Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 1.


Анри Труайя. "Свет праведных". Том 1.

Сообщений 41 страница 50 из 69

41

7
   С отъездом Николая Михаил Борисович обрел вторую молодость. Проснувшись, он преисполнился надежд, как будто наступающий день предвещал какое-то радостное событие. Он тщательно брился, четко следя за рисунком своих бакенбардов, и с удовольствием выбирал жилет и галстук. Принося ему маленький стаканчик росы, предписанной врачом, Василиса удивлялась, увидев его таким элегантным. Он выпивал глоток целебной жидкости, думал о девушках, поработавших для него в предрассветном тумане, и улыбался от удовольствия. Столько хождений по тропинкам, наклонов к траве, боли в коленях ради нескольких капель чистой водички! С его точки зрения, это было символом величайшей человеческой радости. Ни за что на свете он не отказался бы от такого лечения, в котором, однако, не было никакой необходимости. Его задача состояла в том, чтобы соблюдать правильное равновесие между внешними признаками болезни и действительным состоянием здоровья. Софи не поняла бы, как он мог выздороветь так быстро. Быть может, была бы даже разочарована. Ему приходилось изображать из себя достаточно нездорового человека, чтобы она чувствовала свою необходимость в качестве сиделки, и вместе с тем поддерживать хорошее настроение, иначе она заскучала бы в его обществе. До настоящего момента он довольно неплохо справлялся с этой двойной игрой. Николай уехал неделю назад, но молодая женщина, по-видимому, не испытывала пока ни грусти, ни усталости. Она лишь признавалась, что беспокоится, почему нет новостей от мужа, – не больше. Но с первым письмом, которое она получит из Санкт-Петербурга, эта тучка наверняка рассеется. Михаил Борисович желал, чтобы Софи лучше чувствовала себя в доме в отсутствие Николая. Для этого он старался придать непредсказуемый характер каждому мгновению их существования. Тайком листая книги по истории, запоминал любопытные детали и вставлял эти сведения в разговор. Особенно блестящим он выглядел во время застолья, когда заводил речь об эпохе Петра Великого или Екатерины II. Истории, которые рассказывал Михаил Борисович, казалось, приходили ему в голову случайно. Месье Лезюр заметил его маневр и лукаво прищуривал глаз. Но Софи была в восторге. Со своей стороны, она проявляла нежную заботу о нем. Когда Михаил Борисович надевал очки, Софи восклицала: «Господи, как они запылились! Вы, наверное, ничего в них не видите!» И он протягивал ей очки с якобы недовольным видом. В то время как она протирала стекла, подышав на них, он наслаждался, глядя, как она занимается принадлежащей ему вещью. После обеда Софи уговаривала свекра прилечь. Он возражал, испытывая необыкновенную радость оттого, что она отчитывает его. Иногда Софи провожала Михаила Борисовича до порога его спальни. В таком случае он отказывался от услуг Василисы и засыпал счастливый, не позволив почесать себе ступни.
   После полудня Софи громко читала ему какой-нибудь французский роман. Он не слушал, а лишь смотрел на губы снохи. Она произносила слова так, что они складывались будто в поцелуе. Вечером наступало высшее наслаждение, связанное с шахматной партией. Всякий раз, когда Михаил Борисович отрывал взгляд от игры, его поражала красота этой молодой темноволосой женщины с тонкими чертами лица. Поворачивала ли она голову, увенчанную темной шапкой волос, протягивала ли руку, чтобы взять фигуру, или склонялась круглой грудью над столом, – все линии ее тела перемещались и перестраивались гармонично. Существовал чрезвычайно волнующий контраст между естественной изысказанностью ее манер и тем чувственным безумием, которое общали ее черные зрачки, янтарного цвета кожа, пухлый рот, ямочки на щеках и изгиб плеч. Когда партия заканчивалась, а фигуры были убраны, Михаил Борисович, утомленный, довольный, удалялся, дрожа от любовной муки.
   Однажды ночью, не сумев заснуть – настолько сильно он был взволнован, – Михаил Борисович поднялся и вышел в коридор ради удовольствия пройти мимо комнаты Софи. Прижавшись ухом к двери, он как будто расслышал ровное дыхание. В мозгу промелькнули обнаженные видения. Он вдыхал аромат духов, просочившийся, как ему казалось, сквозь деревянные створки. В этом доме нет никого, кроме него и нее! Николай и Мария – далеко, а слуги в счет не идут. Даже месье Лезюр – не стоящий внимания свидетель! Если бы она захотела!.. При этой мысли наслаждение и стыд пронзили его. Грех завладел им с ног до подбородка. Софи отдавалась ему. С неистовой силой он тряхнул головой. Картинка раскололась на куски. Постояв так довольно долгое время, Михаил Борисович перекрестился, поплотнее запахнул свой халат и отправился к себе спать.
   На следующий день за утренним завтраком Софи заметила, что он странно выглядит. И тут же забеспокоилась о его здоровье, но он поклялся ей, что чувствует себя не лучше и не хуже, чем накануне. Чтобы повернуть разговор на другую тему, Михаил Борисович сделал Софи комплимент по поводу ее туалета: шерстяное платье золотисто-зеленого цвета было украшено понизу бархатными листочками того же оттенка. Это был парижский фасон, который домашние крепостные швеи искусно воссоздали по рисункам Софи. Она надела это платье впервые. Радуясь тому, что понравилась свекру, молодая женщина обдумывала, насколько рискованным может быть ее кокетство. Хотя ничто не изменилось в их отношениях, у нее возникло ощущение, что свекор все настойчивее проявлял к ней нежность. Сегодня утром его манера смотреть на нее и говорить напоминала поведение супруга, ослепленного своим счастьем. Будто для того, чтобы отвести угрозу, Софи спросила:
   – Вы посылали кого-нибудь на почту в Псков?
   – Конечно, дорогая моя! – ответил Михаил Борисович. – Мне, как и вам, не терпится узнать, что происходит в Санкт-Петербурге! Федька уехал в пять часов утра. Скоро должен вернуться.
   Он очень спокойно пил чай из большого стакана с серебряной подставкой. Его изможденное лицо, седые волосы, вены на руках успокоили Софи. Как могла она вообразить, что он любит ее иной, не отеческой любовью?
   – Это будет уже девятый день! – продолжила она.
   – Вы забываете, что он написал вам с почтовой станции!
   – Действительно! Но с тех пор я ничего не получала! Согласитесь, что это странно!
   – Должно быть, у него возникло множество дел по прибытии! – заметил месье Лезюр, лицо которого разделял пополам огромный бутерброд.
   – Нотариус, друзья, – подхватил Михаил Борисович.
   Дождь стучал в двойные рамы. Софи с удивлением обнаружила, что больше не чувствует себя несчастной. На свекре был серый жилет в серебристую крапинку, который она не припоминала.
   – Вы ждете кого-то? – спросила она.
   – Нет. А почему вы спрашиваете?
   – Просто так.
   Нос месье Лезюра сморщился, как у хитрой лисы. Михаил Борисович нахмурил брови. «Он оделся для меня, как это смешно!» – подумала Софи.
   – Не хотите сыграть в шахматы? – обратился к ней Михаил Борисович.
   – Нет, – ответила она, – у меня мигрень.
   Он посмотрел на нее с таким отчаянием, будто она отказала ему в близости. Прошло несколько тягостных, наполненных невысказанными требованиями минут. Михаил Борисович зажег трубку. С некоторых пор он снова начал курить, в меньшей мере из пристрастия к табаку, в большей – из-за того, что ему хотелось взволновать сноху, считавшую эту привычку безрассудной. У крыльца со скрипом остановилась телега. Софи и Михаил Борисович вышли встречать Федьку.
   – Ничего нет, барин! – сообщил мужик, хлопнув ладонью по пустой сумке.
   Софи опустила голову и вернулась в столовую, где месье Лезюр поедал теперь мед ложкой. Она услышала за спиной шаги свекра, его тяжелое взволнованное дыхание. И вдруг ей захотелось доставить ему большое удовольствие.
   – Что ж, если желаете, сыграем одну партию, – обернувшись, сказала она.
   Лицо, которое она увидела, выражало радость, не соответствующую предложению. Софи показалось, что она открыла дверь, которую не сможет закрыть. В ее жизнь ворвался ураган. Михаил Борисович отложил трубку и потер руки:
   – Прекрасно! Прекрасно!.. Давайте начнем немедленно!
   «Он позволит мне выиграть!» – решила она. Однако Михаил Борисович сделал все, чтобы победить ее. Но когда произносил «Шах и мат!», взгляд его блуждал, выражая чуть не муку.
   – Вы отлично играли! – сказала она.
   – Нет! Я был зол! А вы рассеянны!
   И в самом деле, в течение всей партии она думала о Николае. Глаза Михаила Борисовича печально упрекали ее в этом. Она попросила его о реванше. Он с благодарностью согласился. Софи играла теперь лучше. Борьба была еще не закончена, когда прозвенел час обеда. Они решили сделать передышку до вечера. После еды Михаил Борисович удалился в свою комнату отдохнуть. Пришла Василиса и предложила свои услуги. Он убрал голые ноги под одеяло. Старуха сложила руки и прошептала:
   – Еще вчера вы не захотели, чтобы я почесала вас, барин! Неужели я плохо это делаю?
   – Ты надоедаешь мне! – проворчал он. – Я просто не хочу этого, и все! Пошла вон!
   – Я опозорилась на старости лет! – проворчала Василиса.
   И ушла в слезах. Михаил Борисович погрузился в легкий сон, проспал до шести часов и проснулся, услышав звон колокольчиков какого-то экипажа. Поглядев в окно, он узнал коляску предводителя дворянства из Опочки, надоедливого Пешурова.
   – Что опять нужно этому типу? – произнес Михаил Борисович, подавив зевоту.
   Разозлившись, что его тревожат, когда он собрался продолжить шахматную партию с Софи, хозяин дома вышел навстречу гостю и, не предложив ему ничего выпить, провел в свой кабинет. Едва усевшись, Пешуров выгнул спину, вытянул шею и сказал:
   – Правда ли то, что ваш сын уехал в Санкт-Петербург?
   – Да, – удивившись, ответил Михаил Борисович. – А в чем дело?
   – Получали ли вы известия от него?
   – Еще нет.
   – А знаете, что там происходит?
   – Нет.
   – Именно так я и предполагал! Правительство запретило публиковать эти сведения! Но в официальных кругах, где я вращаюсь, все уже известно. Сегодня утром начальник почтового ведомства сообщил мне дополнительные подробности. Я счел своим долгом предупредить вас по пути…
   Пешуров хотел произвести впечатление, округлил глаза испуганной птицы и закончил:
   – Столица полностью затоплена!
   В груди Михаила Борисовича образовалась пустота. Боль нахлынула так внезапно, что он сначала испугался за себя и только потом подумал о сыне. Когда сердце вновь забилось нормально, он прошептал:
   – Но это же не в первый раз…
   – Другие наводнения были безобидны в сравнении с нынешним, – заметил Пешуров. – Говорят, что царь с семьей вынуждены были бежать из города, что каждый второй житель утонул, множество домов разрушено…
   Михаилу Борисовичу была известна склонность Пешурова к трагедии, ведь он не мог рассказать о катастрофе, не добавив от себя чудовищных подробностей. Но, даже отдав дань этой страсти к преувеличениям, нельзя было исключать вероятность того, что наводнение обернулось многочисленными жертвами. В этой ситуации затянувшееся молчание Николая вызывало серьезнейшую тревогу. Пока Пешуров, увлеченный собственным рассказом, описывал затопление Зимнего дворца и Адмиралтейства, охваченную печалью русскую аристократию и стертый с лица земли Санкт-Петербург, Михаил Борисович, сдерживая остроту чувств, углубился в собственные размышления.
   – Благодарю вас, что оповестили меня, любезный Алексей Никитич, – произнес он наконец. – Но если увидите мою сноху, не повторяйте ей то, что только что сообщили мне. Для этого еще будет время. Вы меня понимаете, не так ли?
   – Понимаю и одобряю вас! – воскликнул Пешуров, пожимая ему руки.
   Он немного задержался, вероятно, надеясь, что его угостят чаем или ликерами, но в конце концов поднялся, разочарованный, раздосадованный, с пересохшим горлом. Михаил Борисович проводил его до передней, опасаясь, что они столкнутся с Софи. Зная, как глуп Пешуров, он легко мог себе представить, как тот случайно проболтается и выдаст секрет. К счастью, молодая женщина осталась у себя, несмотря на рулады предводителя дворянства, который говорил по-французски, чтобы его не поняли слуги.
   Когда он уехал, Михаил Борисович спешно вернулся в свой кабинет, будто его ожидало там важное дело. Закрыв дверь, он рухнул в кресло. Что произойдет, если Николай не вернется? Он представил сына погибшим в наводнении, горе Софи и себя, утешающего ее, оказывающего поддержку смертельно бледной в своем траурном платье снохе. Если он сумеет быть убедительным, она останется с ним в Каштановке. Николая здесь больше не будет, следовательно, сын уже не разлучит их. Весь свет окажется далеко, оставив их лицом к лицу. Она станет его женой, но никто не будет знать об этом. Он подарит ей такую любовь, какой она не познала с его сыном. И Михаил Борисович вдруг осознал, что желает смерти Николаю. Мистический страх охватил его, но он не отвергал своих грез. Достигнув такой стадии возбуждения, он уже не испытывал столь сильных угрызений совести, чтобы подавить свое желание. Он пойдет вперед с этим тяжким грузом на плечах. Послышались три робких удара в дверь. Он вздрогнул. Это была Софи, пришедшая, чтобы предложить ему сыграть в шахматы. Она улыбалась, была беззаботна, находясь за тысячу лье от драмы, героиней которой являлась.
   – Пешуров приезжал повидать вас, батюшка?
   – Да.
   – Чего он хотел?
   – Да так, ничего… визит вежливости.
   Разговаривая со снохой, он наблюдал за ней с каким-то ликующим страхом, преступным наслаждением. На ней было светлое платье, а он представлял ее себе в черном. И именно за вдовой своего сына он шел по гостиной. Перед шахматной доской, затем позднее, за столом, он продолжал вести двойную жизнь. Михаил Борисович жестикулировал и произносил слова, которых ожидали от него, но какая-то, самая важная часть его существа потеряла связь с реальностью. Когда пришло время для сна, Софи проводила свекра до двери его комнаты. Он притворился усталым и оперся на руку снохи. Сквозь ткань ее платья Михаил Борисович чувствовал, совсем близко, ток молодой крови. В тот вечер он встал на колени перед иконой и молился дольше, чем обычно. Размашистые крестные знамения, которыми он осенял себя, не прогоняли наваждения. Он забрался в кровать, так и не облегчив совести. Ночью Михаил Борисович так напряженно думал о Софи, что ему не понадобилось бродить по коридору, чтобы вообразить то, чего он желал.
   На следующий день погода прояснилась, и Софи воспользовалась этим, чтобы нанести визит своей золовке. Михаил Борисович после полудня томился от скуки. Напрасно месье Лезюр предлагал ему разыграть шахматную партию. Его ничто не интересовало. До самого вечера у него не было иного развлечения, помимо нападок на француза и созерцания его кислых мин. В час, когда зажигали лампы, коляска вернулась. Принимая Софи в кабинете, Михаил Борисович был поражен расстроенным выражением ее лица.
   – Отец, – сказала она, – Мария только что сообщила мне ужасную вещь: в Санкт-Петербурге – наводнение!..
   У него хватило достоинства, чтобы притвориться удивленным. Но мускулы лица не подчинялись ему. Восклицания звучали фальшиво. Однако Софи, охваченная глубокой тревогой, не замечала, что он разыгрывает комедию.
   – О Господи! Это невероятно! – воскликнул Михаил Борисович. – Но от кого Мария узнала эту новость?
   – От Владимира Карповича, – ответила Софи. – Он сам узнал об этом вчера во Пскове.
   – Я опасаюсь провинциальных сплетен. Нужно подождать более подробных сведений, прежде чем волноваться!
   – Нет, батюшка, – сказала Софи. – Я поеду.
   Он запаниковал и пролепетал:
   – Уедешь?.. Как уедешь?.. Зачем уезжать?.. Вы не должны!.. Это бессмысленно!..
   – Вы забываете, что я не получаю писем от Николая с тех пор, как он уехал!
   – И что такого! Вы получите письмо завтра или послезавтра… Кстати, наш дом расположен далеко от канала… Это должно бы успокоить вас… С Николаем ничего не случилось… Абсолютно ничего!
   – Пока я не получу тому подтверждение, я не буду знать покоя.
   Михаил Борисович опустил голову. Упорство снохи огорчало его. Как она дорожила своим мужем! Софи села в кресло у окна. Усталость отражалась на ее лице. Она плакала. Ее ресницы были еще влажны. Михаил Борисович не мог вынести, что Софи страдает из-за другого. Разве она не понимала, как была жестока? За несколько дней он обрел права на нее. При мысли о потере снохи он дрожал от ревности. Обнять ее, прижать крепко, осушить поцелуями следы слез с ее щек!
   – Я поеду с вами, – вдруг сказал он.
   – О нет! – воскликнула она.
   – Я не могу допустить, чтобы вы одна носились по дорогам!
   – Я ничем не рискую.
   – О нет, Софи! – пробормотал он. – И потом, можете вы представить меня в этом доме без сына, без снохи?..
   – Вы не в таком хорошем состоянии, чтобы вынести путешествие, отец.
   – Полноте! Я чувствую себя значительно лучше!
   Он представил себе, как едет с Софи в кибитке и касается ее при каждом толчке. А потом – остановки на постоялых дворах, трапезы вдвоем, сон в плохих постелях, разделенных тоненькой перегородкой! Четыре дня счастья!.. А в конце пути, если Бог того захочет, ужасная, великолепная новость о смерти Николая!
   – Да, – продолжил он, – решено: если завтра вы не получите письмо, мы уедем оба!
   Будто не слыша его, она пробормотала:
   – Я вот о чем сейчас подумала: кое-кто может сообщить мне что-нибудь!
   – Кто?
   – Дарья Филипповна. Ее сын в Санкт-Петербурге. Может быть, он упоминал о Николае в своих последних письмах к ней? Я поеду повидать ее!
   – И не думайте! После того, что произошло между нашими семьями…
   – Судьба Николая слишком волнует меня, чтобы я остановилась из-за этих ничтожных ссор, – возразила Софи.
   Она позвала слугу и приказала снова заложить коляску.
   – Хорошо. Я велю слуге сопровождать вас, – вздохнул Михаил Борисович.
   Смягчившись, Софи, протянув ему руки для поцелуя, сказала:
   – Я не долго буду отсутствовать, обещаю вам. Наверное, вы считаете меня невыносимой. Но поймите мою тревогу. Я больше не живу…
   – Как и я! – пробормотал он. – Как и я! Поезжайте, дитя мое! И да поможет вам Господь в пути!

