстина в России. Князь П. Вяземский взорвался гневом. Была задета его национальная гордость, и он сел было писать в ответ полемическую статью. Но… подумал и не написал ее. Большой поэт и друг Пушкина Жуковский в личном письме к А. Булгакову назвал ее автора ругательным словом.

Узнав о начатой, но незаконченной статье Вяземского, Жуковский писал в Париж к Тургеневу: «Жаль, что не докончил он статьи против де Кюстина: если этот лицемерный болтун выдаст новое издание своего четырехтомного пасквиля, то еще можно будет Вяземскому придраться и отвечать; но ответ должен быть короток; нападать надобно не на книгу, ибо в ней много и правды, но на де Кюстина».

Эти письма чрезвычайно любопытны, так как отражают настроения известной части «мыслящей России». Ведь сам Жуковский не отрицал, что в книге де Кюстина содержится много правды… Тогда к чему же отвечать, зачем выступать? Нападать?

Тургенев пишет шутливое и вместе с тем ворчливое письмо князю Вяземскому. Он тщательно приводит все доводы Жуковского, сообщает, что Жуковский хочет дать де Кюстину «пощечину», и добавляет с иронией: «Не за правду ли, добрый Жуковский?» Далее Тургенев подробно объяснял, что не сожалеет об отказе князя Вяземского написать ответ, «ибо люблю Вяземского более, нежели его минутный пыл, который принимает он за мнения… Не смею делать замечаний Жуковскому, но, пожалуйста, не следуй его совету».

Тем временем некий Варнхаген фон Ензе в своем дневнике записал 29 сентября 1843 года свой разговор с поэтом Тютчевым. «О Кюстине, – писал немецкий аристократ, – отзывается он довольно спокойно; поправляет, где требуется, и не отрицает достоинств книги. По его словам, она произвела в России огромное впечатление; вся образованная и дельная часть публики согласна с мнением автора; книгу почти вовсе не бранят, напротив, еще хвалят ее тон».

Вот как спустя десятилетия, когда эта запись была опубликована, перед удивленным взором последовавших поколений возникло… совсем иное, «неофициальное» мнение Тютчева о книге французского путешественника. Откуда такое разночтение?

Но есть ли на самом деле разночтение? Тютчев был царским сановником. В отличие от того, с чем он выступал в печати, он позволял себе по-другому трактовать в приватной беседе. Увы, к сожалению, немного было искренних и смелых людей, как молодой Герцен, который во всеуслышание заявил перед всем миром: «Без сомнения, это самая занимательная и умная книга, написанная о России иностранцем».

Но Герцен написал это «на другом берегу».

Но откуда же идет гнев князя Вяземского? Почему негодовал Жуковский?

Горькие факты, отмеченные иностранцем, были более чем неприятны. Одно дело с болью в душе рассказывать близким своим о недугах собственной страны, и совсем другое – прочитать об этом в книге французского путешественника…

Кроме того, «мыслящая Россия» ожидала гораздо большего от де Кюстина. Он прекрасно, как дома, чувствовал себя во всех дворцах. Он видел и понимал лицемерие богатых, чувствовал фальшь и жестокость двора. Но он не понял и не смог объяснить восстания декабристов, хотя много и тепло написал о заживо погребенных жертвах. Его гнев против крепостного права был всего лишь эмоциональным отрицанием одной очевиднейшей несправедливости. Путешествуя по России, он не видел даже ее чарующей природы. Ибо приехал сюда с тяготевшим, «отштампованным» мировоззрением французского аристократа. Чужды ему были и русские песни, быт этой страны, чужд ему был и русский народ.

Русская интеллигенция была ему благодарна за удары, за «залпы» по Зимнему дворцу и деспотизму. Но она не могла ему простить непонимание двух огромных, гигантских по масштабу явлений в жизни тогдашней России: восстания декабристов и литературного гения Пушкина. Де Кюстин оказался непростительно далеким от понимания этих двух явлений! Он их не заметил, не оценил, не понял. Он пытался в переводе читать стихи великого поэта. Но перевод не мог передать красоты и светлого ума Пушкина. Он слушал рассказы о декабристах, о трагедии восстания, но лишь нашел теплые слова о мучениках этого великого порыва к свободе.

За короткое время книга де Кюстина, как мы уже отмечали, выдержала несколько изданий и была переведена на многие европейские языки. Русское правительство решило организовать энергичный ответ, но ответ, напечатанный за границей.

Всего лишь несколько месяцев спустя после выхода книги в Париже появилось издание с любопытным заглавием – «Исследование по поводу сочинения маркиза де Кюстина, озаглавленного „Россия в 1839 г.“. Автором этого исследования был уже небезызвестный читателю русский литератор Н. И. Греч, – тот самый Греч, приятель Булгарина, олицетворявший продажное начало в русской публицистике, которое отравило многие дни Пушкина, вызывало интриги в литературном мире. Тот самый Греч, но на сей раз не в качестве исследователя, а опять же… агента Третьего отделения, призванного сочинить ответ де Кюстину.

Над уединенной могилой Пушкина уже в третий раз осыпались осенние листья. Опять торжествовала очаровательная, неповторимая болдинская осень в старом родовом имении Пушкиных. Но уже не было его молодого хозяина, не горела допоздна свеча в его кабинете.

В Париж приехал один из врагов Пушкина. Он был занят сочинением своих официальных версий в угоду царскому правительству и тем самым стремился не к бессмертию, а к деньгам. Но и деньги, как оказалось, не так легко заполучить, даже за предательство и доносы.

В июле 1843 года Греч жил в Гейдельберге. Оттуда он отправил письмо Л. В. Дубельту – помощнику Бенкендорфа. Вот выдержка из этого послания: «Из книг о России, вышедших в новейшее время, самая гнусная есть творение подлеца маркиза де Кюстина… Ваше превосходительство, заставьте за себя вечно бога молить! Испросите мне позволение разобрать эту книгу… Разбор этот я напишу по-русски и отправлю к Вам на рассмотрение, а между тем переведу его на немецкий язык и по получении соизволения свыше напечатаю, а потом издам в Париже по-французски… Ради бога, разрешите, не посрамлю земли русския! Что не станет в уме и таланте, то достанет пламенная моя любовь к государю и отечеству».

Греч буквально горел от нетерпения. И, не получив еще ответа из Петербурга, сообщал в столицу, что засучив рукава работает над ответом де Кюстину. Греч писал Дубельту: «Все убеждали меня писать. Я отвечал, что не считаю себя вправе печатать что-либо в сем роде без формального соизволения правительства… С искренним усердием и действительной благонамеренностью могу я, находясь на чужбине, не угадать желаний и намерений правительства и написать не то, что должно, или по крайней мере не так, как должно».

Сам Бенкендорф ответил Гречу. Ответ был благосклонным. Бенкендорф советовал напечатать разбор в виде брошюр на немецком и французском языках для распространения за границею сколь возможно и большем числе экземпляров.

Греч радостно потер руки. Он был бесконечно счастлив оказанным высоким вниманием. Немедленно взялся за перо, чтобы выразить Бенкендорфу свою благодарность, почтение и… просьбу о деньгах.

«Вы не можете себе представить, как письмо Ваше меня ободрило и обрадовало, – писал Греч. – Итак, может быть, усердие мое будет приятно государю, нашему отцу и благодетелю».

Благодетелю… Здесь крылся первый намек. В дальнейшем письма были еще более откровенными. Греч сообщал, что рукопись отправил в Баден секретарю русского посольства Коцебу для перевода на немецкий язык. «В Германии желалось бы мне напечатать в аугсбургской „Альгемайне цайтунг“, которой расходится до 12 тыс. экземпляров, – писал он, – но по нерасположению негодяев издателей к России не могу сделать сего иначе, как заплатив за напечатание. Позволите ли Вы сделать эту издержку на счет казны? Печатание этой статьи особыми брошюрами на немецком и французском языках станет в копейку. Я охотно сделал все бы это за мой счет, если б был в состоянии, но Вам известно, я думаю, какие потери потерпел я в начале нынешнего года. Сверх того, несмотря на то что я работаю здесь для правительства во всех отношениях, обязан я платить за паспорты для меня и моего семейства по 1400 р. в год… По всем сим причинам нахожусь я в необходимости просить Вас о разрешении произвести вышеисчисленные издержки на счет казны. Я постараюсь издержать как можно менее и во всем дам подробный отчет».

В этом весь Греч! Просить деньги у Бенкендорфа, чтобы написать книгу, о которой скажет позже в предисловии, что написал единственно потому, чтобы «исполнить долг совести», в интересах «чести и правды».

Но не тут-то было. Как неоднократно ранее, так и на этот раз Греч обманулся. Бенкендорф уклончиво ответил, что деньги не может дать потому, что «некоторым образом подкупать журналы для помещения в оных угодных нам статей не было бы согласно с достоинством и всегдашним благородством нашего правительства».

Греч решил издать книгу на свой страх и риск.

Книга его попала не только в руки Бенкендорфа. Дубельт сообщал автору, что сам государь читал ее и остался ею доволен. И вновь как будто открывались перед Гречем врата благополучия и богатства.

Но во «Франкфуртском журнале» появилась статья, в которой утверждалось, что русское правительство поручило Гречу написать опровержение на книгу де Кюстина. При этом немецкий журнал изложил всю историю с книгой француза и указал, кто стоит за спиной Греча.

Бенкендорф взбешен! Он направил письмо Гречу и заявил ему, что его болтовня и нескромность довели до публикации этой немецкой статьи. «С этого момента, – писал он, – между нами прекращается всякая корреспонденция».

Греч умолял о милосердии, просил о снисхождении, клялся всеми святыми, что это какое-то недоразумение. Он узнает при этом, что переводчику на немецкий язык его же книги русское правительство выплатило неплохой гонорар! И Греч пишет Дубельту: «Из внимания, оказанного переводчику моей книжки, заключаю, что и сочинитель ее когда-нибудь обратит на себя внимание своими усердными и посильными трудами…»

Из бумаг тайных архивов Третьего отделения видно, что полиция в конце концов оплатила услуги Греча.

«Мыслящая Россия» встретила книгу Греча с презрением. Тургенев писал своему другу Вяземскому с сарказмом: «Русские и полурусские дамы получили печатные карточки: г-н Греч, первый шпион его величества российского императора».

После Греча за перо взялся другой сочинитель – французский адвокат Дуэ. Без предисловия, не объясняя, почему решил ответить своему соотечественнику де Кюстину, вскоре выпустил он свою книгу. Но и в литературных салонах Парижа никто не сомневался, что и за этой книгой стояли все тот же Бенкендорф и русское правительство. Правда, некоторые оговаривались, что француз, может быть, написал бесплатно, ради одной славы.