* * *
   Семейство Волковых собиралось садиться за стол, когда Семен, старший среди слуг, открыл дверь и дрожащим голосом объявил, что госпожа Озарёва желает переговорить с хозяйкой дома. Дарья Филипповна, у которой вдруг отказали ноги, не могла теперь подняться из кресла. «Кто ее предупредил? – задумалась она. – Слуга, сосед – недоброжелатель?» Дарья Филипповна догадывалась, что произойдет дальше: упреки, крики, оскорбления! Ее растерянный взгляд обратился на трех дочерей. Лучше умереть, чем быть опозоренной у них на глазах! Замолчавшие от неожиданности невинные создания как будто говорили: «Чего хочет от нас эта непрошеная гостья?» Но голос Семена уже затихал в присутствии посетительницы. Послышалось шуршание ткани. Божественная справедливость вошла в салон в образе Софи. По знаку матери Елена, Наталья и Евфросинья склонились в реверансе и послушно удалились. «Да свершится воля твоя, Господи! – подумала Дарья Филипповна. – Я согрешила в темноте, так покарай меня при свете!»
   И мысленно она подставила горло под нож.
   – Мадам, – сказала Софи, – прошу прощения, что побеспокоила вас в столь поздний час.
   Столь учтивое приветствие удивило Дарью Филипповну, в которой ожила робкая надежда. Когда Софи изложила ей цель визита, последние опасения исчезли и Дарью Филипповну охватила неистовая радость. Еще немного, и она сочла бы жену Николая приятной женщиной.
   – Увы! – ответила Софи хозяйка. – Я в таком же положении, как и вы. Мой сын не писал мне. И если бы Алексей Никитич Пешуров не заглянул ко мне вчера, я даже не знала бы, что Санкт-Петербург затопило!
   – Как, это Пешуров?..
   – Ну да! Разве он не нанес вам визит после того, как посетил меня? Он сказал мне, что собирается сделать это.
   – Он приезжал, приезжал! – пробормотала Софи.
   Она задумалась, почему свекор скрыл от нее, что узнал от Пешурова о катастрофе. Наверняка он не хотел волновать ее до тех пор, пока не получит достоверных известий. Такое объяснение было самым достойным. Она предпочла бы довольствоваться этим. Но вспомнила, какое наигранно удивленное лицо было у Михаила Борисовича, когда она рассказывала ему о том, что он уже знал, и ею овладело чувство неловкости. Подобное притворство, даже во имя милосердия, было недостойно с его стороны. Софи уже не различала правду и ложь. Отношения с этим человеком представлялись ей двусмысленными, теплыми и вместе с тем опасными. Молодая женщина дала себе слово, что скажет ему, насколько она рассержена тем, что он не предупредил ее тут же об опасности, угрожавшей Николаю. Затем передумала, осознав, сколь бесполезна такого рода дискуссия. Всем ее аргументам Михаил Борисович противопоставит благородный облик отца семейства, озабоченного покоем детей. В конце концов виноватой окажется она!
   – Вася так невнимателен! – говорила Дарья Филипповна. – И живет он в самом незащищенном квартале! Со вчерашнего дня я живу в ужасной тревоге!..
   Узнав, что Софи на следующий день собирается ехать в Санкт-Петербург, Дарья Филипповна в глубине души позавидовала ей. Если бы не дочери, она сама помчалась бы туда. Ведь на эту поездку она имела большее право, чем кто-либо другой: ее сыну и любовнику угрожало наводнение! Они так тесно переплелись в ее охваченном тревогой сознании, что раз десять она чуть не выдала себя, произнося имя Николая в тот момент, когда говорила о Васе. Ее смущение особенно усилилось, когда она заметила на круглом столике книгу, которую Николай дал ей перед отъездом: стихи Жуковского в зеленом сафьяновом переплете с золотым тиснением, изображающим гирлянду цветов. Это был томик из библиотеки Каштановки. Если Софи узнала бы его, у нее непременно возникли бы подозрения. В свете лампы предмет, злобно красуясь, выделялся на фоне окружающей обстановки. Обложка его сияла. Только это и было видно. До того момента, как Софи встала и откланялась, Дарья Филипповна испытывала смертельный страх.
* * *
   Стоя посреди двора, Михаил Борисович орал на Василису, ощипывающую гуся:
   – Когда ж ты наконец поймешь, дубина ты эдакая, что гусиные перья изогнуты особым образом и только левые крылья годятся для письма? Правые крылья не ложатся под палец. Потому не перепутай то, что ты вытаскиваешь с разных сторон!
   Василиса, с почтением слушавшая хозяина, вдруг прервала его:
   – Барин! Барин! Вы слышите?
   – Что?
   – Колокольчик! Это Федька вернулся с почты.
   Покинув Василису и ее мертвого гуся, Михаил Борисович поспешил к дому. Но на каждом шагу увязал в грязи. У крыльца он увидел Федьку, уже распрягавшего лошадь.
   – Было письмо из Санкт-Петербурга для барыни, – сообщил Федька.
   – Ты отдал его ей?
   – Да, барин.
   – Что она сказала?
   – Ничего. Она побледнела и ушла, чтобы прочитать его.
   Сердце Михаила Борисовича сжалось, он поднялся по ступенькам, пересек прихожую, вошел в гостиную, никого там не обнаружил и, разъяренный тем, что зря поторопился, отправился в кабинет переживать свое нетерпение. Именно туда десятью минутами позже пришла Софи. Радость преобразила ее. Глаза блестели, рот улыбался, все ее тело с невероятной легкостью порхало среди тяжелой мебели, загромождавшей комнату. «Он жив!» – подумал Михаил Борисович. Почти в тот же момент Софи воскликнула:
   – Не беспокойтесь, батюшка!
   Вместо бешеной досады, которую ожидал, Михаил Борисович испытал слабое облегчение. Разумеется, существовал план, от которого ему придется отказаться: Софи и он, одни в большом доме в Каштановке… Но это его разочарование ничтожно по сравнению с адом, в который он мог погрузиться, если бы Бог покарал его смертью сына. Охваченный водоворотом мрачных и жестоких размышлений, он услышал, как сноха говорит:
   – Я пришла прочесть вам письмо!
   Михаил Борисович кивнул в знак благодарности. Хотя не испытывал никакого желания выслушивать написанное. Взлеты и падения, через которые он прошел за последние несколько дней, истощили его нервную сопротивляемость. Чувство нравственного избавления сменилось упадком духа. Служение добродетели было похоже на наказание. Несправедливо, что, постарев, мужчина не свободен выбирать объект любви, что Церковь, общество, семья преследуют его, мешая жить так, как он хочет, что молодых женщин привлекают глупцы одного с ними возраста всего лишь потому, что у них кожа без морщин и ясный взгляд, что удел тех, кто перевалил за шестьдесят, – пустое вожделение и ожидание небытия!
   Сидя на подлокотнике кресла, Софи читала громким голосом:
   – «Думаю, несмотря на цензуру, ты должна знать об ужасной катастрофе, постигшей столицу…»
   Михаил Борисович заметил, что она начала читать с середины первой страницы: без сомнения, в начале письма были фразы слишком интимного, чтобы озвучивать их, характера.
   – «Я не стану описывать тебе ужасные сцены, свидетелем которых я оказался, – продолжала она, – это слишком огорчило бы тебя. Сообщаю только, что река, из-за урагана обернувшая свое течение к верховью, затопила предместья, острова, весь город, унося экипажи и лошадей, ломая мосты. Калеки, больные, старики, на которых внезапно обрушилось наводнение, были унесены потоком так же, как малолетние дети. Только в гавани и на фабриках погибло более пятисот работников. Запасы продовольствия на зиму уничтожены, тысячи обездоленных без крыши над головой бродят по улицам, заваленным обломками. Слава Богу, наш дом не слишком пострадал. Вода, затопившая нижний этаж, в конце концов спала. Я на время приютил у себя несчастных жильцов, изгнанных Невой из их комнат. Среди наших друзей жертв нет…»
   Софи перестала читать и сказала:
   – Мне нужно сообщить об этом Дарье Филипповне!
   Затем бодро продолжила чтение:
   – «Разумеется, это чудовищное бедствие вызвало повсюду достойную восхищения самоотверженную реакцию. По примеру императора, пожертвовавшего миллион рублей пострадавшим, была открыта подписка в их пользу. Дворянское и купеческое сословия стремятся превзойти друг друга в щедрости. Создаются общества содействия пострадавшим. Со своей стороны, я внес двести рублей…»
   – Это хорошо, не так ли, отец? – спросила Софи.
   – Очень хорошо, – ответил он. – Продолжайте…
   – «Увы! Будто по воле Господа, решившего, что это наказание недостаточно, после наводнения грянули вдруг морозы. Большинство домов за недостатком времени не высохли и покрылись ледяной коркой. Люди небогатые не могут купить дров для топки и живут при десяти градусах ниже нуля. Что касается меня, то я абсолютно здоров и преисполнен желания помочь моим бедным согражданам…»
   – А что с продажей? – спросил Михаил Борисович.
   – Я подхожу к этому, – сказала Софи. – «Из-за ужасных разрушений цены на основательно выстроенные дома будут расти. Муханов уверен, что мы сможем совершить сделку на очень выгодных условиях. Он говорит уже не о восьмидесяти тысячах рублей, а о ста тысячах. И, разумеется, советует мне набраться терпения. Впрочем, он еще не собрал необходимые бумаги. Боюсь, мне придется продлить мое пребывание здесь на три или четыре недели…»
   Только на это и надеялся Михаил Борисович с того момента, как узнал, что Николай жив. Сжав губы, он постарался скрыть улыбку.
   – Какая досада! – вздохнула Софи.
   – Этого следовало ожидать, – подхватил Михаил Борисович. – Дела такого рода не решаются в несколько дней.
   – «Если захотите, – прочла дальше Софи, – я предоставлю Муханову право вести переговоры вместо меня!..»
   – Ни в коем случае! – воскликнул Михаил Борисович. – Он нас облапошит!
   – «Но я полагаю, что это было бы неосторожно, – продолжила Софи. – Так будь же благоразумной, моя дорогая, как благоразумен я. Если бы ты знала, как я страдаю из-за нашей разлуки! Иногда в одиночестве проводя вечера, я проклинаю ту минуту, когда решил уехать. Затем уговариваю себя, вспоминая, что, уехав, я исполнил свой долг в отношении Марии, тебя, всех нас!.. Город выглядит зловеще. Я опять встречаюсь с прежними друзьями, которые заметно остепенились. И с грустью думаю о нашей милой Каштановке. Как поживает отец? Окрепло ли его здоровье? Может быть, ему нужно какое-нибудь лекарство, которое я мог бы привезти из Санкт-Петербурга?»
   Михаил Борисович покачал головой. Такие знаки внимания были ему приятны, поскольку он очень хотел, чтобы его почитали.
   – «А ты, моя драгоценная, как ты проводишь время? Я пытаюсь представить себе, как ты сидишь в своей комнате…»
   Софи смутилась, сложила письмо и сунула его за корсаж. Свекор бросил на нее удивленный взгляд.
   – Это все? – спросил он.
   – Да.
   Она противостояла ему с таким очаровательным вызовом, что он почувствовал, как все жилы его охватило огнем. А на лице появилась испарина. Взяв молодую женщину за руку, он, запинаясь, произнес:
   – Вы ведь понимаете, что напрасно встревожились!
   – Да, батюшка, – ответила она.
   – Полагаю, что теперь вы не собираетесь уезжать, оставив меня одного!
   – О нет!..
   – Вы счастливы?
   – Очень счастлива! Пойду поскорее напишу ответ Николаю!
   Он ударил бы ее! Она улыбалась. Свекор отпустил руки снохи. Комната наполнилась жужжанием пчел. Михаил Борисович ощутил сильнейший толчок в груди. Он оперся о спинку кресла.
   – Мне нехорошо! – прошептал он.
   Сноха помогла ему присесть, и боль тут же исчезла. Он задыхался, разглядывая нежное личико, склонившееся над ним в сгустившемся тумане, и уже не понимал, действительно ли так ослабел или притворился, что теряет сознание, дабы разжалобить Софи.

0

42

8
   Наконец, река замерзла по всей ширине. Воспоминания о потопе покрылись белым панцирем, соединившим гранитные набережные Невы. Там, где еще недавно разъяренный поток перекатывал обломки домов и трупы животных, теперь катались на коньках дети, продавцы горячих напитков пританцовывали, чтобы согреться, упряжки важных особ мчались куда-то и олени с высокими рогами тащили груды прозрачного льда. Раны домов были затянуты снежным покровом. Золотая игла Адмиралтейства вновь засияла на зимнем солнце. Фронтоны дворцов, как прежде, возвышались над припудренными снегом колоннами. На улицах тихое скольжение саней пришло на смену грохоту колесных экипажей. Город будто заснул, окоченел в обманчивой безмятежности. Жильцы нижнего этажа покинули гостиную Николая и снова поселились в своих комнатах с оторванной деревянной обшивкой и покрытым грязью полом. Вероятно, тесноте они предпочитали убожество и холод жилья. Даже Вася вскоре перебрался в свой домик на Офицерской улице.
   Пережив опыт совместного существования с другими людьми, Николай был счастлив, оказавшись снова наедине с Антипом. Он завел знакомство с хорошенькой полячкой Тамарой и намеревался обольстить ее, чтобы скоротать время. Под предлогом ремонтных работ он уже трижды нанес ей визит в ту единственную комнату, где она жила с сестрой. Во время двух первых посещений хромая и угрюмая сестра присутствовала при их встрече. В третий раз Тамара принимала его одна, и, рассказывая девушке о серьезной проблеме проникновения воды в стены, он взял ее за руку. Она с испугом посмотрела на него, но не осмелилась высвободиться: он был владельцем дома, богатым, респектабельным человеком, который мог выбросить ее за дверь или в качестве наказания удвоить плату за проживание! А может быть, он все же понравился ей? На следующий день Николай написал ей записку и предложил как-нибудь вечером, когда ей будет угодно, отужинать с ним. Швея, думал он, не посмеет отказаться от столь лестного приглашения! Однако шли дни, Тамара не отвечала, а Николай терял терпение. В конце концов он настолько потерял к ней интерес, что даже не искал новой встречи.
   К тому же у него было слишком много дел, и он не скучал. Вставая поздно, он долгое время занимался своим туалетом, закусывал слегка и усаживался за письмо к Софи. Вдали от нее он лучше осознал, какое место занимала жена в его существовании. Николай вспоминал ее красивое лицо, им овладевала нежность, и перо начинало скользить по бумаге. Доведись ему говорить с ней живым голосом, он выразил бы свои чувства с такой же непринужденностью. И, напротив, он не испытывал желания отвечать Дарье Филипповне, засыпавшей его страстными посланиями. Чем настойчивее упрекала она его за молчание, тем упорнее он замыкался в себе. Около одиннадцати часов Николай надевал подбитое мехом пальто, водружал на голову широкополую шляпу, брал в руки трость с серебряным набалдашником и выходил на улицу, задрав нос, при этом сердце его стучало от удовольствия. Каждый или почти каждый день он заглядывал к нотариусу, беседовал с очередным покупателем, катался в санях по замерзшей Неве, обедал с Костей, Васей, Юрием Алмазовым, Степаном Покровским, принимал участие в обсуждении политических новостей и заканчивал вечер в Кабаре Руж, среди офицеров и веселых девиц.
   Юрий Алмазов влюбился в молоденькую, но трудно доступную балерину. Он так много рассказывал о ней своим друзьям, что Николай захотел познакомиться с нею. Однажды в воскресенье, в семь часов, они всей компанией отправились в театр, недавно построенный на площади за Поцелуевым мостом.
   Амфитеатр и ложи трех ярусов были битком забиты зрителями в мундирах и вечерних платьях. Эполеты, аксельбанты, диадемы и россыпи бриллиантов сияли тысячью отражений в свете огромной хрустальной люстры. Редкие фраки придавали строгий оттенок этому мерцанию ярких цветов. Сценический занавес с изображением греческого храма мягко колыхался, освещенный рядом масляных ламп. Шум разговоров напоминал рокот моря. Сидя между Юрием Алмазовым и Костей, Николай бросал взгляды во все стороны, приветствовал знакомых, заглядывался на красивых женщин с обнаженными плечами и тихим голосом справлялся об их именах. Позади него две важные персоны в мундирах рассказывали о том, какое беспокойство причиняют им их имения.
   – Мой управляющий – негодяй, но у меня нет времени следить за ним, – говорил один из них. – Я написал ему, чтобы он вырубил деревьев на десять тысяч рублей, а он повалил в два раза больше и присвоил дополнительную выручку. Урожаи настолько плохи, что не приносят мне ни копейки. Если же я возмущаюсь, то мне говорят, что моя земля неплодородна, потому что слишком камениста и совсем истощена. То же самое с сеном: по расчетам, которые я получаю, за четыре месяца скот поглотил двадцать тысяч пудов!
   – Двадцать тысяч пудов за четыре месяца! – воскликнул другой. – Но этого хватило бы на прокорм лошадей кавалерийского полка в течение года!
   – Возможно! Я просто не понимаю! Меня обирают, а я терплю! Видно, так Богу угодно!
   – Нужно что-то делать, Иван Аркадьевич. Пригрозите им розгами, и все наладится. Но, в сущности, сколько у вас душ?
   Николай наклонился к Косте и вздохнул:
   – Удивительная страна – Россия! Люди здесь не спрашивают друг у друга: «У вас есть душа?» А говорят: «Сколько у вас душ?» Все зло происходит из-за подобного смешения множественного и единственного числа!
   Они прыснули со смеху и были счастливы, что так хорошо понимают друг друга. Рядом с ними, с левой стороны, молоденький кавалергард в белом мундире возбужденно рассказывал своему соседу о последнем смотре в манеже:
   – Поначалу мы шли шагом, затем рысью, потом галопом. Я ехал на Арлекине. Просто блеск! А ты знаешь, что нам скоро выдадут новые кивера, пониже прежних? Мы будем похожи на римских воинов!..
   При этих словах он вскочил и встал по стойке «смирно». Между креслами прошел генерал. Старый и лысый, он шагал, выпятив плечо вперед и небрежно отвечая на приветствия. Николай услышал шепот двух молодых женщин:
   – В его-то возрасте! Не может быть!
   – Может! И эта связь длится уже давно! Говорят, Великий князь Николай потребовал, чтобы он порвал с нею! Иначе отправит его на Кавказ!
   Военные едва успели сесть, как все присутствующие снова встали: генерал Милорадович, граф и губернатор Санкт-Петербурга, появился в своей ложе. Герой Отечественной войны, он гордо носил прозвище «русский богатырь». Его репутация любовника была столь же внушительна, как репутация воина. Ходили слухи, что он содержит настоящий гарем. На его широкой груди красовалась голубая лента, увешанная орденами. А его эполеты весили не меньше фунта каждая. Кончиками пальцев генерал придерживал блестящий золотой бинокль. Слегка изогнувшись, он ответил на молчаливое приветствие публики и занял свое место в кресле. И вновь зазвучали разговоры между верхом и низом. Глядя на этот элегантный зал, трудно было поверить, что несколькими днями раньше чудовищное наводнение разрушало город. После того как похоронили погибших, очистили улицы, жажда жизни побуждала зажиточных людей забыть о несчастье других.
   Первые аккорды оркестра заглушили говор, пробегавший от партера к галерке. На афише значился балет «Ацис и Галатея». Занавес вдруг взлетел. На сцену, украшенную зелеными растениями, выпорхнули необычайно воздушные женские фигурки. Ужасный киклоп Полифем, обезумев от ревности, кружился и скакал вокруг нимфы и влюбленного пастуха. Телешова в роли Галатеи, Новицкая в роли Ациса соперничали в изяществе исполнения. У каждой были свои поклонники, аплодировавшие им после труднейших па. Юрий Алмазов, однако, не видел никого, кроме маленькой танцовщицы из кордебалета, которая время от времени делала пируэт или легонький батман на втором плане.
   – Она божественна, не так ли? – бормотал он.
   То была его возлюбленная Катя, карьере которой покровительствовал богатый торговец лесом. В конце первого акта публика разразилась овацией, сцену засыпали цветами. По трогательной супружеской привычке Николай взгрустнул, что Софи не было рядом с ним и она не могла насладиться спектаклем. Юрий Алмазов, пылая восторгом, бросился за кулисы. Шпоры его звенели. Николай и Костя пошли за ним. Они попали в толпу рабочих сцены, передвигавших декорации. Масляные лампы плохо освещали нагромождение вертикальных полотен, тросов, лебедок и блоков. Прижавшись к стойке, малышка Катя пыталась отдышаться. Неказистая каштановая шаль прикрывала ее костюм из розового тюля. Бумажные цветы свисали с ее волос. У танцовщицы был остренький носик, и легкий запах пота исходил от нее.
   – Божественно! Божественно! – повторял Юрий Алмазов, целуя девушке руки. – Позволь представить тебе моих друзей, они тоже твои поклонники…
   Он не успел больше ничего сказать; с криком появился балетмейстер Дидло:
   – Танцовщицы, по своим гримуборным! Зрители – в зал! Не время для болтовни! Потрудитесь удалиться, господин офицер!
   Катя убежала. Юрий Алмазов хотел последовать за ней, но Николай удержал его. Странный кортеж пересекал сцену: пять билетеров шли, неся огромные корзины роз. За ними шагал граф Милорадович. Вся эта группа устремилась в коридор и остановилась перед дверью Телешовой. В то время как губернатор Санкт-Петербурга стучал в дверь, Дидло повторял не имеющим отношения к труппе людям распоряжение о необходимости немедленно покинуть кулисы.
   – Исчезните, смертные! – возгласил Николай. – Великан Полифем собирается поухаживать за своей избранницей!
   Некоторые из посетителей услышали его. Раздались приглушенные смешки. Трое крепких танцовщиков, в костюмах тритонов и в зеленых париках, перебросившие рыбьи хвосты через руку, взялись вежливо оттеснять непрошеных визитеров к выходу.
   После спектакля Юрий Алмазов не смог присоединиться к Кате, которая была приглашена на ужин своим богатым покровителем, и в отчаянии предложил двум своим друзьям закончить вечер у цыган. Николай вернулся домой к полуночи, не выпив ничего, кроме шампанского. Он был абсолютно трезв, хотя в голове его упорно звучали песни.
   Антип, дожидаясь хозяина, дремал в кресле у зажженной лампы.
   – Вам, барин, недавно принесли письмо, – произнес он, вставая и еле ворочая языком.
   – Кто принес?
   – Да полячка. А вы только что ушли…
   Николай схватил конверт, распечатал его и прочитал следующие строки, написанные аккуратным почерком:

       «Уважаемый Николай Михайлович,
       Моя сестра сегодня утром уехала в Тулу, где наша больная тетя нуждается в уходе. Оставшись одна, я подумала, что мы могли бы поужинать вместе, как вы любезно предлагали мне прежде. Если сегодняшний вечер вас устроит, это было бы приятно. Если нет, значит – в другой раз, когда захотите. Примите, уважаемый Николай Михайлович, мое нижайшее почтение».