Книга Дуэ была озаглавлена: «Критика загадок России и произведение господина де Кюстина – „Россия в 1839 году“ – автор Дуэ, адвокат королевского суда в Париже». Хотя заглавие длинное и торжественное, книга без каких-либо литературных или других достоинств. На всех ее 76 страницах царит монотонность и скука. 63 страницы, то есть почти вся книга, посвящены беглому изложению истории России. И неожиданно, без всяких объяснений следует глава: «Покончим с де Кюстином». До этого же ни слова, ни намека, кто такой де Кюстин и о чем говорит его книга! Но это не помешало автору заявить, что Кюстин пристрастен и лжив. Дуэ утверждал, что и в современной ему Франции имеется много явлений, даже более грустных и тяжелых, чем те, с которыми де Кюстин столкнулся в России. В заключение Дуэ утверждает, что все народы без исключения имеют свои светлые дни и темные ночи и отдельные отрицательные явления не могут отражать общего положения вещей.

0

35

Шум вокруг книги де Кюстина возрастал с каждым днем. Вся Европа продолжала читать ее с увлечением. Ответов Греча и Дуэ было явно недостаточно.

Русское правительство обратилось к Я. Н. Толстому, который жил в Париже и был корреспондентом Министерства народного просвещения, а жалованье получал все от того же пресловутого Третьего отделения. Его особой задачей в Париже была защита России во всевозможных изданиях. В 1844 году вышло две его книги. Одна под псевдонимом Яковлев, а другая под собственным именем. Первая: «Россия в 1839 году, вымышленная г-ном Кюстином, и письма об этой книге, написанные во Франкфурте». Вторая называлась «Письма русского к французскому журналисту по поводу „диатриб“[33] антирусской прессы».

Обе книги не отличались по тону и настроению от книги Греча. Возможно, потому, что гонорар выплачивался авторам из одной и той же кассы? Их лейтмотивом было: де Кюстин лжет; Николай I – поистине доблестный царь, а де Кюстин не смог его понять и оценить, как не смог ничего понять и в самой России.

Наконец, появляется еще одна, но на этот раз по-настоящему серьезная книга против де Кюстина. Автором ее был К. Л. Лабенский – советник русского Министерства иностранных дел.

Лабенский был примечательной личностью в чиновном мире России. Он писал стихи, публиковал лирику под псевдонимом Жан Полониус. Издал несколько сборников своих стихов, затем книгу против де Кюстина.

Книга производила впечатление своими бесспорными литературными достоинствами. Она написана изящно и с пониманием позиций де Кюстина. Даже все написанное в защиту Николая I отличалось тактичностью.

И в то же время ни одного аргумента, ни одного фактического опровержения того, что писал де Кюстин о николаевской России. В этой книге де Кюстин иронически назван «Цезарем путешественников»: пришел, увидел, понял. Но мимолетные впечатления де Кюстина отрывочны и поверхностны. Они не давали ему достаточного материала, чтобы сделать выводы, которые он так уверенно и прямолинейно высказывал. Лабенский деликатно утверждал, что де Кюстин воспринимал мир и реальность поэтично и созерцательно. Преломление его политических взглядов, которое произошло во время путешествия по России, не более как явление поэтическое – процесс, не основанный на логической основе.

«В своей книге де Кюстин очень часто прибегал к историческим справкам и параллелям, – писал Лабинский. – Прием этот не слишком надежен, ибо ведь история похожа на Библию: всяк видит в ней то, что хочет».

Нашелся еще один опровергатель книги де Кюстина. Он отличался угодничеством, грубыми комплиментами и неприкрытым подхалимством. Это – граф И. Г. Головин. Он занимался сочинительством, любой ценой пытаясь снискать снисхождение русского правительства, которое рассердилось на него по какому-то поводу. Но даже неумеренная хвала Николаю I ему не помогла. Головин так и остался в эмиграции, вечно искал денег, затевал разнообразнейшие аферы.

Граф Дорер написал интересную статью в либеральном журнале «Ле корреспонданс», в которой давал объективную оценку книге де Кюстина. «Долгое пребывание в России, – писал граф Дорер, – дает нам возможность засвидетельствовать величайшую справедливость всего сказанного де Кюстином, особенно же его мыслей по поводу нетерпимости, столь активно проявляющейся в политике русского правительства настоящего царствования. Ничто в Европе не похоже на совершенный деспотизм русского царя, который, если бы ему было доступно, отнял бы у человека возможность думать».

Значение книги де Кюстина первым понял Герцен. «Теплое начало его души, – писал он вскоре по выходе книги, – сделало особенно важной эту книгу; она вовсе не враждебна России. Напротив, он более с любовью изучал нас и, любя, не мог не бичевать многого, что нас бичует».

Пять лет спустя после выхода книги де Кюстина Герцен снова высказывается о ней. Сначала он признавался, что глубоко страдал от трагической истины, которую услышал о России из уст этого иностранца. «Книга эта действует на меня, как пытка, как камень, приваленный к груди, и я не смотрю на его промахи, основа воззрения верна. И это страшное общество, и эта страна – Россия».

С течением времени эти чувства улеглись. Герцен дает более спокойную и объективную оценку этому литературному труду. В своей статье «Россия» он отмечал, что книга де Кюстина содержит много преувеличений и в ней заметно неумение отличить качества народа от характера правительства. Герцен писал, чго придворные впечатления от Петербурга у этого путешественника так сильны, что этим цветом он окрашивает все остальное виденное и слышанное. «Его наблюдения ограничились лишь тем миром, который он удачно назвал „миром фасадов“. Он виноват, конечно, в том, что ничего не захотел увидеть позади этих фасадов. Величайшим заблуждением поэтому является утверждение Кюстина, что в России царский двор составляет все. Эти качества книги Кюстина не мешают, однако, оставаться ей столь же блестящей в той части, которая характеризует императора и его двор. Кюстин совершенно прав по отношению к тому мирку, который он избрал центром своей деятельности, и если он пренебрег двумя третями русской жизни, то прекрасно понял его последнюю треть и мастерски охарактеризовал ее».

Целые десятилетия после появления книги «Россия в 1839 году» не прекращалась полемика вокруг нее. Книга была страстным политическим памфлетом против николаевской России. Надменное лицо Николая I получило одновременно карикатурный и жестокий вид. Этот осмеянный образ не могли приукрасить ни царское великолепие беспрерывных празднеств в Петербурге, ни фальсификации его раболепных литературных слуг. Француз де Кюстин нарисовал правдивый портрет кровавого самодержца, который жестоко преследовал каждого, кто думал не так, как он.

0

36

«Я поклялась…»

Француженка Камилла Ле-Дантю спустя пять лет после восстания декабристов получила право называться декабристкой!

Одна из самых романтических историй, связанных с заточением героев 14 декабря, – это судьба ротмистра Василия Ивашева, сына знаменитого генерала П. Ивашева, начальника штаба генералиссимуса Суворова…

Молодой декабрист Ивашев был осужден на 20 лет каторги в Сибири. Он не может свыкнуться с заточением в Петровском заводе. Три года терпит обиды, живет в тесной камере, мерзнет от холода, копает руду, его охраняют солдаты как опасного преступника. Он находится в одной камере с декабристами Мухановым и Завалишиным. Они вместе делят все невзгоды. Но Василий Ивашев непримирим. У него буйная голова, гордый и независимый характер.

Ивашев решает бежать.

Он связывается с каким-то уголовным каторжником, который начинает его убеждать, что бежать совсем нетрудно. Он уже приготовил в ближайшем лесу укрытие с запасом продуктов. Предлагает декабристу вывести его из тюрьмы, сопровождать до подземного укрытия в лесу и затем на лодке по Амуру бежать в Китай.

Этот план был настолько авантюристским и опасным, что его товарищи решительно воспротивились побегу. Муханов рассказал Басаргину о планах Ивашева, просил поговорить с ним, разубедить его.

Басаргин пользовался большим уважением и авторитетом у сосланных на каторгу декабристов. Но даже он не смог повлиять на молодого Ивашева! Басаргин твердил, что доверяться уголовнику очень опасно. Тот может предать его, чтобы получить вознаграждение от властей, или просто убить в лесу с целью ограбления. У Ивашева было 1500 рублей, которые его отец через верных людей прислал ему в Сибирь…

Много дней и ночей товарищи Ивашева спорили, просили его отказаться от этой глупости. Но он отвечал им, что предпочитает погибнуть, но погибнуть на свободе! Он говорил, что не может больше терпеть унизительное рабское положение, в котором находится. Мечтает побыть на свободе хотя бы несколько часов.

Назначен день побега. Уголовный каторжник подпилил деревянную ограду тюрьмы.

И тогда решительно и твердо вмешался Басаргин. Он пришел к своему младшему товарищу и заявил, что побег не является его чисто «личным делом». Любой такой план следует обсудить с товарищами-декабристами, чтобы уяснить все детали и возможные неожиданности. Но для этого необходимо время. И он попросил Ивашера отложить побег на неделю.

– А если я не согласен откладывать побег? – спросил Ивашев.

– Если ты не согласен, – с жаром воскликнул Басаргин, – ты заставишь меня из любви к тебе сделать то, чего я сам гнушаюсь. Сразу же попрошу встречи с комендантом и расскажу ему обо всем. Ты меня хорошо знаешь и поверишь, что я это сделаю по убеждению, что это единственный способ спасти тебя.

Муханов и другие декабристы, знавшие о намерении Ивашева, поддержали Басаргина.

Ивашев обещал подождать неделю.

И спустя всего лишь три дня после этого разговора, когда у Ивашева и Басаргина снова разгорелся спор о побеге, появился унтер-офицер и сообщил Ивашеву, что его вызывает комендант Лепарский.

Ивашев с ужасом взглянул на своего товарища. У него вспыхнуло подозрение, что раскрыт план его побега. Подозрение пало на Басаргина.

Басаргин спокойно выдержал этот взгляд младшего товарища. Ивашев покраснел и проговорил:

– Прости меня, дружище Басаргин, за минутное подозрение. Но что все-таки это может означать? Зачем меня вызывает генерал? Ничего не понимаю.

Прошло два часа, а Ивашев все еще не возвращался. Это были минуты большой тревоги и опасения. Декабристы думали, что план побега раскрыт.

Поздно вечером Ивашев вернулся к своим товарищам. Он был сильно взволнован. Друзья попросили его успокоиться и рассказать обо всем спокойно.

Оказывается, что генерал Лепарский вызывал его, чтобы показать ему два письма. Их прислала коменданту его мать. В них были копии переписки между его матерью и матерью француженки Камиллы Ле-Дантю.

Камилла Ле-Дантю с юных лет жила в доме генерала Ивашева и воспитывалась вместе с его дочерьми, сестрами ротмистра Василия Ивашева. Ее мать была их гувернанткой. Камилла была милой, изящной девочкой, но какой-то молчаливой и загадочной. Ивашев дружил с ней, писал ей стихи. Но потом уехал, и они вот уже семь лет не виделись.

Но все эти годы Камилла была страстно влюблена в него! Она знала, что это безнадежная любовь. Ведь она дочь гувернантки, уже и сама служит гувернанткой – правда, в другой, чужой семье. А Ивашев дворянин, аристократ. Между ними – непреодолимая преграда.