   На губах Николая заиграла улыбка. Тамара незаметно исчезла из его памяти, теперь же неожиданно вернулась. Он вдруг порадовался легкому роману, который ему предстоял. Эта полячка была именно тем существом, в котором он нуждался в данный момент: скромная, тихая, в сто раз красивее Кати Юрия Алмазова! Жаль, что уже слишком поздно приглашать девушку на ужин. Но, может быть, она еще не спит? Он взял лампу из рук Антипа, спустился по лестнице, прошел по коридору первого этажа и тихонько постучал в дверь. С другой ее стороны послышалось легкое шуршание, шлепанье обнаженных ног по полу. Мягкий голос прошептал:
   – Кто здесь?
   – Это я, Николай Михайлович Озарёв! – ответил Николай. – Я только что прочитал вашу записку. Мне совершенно необходимо поговорить с вами. Откройте мне.
   – Не могу.
   – Почему?
   – Я уже легла.
   – Это неважно. Накиньте что-нибудь…
   – А мы не можем подождать до завтра?
   – Завтра будет слишком поздно!
   – Слишком поздно для чего?
   – Я не могу объяснять это вот так. Мне во что бы ни стало надо вас увидеть. Каждая потерянная минута усугубляет ситуацию. Скорее! Скорее!
   Он услышал, как она открывает шкаф. «Лишь бы не слишком тщательно оделась», – подумал Николай. Наконец, Тамара приоткрыла дверь. Ее темные волосы рассыпались по плечам. Девушка надела пеньюар из грубой желтой ткани. Под ним, должно быть, не было ничего, кроме ночной рубашки.
   – Что случилось? – прошептала Тамара, глаза ее расширились от тревоги.
   – Случилось так, что я вас люблю! – воскликнул Николай, втолкнув ее в комнату.
   И закрыл за собой дверь.
   Все произошло так, как он и предполагал. Тамара, преисполненная уважения к столь важному господину, позволила уложить себя и ласкать со смирением, не лишенным любопытства. Но перед тем как уступить окончательно, застонала: она была девственной. Поняв это, он возгордился и вместе с тем был смущен. А потом она уже не сопротивлялась. Поскольку в ее комнате было слишком холодно, чтобы предаваться любви, получая при этом хоть какое-то удовольствие, Николай увел ее в свою квартиру. Увидев, что его хозяин вернулся с полячкой, Антип открыл свой дурацкий рот. Этот молчаливый упрек рассердил Николая, ведь он предпочел бы не иметь свидетеля. Он велел подать шампанское и фрукты в комнату, испепелил слугу взглядом повелителя и захлопнул дверь.
   Тепло от печи, винные пары, нега поцелуев окончательно убедили Тамару. Бесконечно признательная Николаю, девушка повторяла, что он слишком красив и слишком образован для нее, что она его не стоит и, что бы ни случилось в дальнейшем, будет молиться за него, потому что он одарил ее до конца дней. Сознание того, что он человек исключительный, хотя бы с точки зрения швеи, придавало Николаю сил до пяти часов утра. Но еще до того, как встал привратник, он отвел совсем ослабевшую Тамару в ее комнату.
   – Как только я смогу снова встретиться с тобой, я приду и постучу в твою дверь, – сказал Николай. – А до тех пор будь умницей.
   – О да! – ответила она. – Я буду слушаться. Буду ждать…
   Тамара казалась ему совершенством, и он отправился спать, довольный тем, что так ловко провел игру.
   На следующий день, перед тем как встать с постели, он позвал Антипа, почесал затылок и пробурчал безразличным тоном:
   – Я рассчитываю на твое молчание о том, что произошло вчерашней ночью. Если кому-нибудь расскажешь, будешь иметь дело со мной. Я кожу спущу у тебя со спины!
   – Ваше желание – превыше всего, барин, – вздохнул Антип.
   У него был угрюмый вид, он будто замкнулся в себе. Очевидно, несмотря на угрозы, Антип имел собственное мнение. Николай не мог вынести, что какой-то мужик порицал его, хотя и молча, в измене жене. И вдруг он почувствовал, что согласен с двумя помещиками, жаловавшимися на своих крепостных в театре.
   Весь день Антип дулся на своего хозяина. То он старался не смотреть на Николая, то бросал на него колкий взгляд, качал головой и бурчал:
   – Ой-ой-ой! Прости нам, Господи, наши сегодняшние грехи и не забудь о наших добрых вчерашних и завтрашних делах!
   Или же:
   – Вода в реке выглядит чистой, но войди в нее, и твои ноги увязнут в тине!
   – Что ты хочешь сказать? – рассердившись, спрашивал Николай.
   – Ничего! Ничего! Я просто мечтал вслух.
   Вечером Николай снова привел Тамару в свою комнату. Закрывая за ними дверь, Антип сплюнул через плечо.
* * *
   Затем в течение нескольких дней Николай был очень занят делами и политикой. Муханов наконец опубликовал в газетах сообщение о том, что дом Озарёва продается. Из множества заинтересованных лиц, заявивших о себе, только один граф Держинский казался надежным. Однако он критиковал качество строения с резкостью, недостойной человека с таким состоянием. Пока он предлагал лишь семьдесят пять тысяч рублей ассигнациями, хотя назначенная цена составляла сто тысяч. Торг, видимо, предстоял долгий и трудный, но Николай не спешил заключать сделку. Более чем когда-либо он ощущал, что его место в Санкт-Петербурге, среди реформаторов. Тайные собрания проводились все чаще у Кости, у Степана Покровского и особенно у Кондрата Рылеева. Отвергнув предложения Южного общества, члены Северного пытались выработать согласованную программу в собственной группе. Однако от дискуссии к дискуссии расхождения во мнениях усиливались. «Умеренные», сторонники Никиты Муравьева, отдавали предпочтение конституционной монархии, тогда как «решительные», поддерживавшие Рылеева, выступали за республику. Будто для того, чтобы усилить это замешательство, полковник Пестель недавно объявил о своей скорой поездке в Санкт-Петербург. Те, кто встречался с ним во время его последнего посещения столицы в мая 1824 года, говорили о нем, как о человеке необычайно здравомыслящем, влиятельном и расчетливом, без колебаний отстаивавшем идею цареубийства. Николаю было интересно встретиться с ним, но он боялся, что, будучи новичком в этом обществе, не может принимать участия в столь важном заседании. Тем сильнее была его радость, когда Костя передал ему приглашение Рылеева на следующее воскресенье, к семи часам вечера.
   Здание Российско-Американской компании было расположено на берегу Мойки, неподалеку от Голубого моста. Окна, выходившие на улицы, были загорожены решетками. У входа Николай повстречался с Костей и Васей, которые пришли вместе. Передняя была завалена горой гражданских и военных одежд. Кивера и цилиндры выстроились в ряд на полке. В углу поблескивала прославленная сталь шашек, приставленных к стене. Обезумевший казачок Рылеева Филька даже не спросил имен у посетителей. Они вошли без доклада.
   Николай, помнивший это жилище с маленькими и чистенькими комнатами, шторами белого муслина, канарейкой в клетке, горшочками с бальзамином на подоконниках и яркими холщовыми дорожками на полу, поначалу не узнал помещения. Двери между гостиной, кабинетом и столовой были сняты с петель. Вся ненужная мебель исчезла, уступив место большому столу, покрытому зеленой скатертью. Два десятка разрозненных столов упирались в стену. По меньшей мере половина членов общества, по-видимому, вынуждена будет стоять. Уже собралось так много народу, что пришлось открыть форточку, дабы избавиться от запаха табака. Пестель еще не приехал. Лица присутствующих были серьезны. Николай поздоровался с Рылеевым, который показался ему празднично одетым и нервным. Чтобы скрыть нетерпение, он заговорил с двумя молодыми людьми о пьесе Грибоедова «Горе от ума», которую находил великолепной, правда, царская цензура не позволяла публиковать ее. Заметив Николая, Рылеев воскликнул:
   – Кстати, дорогой мой, известно ли вам, что наш замечательный поэт Пушкин, побывавший в ссылке на Юге, отослан на вынужденное проживание в имение своих родителей, что в Псковской губернии?
   – Действительно, я слышал об этом.
   – Значит, он ваш сосед.
   – Очень дальний сосед.
   – Тем не менее вы должны нанести ему визит. Он умирает от скуки в одиночестве!
   – Как я его понимаю! – вздохнул Николай. – Если бы мог, я никогда не вернулся бы в провинцию!
   И он с большим интересом продолжал наблюдать за происходящим вокруг. У окна Никита Муравьев – в парадной форме, бледное лицо, пожелтевшие глаза, мягкие белокурые волосы – доставал из кармана маленькие бумажки, прочитывал их, прятал опять, словно повторял урок. Убежденный монархист, автор конституции Северного общества, он должен был до тонкостей продумать свои доводы, противоречащие взглядам главы заговорщиков из Южного общества. Чтобы не мешать его размышлениям, Николай присоединился к группе, в которой громче всех звучал раскатистый голос Бестужева. Здесь обсуждали противоречия, влиявшие на характер Пестеля. Его отец, бывший генерал-губернатор Сибири, глупый, жестокий, самовлюбленный человек, к тому же взяточник, был разжалован и предан суду. Можно было подумать, что ради того, чтобы избавиться от воспоминания об этом провинциальном деспоте, нынешний руководитель Южного общества и избрал путь революции. Но у него было на кого равняться, и, проповедуя свободу, он оставался непримиримым полковником, приказывавшим наказывать солдат шпицрутенами за малейшие провинности по службе.
   – Его полк состоит из автоматов! – сказал Бестужев. – Наш повелитель, а он знаток в таких делах, кажется, похвалил Пестеля, отметив высокую дисциплину его подразделений после смотра в Тульчине!
   – Если бы царь знал, что обращается к заговорщику! – заметил Николай.
   – Он наверняка узнал об этом потом!
   – Это невозможно!
   – Но это так, Николай Михайлович. Представьте себе, что император от своих агентов знает о наших тайных собраниях. Но имена подозреваемых успокаивают его. Почти все они офицеры, высокопоставленные чиновники или дворяне самого высокого происхождения. «От таких людей, – думает он, – не приходится ждать ничего плохого! Они не станут поднимать народ ради удовольствия потерять свои привилегии в этой авантюре!» Насколько Александр ощущает угрозу, когда слышит о солдатах, восставших против офицеров, настолько же бывает снисходителен к военным чинам, мечтающим о лучшем будущем для человечества!
   – Ты тешишь себя иллюзиями, – сказал Рылеев, подходя к Бестужеву. – Александр – друг идеалистов всякого рода, это годилось в то время, когда он одобрял создание Библейского общества. Теперь эта ассоциация, в которую приходилось вступать, чтобы добиться быстрого продвижения по службе, распущена по указу ее бывшего покровителя. Все, что при ближайшем рассмотрении или издалека напоминает тайную организацию, вызывает его подозрения. Даже комитеты помощи пострадавшим от наводнения беспокоят его и вызывают неудовольствие. Стоит двоим людям поговорить между собой тихим голосом, это уже заговор, стоит солдату кашлянуть на параде, – это начало бунта, стоит прокричать «Ура» при проезде императора, это уже способ его освистать! Все эти воображаемые угрозы скрывают от него единственную подлинную опасность! Он не воспринимает нас такими, каковы мы есть на самом деле, потому что слишком доверяет своему воображению!
   – Вернемся же к Пестелю, – вмешался другой заговорщик, – когда я впервые встретился с ним, то тут же подумал о Наполеоне.
   – А я о Робеспьере, – вставил Бестужев.
   – Какая ужасная мешанина! – заметил Николай, пытаясь рассмеяться. – Это обещает нам бурную дискуссию.
   Прибыли другие гости, среди которых он узнал заговорщиков Кюхельбекера, Одоевского, Батенкова… Шум голосов становился оглушительным. На стене рабочего кабинета, выше голов, красовалась карта Америки. Русские поселения на Алеутских островах и берегах Тихого океана были отмечены маленькими красными флажками. Казалось невероятным, что подданные царя добрались до Калифорнии. Однако правительство Вашингтона уже протестовало против такой попытки колонизации и было вполне вероятно, что в Санкт-Петербурге министр Мордвинов согласится на компромисс, предполагающий разделение границ различных владений и провозглашающий свободу торговли. Николай размечтался. Он думал о своих соотечественниках, затерянных в этом диком краю. Конечно, возможность цивилизовать девственную землю опьяняла! Но и заговорщики тоже были первопроходцами! «Впервые в жизни, – задумался Николай, – я ощущаю, что испытывают люди в начале великого деяния». Волнение окружающих прервало ход его мыслей. Раздался шепот:
   – Он идет!.. Подвиньтесь!.. Господа, прошу вас!..
   Встав на цыпочки, Николай увидел, как вошел человек невысокого роста, в зеленом мундире пехотинца, с высоким красным воротником и эполетами старшего офицера. На его отекшем, бледном лице выделялись черные глаза, глубоко сидящие под изгибом бровей, взгляд был застывшим и властным. Его пухлые губы сжимались в презрительной улыбке. Редкие волосы были зачесаны вперед, на виски, по военной моде. Николай обратил внимание на награды пришедшего: орден Святой Анны, орден «За заслуги» и золотая шпага с надписью «За храбрость». Все отличительные признаки героя Отечественной войны! Что касается сходства с Наполеоном, то оно скорее было моральным, нежели физическим. Пестель пожал несколько рук, но отказался представляться всем.
   – Вас слишком много, – сказал он, – знакомству не было бы конца!
   Хозяин дома подвел его к столу заседаний. Тяжелая масляная лампа свисала с потолка. Самые важные персоны расселись вокруг зеленой скатерти, будто для начала карточной партии. Другие, в их числе Николай, остались стоять, прижавшись к стене. Никита Муравьев объявил, что заседание открыто, и предоставил слово руководителю Южного общества, полковнику Павлу Ивановичу Пестелю.
   – Я снова приехал к вам, – сказал Пестель, – потому что мне представляется все более и более пагубным то обстоятельство, что наши два Союза, вдохновленные одним и тем же идеалом, не объединяют усилий, чтобы добиться его торжества. Со времени моего последнего приезда вы, должно быть, окончательно поняли, что разложение режима усугубляется. В тяжелых случаях врач уже не лечит, он ампутирует. Время полумер прошло. Мы не можем себе позволить с помощью конституции подправлять монархию. Нам нужна республика…
   – Многие из нас думают, как и вы, – сказал Рылеев. – Но мы хотели бы знать, какими средствами вы надеетесь достичь результата?
   – По приказу командиров армия восстанет и заставит царя отречься.
   – Прекрасно, – отметил Бестужев. – Ну а потом?
   – Потом мы вынудим Синод и Сенат издать указ о назначении временного правительства.
   – А как вы поступите с царем? – спросил Никита Муравьев очень любезным тоном, будто интересовался делами какого-то близкого родственника гостя.
   Глаза Пестеля под облысевшим лбом цвета слоновой кости засверкали. И он ответил резким тоном:
   – Когда метут лестницу, то начинают сверху!
   – Уточните вашу мысль.
   – Я вам это уже сказал: с моей точки зрения, недостаточно удалить царя. Даже в ссылке он был бы опасен из-за сторонников, которые остались бы у него в стране. Надо очистить место. Только при мертвых царях создаются живые республики!
   Все ожидали такого заявления. Однако оно поразило присутствующих как кощунственный крик в церкви. Лица окаменели в зеленоватых отсветах стола. Наступило продолжительное молчание. Николай, считавший себя революционером, почувствовал, что становится монархистом. Он с ужасом смотрел на того, кто осмелился говорить об убийстве своего государя. Несомненно, Пестель был существом иной породы по сравнению с заговорщиками Северного общества, политическая деятельность которых была окрашена поэзией, философией, человеколюбивыми грезами. Они были мечтателями, а он – человеком действия. Никита Муравьев вздохнул и сказал:
   – Мои нравственные и религиозные убеждения не позволяют мне принять подобное предложение, Павел Иванович. Кстати, я убежден, что народ с ужасом восстанет против цареубийств. Не забудьте, что, с точки зрения нас, русских царей благословляет и вдохновляет сам Господь Бог!
   Пестель, немец по происхождению, понял злой намек и парировал:
   – Персидский шах тоже называет себя сыном Солнца и братом Луны. Поэтому вы относитесь с большим почтением к этому человеку?
   – Не надо сравнивать…
   – Но почему? Один самодержец стоит другого. Меняется только размер территории и форма короны. Я же утверждаю, что, видя, как легко убить царя, самые простые люди поймут, что его всемогущество покоится на огромной лжи!
   – А члены императорской фамилии, какова будет их участь? – спросил Рылеев.
   – Логически, мы должны были бы уничтожить также великих князей и великих княгинь, – ответил Пестель. – Пока у гидры остается хоть одна голова, она может укусить!
   Он говорил так спокойно, будто доказывал теорему. Однако вокруг него распространялся смертельный холод.
   – Вы призываете нас к бойне! – пробормотал кто-то.
   – К чистке, – уточнил Пестель. – Чтобы обеспечить союз Южного общества с вашим, я готов на некоторые уступки в этом вопросе: так, например, я допускаю, что можно сохранить жизнь великим князьям и великим княгиням при условии, что они будут сосланы. Для осуществления этой операции я могу рассчитывать на содействие Кронштадтского флота.
   – Это большая уступка с вашей стороны, – заметил Никита Муравьев, криво усмехнувшись.
   – Да, – подтвердил Пестель. – Вам этого недостаточно?
   Никита Муравьев отрицательно покачал головой.
   – Хорошо! – продолжил Пестель. – Я предлагаю вам кое-что еще: убийство царя совершат мои люди. Вы не будете замешаны в заговор. Сохраните чистыми руки!
   – А совесть?
   – Ее отмыть легче, чем руки, в случае успеха! Разумеется, возложив на себя скверное дело, мы потребуем от вас гарантий. Если наше предложение о сотрудничестве вас устроит, то уже сейчас вы должны одобрить написанную мною конституцию и заверить нас, что другой не будет!
   Никита Муравьев, чье самолюбие юриста было задето, ответил, что предпочитает конституцию, автором которой сам является. Даже последовал очень бурный обмен мнениями. Пестель, более резкий в своих нападках, очень скоро перешел к утверждению, что система его противника – это неумелое перекрашивание нынешнего режима.
   – Моя конституция – черновой проект, который я готов подправить под давлением событий! – с раздражением сказал Никита Муравьев.
   – На штурм существующих порядков не отправляются, вооружившись наброском! – воскликнул Пестель. – Имейте мужество заглянуть открытыми глазами в будущее. Мы должны проложить путь от полнейшего рабства к абсолютной свободе. У нас нет ничего, а мы хотим иметь все. Как вы думаете, почему я назвал свою конституцию «Русская правда»? Когда-нибудь все европейские народы, терпящие ненавистный гнет аристократии и денег, возьмут на вооружение эту «Русскую правду», чтобы уничтожить иго, которое их подавляет. Революция 1789 года была только французской, наша же будет мировой!
   Некоторые из присутствующих зааплодировали.
   – Кто, по-вашему, возглавит повстанческое движение? – спросил Рылеев.
   – Ваше и наше руководство должны будут назначить диктатора, которому должны слепо подчиняться оба общества, – ответил Пестель.
   – И этим диктатором станете вы?
   Пестель пожал плечами:
   – Не обязательно. Решение примет большинство. К тому же у меня есть серьезный недостаток, мешающий занять эту должность: нерусское имя!
   Говоря это, он бросил полный ненависти взгляд на Никиту Муравьева, который сверялся со своими записями, ожидая новой нападки.
   – Вовсе не обязательно носить русское имя, чтобы знать, в чем состоит благо отечества! – воскликнул высокий и худой Кюхельбекер. – Вы всегда сможете положить конец клевете, оставив власть, и, подобно Вашингтону, вернуться в ряды простых граждан!
   – Сравнить Наполеона с Вашингтоном, какая бессмыслица! – прошептал Костя на ухо Николаю.
   – В любом случае, – сказал Рылеев, – я полагаю, что временное правительство долго не продержится: год, самое большее – два…
   – О нет! – возразил Пестель. – Нам понадобится не меньше десяти лет, чтобы ввести новый порядок.
   – И этот новый порядок вы будете устанавливать силой?
   Пестель рассмеялся, и в этом смехе прозвучали металлические нотки.
   – А вы знаете другой способ? Надо будет искоренить столько вредных привычек! В новой России ни одна голова не поднимется выше другой. Процветание родится из равенства, счастья, единообразия. Мы отменим рабство, уничтожим различие состояний и общественного положения: больше не будет ни богатых, ни бедных, ни государей, ни вассалов, ни хозяев, ни мужиков! Внебрачные дети будут обладать теми же правами, что и законные. Обязательное образование обеспечат государственные учреждения. Всякого рода частное обучение будет запрещено как опасное для политического воспитания молодежи. Надо будет также подавить особые устремления различных народов, проживающих на нашей территории; их традиции, их фольклор будут запрещены; даже их имена исчезнут из словарного запаса. Когда все различия рас, состояний, культур будут уничтожены, гражданам назначат определенное место жительства и предоставят ту работу, которая послужит интересам республики.
   Ропот пробежал среди присутствующих.
   – Простите, что перебиваю вас, Павел Иванович, – сказал Никита Муравьев, – но то, что вы описываете здесь перед нами, очень напоминает каторжную тюрьму!
   – Так будет только в переходный период, – заверил Пестель.
   – Вам, конечно, понадобится многочисленная полиция, чтобы не допустить контрреволюции? – спросил Рылеев.
   – Да, я этого не скрываю! И даже предвижу создание контингента тайных агентов, напрямую связанных с центральной властью.
   – А цензура?
   – Мы усилим ее. Очень важно, чтобы пациент не шевелился, пока оперирует хирург.
   – Не боитесь ли вы с другой стороны, что Церковь…
   Пестель остановил Рылеева взмахом руки:
   – Я думал об этом. Все конфессии будут подчинены власти государства. Православная церковь будет объявлена официальной церковью. Столицей республики станет не Санкт-Петербург, город, хранящий царскую традицию, а Нижний Новгород, где Восток и Запад объединяются. Там будет удобнее всего добиваться русского единства. Я, кстати, намерен выслать два миллиона русских и польских евреев и отправить их в Малую Азию, где они создадут еврейское царство…
   У Николая возникло ощущение, что перед ним находится человек, чья страсть к умозаключениям погубила чувствительность. Непреклонный теоретик Пестель до конца разрабатывал придуманные им системы государственного устройства, соизмеряя их с реальностью, допуская любые последствия. Он, наверное, точно так же применял бы свой интеллектуальный потенциал, если бы решал задачку по математике или физике, но обстоятельства подтолкнули его к заговору. Он решил использовать ситуацию для преобразования России. О! Как далеко было все это от идеальной республики Сен-Симона, которой Николай восхищался в своем одиночестве!
   – Поскольку вы так откровенно рассказываете нам о своих намерениях, – сказал Никита Муравьев, – я хотел бы узнать, правда ли, что вы собираетесь отделить Польшу от России?
   – Абсолютная правда, – ответил Пестель, ничего не объясняя. – Польша станет самостоятельной республикой.
   – Почему?
   – Потому что таков договор, который я заключил с главарями повстанцев этой страны!
   – Вы осмелились разделить Россию, не посоветовавшись с нами? – проворчал Рылеев.
   – Мне незачем обращаться к вам за советом, поскольку вы не являетесь членами общества, которым я руковожу. Однако запомните: я считаю независимость Польши необходимым условием в нашей стратегии. Вы все еще топчетесь в пыли старого времени. Я же иду по новому пути. Если вам нравится мечтать о революции, продолжайте действовать вашими методами; а если хотите делать революцию – идите за мной!
   – Куда? В хижину? – прорычал Бестужев.
   Никита Муравьев тряхнул колокольчиком, призывая всех к молчанию, и произнес:
   – Господа, мы достигли предела непоследовательности! Чтобы объединить Россию, у нее отбирают Польшу, чтобы защитить народ, создают тайную полицию, задача которой – осуществлять слежку, а чтобы обеспечить свободу для всех, ограничивают свободу каждого! Если такова ваша «Русская правда», то я предпочту ей правду французскую, английскую или американскую!
   – Да! Да! – воскликнули несколько заговорщиков. – Никакой диктатуры! Долой личную власть!
   Николай уже давно сдерживал себя, ничего не говоря. И вдруг его прорвало:
   – Прелесть жизни составляет разнообразие обычаев, верований, характеров, талантов! Если вы уничтожите это, если вы подведете всех людей к общему знаменателю, масса поглотит индивидуальность, Россия превратится в огромный муравейник! И это будет ужасно!
   – Для кого? – воскликнул Пестель, бросив на Николая испепеляющий взгляд своих черных глаз. – Для вас, кому предстоит потерять небольшую часть своего благосостояния, или для бедных людей, которые от этого сильно выиграют?
   – Не бывает благосостояния без свободы!
   – Вы говорите как человек, который никогда и ни в чем не нуждался!
   – А вы как сторонник рабства! – пробормотал Николай, дрожа от гнева. – Вы хотите отменить крепостную зависимость мужиков лишь для того, чтобы распространить ее на всю нацию!
   Такая смелость удивила его самого. Неужели это он, затворник из Каштановки, осмелился дать отпор могущественному руководителю Южного общества?
   Вдохновленный одобрением своих товарищей, он продолжил:
   – Смертная казнь существует при вашем режиме?
   – Нет, – ответил Пестель.
   – А что же вы будете делать с людьми вроде нас, отвергающими ваши идеи?
   Пестель сжал кулаки на краю стола и не сказал ни слова.
   – Отошлете нас в Сибирь, разыграв предварительно судебное разбирательство? – снова спросил Николай.
   Пестель по-прежнему молчал. Он явно напрягся всем телом, чтобы не закричать: «Да!» В его глазах сиял огонь чистой совести и презрение к пошлым суждениям, которыми ему досаждали. Опасаясь, как бы собрание не закончилось потасовкой, Никита Муравьев дипломатично вмешался:
   – Принципы, которые разработаны нашим гостем, возможно, пригодятся России через пятьдесят, через сто лет, но в настоящее время страна не готова пережить столь радикальное изменение. Народу, который на протяжении веков прозябал в рабстве и невежестве, можно предоставлять политические права лишь постепенно и понемногу. Если не сегодня завтра вы сбросите царя ради неизвестного диктатора из толщи народа, ваши действия будут обречены на провал. Слишком жестокий удар повредит мозги. Создав хаос, вы в нем и погибнете. Вот почему я возвращаюсь к своей мысли: чтобы предоставить нации возможность научиться гражданскому сознанию, мы должны действовать поэтапно: сначала – конституционная монархия…
   – Почему же не начать с республики? – перебил его Рылеев. – Либеральной республики, разумеется, но не такого типа, что предложил нам Пестель.
   – Да, да, либеральная республика! – подхватил Кюхельбекер.
   – Монархия! – сказал Батенков. – В монархии тоже немало хорошего!
   Голоса присутствующих зазвучали на разные лады:
   – Голосую за монархию! Но при условии, что заменят царя!
   – А я голосую за республику!
   – Обратитесь к американской конституции!
   – Нет, к французской… к Хартии!..
   Пока стоял этот гул, Пестель поднялся и направился к двери.
   – Куда вы идете? – спросил Рылеев.
   – Я вернусь, когда вы договоритесь между собой! – ответил Пестель с презрительной улыбкой.
   – Не стоит возвращаться! – крикнул Кюхельбекер. – Согласие уже достигнуто: Северное общество никогда не объединится с Южным! Прощайте!
   Рылеев проводил гостя до передней и вскоре вернулся с задумчивым видом.
   – Наконец-то мы опять среди своих, – заметил Никита Муравьев, вытирая лоб. – Как это приятно!
   – Этот Пестель – безумец! – сказал Николай.
   – Вы так считаете? – прошептал Рылеев, покачав головой.