Камилла буквально заболела от любви. Болезнь прогрессировала, и мать Камиллы уже готова была к самому страшному. И тогда дочь призналась ей, что безнадежно любит Ивашева.

Мать Камиллы решает написать письмо родителям Ивашева и поведать им о любви дочери. Камилла призналась, что раскрыла свою любовь именно теперь, когда Ивашев каторжник, закован в цепи, и никто не может ее заподозрить, что она преследует какие-то корыстные цели. Единственно, на что она может сейчас рассчитывать, – на его согласие разделить с ней свою горькую судьбу. Девушка умоляла мать написать это письмо и сообщить, что вопреки всем светским правилам она, Камилла, просит руки Ивашева.

Семья генерала Ивашева была изумлена! В письме Ивашевы ответили, «что утешительно изумлены», высказали много теплых слов, благодарили Камиллу.

Мать Камиллы госпожа Ле-Дантю писала: «Я предлагаю вам приемную дочь с благородной и любящей душой. Я бы могла и от самого лучшего друга скрыть тайну дочери, если бы кто-то мог заподозрить, что я стремлюсь получить положение или богатство. Но она хочет только разделить с ним его оковы, осушить его слезы».

Семья Ивашева в письме в Сибирь просила генерала Лепарского поговорить с их сыном. Пусть он решит дальнейшую судьбу Камиллы и свою собственную жизнь…

Декабристы слушали сбивчивый рассказ своего друга, но глаза их уже блестели радостью. О бегстве сейчас не могло быть и речи. Они горячо советовали принять предложение. Расспрашивали его о Камилле.

Ивашев смущался, рассказывал сбивчиво. Он восторженно рисовал портрет девушки, которую помнил красавицей, гордой и несколько загадочной. Он вспомнил даже стихи, которые ей когда-то посвятил. Затем прочитал им отрывки из одного или двух писем сестры, в которых они его спрашивала, помнит ли он маленькую девочку Камиллу? Он отвечал ей, что помнит ее очень хорошо, но почему она задает ему такой странный вопрос?

Ивашев впал в другую крайность. Он начал терзаться, что не достоин девушки. Что он может предложить ей в Сибири? И имеет ли он право принять ее жертву? Может быть, ее чувство всего лишь романтическое увлечение, которое растает при первых же невзгодах, при первом грубом поступке конвоя, при первом звоне его оков?

Басаргин, Муханов и другие декабристы шутками старались рассеять сомнения и тревоги Ивашева. Они его любили и ценили. Все они рассказывают в своих воспоминаниях о его гордом характере, доброте, доверчивости. Этот благородный юноша стал жить только одной мечтой – доказать Камилле, что даже теперь, вдалеке, после семи лет разлуки, он ее помнит, уважает, любит.

На следующее утро он продиктовал свой ответ генералу Лепарскому – продиктовал потому, что не имел права писать.

Лепарский написал родителям: «Ваш сын принял предложение девушки Ле-Дантю с тем чувством изумления и благодарности, которое ее жертвенность и привязанность ему внушают… Но перед долгом своей совести он вас просит предупредить молодую девушку, чтобы она подумала о разлуке со своей нежной матерью, о своем слабом здоровье, которое будет подвергнуто новым опасностям в далеком пути. А также подумала бы о той жизни, которая ее ожидает и которая своим однообразием и печалью может стать для нее тягостной. Он просит ее видеть будущее в его истинном свете и надеется, что решение ее будет хорошо обдуманным. Он не может ни в чем другом ее уверить, кроме как в неизменной своей любви, в своем искреннем желании ее благополучия».

Камилла ответила восторженным письмом. Она писала, что отправляется в Сибирь не ради жертвы, а как счастливейшая девушка на земле. Она написала и письмо к императору: «Ваше Величество! Сердце мое преисполнено верной, глубокой, непоколебимой любовью на всю жизнь к несчастному, осужденному по закону, к сыну генерала Ивашева. Я его люблю с детства. Жизнь его мне настолько дорога, что я поклялась разделить его участь. Мать моя согласна на этот брак, и родители несчастного молодого человека, которые знают о чувствах моего сердца, со своей стороны не видят препятствий, чтобы исполнилось мое желание».

23 сентября 1830 года император разрешил ей выехать в Сибирь. Но в то время вспыхнула эпидемия холеры, и многие губернии оказались закрытыми. В Сибирь Камилла отправилась почти год спустя, в 1831 году.

Декабристка Мария Николаевна Волконская написала письмо Камилле. Это было письмо к незнакомой девушке, которая уже завоевала любовь всех декабристов красотой своего чувства. Волконская писала: «Поистине, пристанищем вашим будет одна камера, жильем вашим – тюрьма. Но вы сможете радоваться счастью, которое принесете.

Здесь вы встретите человека, который посвятит вам всю свою жизнь и докажет вам, что и он может любить… Кроме того, вы встретите здесь и подругу, которая уже отсюда испытывает к вам самое живое участие».

Путь Камиллы Ле-Дантю в Сибирь отличался от того, который преодолели другие женщины-декабристки. Даже ее соотечественница Полина Гебль отправлялась к своему любимому Анненкову, будучи уже связанной с ним рожденною в любви их дочерью. 20-летняя Камилла же отправлялась к человеку, которого любила, в сущности, как ребенка и с которым к тому же не виделась целых семь лет. Она страшно боялась предстоящей первой встречи, того, что может ему не понравиться, что болезнь унесла ее прежнюю красоту и миловидность.

В Сибири ее встретила Мария Волконская. Пригласила жить в своем доме. В доме Волконской Камилла встретилась с Ивашевым. При этой встрече оба были крайне взволнованны. Увидев его, Камилла потеряла сознание. Но Ивашев был счастлив! Он держал ее в своих объятиях. А когда она пришла в себя, оба радостно улыбались друг другу. Спустя неделю состоялась их свадьба.

Все любили Камиллу. Поэт Александр Одоевский посвятил ей стихи, которые завершались в духе народной песни:

С другом любо и в тюрьме, – В душе мыслит красна девица: Свет он мне в могильной тьме… Встань, неси меня, метелица, Занеси в ею тюрьму, Пусть, как птичка домовитая, Прилечу и я к нему, Притаюсь, людьми забытая.

Целых 10 лет генерал П. Ивашев добивался разрешения императора посетить сына. Он был уверен, что Николай I не откажет в такой небольшой просьбе боевому соратнику генералиссимуса Суворова. Он уже купил экипаж в дорогу, мебель для хозяйства молодых супругов, колясочку для внучки, родившейся в Сибири…

Но Николай I был властелином, не уважавшим старых солдат. Он сказал свое царское «нет».

В 1836 году, через 11 лет после восстания, истек срок каторжных работ Ивашева. Его отправили на поселение в Туринск Тобольской губернии. Впервые оттуда Ивашев смог написать письмо своим родителям.

Старый генерал ответил ему: «Сколько благодарных слез пролили, когда читали твое письмо, первое написанное твоей рукой, через 11 лет!»

«Это была почти наша встреча, – написала его сестра

М. Языкова. – Мне казалось, что слышу голос твой, что слышу, как ты мне говоришь».

До конца дней своих Ивашевы так и не смогли увидеться с сыном. Бенкендорф их предупредил:

– Если кто из родственников указанных преступников без разрешения отправится в тот край, то будет немедленно изгнан местными властями.

0

37

Разделенная участь

1824 год. В имении прославленного героя Отечественной войны 1812 года генерала Николая Николаевича Раевского собираются гости. У высоких окон зала стоит клавесин. Смуглая высокая девушка, с черными как смоль волосами и в изящном французском туалете из синего бархата и батиста, сидит перед инструментом. На ее руках нет браслетов, нет украшений. Только на пальце левой руки великолепный перстень с монограммой, гравированной на сердолике…

Гости в ожидании. Девушка будет петь и играть для них. Она молода, блистает красотой, жизнерадостна. Это княгиня Мария Раевская, младшая дочь генерала.

Раевский гостеприимен, весел, счастлив. Прохаживается между гостями, шутит с молодыми, галантно целует руки дам.

На вечер приехало много гостей – из Петербурга, Москвы, Тульчина. Приехал и зять, молодой генерал Михаил Орлов, супруг старшей дочери Екатерины. Здесь и двое сыновей Раевского – умный, гордый Александр и изящный, любящий искусство Николай. Они увлеченно беседуют со своим другом Александром Сергеевичем Пушкиным. Слуги в ливреях разносят холодный квас, приготовленный по старинному народному рецепту, шампанское и мороженое.

Мария начинает петь. У нее чудный, поставленный итальянскими педагогами голос.

Сгущаются мягкие синие сумерки. Среди тишины звучит нежно и умоляюще: «Остановись, о миг чудесный!»

Все зачарованно слушают. Пушкин скрестил руки и с необъяснимой грустью смотрит на девушку. Ее брат Александр с иронической улыбкой говорит ему, что слышит каждое биение его сердца. Пушкин открыл ему свою большую тайну…

Однажды на одном балу в Петербурге разыгрывали фанты. Каждый вносил какое-то украшение – кольцо, перстень, серьги, брошку, заколку. Эти вещи собирали в большую хрустальную чашу. Когда уже зазвучали веселые аккорды оркестра, почти в последнюю минуту Пушкин снял с руки небольшой перстень и со смехом опустил в хрустальную чашу. Мария Раевская выиграла перстень поэта!

Этот перстень Мария носила до конца жизни…

Мария поет. На этот раз – английская песенка. Она ей напоминает о ранней юности, о строгой гувернантке-англичанке. Она поет веселую мелодию о море, о соленом дыхании волн…

Море!

Никто другой, а сам Пушкин всего лишь три года назад посвятил ей стихи:

Как я завидовал волнам, Бегущим бурной чередою С любовью лечь к ее ногам! Как я желал тогда с волнами Коснуться милых ног устами!

Это воспоминание о незабываемом путешествии на Кавказ. Тогда 15-летняя Мария Раевская была беззаботной и счастливой девочкой. Без разрешения своей строгой гувернантки она выскакивала из кареты к морю. Бегала за волнами с визгом и смехом. Волны догоняли ее и ласкали ноги.

Александр Пушкин влюблен в Марию. Он ей признался в этом. Но Мария с детским легкомыслием отвергла его объяснение. «О боже мой! – воскликнула она тогда. – Вы поэт. Наверное, ваш поэтический долг состоит в том, чтобы быть влюбленным в каждую знакомую вам девушку!»

Мария поет. Глаза ее, как два черных агата, блестят. Взгляд ее встречается с грустным и печальным взором поэта. Мария улыбается. После этого она с любопытством и неудержимым весельем непринужденно кланяется во все стороны, ищет глазами среди гостей мундир одного генерала… Сердце ее дрогнуло – он здесь! Молодой князь Сергей Волконский стоит опершись на колонну. В его взгляде нет ничего другого, кроме счастливого обожания! Ему 36 лет, он знатен и богат. В 24 года стал генерал-майором. Участвовал в пятидесяти восьми сражениях, герой войны 1812 года, награжден многими орденами, медалями и золотой шпагой от самого императора. Его портрет помещен в галерее 1812 года в Зимнем дворце. (После восстания 1825 года портрет по распоряжению Николая I будет изъят из галереи.) А в то время генерал Волконский командовал 1-й бригадой 17-й пехотной дивизии и был членом Южного общества.