   Вернувшись домой, Николай не отправился за Тамарой в ее комнату. То, что он увидел и услышал, слишком занимало его, чтобы после этого наслаждаться обществом женщины. Он раскрыл свою тетрадку с цитатами, чтобы обрести новые силы в учении своих любимых мыслителей. В глаза ему бросилась фраза Шатобриана: «Народ, неожиданно избавившийся от рабства, устремившись к свободе, может погрузиться в анархию, а анархия почти всегда порождает деспотизм» (Путешествие в Америку). Гордясь своим знанием, Николай переписал отрывочек для Никиты Муравьева.
   На следующий день он уже готовился к выходу, как вдруг появился посыльный. Он был в мундире, с саблей на боку, на голове – кивер. На носу повисла капелька влаги. Покрасневшими пальцами он рылся в кожаной сумке. Достал из нее письмо:
   – Для вас, Ваше Благородие! Какой холод сегодня утром! Дым поднимается прямо, значит, подморозит!
   Николай заплатил двадцать копеек почтового сбора, включая доставку на дом. Он узнал почерк Софи. Настроившись на нежность, распечатал конверт и прочел:
   «Любимый мой, не собираешься ли ты скоро вернуться? Дни кажутся мне такими долгими! Без тебя, в этом большом доме, я кажусь себе глупой, бесполезной, и все здесь напоминает мне о нашей любви. Отец чувствует себя довольно хорошо. Он необыкновенно внимателен ко мне. Но недомогания сделали его капризным. Он просто как избалованный ребенок, не желает оставаться один. Чтобы он был абсолютно доволен, я вынуждена проводить свое время, играя с ним в шахматы, или читая ему вслух, или же выслушивая его рассказы о молодости. Я повидала Мари, она по-прежнему грустна, а ее супруг все так же отвратителен. Они с нетерпением ждут результатов твоих переговоров…»