На другое утро генерал Николай Раевский позвал к себе в кабинет свою младшую дочь.

– Мария! Я позвал тебя, чтобы сообщить, что дал согласие князю Волконскому. Он уже формально сделал предложение и попросил твоей руки. Я надеюсь, что ты поступишь как послушная дочь, которая уважает волю родителей. Князь прекрасный человек! Из старинного рода, хорошего семейства, и с ним ты будешь счастлива. Через месяц будет свадьба.

Мария слушала улыбаясь. Сообщение отца не новость для нее – так мною прекрасных слов и похвалы слышала она о князе. И знает почти наизусть его интересную биографию…

Она поцеловала руку отца и вышла из кабинета с сияющими глазами. Свадьба! Это будет чудесный день – с гостями, радостью, весельем…

В своих лаконичных записках Мария Волконская, уже пожилая женщина, с поблекшим лицом и измученным сердцем, напишет для своих детей: «Скажу только, что я вышла замуж в 1825 году за князя Сергея Григорьевича Волконского, вашего отца, достойнейшего и благороднейшего из людей; мои родители думали, что обеспечили мне блестящую, по светским воззрениям, будущность. Мне было грустно с ними расставаться: словно сквозь подвенечную вуаль, мне смутно виднелась ожидавшая нас судьба».

Мария Николаевна, в сущности, не успела как следует узнать супруга. Они живут вместе меньше года – затем были тяжелые роды, болезнь, арест мужа, суд, приговор. Тяжелая ноша выпала на плечи этой еще неокрепшей 20-летней женщины. Пройдет много лет, и она все еще не решится «… излагать историю событий этого времени: они слишком еще к нам близки и для меня недосягаемы; это сделают другие, а суд над этим порывом чистого и бескорыстного патриотизма произнесет потомство».

Но сейчас Мария не знает ничего: ни об участии своего мужа в Тайном обществе, ни о его целях и намерениях.

В имении зимние дни проходят спокойно и тихо. Мария вяжет кружева, которые украсят шапочку ее первенца. Она рассматривает пакеты с пеленками и миниатюрными одежками, присланными французскими фирмами в Петербург; читает, прогуливается и скучает. Не может найти себе места, сердится по мелочам, часто сидит у окна с устремленным на дорогу взглядом. А вокруг снег, огромные сугробы снега. От бескрайней белизны пейзажа, от тишины домашнего уюта все ей кажется, что где-то таится какая-то скрытая, подстерегающая ее опасность.

Поздно ночью на веранде слышится шум, и в дверях появляется Сергей. Бросив толстую военную шубу на руки слуги, он идет к Марии.

Она вскакивает и радостно бросается к нему. Но Сергей отстраняет ее и спешит к камину.

Накинув на плечи теплую шаль, Мария смотрит широко открытыми глазами. В камине ярко горят бумаги. Сергей достает их из шкафа и быстро, нервно, почти не глядя рвет их и бросает в камин, в бушующее там пламя.

– Сергей, милый! Что случилось?

Сергей встревожен, отвечает как-то странно, с недомолвками…

– Пестель арестован…

– За что? Сергей! За что?

Никакого ответа. Сергей молчит и держит в своих руках большую черную тетрадь. Мария видит, как глаза его погрустнели, лицо потемнело. То, что он держит в руках, видно, ему бесконечно дорого. На какое-то мгновение он колеблется, но затем вздыхает и начинает рвать лист за листом из черной тетради и бросает их в огонь.

Мария завязывает концы шали и начинает помогать Сергею.

Он посмотрел на нее. В глазах его слезы.

Затем, когда все бумаги были сожжены, когда комоды, письменный стол, шкафы, изящные семейные шкатулки и коробки для писем зияли пустотой, Сергей глухо и устало сказал:

– Иди спать, Мария! Прошу тебя. Потому что утром поедем в твое имение под Киевом. Там я оставлю тебя у твоего отца.

Мария безмолвно соглашается. Она понимает, что начинается новая и жестокая страница в ее судьбе. Перед нею разверзлась пропасть, и она уже летит вниз…

2 января 1826 года Мария родила сына, которого назвали Николаем. Она заболевает лихорадкой, впадает в отчаяние. Как будто никогда не было веселья, музыки, балов, танцев… Будто Сергей, который так преданно и нежно, так влюбленно заботился о своей молодой жене, забросил все: дом, семью, забыл об отцовском долге. И где он? Почему не приезжает? Приехал хотя бы на день, на час…

В письме от 3 февраля 1826 года Софья Николаевна Раевская, сестра Марии, пишет сестре Елене: «Вот уже пять недель, как Мария родила, а все еще в постели… Ее нервы расстроены до крайней степени. Она не знает, где ее братья, Орлов и ее муж; его отсутствие ее огорчает. Когда она впадает в тоску, она непременно хочет отправить людей поискать его. Судите сами, сколь тяжело наше положение».

«Тяжелое» положение сестры состоит только в одном – скрыть от Марии ужасную истину: Сергей Волконский арестован, арестован и Михаил Орлов, муж сестры Екатерины, братья Николай и Александр под негласным надзором…[34] Что она может сказать больной сестре?

Однажды утром Мария поднялась с кровати с решительным выражением лица и приказала одеть ее, причесать. Глаза ее, черные и выразительные, горят. Она села рядом со своими близкими и настоятельно потребовала:

– Говорите правду! Скажите правду! Где находится Сергей?

Правду? Мария слушает с широко открытыми глазами. Она облизывает губы, высохшие от лихорадки и отчаяния.

– Арестован. И он, и товарищи его Давыдов, Лихарев, Александр Поджио!

Мать бросилась к ней, обняла за плечи:

– Мария, душа моя! Не волнуйся, это вредно для тебя!

А Мария спокойно, почти счастливая говорит:

– Слава богу!

Софья онемела. Она с ужасом смотрит на сестру.

– Ты не понимаешь, деточка! Мари, милая сестричка. Сергей арестован и находится в… Петропавловской крепости.

Мария уже идет из комнаты, высокая, слабо сжимает бледные пальцы и повторяет:

– Слава богу! Жив.

Затем останавливается перед матерью и объявляет:

– Я уезжаю в Петербург, я должна его видеть!..

Домашние встревожены. Нужно всеми силами и средствами удержать еще больную Марию. Но она просит мать и сестру позаботиться о сыне…

А в Петербурге в это время «страшные» события идут своим неумолимым чередом. Город будто в осаде; среди жителей распространяются страшные новости об арестах, о широте заговора, о планах «безумцев», смелых аристократов, которые замышляли даже убийство царя.

Убить царя! Для России эти слова звучат как святотатство.

Сергей Волконский тяжело переживал свой арест. На каждой почтовой станции, через которые проезжал под конвоем по пути в Петербург, он ухитрялся отправить письмо жене. В одном из них Волконский пытался уверить ее, что отправляется по делам службы к турецкой границе. А при случайной встрече с князем Щербатовым он просит его тайно переправить письмо отцу жены, генералу Раевскому, в котором рассказывает о происшедшем.

Петербург. Карета с арестованным Сергеем Волконским направляется к Зимнему дворцу. Волконский смотрит на знакомый, милый его сердцу город… Вот слева Нева. Через боковой вход, со двора, проходят во дворец. Его ведут по подземным ходам.

По боковой лестнице поднимаются в Эрмитаж, Волконского вводят в зал, где за письменным столом сидит генерал-адъютант Василий Васильевич Левашев, старый его знакомый по Кавалергардскому полку. Не поздоровавшись, генерал поднялся и четкой походкой отправился докладывать императору о прибытии арестованного.

На несколько минут Волконский остался один. Не теряя ни секунды времени, наклонился над бумагами, которые лежали раскрытыми на письменном столе… Там показания Басаргина, Лемана и Якушкина, вероятно только что допрошенных Левашевым. Волконский вздрогнул! Они ничего не скрывают, признали, что действительно являются членами Тайного общества.

Вскоре раздались шаги, и в зале появился император. Волконский встал.

– От искренности Ваших показаний зависит участь Ваша, князь. – Император сердит, в глазах его сверкает гневный огонь. – Если будете чистосердечными, я обещаю Вам помилование.

Николай I эффектно повернулся и вышел из зала. Арестованным занялся Левашев, предложивший ему перо и бумагу.

– Пишите подробно, пишите чистосердечно! Волконский сел. Он руководствуется сейчас только одним. Сообщить как можно меньше, повторив только что прочитанные строчки из показаний своих товарищей, и ни строчки, ни слова больше. Все это послужило основой Николаю I оставаться недовольным, раздраженным и сердитым. Сергей Волконский держался с достоинством и упорно отказывался сообщить имена товарищей по обществу. Одна за другой к императору поступают докладные записки от Следственного комитета, члены которого не могут скрыть своего недовольства поведением Сергея Волконского.

Николай I напишет в мемуарах: «Сергей Волконский – набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, собой представлял отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека».

«Не отвечая ни на что!» Молчание – вот что бесит монарха. Он забыл, что говорит о прославленном герое генерале Волконском, удостоенном высших царских наград за смелость, за героизм, проявленные в войне против французов. Он забыл, что говорит о человеке, который пролил свою кровь за отечество в ожесточенных сражениях под Смоленском и Вильно…

Попробуем рассказать о Сергее Волконском подробнее. Как случилось, что он, князь, приближенный к царскому двору, генерал, человек из влиятельнейших аристократических кругов, увлекся идеями свободы, республики, новых дерзких преобразований в России? Как произошло, что он дружит с Пушкиным и Рылеевым, преклоняется перед Пестелем и, не задумываясь, всем сердцем принимает идеи Тайного общества? Откуда эта дерзость, этот порыв у молодого генерала?

0

38

Дело генерал-майора князя Сергея Волконского содержит ряд интересных материалов и документов. Здесь вопросы Следственного комитета, собственноручно написанные ответы князя, данные о его происхождении и служебном положении. В послужном списке подробно отражен боевой путь генерала Волконского во время военных кампаний в 1806—1816 годах.

Давайте раскроем дело и познакомимся со страницами допроса Сергея Волконского.

«Высочайше утвержденный Комитет требует от генерал-майора князя Волконского откровенного показания.

– Как Ваше имя и отчество и сколько от роду лет?

– Зовут меня Сергеем сыном Григорьевым; от роду имею 37 лет и четыре месяца с половиною.

– Присягали ли на верное подданство ныне царствующему государю императору?

– Учинил и сам лично присягу ныне царствующему государю императору в городе Умани, приводя к присяге штаб 19-й пехотной дивизии и полки прежде командуемой мною бригады, Азовского весь полк, а Днепровского шесть рот в их штабах.

– Какой веры и каждогодно ли бываете на исповеди и у святого причастия?

– Православного греческого исповедания, у святого причастия почти ежегодно бывал, а ежели не исполнял когда сей христианской обязанности, то объяснил об сем на духу. В сем году на шестой неделе поста был допущен к исповеди и принятию святых тайн.

– Где воспитывались? Если в публичном заведении, то в каком именно, когда и куда из оного были выпущены? И ежели у родителей, то кто именно были Ваши учителя и наставники?

– До 14-летнего возраста получил образование в родительском доме; наставниками моими были первоначально иностранец Фриз, а по смерти его отставной t российской службы подполковник барон Каленберг, которого также уже нет в живых; с 14-летнего был отдан в вольный пансион в Петербурге, в заведение г-на аббата Николя состоящего, где я пробыл до 18 лет. Кто же в сем пансионе были учителями, я поименно их не назначаю, как известных по годовым отчетам Министерству просвещения. В 1798 году был по несколько месяцев в пансионе у г-на Жакино, который, сколько могу припомнить, преподавал уроки французского языка в 1-м Кадетском корпусе.

– С которого времени, откуда заимствовали первые вольнодумческие и либеральные мысли, т. е. от внушений других или от чтения книг, и каким образом мнения сего рода в уме Вашем укоренялись?

– Полагаю, что до 1813 года не изменял тем правилам, которые получил в родительских наставлениях и в домашнем и публичном воспитании, и по собственному о себе понятию считаю, что с 1813 года первоначально заимствовался вольнодумческими и либеральными мыслями, находясь с войсками по разным местам Германии, и по сношением моим с разными частными лицами тех мест, где находился. Более же всего получил наклонность к таковому образцу мыслей во время моего пребывания в конце 1814-го и в начале 1815 года в Париже и Лондоне, как господствующее тогда мнение… Приняв вышеизъясненный образ мыслей в таких летах, где человек начинал руководствоваться своим умом, и продолжив мое к оным причастие с различными изменениями тринадцать лет, я никому не могу приписывать вину, как собственно себе, и ничьими внушениями не руководствовался, а может быть, должен нести ответственность о распространении оных.

– Что именно побудило Вас вступить в Тайное общество и кто были известные Вам члены оного, как начально вошедшие, так и впоследствии присоединившиеся?

– Вступил я первоначально в Тайное общество под названием Союз благоденствия, сколько могу припомнить, в 1819 или 1820 году. Предложение о вступлении и приобщение к обществу сделано было ген-майором Михаилом Фон-Визиным в Тульчине; в первом присутствии, сколько могу припомнить, видел я в числе членов Фон-Визина, Бурцева, Пестеля, Юшневского, Абрамова, Ивашева, Комарова. Лично был я знаком только с Фон-Визиным и по его разговорам, со мною бывшим, судил, что главная цель общества – принятие мер к прекращению рабства крестьян в России, произведенное без всякого потрясения и с соблюдением обоюдных выгод помещиков и крестьян; к чему я готов был участвовать. По вступлении узнал я, что целью общества было приготовлять сочленов, в служении по гражданской службы искоренять вкравшийся злоупотребления, в военной же – введением не жестокого обращения с нижними чинами и охранения собственности их от расхищения; также учреждением искренней дружбы между сочленами.

Вот могу сказать с чистосердечием, что побудило меня вступить в Союз благоденствия…

– С которого времени Южное общество вознамерилось ввести в России республиканское правление посредством революции и тогда ли или уже впоследствии предназначено посягнуть против всех священных особ августейшей императорской фамилии?

– Предложение о вводе республиканского правления и покушения на жизнь высочайших особ было в одно время, и сделанная оговорка «буде необходимо будет» не может быть принята в соображение…

– В чем заключались главные черты конституции под именем «Русской правды», написанной Пестелем, и правил Южного общества, а также двух приготовленных оным прокламаций к народу и войскам, и ложнаго преступнаго Катехизиса, который был принят обществом?

– Сочинение под именем «Русской правды» мне не было никогда сообщаемо, ни письменно для сохранения или передачи, ни чтением и изустном объяснением; равно также я не имею никакого сведения о изготовленных будто бы прокламациях к народу и войску. Что же касается до ложно-преступнаго Катехизиса, не читал и не видал и в совещаниях, мне известных или в которых я находился, о принятии онаго не было и речи. Объясняю чистосердечно и по сознании моем в соучастии в преступлении – зачем бы мне скрывать истину по сему обстоятельству?

– Есть показания, что Польское общество имеет одно свое отделение в Умани, где вы всегда находитесь. Поясните: кто именно составляет сие отделение и в чем состоят известныя Вам действия его?

– Не могу о сем дать никакого сведения, и обстоятельство сие совершенно неизвестно мне. Клеветы же чистой без всякаго правдоподобия от меня, я уверен, и не требует Комитет.

– Комитету известно также, что намерение посягнуть против жизни государя и всех священных особ августейшей императорской фамилии предположено было первым началом возмутительных действий общества и что на сие преступное покушение было общее согласие всех членов.

– Я повторяю здесь, что преступное намерение при начатии революции признать необходимым покуситься на жизнь государя императора и всех особ августейшей фамилии предложено было Сергеем Муравьевым в Каменке, и, сколько могу припомнить, были при сем я, Пестель, Бестужев и Давыдов, и оное было принято бесспорно».

… И так страница за страницей. Распутывание нитей заговора идет медленно, обстоятельно. Следуют вопрос за вопросом, на них даются ответы. Сначала идут сведения о Haградах, заслугах, военном стаже и прочее. Но одинаково страшны и одинаково подсудны, подлежащие «смертной казни отсечением головы», являются преступления – подготовка к цареубийству и само знание о «Русской правде».

В своих показаниях Волконский пишет то, что уже известно следствию. Целый том показаний написал молодой генерал! И в них нет ничего нового, ничего не известного Комиссии.

Когда просматриваются показания декабристов, самыми скупыми, скудными и лаконичными вам покажутся показания князя Волконского. Он утверждает, что никогда ничего не знал о «Русской правде», никогда ее не читал, никто ему не рассказывал о ней и не излагал ее содержания. А что хотел убить царя без какого то ни было чувства страха или раскаяния, он этого не отрицает.

Есть ли более тяжелое и страшное признание? Или это наивнейшая попытка самозащиты? Нет, на это нет даже намека. Из его поведения просматривается только одно стремление, одна забота – скрыть, уберечь и сохранить «Русскую правду», защитить и не подвергнуть обвинению Пестеля.

Волконский не падает духом в эти невероятно тяжелые дни и месяцы допросов. В показаниях его нет раскаяния. Спокойный тон в стиле лаконичных военных рапортов того времени.

27 января 1826 года Николай I знакомится с письменными показаниями Сергея Волконского и взрывается яростью. Для него ясно, что эти показания ничего не раскрывают, что Волконский не желает помочь следствию. «Требовать, чтоб непременно все ныне же показал: иначе будет закован», – приказал император.

Близкие Марии хорошо понимают, что в первую очередь нужно устранить «внешнее на нее воздействие». Они все делают для того, чтобы Мария ни с кем не встречалась, кроме родных. Слугам приказано возвращать домой посетителей, отказывать им во встречах с молодой княгиней. Под предлогом «заботы о ее здоровье» к Марии не допускают даже ближайших подруг и жен других арестованных.

А когда Мария, несмотря ни на что, все же стала собираться в Петербург, ее мать Софья Алексеевна поспешила сообщить своему зятю, что его долг отправить жену в имение, подальше от ужасов следствия, предстоящего суда и наказания.

В Петропавловской крепости по высочайшему разрешению императора Волконскому передают письмо от княгини Софьи Алексеевны. В темной и тесной камере Волконский читает письмо при тусклом свете свечи.

«Дорогой Сергей, Ваша жена приедет сюда с единственной целью, чтобы увидеть Вас, и это утешение ей подарено. До сих пор она не знает всего ужаса Вашего положения. Помните, что она очень больна и мы опасаемся за ее жизнь. Она так ослабла от страданий и беспокойства, что, если Вы не будете сдержанны и расскажете ей о Вашем положении, она может сойти с ума. Будьте мужественным и христианином, настаивайте на ее скорейшем отъезде к Вашему ребенку, который нуждается в присутствии своей матери. Расстаньтесь по возможности как можно спокойнее».

Ясно, что эти слова адресованы человеку, которого уже выключают из жизни. Все понимают, что за преступления, в которых обвиняют князя, его ожидает тяжелейшее наказание – либо виселица, либо отсечение головы. Где-то в глубине сердца они, конечно, надеются, что император проявит «милосердие» и дарует жизнь Волконскому. На это надеются и в семье самого Волконского. Ведь его мать – влиятельная придворная дама, состоит в свите самой императрицы…

Наступивший апрель превратил недавние заснеженные дороги в черную, раскисшую, непроходимую грязь. Подули теплые ветры, над русскими полями нависли дождевые облака. Все чаще проглядывает пока еще скупое солнце. Но люди радуются и этому. Окончилась наконец долгая и тяжелая зима.

Ничто больше не может удержать Марию: ни письма ее близких, ни наставления матери, ни слезы сестер. Она стоит перед ними в черном костюме, с небольшим кожаным чемоданом, в котором сложены письма и документы, – она отправляется в Петербург, чтобы просить о свидании с супругом.

День и ночь летит ее карета по грязным, бесконечным дорогам. Дождь хлещет в окна. Закутавшись в теплое одеяло, сжимая в руках дорожные часы, часто и нервно Мария нажимает кнопку. Раздается мелодичный звон, отсчитывающий время… 4 часа, затем – 6 часов, потом..: Мария считает с закрытыми глазами. Часы напоминают ей о других звуках, о другом мире… Этот звон будил ее каждое утро дома, когда на террасе уже дымился серебряный самовар, а преданные слуги подавали ягоды, собранные в лесу или саду, кухарка предлагала ей горячие блинчики. Жизнь была светлой и беззаботной. Мир ее был устроен так, что она видела его лишь светлую и безоблачную сторону. Крестьяне трудились, чтобы вкусным был ее хлеб, безмолвно убирали ее дсм, заботились об экипажах, каретах, лошадях. И зачем такой устроенный мир так неожиданно рухнул? Зачем арестовали ее супруга, его товарищей? Почему Пестель, этот молчаливый и стеснительный, но гордый полковник, о котором все говорили, что он гений, теперь в Петропавловской крепости? Почему?

Из писем близких она узнает, что они подняли руку на царя. Что за безумие, что за поведение? Разве не царь-император является их верховным главнокомандующим, главой государства? Кто может поднять руку, замахнуться на трон, кроме безумцев?

… До Петербурга еще далеко, много дней и ночей пути. Останавливаются на почтовых станциях, меняют лошадей, наскоро перекусывают, греют руки о большие чашки чая. Но Мария ничего не замечает, ничего не слышит. В ее голове лишь одна-единственная и неотступная мысль: почему? Почему бунтовали? Бунтуют простолюдины, безнравственные пьяницы, ничтожные люди, которые опустились на дно, потонули в невежестве. Бунтуют голодные, проклятые и обиженные… Их можно понять. Но они, заслуженные офицеры, князья, приближенные ко двору императора? Почему бунтуют? Чего хотят?