   Не прекращая читать письмо, Николай вернулся в свою комнату и сел на кровать. Он уже погрузился в атмосферу Каштановки. И на какое-то мгновение позавидовал отцу, который мог видеть Софи с утра до вечера. Затем он всерьез задумался о своих друзьях из Северного общества. «Если бы я не любил свою жену, – размышлял Николай, – я бы остался с ними, быть может, стал бы их руководителем!..» Странная фантазия взволновала его. Он понял, что жертвует чем-то благородным и опасным во имя спокойного семейного счастья.

0

43

9
   Десять раз пригрозив прервать переговоры, граф Держинский согласился заплатить за дом сто тысяч рублей. Продажа была оформлена в первые январские дни 1825 года. Николай попрощался с Тамарой, пообещав ей без особой уверенности, что она увидит его снова в следующем месяце, и устроил прощальный ужин для друзей в ресторане. Во время трапезы он красноречиво говорил о Сен-Симоне, последователями которого, заявил Николай, он желал бы видеть всех заговорщиков. Рылеев спросил, известно ли ему, что французский философ в марте 1823 года пытался покончить с собой. Пистолетная пуля прострелила ему глаз. Эта новость удивила Николая: казалось непостижимым, что гений такого высокого духа мог поддаться отчаянию. Однако, по словам Рылеева, неудавшееся самоубийство убедило Сен-Симона в том, что его роль не закончена и торжество его теорий близко, после чего он мужественно возобновил работу.
   – Если вас это интересует, – сказал Рылеев, – я передам вам все его труды, которые сумею достать.
   Николай поблагодарил с признательностью. В конце обеда друзья встали, чтобы выпить за успех «дела». Костя Ладомиров и Вася Волков проводили Николая до городской заставы. Расставаясь с ними, он почувствовал себя так, будто отрывается от века просвещения и погружается во мглу древней эпохи. Четыре дня путешествия не развеселили его. Конечно, он был счастлив, думая о предстоящем свидании с Софи, но боялся, что жизнь в провинции покажется ему еще монотоннее после приятных часов, проведенных в Санкт-Петербурге. Но Николай забыл о своих опасениях, когда увидел крышу родного дома среди засыпанных снегом елей. Каждый раз, въезжая на эту аллею по возвращении из путешествия, он представлял себе, как, будучи студентом, приезжал на каникулы к родителям. Его приезд был триумфальным: Михаил Борисович поздравил сына с тем, что он успешно завершил столь тонкую сделку, а Софи нежно прижалась к его груди. Они почти не спали всю ночь, так жаждали близости после многомесячной разлуки. Между объятиями они по очереди расспрашивали друг друга, как проводили дни. Николай подробно рассказывал о политических обсуждениях, которые проходили в обществе его друзей, анализировал конституцию Северного общества, противопоставляя ее конституции Южного, и описывал Рылеева как разумного, смелого и сильного руководителя, а Пестеля представил диктатором с демоническими амбициями. Воодушевившись интересом, проявленным к его рассказу Софи, он вдруг заявил:
   – Возбуждение умов таково, что мне, вероятно, придется вернуться туда через некоторое время.
   – Если это действительно необходимо.
   – Бесспорно необходимо. Мы поедем вместе! Согласна?
   Она не сказала ни «да», ни «нет» и, сменив тему, стала расспрашивать его о наводнении в Санкт-Петербурге. Он уже рассказывал об этом за столом, в присутствии отца. И начал снова. Воспоминание о Тамаре тут же промелькнуло у него в голове. В самом ли деле она существовала, эта женщина с родинкой на носу? Держа в объятиях такую родную Софи, он готов был поверить, что изменял ей только во сне. Такое истолкование событий избавляло его от угрызений совести. Около четырех часов утра прощенный Николай – хотя ему и не пришлось просить прощения – заснул, прижавшись к бедру женщины, которой, несмотря на очевидные факты, он никогда не мог до конца изменить.
   Они вместе поехали в Отрадное, чтобы отвезти Мари ее часть от продажи дома. Принимая из рук брата толстый конверт, запечатанный красным сургучом, куда он вложил двадцать пять тысяч рублей ассигнациями, молодая женщина заплакала от счастья. Даже не проверив содержимое пакета, она подписала расписку, подготовленную Николаем, и сказала:
   – Эти деньги спасут нас от разорения! У нас столько долгов! Благодарю тебя от всей души, Николай! Владимир Карпович, конечно, также выразит тебе свою признательность, как только вернется. Да, он еще в отъезде. Но я жду его со дня на день…
   Всякий раз, когда она говорила о муже, в ее глазах появилась искорка неловкости. Мария закутала живот серой шалью. Софи, не видевшая ее более двух месяцев, заметила пополневшую талию, осунувшееся лицо, и прошептала:
   – Вы не скрываете от нас радостную новость?
   Мария густо покраснела.
   – Да, я жду ребенка, – пролепетала она.
   – Но это чудесно! – воскликнула Софи. – Когда же?
   – Через четыре месяца!
   Николай поздравил сестру довольно неловко, совсем по-мужски.
   – Как ты его назовешь? – спросил он.
   – Сергей, если будет мальчик, – ответила Мария, – Татьяна, если девочка.
   – А кого бы ты хотела?
   – Мальчика!
   Она будто разрывалась между гордостью и стыдливостью. И боялась заглянуть брату в глаза. Ее нервные пальцы теребили бахрому шали. Софи была потрясена при мысли о том, что ее золовка в скором времени познает счастье, о котором она сама так долго и напрасно мечтала! При виде этой молодой женщины, которая скоро подарит жизнь ребенку, она ощутила прилив восхищения, нежности и зависть, словно этот самый естественный в мире акт был одновременно самым удивительным и самым блистательным.
   – Рассчитывайте на нас, Мари! – сказала она. – Если вам что-нибудь понадобится…
   Они расцеловались и начали болтать по-женски о будущем. Мария разволновалась больше, чем положено. Можно было подумать, что она пыталась убедить себя в том, что ее ждет блаженство, хотя и знала, насколько оно невозможно. Поначалу позавидовав ей, Софи теперь спрашивала себя, не должна ли она, напротив, пожалеть золовку. По какой-то таинственной причине события, которые любой другой женщине обещали счастье, для Марии обретали угрожающий характер. Она притягивала бедствия, как некоторые горы притягивают грозовые тучи. Вокруг не существовал спокойный и светлый мир, но на лбу ее все время витала тень. Что за жизнь ожидает эту мать без мужа, этого ребенка без отца? «Я глупая! – подумала Софи. – Все драматизирую! Немало неудачных браков были спасены после рождения ребенка!» Несмотря на такой вывод, ее не покидала жгучая тревога. И было трудно притворяться веселой до конца визита.
   На обратном пути Софи поделилась с Николаем своими размышлениями.
   – Мне тоже не удается порадоваться, – сказал он. – В этом доме от всего веет разногласием, запустением, бедностью, стыдом! Седов все время шастает по горам, по долам, Мария не способна защитить себя, слуги наглые, холодный очаг! Ребенок появится на свет в самых жалких условиях!
   – Что можно сделать для нее? – вздохнула Софи.
   – Ничего. В сущности, как мне кажется, ей нравится страдать. Она бессознательно выбрала Седова, потому что он – существо, способное сделать ее до предела несчастной!