Некому ответить на ее вопросы… Только дождь монотонно барабанит в окна кареты, только мелодичный звон часов возвращает ее к воспоминаниям о недавних счастливых днях.

В Петербурге Мария не теряла ни минуты. Она пишет письма императору и умоляет разрешить ей свидание с арестованным супругом. Император ожидал этой просьбы. Он знает, что Мария перенесла тяжелую болезнь и сейчас в тяжелом состоянии. Он приказывает графу Орлову и лекарю сопровождать ее в Петропавловскую крепость.

Собравшись с силами, Мария направляется в Петропавловскую крепость. Рядом с ней любезный и внимательный граф Алексей Орлов, будущий шеф жандармов. Как только открыли тяжелые ворота и стража пропустила их карету, она с какой-то необъяснимой отчетливостью запомнила все: лица часовых, их голоса, скрип дверей помещения, в которое они вошли. Это был кабинет коменданта крепости. Сюда скоро приведут ее мужа. В коридорах слышатся шум, суета. Вскоре дверь открывается, и она впервые за много месяцев видит своего Сергея. Лицо его осунулось, глаза горят каким-то новым, незнакомым ей блеском. Сергей шепчет ласковые слова, называет ее «ангел мой». Из писем и встреч с близкими он уже знает, что должен быть ласковым и предупредительным с Марией. Она ничего не знает о степени его виновности, ни о подробностях заговора и бунта. Мария так ничего и не узнала от него, кроме твердого решения – она должна вернуться в имение к Николеньке и там ждать приговора.

Оба долго и нежно держат руки друг друга. Мария достала носовой платок, хотела вытереть лицо, но раздумала и отдала его Сергею. Он улыбнулся и подал Марии свой носовой платок. Тихо, нежно и ласково, как маленькой девочке, он говорит ей, что она должна немедленно уехать из Петербурга, поцеловать и обнять от его имени Николеньку.

Мария робко пытается настоять на своем решении:

– Мое место быть при тебе, Сергей. Ты нуждаешься во мне. Ты в беде.

Сергей сказал ей, что она прежде всего мать. Николенька нуждается в ее ласке и заботе.

Комендант подал знак. Встреча окончена. Последнее объятие, последний прощальный взгляд.

Карета увозит Марию из крепости. На воздухе легче дышать. Но сердце ее сжимается от непосильной муки. Дома Мария развертывает платок, отданный мужем. Она волнуется, втайне надеется, что на нем что-то написано скрытное, очень важное. Может быть, Сергей в первый раз ей объяснит, втайне от всех, за что арестован, чего хотели его товарищи. Может быть, он ищет помощи в побеге, нуждается в деньгах, одежде? Мария готова на все! Она уже не имеет другой судьбы, другого повелителя, кроме Сергея.

Но на платке ничего нет. Только несколько малоразборчивых слов, исполненных любви и утешения. И больше ничего.

13 апреля она пишет прощальное письмо мужу. Как верная супруга, Мария точно исполняет его желание. «Утром я уезжаю, как ты того пожелал, – пишет она. – Я отправляюсь к нашему дорогому сыну и привезу его как можно скорее. Твоя покорность, спокойствие твоего ума дают мне силы».

Александр Раевский, брат Марии, весь ушел в заботы и тревоги сестры. Он принял на себя тяжесть всех переговоров, ходил во дворец, встречался с императором, разговаривал с членами Следственной комиссии. И не от какого-то чувства к Сергею, а из-за глубочайшего сочувствия к судьбе сестры он требовал от своего зятя почти невозможного: молчания и сокрытия от Марии тяжкого обвинения.

«Позвольте мне, князь, – писал Александр Раевский Сергею Волконскому в Петропавловскую крепость, – засвидетельствовать Вам мою искреннюю благодарность за такт и выдержку, проявленные Вами во время тяжелого свидания с Вашей несчастной женой: от этого зависела ее жизнь. Вы должны быть уверены» что Ваша жена и Ваше дитя никогда не будут иметь друга более верного и усердного, чем я… А теперь я обращаюсь к Вам как к человеку, которого несчастье не заставило забыть священные обязанности отца и супруга. Мой отец возложил на меня заботы о Вашей несчастной жене, и я прошу Вас, на мою ответственность, скрыть перед ней тяжесть обвинения, которое висит над Вами. Подорванное ее здоровье, безусловно, требует того. Этим поступком Вы, наверное, сохраните жизнь матери Вашего единственного сына. Вы, своим собственным поведением, столь мужественным и молчаливым, признаете необходимость этого. Теперь необходимо Вам письменно оправдать меня в глазах Вашей жены. Используйте для этого первый удобный случай, который Вам позволит написать ей. Эта мера необходима, чтобы не смогла позже моя сестра упрекать меня, что от нее была скрыта истина. Я Вас умоляю не отказать в этой настойчивой просьбе, не заблуждайтесь, я Вам клянусь относительно мотивов, которые мною руководят в эти жестокие минуты – подумайте, что благодаря дружбе, которую питает ко мне Ваша жена, я для нее большая поддержка».

0

39

Слова Александра Раевского искренни, позже подтвержденные в повседневной жизни: после смерти отца он стал уполномоченным исполнителем и распорядителем имущества сестры, опекуном ее ребенка. Но его привязанность к сестре граничила с жестокостью, суровым вмешательством в ее личную жизнь. Он решал, какие письма вручать Марии, какие возвратить отправителям. Александр просматривал все письма, скрывал от сестры каждую новость, каждую весточку об арестованных. До нее с трудом доходят слухи и подробности следствия.

«Боже мой, – пишет она 16 августа 1826 года Сергею, – когда же кончится время испытаний для меня! Если бы знать, какова будет твоя судьба!.. Но какой бы то ни была твоя судьба, раз и навсегда решенной, – я была бы спокойнее. Потому что никакая мука не может сравниться с неизвестностью. Минуты, которые сейчас переживаю, в этом ужасном душевном состоянии, самые тяжелые в моей жизни».

30 мая 1826 года члены Следственной комиссии закрывают папки с показаниями декабристов, тяжело и с облегчением вздыхают. Слава богу, их работа наконец Закончена! Председатель высочайше учрежденного так называемого «Комитета по разысканию соучастников злоумышленного общества» доволен. Это военный министр Татищев. В ходе допросов он опирался на авторитет великого князя Михаила (брата императора), князя Голицына и на Голенищева-Кутузова, военного генерал-губернатора Петербурга. Членами этой Комиссии были и Бенкендорф, генерал-адъютант Чернышев, надменный, ограниченных способностей человек, который в ходе следствия терроризировал арестованных, Левашев, Потапов.

1 июня был учрежден Верховный уголовный суд, которому был предан 121 человек: 61 – Северного общества, 37 – Южного общества и 23 – Общества соединенных славян.

Через сорок дней Верховный суд представил царю свой доклад. Люди читали его с ужасом, и особенно заключение, сформулированное в одной фразе: «Все подсудимые, без изъятия, по точной силе наших законов подлежат смертной казни».

Далее, за пышными фразами канцелярско-бюрократического языка, следует: «По сим уважениям суд большинством голосов определил… следующие положения о казнях и наказаниях: …смертную казнь четвертованием… смертную казнь отсечением головы… политическую смерть, т. е. положа голову на плаху и потом сослать вечно в каторжную работу… Заключение на определенный срок».

Пусть все переживут неотвратимость возмездия. И тогда последует царский указ с «безграничной милостью». Преступники из первого разряда, осужденные на «смертную казнь отсечением головы», помилованы императором. Они получают наказание «вечная каторга».

Среди них и Сергей Волконский, которому были предъявлены следующие обвинения: «Участвовал согласием в умьгсле на цареубийство и истребление всей императорской фамилии; имел умысел на заточение императорской фамилии; участвовал в управлении Южным обществом и старался о соединении оного с Северным; действовал в умысле на отторжение областей от империи и употреблял поддельную печать полевого аудиториата».

Император бескрайне «милостив» и к другим, осужденным к «смертной казни четвертованием». Он смягчает им наказание: они будут повешены. Это полковник Павел Иванович Пестель, Кондратий Федорович Рылеев, подполковник Сергей Иванович Муравьев-Апостол, подпоручик Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, Петр Григорьевич Каховский.

В ночь на 24 июля 1826 года в специальных тюремных экипажах в Сибирь отправлены осужденные на вечную каторгу – князь Трубецкой, князь Оболенский, Давыдов, Артамон Муравьев, братья Борисовы, Якубович и князь Волконский. Путь далекий и трудный. Целых три месяца добираются они до своих «каторжных нор». Их везли в строжайшей тайне и при усиленной охране.

25 октября 1826 года сопровождавший узников офицер явился к начальнику Нерчинских заводов и рудников Бурнашову и передал ему царский приказ об осужденных: всех привлечь к работе и относиться к ним по установленному для каторжников положению, строжайше следить за их поведением, не допускать общения между собой.

Строго было определено количество руды, которое должен добыть каждый декабрист, – три пуда в день.

В сопроводительных документах подробно описывается внешность каждого декабриста. О Сергее Волконском написано: «Рост его два аршина и 8 с половиной вершков, лицо чистое, глаза светлые, лицо и нос продолговатые, волосы – темно-русые, борода светло-русая, имеет усы. На правой ноге шрам от пули».

Начальник охраны Черниговцев письменно докладывал о группе декабристов: «Все перечисленные восемь душ размещены в Благодатском руднике. Ни один из них не знает никакого ремесла. Владеют грамотой и всякими науками, входящими в курс благородного воспитания. Некоторые из них знают иностранные языки, собственноручно написали на тех языках образцы».

Подробно описывая личный багаж декабристов, начальник охраны добавляет: «У каждого из них есть икона, Евангелие, крест, кресты для ношения на груди, белье, одежды в определенном количестве, шубы, а у некоторых – чугунные кресты, календари и прочее».

После отправки на каторгу Сергея Волконского 20-летняя Мария Волконская твердо решила последовать за супругом и разделить с ним невзгоды и лишения. 26 ноября 1826 года она коротко и восторженно пишет Сергею:

«Дорогой и любимый Сергей, все решила сегодня утром. Я еду, как только установится санная дорога».

Под этими словами ее отец, старый генерал, добавил дрожащей рукой:

«Ты видишь, мой друг Волконский, что твои друзья сохранили к тебе старые чувства. Я отступил перед желанием твоей жены. Уверен, что не задержишь ее дольше, чем нужно. Сына будущей весной возьмет с собой. С богом, мой друже, будь великодушен. Твой друг Н. Раевский».

Это письмо еще больше укрепляет убеждение Марии, что уже ничто не может ее задержать – ни привязанность к родителям, ни спокойная, исполненная столькими удовольствиями жизнь, ни запрещение ее брата. Она отрекается от всего во имя одного: облегчить участь осужденного супруга! Мария Волконская отправляется в Петербург. Она останавливается в семье своего мужа, где сталкивается с неприязнью и высокомерием старой княгини Волконской и ее дочери Софьи, которые ранее упорно распространяли слухи, что в Сибирь, чтобы разделить участь сына, отправится мать Сергея. В конечном счете она никуда не поехала и ее заботы о сыне выражались разве только в пустых письмах о жизни в Петербурге, о пышных балах и приемах.

Восемь лет спустя после заточения Сергея Волконского на вечную каторгу старая княгиня решила просить императора помиловать сына и вернуть его в Петербург. Всемогущий монарх удовлетворил ее просьбу, узнав о ее смерти: срок каторги для Волконского был сокращен… на один год!

Находясь в Петербурге, Мария пишет письмо Николаю I в надежде, что он разрешит ей поехать в Сибирь. Ведь только он и никто другой может решить этот вопрос.

Потянулись тягостные дни неизвестности и ожидания. Нужно купить новую карету и сани, приготовить небольшой необходимый багаж. Нужны шерстяные чулки, белье, шубы для Сергея, нужны лекарства, нужны деньги.

Наконец долгожданный ответ от императора пришел. В нем говорилось:

«Я получил, княгиня, Ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в Вас принимаю; но во имя этого участия к Вам я и считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, мною уже Вам высказанные относительно того, что Вас ожидает, лишь только Вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне Вашему усмотрению избрать тот образ действия, который покажется Вам наиболее соответствующим Вашему настоящему положению.

Благорасположенный к Вам 1826, 21 декабря Николай»

Теперь нельзя терять ни одной минуты. Нужно спешить. Мария может уже ехать, невзирая на то, что император запретил женам осужденных брать с собой в Сибирь детей. Тем самым он надеялся сломить волю и самых сильных духом, считая, что материнский долг сильнее супружеского.

Для Марии это неожиданный, жестокий удар. Но для себя она уже решила все – осталось только попрощаться, осталось тяжелое расставание с семьей. Прежде чем показать письмо отцу, она уведомила его о своем отъезде и о том, что уполномочивает его быть опекуном ее маленького сына. Если до этого старый генерал все еще надеялся на отказ императора, то теперь, при наличии этого письма, которое Мария дрожащими руками подала ему, понял, что расставание неминуемо. Отец поднял руки в отчаянии и громко сказал: «Прокляну, если не вернешься через год!» Он был не в состоянии вынести разлуку с дочерью, не мог свыкнуться с мыслью о ее добровольном изгнании. Он, прославленный генерал войны 1812 года, который в самый опасный и тяжелый момент боя при д. Дашковке, в священном порыве любви к родине встал с двумя малолетними сыновьями Александром и Николаем перед своими солдатами и повел их в атаку, остановив таким образом отступление. А сейчас откуда взять силы, где найти утешение?

В ту же ночь, 21 декабря 1826 года, Мария отправилась в путь.

… В последний раз она наклоняется и целует руку отца. Он благословляет ее и резко отворачивает голову, чтобы скрыть выступившие слезы.

«Все кончено, – вспоминала в своих „Записках“ Мария, – больше я его не увижу, я умерла для семьи».

Лошади мчались по Петербургу. У Марии осталась еще одна обязанность – попрощаться со свекровью. Та вручает ей пачку ассигнаций – столько, сколько необходимо заплатить за лошадей до Иркутска. Мария никого не просила о помощи, о деньгах. Накануне она пошла в ломбард, где оставила свои бриллианты. На полученные деньги она оплатила долги мужа, остальные зашила в одежду. Она знала, что жандармы могут ее обыскать и конфисковать багаж.

Итак, карета мчит ее по снежным дорогам, по безлюдным просторам между Петербургом и Москвой. В руках Мария держит драгоценный для нее ларец. В нем она хранит письма, которые уже получила из Сибири. Первые письма Сергея из страшного мира каторги, из глубоких рудников. Она даже не может себе представить весь ужас его положения. И что может понимать она, которая знает лишь теплый, уютный мир дворцов и имений!

В который раз Мария достает и читает написанные крупным, неровным почерком мужа письма. Она вникает в каждое слово, стремится понять скрытый их смысл. Ей все кажется, что Сергей хотел сказать что-то другое. Она пытается понять это другое, тайное, только их, личное…

После тяжелого и утомительного путешествия по заснеженным дорогам карета Марии Волконской въезжает на окраину Москвы. Она склонила голову на мягкие подушки, спрятала руки в теплую меховую муфту. От усталости и бессонницы под глазами большие черные круги. Стиснув губы, Мария с нетерпением ожидает приезда в дом Зинаиды Волконской, супруги Никиты Волконского, брата Сергея Волконского.

Зинаида живет богато, расточительно. Ее дом был самым блистательным литературным и музыкальным салоном того времени. Сюда приходили на дружеские встречи поэты, музыканты, певцы, иностранные гости.

Но Зинаида Волконская не только светская дама. Она пишет стихи, обладает великолепным голосом и проницательным умом. Она – одна из лучших знатоков и ценителей искусства, представительница романтизма. Ей принадлежала идея создания в Москве музея европейской скульптуры, которая была реализована только в 1912 году.

Друзьями Зинаиды Волконской были Пушкин, Веневитинов, Мицкевич, Гоголь.

Зинаида встречает Марию с распростертыми объятиями. Слуги вносят багаж Марии, помогают снять шубу. Мария просит разрешения переодеться и отдохнуть. Зинаида нежно обнимает ее и ведет в отведенную ей комнату.

Вечером в честь Марии устраивается концерт. Приглашены заграничные певцы и ее близкие друзья. В Москве тогда находился Пушкин. Он с радостью отозвался на приглашение Зинаиды Волконской и был бесконечно счастлив, что сможет пожать руку Марии, снова увидеть ее лицо, пожелать счастья в предстоящем ей долгом и печальном пути в Сибирь.

Для поэта это особенная встреча… Пять лет назад он был страстно влюблен в Марию. Но она по-детски и шутливо отвергла его любовь. Он увидит в этот вечер другую, замужнюю Марию. По стечению обстоятельств эта молодая женщина решилась на подвиг! В тот вечер многие мысли волнуют Пушкина. Она отправляется туда, к его товарищам и братьям по духу, едет как добровольная изгнанница, чтобы разделить их судьбу, одиночество, труд, неволю.

К дому Волконской поэт идет пешком. Холодно. Ветер обжигает его разгоряченное лицо. Перед глазами неотступно возникает все та же страшная картина: пять виселиц и безжизненные тела Пестеля, Рылеева, Бестужева-Рюмина… С каждым из них он дружил. Долгие годы связывала его с ними нежная дружба, содержательные беседы, споры, мечты. Недавно в Михайловское Рылеев прислал свои стихи. Недавно он вел интересные разговоры с Пестелем. Недавно…

Снег скрипит под ногами Пушкина. Шуба давит на плечи, и он чувствует, как от волнения на лбу выступила испарина. В этот вечер он идет на встречу с молодостью. С верой, с мечтами из недавнего!

Прекрасен салон княгини Зинаиды. Горят сотни свечей, предупредительные слуги разносят освежающие напитки. Итальянские певцы с изумительными голосами исполняют арии и дуэты из итальянских опер. Пушкин напряженно всматривается в лица гостей, обходит комнаты.

0

40

Зинаида Волконская успокаивает его. Она объясняет, что Мария в малом салоне, где пожелала побыть одна. Позже, когда большинство гостей уйдет и останутся самые близкие, Мария решает выйти из малого салона и присоединиться к ним. Она села в низкое, удобное кресло. Заметив ее, Пушкин приблизился к Марии. Молодая женщина в восторге от чудесного итальянского пения, а сознание, что она слушает это в последний раз, еще более увеличивает ее интерес… Во время пути Мария простудилась, потеряла голос. Она разговаривала тихо, чуть ли не шепотом, и Пушкин вынужден был наклоняться к ней, чтобы слышать ее слова. Для нее счастье, что этот вечер в Москве она проводит в приятном обществе друзей, среди очаровательных звуков музыки.

– Подумайте, – говорит Мария, – я никогда уже не услышу такую музыку!

В минуту порыва Пушкин восклицает:

– Я написал стихотворение, послание к моим друзьям-узникам. Могу ли Вам его передать? Утром его Вам принесу.

– Я уезжаю этой ночью! – отвечает Мария и видит, как лицо его потемнело от сожаления и печали. – Этой ночью!

Пушкин скрестил руки на груди и задумчиво проговорил:

– Я найму извозчика и Вам его перешлю. Но хочу, чтобы Вы первой его услышали.

Он некоторое время молчит, глядя взволнованно в ее глаза. И, не спрашивая ничего, начинает тихо декламировать:

     
    Во глубине сибирских руд
    Храните гордое терпенье,
    Не пропадет ваш скорбный труд
    И дум высокое стремленье.
     

Зинаида Волконская на цыпочках, чтобы не нарушить священный поэтический момент, приближается к поэту. Другой поэт, Веневитинов, который всегда как тень, как верный паж сопровождает Зинаиду, также присоединяется к ним. И в тесном кругу самых близких людей Пушкин возвысил голос:

Несчастью верная сестра – Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье. Придет желанная пора! Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы. Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас. Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут, и свобода Вас примет радостно у входа. И братья меч вам отдадут.

Мария закрыла лицо руками. Все молчат, потрясенные силой и величием стихов. Она поднимает голову. Глаза ее сухие и лихорадочные. Уста ее тихо шепчут:

– Вы превращаете мою голгофу в праздник. Я отправлюсь уже в эту ночь, но бесконечно счастлива.

Внезапно, будто страшась упустить момент, Пушкин говорит:

– Имею намерение написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к Вам просить пристанища в Нерчинских рудниках.

Мария растрогана. Как хорошо, как мило, что друзья не забывают тебя, не оставляют тебя.

Молодой Веневитинов не сводит глаз с Марии. Он будто охвачен каким-то внутренним огнем. Для него это незабываемый исторический момент в его жизни. Он стоит лицом к лицу с женщиной, которая в канун Нового года отправляется в Сибирь. Этот подвиг, это самопожертвование достойны самого высокого уважения.

Он покинул дом княгини Зинаиды Волконской после полуночи. Возвращается домой, взволнованный садится за стол и на едином дыхании записывает свои впечатления. Затем он рвет эти записки, однако он не смог их выбросить. После смерти Веневитинова их нашли в его письменном столе. Вот отрывок из них:

«27 декабря 1826 года. Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел ее во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марию Волконскую. Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают. Третьего дня ей минуло двадцать лет[35]. Но так рано обреченная жертва кручины, эта интересная и вместе могучая женщина – больше своего несчастия…

Она в продолжение целого вечера все слушала, как пели, и когда один отрывок был отпет, то она просила другого. До двенадцати часов ночи она не входила в гостиную, потому что у княгини Зинаиды много было, но сидела в другой комнате за дверью, куда к ней беспрестанно ходила хозяйка, думая о ней только и стараясь всячески ей угодить… Остаток вечера был печален. Легкомысленным, без сомнения, показался он скучным, как ни старались прерывать глубокое, мрачное молчание некоторыми шутливыми дуэтами. Но человек с чувством, который, хоть изредка, уже привык обращаться на самого себя и относить к себе все, что его окружает, необходимо должен был думать, много думать. Я желал в то время, чтобы все добрые стали в то время счастливцами, а собственное впечатление сего вечера старался я увековечить в себе самом… Я возвратился домой с душою полною и никогда, мне кажется, не забуду этого вечера».

Пятьдесят лет спустя журнал «Русская старина» опубликовал материалы об отъезде Марии Волконской в Сибирь. После воспоминаний поэта Веневитинова были опубликованы лирические заметки Зинаиды Волконской, воспевающие подвиг гордого духа Марии Волконской: «О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище, ты, которую я знала в течение только трех дней и назвала своим другом! Образ твой лег мне на душу. Я вижу тебя заочно: твой высокий стан встает передо мною, как величавая мысль, а грациозные движения твои так же мелодичны, как небесные звезды, по верованию древних. У тебя глаза, волосы, цвет лица как у девы, рожденной на берегах Ганга, и, подобно ей, жизнь твоя запечатлена долгом и жертвою… Было время, говаривала ты, голос твой был звучный, но страдания заглушили его… Однако я слышала твое пение: оно не умолкло, оно никогда не умолкнет: твои речи, твоя молодость, твой взгляд, все существо твое издает звуки, которые отзовутся в будущем… Жизнь твоя не есть ли гимн?»

Вопреки намерению выехать как можно скорее непредвиденные обстоятельства задерживают на некоторое время Марию в Москве.

Зинаида Волконская сообщает ей, что близкие и родственники заключенных декабристов просят ее взять для них подарки и письма. Не принять их просьб Мария не имеет сил вопреки тому, что с ужасом видит, как люди несут чемоданы, ящики, посылки. Она была вынуждена купить вторую карету – уже для дополнительно образовавшегося багажа, предназначенного братьям по судьбе ее Сергея.

27 декабря 1826 года Мария готова в путь. У ворот стоит Зинаида Волконская, в глазах которой блестят слезы. Кивая головой, она долго и нежно повторяет по-французски:

– Счастливого тебе пути, сестра моя!

Зинаида приготовила необычный подарок для Марии. Она приказала сзади второй кареты крепко привязать клавесин.

Обе кареты быстро движутся по заснеженным улицам Москвы. Остался позади дом Зинаиды. Впереди Красная площадь, зубчатые стены Кремля, купола храма Василия Блаженного… В путь, в далекий путь – через Казань, через города и села – в Сибирь, в рудники, где в тяжких оковах сгибают спины политические каторжники.

Путь в Сибирь – это не только снег, сугробы и леденящий холод. Это и бескрайние пустынные земли, нескончаемые леса, мрачные, грязные трактиры и неуютные почтовые станции. Укутавшись в шубу, Мария предпочитает не выходить из кареты. Окоченевшими от холода пальцами она берет лишь кусок хлеба или чашку чая, которые ей дают в пути.

Однажды, проезжая по огромному лесу, Мария увидела из окошка своей кареты длинную вереницу каторжников и вздрогнула от ужаса. Они шли в глубоком снегу, заросшие щетиной, изможденные.

– Боже мой, – подумала Мария, – неужели и Сергей такой же истощенный, обросший бородой и с нечесанными волосами?

В канун Нового года Мария приехала в Казань. Карета ее остановилась перед городской гостиницей. В ее салонах местное дворянство готовилось встретить новогодний праздник. Непрерывно подъезжали кареты, из которых выходили элегантные дамы и господа с карнавальными масками на лицах. Вокруг царило веселое оживление, доносились смех, музыка…

Мария решила только умыться и ехать дальше в ту же ночь. Владелец гостиницы настойчиво ее уговаривал:

– Княгиня, это неразумно! С Вашей стороны будет любезно, если удостоите нас своим присутствием. Для Вас будет удобный апартамент. Этой ночью ожидается снежная буря.

Разговор прервал посланец от военного губернатора. Корректно, но сухо он сообщил Марии, что она должна вернуться назад. Княгиня Трубецкая, которая до нее проезжала через Казань, была вынуждена остановиться в Иркутске – дальше ехать не разрешали, а саму ее подвергли унизительному обыску.

Но Мария непреклонна. Она говорит, что продолжит свой путь, так как имеет разрешение от государя императора. Сдержанно поклонившись, молодая женщина вышла во двор и села в карету.

Снова в путь. Мария сжалась в уголке, прислушивается к вою ветра. А снег валит непрерывно. Время от времени возница останавливает лошадей, чтобы сбросить снег с верха кареты. Мария часто нажимает кнопку своих дорожных часов. Мелодичный звон отсчитывает часы. Скоро наступит полночь…

В 12 часов ночи Мария говорит кучеру:

– Поздравляю с Новым годом!

– И Вас поздравляю! – отзывается он и еще более энергично размахивает кнутом.

Внезапно лошади приостановили бег. Мария испуганно вскакивает с сиденья. Возница, пересиливая вой ветра, кричит, что они сбились с дороги. К счастью, невдалеке от леса заметили огонек. Это оказалось небольшое жилище лесника, который гостеприимно распахнул двери перед случайными гостями. Подкрепившись чаем, Мария провела ночь у горящей печурки, а утром продолжила путь. Время бесконечного путешествия течет медленно и монотонно. По дороге не встречается ничего примечательного – только молчаливые поля и глухие леса, окутанные снегом и холодом. Несмотря на усталость, Мария время от времени тихонько напевает, читает наизусть любимые стихи, в мыслях возвращается к своему прошлому, к своим близким и друзьям, к своей судьбе… И снова лытается представить себе жизнь узников, жизнь, которая ждет ее в Сибири.

В Иркутске, тогдашнем центре Восточной Сибири, Мария прежде всего отправляется в церковь – первую, которая встретилась на ее пути.

– Остановите! – просит она ямщика. – Остановите! Хочу отслужить молебен.

Мария вошла в церковь. Ее встретил спокойный, любезный человек, который спросил: «Что угодно?» Мария попросила его отслужить благодарственный молебен по случаю завершения ее тяжелого пути и добавила, что хочет помолиться за своего мужа, князя Сергея Волконского, государственного преступника.

Священник отрекомендовался: Петр Громов. Позже он станет священником Петровского завода, где работали заключенные декабристы. Все они в своих записках и письмах вспоминали о нем как о добром и отзывчивом к их страданиям человеке.

При выходе из церкви Мария остановилась в восторге и удивлении. К ее карете привязан клавесин Зинаиды Волконской. И уже в тот же вечер, остановившись в большом и удобном доме, Мария села к инструменту. Она играла и пела…

»…И не чувствовала себя такой одинокой, – пишет Мария в своих воспоминаниях. – …Гражданский губернатор Цейдлер, старый немец, тотчас же приехал ко мне, чтобы наставлять меня и уговорить возвратиться в Россию. Это ему было приказано. Его величество не одобрял следования молодых жен за мужьями: этим возбуждалось слишком много участия к бедным сосланным. Так как последним было запрещено писать родственникам, то надеялись, что этих несчастных скоро забудут в России, между тем как нам, женам, невозможно было запретить писать и тем самым поддерживать родственные отношения».

Губернатор отказывается сесть. Во всем его облике что-то официальное, строгое, не допускающее возражений. В руках он держит большой формулярный лист, который подает Марии.

– Подумайте же, какие условия вы должны будете подписать.

– Я подпишу их не читая, – тихо отвечает Мария. После этих слов губернатор распорядился обыскать ее багаж и ушел.

Почти сразу же в комнату ввалилась толпа чиновников: одни начали распаковывать багаж, другие его описывать, а третьи просто расхаживали взад и вперед. Но в сущности, что они могли найти – немного белья, три платья, семейные портреты и дорожную аптечку. Чиновники интересуются ящиками с посылками для других декабристов, но Мария заявляет, что все это предназначено для мужа. Снова подробная опись.

Наконец один из чиновников протягивает руку с документом, определяющим условия, при которых разрешается жене государственного преступника последовать за ним в изгнание, – слабой женщине, чтобы она хорошенько запомнила каждый пункт условий и сохранила копию.

Мария взяла гусиное перо и подписала документ.

Слуга, который присутствовал при этой сцене, испуганно спросил:

– Княгиня, что Вы сделали. Прочтите же, что они от Вас требуют?

– Мне все равно! Уложимся скорее и поедем! – отвечала она.

И только в карете Мария развернула официальный документ. Она читает и не может поверить своим глазам. Как это возможно! Да это же глумление! Взгляд ее лихорадочно пробегает строчки:

«Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается, естественно, причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет уже признаваема не иначе как женою ссыльно-каторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать ее от ежечастных могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут в том как будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущую равную с ним участь, себе подобною; оскорбления сии могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания.

2. Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне.

3. Ни денежных сумм, ни вещей многоценных с собой взять не дозволено; это запрещается существующими правилами и нужно для собственной их безопасности по причине, что сии места населены людьми, готовыми на всякого рода преступления.

4. Отъездом в Нерчинский край уничтожается право на крепостных людей, с ними прибывших».

Мария сложила формуляр и спрятала его в черную кожаную коробку, где хранились семейные портреты и письма.

Об этом тоже еще длинном отрезке утомительного пути Мария Волконская пишет:

«Я переехала Байкал ночью, при жесточайшем морозе: слеза замерзала в глазу, дыхание, казалось, леденело. В Верхнеудинске, небольшом уездном городе, я не нашла снега; почва там такая песчаная, что вбирает в себя весь снег; то же самое происходит и в Кяхте, в нашем пограничном городе, – холод там ужасный, но нет санного пути… На другой день я взяла две перекладные, велела уложить в них вещи, оставила кибитки и отправилась далее…

Мысль ехать на перекладных меня очень забавляла, но моя радость прошла, когда я почувствовала, что меня трясет до боли в груди; я приказывала останавливаться, чтобы передохнуть свободно. Это удовольствие я испытывала на протяжении 600 верст; при всем этом я голодала: меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, а они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и кирпичным чаем с топленым жиром. Наконец я приехала в Бянкино к местному богатому купцу, который был очень внимателен ко мне; он приготовил мне целый пир и оказывал мне величайшее почтение. Меня одолевал сон, я едва ему отвечала и заснула на диване. На другой день я поехала в Большой Нерчинский завод – местопребывание начальника рудников… Я узнала, что мой муж находится в 12 верстах, в Благодатском руднике».

Марию встретил начальник рудников Бурнашев, который выложил на стол целую кипу формуляров для подписи. В них новые ограничения. Марии объясняют, что она может видеться с мужем только два раза в неделю, в присутствии одного офицера и одного унтер-офицера, никогда не приносить ему ни вина, ни пива, никогда не выходить из деревни без разрешения начальника тюрьмы, никогда…

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Б. Йосифова. "Декабристы".