   Софи дождалась конца обеда и только тогда сообщила Михаилу Борисовичу, что он станет дедом. Месье Лезюр собрался было расточать поздравления, но в последнюю секунду сдержался, решив сопоставить свои ощущения с позицией хозяина дома. А тот предпочел отмалчиваться, оставаясь невозмутимым и угрюмым.
   – Разве вы не рады, батюшка? – спросил Николай, рассерженный этим молчанием.
   – Я не понимаю, почему должен испытывать радость при мысли, что в скором времени на земле появится еще один Седов, – сказал Михаил Борисович.
   Софи, в свою очередь, не смогла сдержаться:
   – Это все-таки ваша дочь…
   – Ну и что с того? – прорычал Михаил Борисович. – Избавьте меня от общепринятых сентенций! Это событие ни в коей мере не касается нашей семьи!
   Месье Лезюр сдерживал улыбку. Глубоко опечаленные Николай и Софи переглянулись. Из-за стола вышли, будто после поминок. В этот вечер Михаил Борисович выкурил целую трубку, и его сноха не упрекнула его в неосмотрительности. К тому же она не предложила протереть его очки, когда он собрался почитать газету.
   Осознав, что причинил боль близким, Михаил Борисович все последующие дни, напротив, старался быть очень приветливым. Желание обладать Софи ослабевало теперь, когда она снова стала женой Николая. Вновь оказавшись в роли свекра, он стремился ограничить свои притязания доступными радостями. Набравшись терпения и с помощью воображения, он сумеет, думал Михаил Борисович, довольствоваться крохами счастья, падающими со стола супругов. Он наблюдал за ними, находил, что они плохо подходят друг другу, и хранил в сердце надежду, не желая определить ни ее характер, ни срок исполнения.
   После возвращения Николая Софи снова стала ездить по деревням. И не было в имении семьи, не ставившей перед нею какой-нибудь проблемы, не спрашивавшей у нее совета. Браки между крепостными заключались с одобрения хозяина, и именно к ней обращались жених и невеста с просьбой походатайствовать перед Михаилом Борисовичем. И в самом деле, он никогда не отказывал в согласии и был чрезвычайно рад, что может доказать снохе, насколько у него широкие взгляды. Она тоже вовсе не смущалась, если молодая пара являлась к хозяину и падала на колени посреди кабинета. Парни были коротко пострижены, а косы девушек украшали разноцветные ленты. Оба, не смея шевельнуться из уважения к хозяину, боялись даже взглянуть на своего господина, подавляющего их своей тенью. Покружившись вокруг них и внимательно осмотрев со всех сторон, Михаил Борисович неизменно изрекал:
   – Прекрасно! Но родите мне побольше детей! Иначе берегитесь!
   И он отсылал их, громко смеясь. Софи упрекала его в суровости, а он еще больше смеялся. Никогда ей не удастся внушить ему свои идеи! Чтобы вновь обрести веру в себя, Софи время от времени ходила смотреть, как работает Никита.
   Однажды, когда она входила в маленькую рабочую комнату, ее поразило, как взволнован был мальчик, устремившийся ей навстречу. По всей видимости, ему надо было сделать признание или задать ей вопрос, а он не знал, как к этому приступить. Наконец, Никита решился: Антип только что рассказал ему необыкновенную вещь. Правда ли, что в Санкт-Петербурге Николай Михайлович и его друзья ищут наилучший способ обеспечить счастье для народа? Озадаченная, Софи задумалась на секунду, затем осторожно ответила:
   – Действительно, многие люди хотят улучшить участь крепостных. Я убеждена, что в один прекрасный день все вы будете освобождены…
   – А зачем господам делать это? – спросил Никита.
   Простодушие его души отражалось в легком сиянии глаз.
   – Из жажды справедливости, – ответила она.
   Он все еще не понимал. Его светлые, почти белые брови нахмурились. Он сдерживал дыхание, но сильные ноздри его коротковатого носа раздувались.
   – Если они освободят нас, то обеднеют, – сказал он.
   – Сознание того, что они сделали доброе дело, вознаградит их за эти потери!
   – Быть может, для некоторых так и будет… Но для других?..
   – Остальных повлечет за собой ход Истории, – ответила она. – Россия не может бесконечно оставаться единственной в Европе страной, где процветает рабство!
   Он вздохнул:
   – Вы действительно в это верите, барыня? А я не могу себе представить, что не будет вдруг ни хозяев, ни рабов! Даже если нас освободят, мы никогда не станем такими, как вы.
   – Почему?
   – Потому что мы люди иной породы, не вашей. Наше рождение наложило отпечаток на нашу плоть. У нас мужицкая кожа на мужицких костях. Обучите меня, освободите меня, оденьте меня в роскошные одежды, я все равно останусь бедняком!
   Он раскинул руки, опустил голову, и все его тело выражало смирение перед роковой неизбежностью.
   – Абсолютная глупость! – воскликнула Софи. – Однажды ты прочитал мне оды Ломоносова, помнишь об этом?
   – Да, барыня.
   – Что ты знаешь о нем?
   – Ничего.
   – Тогда слушай: этот человек, ставший в прошлом веке первым великим русским поэтом, основателем русской школы изучения химии и физики, тот, кто написал правила русской грамматики, способствовал развитию русского театра, изучению русской истории, создал Московский университет, – этот человек был сыном безграмотного рыбака с побережья Белого моря. В девятнадцать лет, обуреваемый жаждой знаний, он убежал из родительской избы в большой город. И после долгих лет учения, жестокой борьбы и многочисленных трудов в конце концов стал всеми уважаемым дворянином, осыпанным почестями со стороны императрицы. Если бы этот несчастный парень рассуждал так, как ты, он бы никогда не осмелился проложить себе дорогу в мир литературы, искусства и наук!
   Покоренный, Никита слушал волшебную сказку. Наконец он спохватился и прошептал:
   – Он был гением, барыня!
   Она уже собиралась ответить, что гениальность не обязательна для того, чтобы верить в будущее, как вдруг суровый голос заставил его подскочить:
   – Неужели появится новый Ломоносов в наших стенах?
   На пороге стоял Михаил Борисович. Он весело улыбался, но глаза его были злыми. Что он уловил из разговора? Софи казалось, что ее застали врасплох, хотя ей не в чем было себя упрекнуть. Сердясь на себя из-за этого замешательства, она пробормотала:
   – Я объясняла Никите, что он не должен стыдиться своего скромного происхождения!
   – Ну конечно! – подхватил Михаил Борисович. – У него даже есть причина быть этим довольным! Ну разве вы заинтересовались бы им, не будь он крепостным?
   Поскольку Софи молчала, презирая подобные перепалки, Михаил Борисович громко добавил: «В этом мире все пошло вверх дном!» – и удалился, громко топая по коридору. Оставшись один в своем кабинете, он упрекнул себя, что так быстро отступил. Но ему не продержаться бы долго в присутствии снохи, не дав воли гневу. Участие, с которым она относилась к Никите, слишком раздражало его! Что особенного нашла она в этом ничтожном мужлане двадцати двух лет от роду с белокурыми волосами и голубыми глазами? Присутствие мальчишки в доме со дня на день становилось все невыносимее для Михаила Борисовича. Он жалел, что не дал ему вольную и не отослал в город, о чем просила его когда-то Софи. В голову ему пришла вдруг идея: почему не предоставить ему сегодня то, в чем он отказал снохе несколько лет назад? Но, быть может, она уже не хочет этого? Возможно, подобно стольким верным женам, она предпочитает оставить при себе своего чичисбея? Тем хуже для нее! Предложение будет выглядеть особенно смешным! Михаил Борисович наслаждался, представляя себе тайные терзания женской совести. Все, что казалось ему результатом преступных мечтаний Софи, пробуждало в нем возмущение, ревность, надежду, злость, желание, и это смешение чувств вызывало приятное головокружение. На следующее утро он пригласил ее в свой кабинет и вкрадчивым тоном объявил, что подумал о судьбе Никиты:
   – Как всегда, вы были правы, дорогая Софи; мы не имеем права удерживать этого молодого человека в униженном положении. Я решил освободить его.
   – Неужели это возможно? – с надеждой воскликнула она.
   – Разве вы не просили меня об этом?
   – Но так давно!
   – Эта идея долго созревала в моей старой голове. Никогда не поздно сделать доброе дело. Никита, конечно, не Ломоносов, но он заслуживает лучшей участи, нежели убогая работа, которую он здесь выполняет. Я собираюсь отдать ему его паспорт и отправить в Санкт-Петербург с рекомендательным письмом. Он знает четыре правила арифметики, ловко справляется со счетами и станет помощником счетовода в каком-нибудь торговом деле. А когда заработает достаточно денег, выкупит у меня свою вольную. Будьте покойны, я потребую от него умеренную плату! Возможно, даже, что отдам ее ему просто так! Вы довольны?
   Он надеялся заметить признаки смятения у снохи и был удивлен, что та и бровью не повела. «Она умело скрывает свою игру», – подумал он. Софи поблагодарила его и покинула кабинет преисполненная удовлетворения. Но, радуясь за Никиту в связи с открывшимися перед ним благодаря решению Михаила Борисовича перспективами, она грустила, что придется расстаться с юношей, чью склонность к учению поощряла. Софи нашла Никиту в его рабочей комнате за чтением «Российской истории» Ломоносова. Когда она сообщила юноше, что он вскоре покинет Каштановку и будет жить в Санкт-Петербурге, тот побледнел, а глаза его расширились. Стоя перед Софи, Никита машинально перебирал пальцами косточки на счетах. Долгое время молчание нарушал лишь стук деревянных кружочков, бьющихся один о другой.
   – Благодарю вас, барыня, – сказал он наконец. – Я знаю, что все это мне во благо. Я поеду туда, потому что вы этого хотите…
   – Надеюсь, ты тоже этого хочешь? – спросила она.
   – Я ничего не просил.
   – В Санкт-Петербурге с тобой будут обращаться как с работником, а не рабом; ты заработаешь денег и когда-нибудь выкупишь вольную…
   – Зачем нужна свобода, если нет счастья? – пробормотал Никита, глядя ей прямо в глаза.
   Это заявление смутило ее. Быть может, он хотел сказать, что предпочитает остаться крепостным, но жить при ней, вместо того чтобы стать свободным человеком, но не видеть ее? Она не желала признавать этого. Существовало объяснение попроще: Никита был привязан к своей деревне, своим хозяевам и страдал оттого, что придется уехать в большой город, где он никого не знал!..
   – Барыня! Барыня! – простонал Никита хриплым голосом.
   Он глядел на нее ласковым собачьим взглядом. Опасаясь, что Никита заметит ее волнение, Софи неопределенно улыбнулась ему и вышла из комнаты.
* * *
   С тех пор как вернулся, Николай двадцать раз собирался нанести визит Дарье Филипповне и двадцать раз отказывался делать это. Он больше не испытывал и намека на чувство к ней, и даже воспоминание об их связи угнетало его. Не получив от него никакого письма, она была, конечно, готова к разрыву. И тем не менее он боялся, что ему придется говорить ей открыто, что между ними все кончено. Объяснение, на которое у него не хватало мужества решиться, было навязано ему случайно, да еще тогда, когда он об этом уже не думал. Однажды пополудни у въезда в Псков его сани повстречались с санями Дарьи Филипповны. Она выезжала из города, а он въезжал в него. Их взгляды перекрестились. Дарья Филипповна побледнела под меховым капором. Николай приказал вознице придержать лошадей. Женщина сделала то же самое. Сани встали, прижавшись друг к другу. Николай, которого вдруг охватила жалость, сказал:
   – Я так давно хотел повидать вас, Дарья Филипповна.
   – Я тоже, – со вздохом произнесла она.
   – Где мы могли бы поговорить спокойно?
   – Вы это прекрасно знаете! Поехали!
   Он понял, что она хочет увезти его в китайский павильон, и недоверчиво нахохлился. Сани тронулись, впереди – повозка Николая, позади – Дарьи Филипповны. Воздух был свеж. Снег на земле искрился розовым светом, по ветвям деревьев – голубым. Веселый звон колокольчиков плохо сочетался с мрачными мыслями путешественников. Наконец дорога привела на поляну. Посреди белого пространства странное сооружение, пестрящее четырьмя цветами, напоминало груду овощей, застигнутых морозом. Николай вошел вслед за Дарьей Филипповной в зал. Там было очень холодно, как во время их первого поцелуя. При каждом выдохе у рта Дарьи Филипповны появлялись клубы пара. Ее взгляд сделался томным, и она прошептала:
   – Тебе это ничего не напоминает?
   – Да, напоминает, – признался он.
   И поскольку решил нанести удар быстро и жестко, чтобы покончить с прошлым, добавил:
   – Но нужно положить этому конец!
   – О! Не говори так! – воскликнула она и укусила руку через перчатку. – Я не могу поверить, что твоя страсть ко мне была лишь вспышкой пучка соломы! Ты что же, полюбил другую?
   Он не ответил. Глаза Дарьи Филипповны наполнились слезами. Николай внимательно рассматривал ее, заметил веки в морщинах, неровности кожи и удивлялся, как мог плениться ею. Промолчав довольно долгое время, он наконец мягко сказал:
   – Рано или поздно наша связь закончилась бы именно так. Мы пережили чудесные мгновения. Так не будем же омрачать это воспоминание пошлой ссорой. Теперь я горячо желаю, чтобы мы остались добрыми друзьями.
   Она упрекнула его в жестокости и потребовала вернуть ее письма. Он признался, что сжег их, и это до предела усугубило ее отчаяние. Упав в кресло, она рыдала:
   – Подумать только, с каким доверием я относилась к тебе! Ты просто эгоистичное чудовище! С холодным сердцем! О! Как я страдаю!.. Уходи! Уходи! Больше ты никогда обо мне не услышишь!
   Висевшая на стене китайская маска красно-кирпичного цвета с перекошенным от гнева ртом будто бы заступалась за нее. Николай решил, что разумнее будет удалиться. Он уже готов был переступить порог, когда Дарья Филипповна воскликнула:
   – Останься! Я тебе все прощаю!
   Втянув голову в плечи, он бросился вон и прыгнул в сани.
   – Домой! – приказал он веселым голосом.
   Когда лошади тронулись, он всем своим существом ощутил удовлетворение по поводу выполненного долга.
* * *
   Получив на руки паспорт и рекомендательное письмо к торговцу кожами в Санкт-Петербурге, Никита отправился в дорогу в первый четверг марта месяца. В тот же вечер Антип тайком принес Софи тетрадь, которую должна была прочитать только она. Этот поступок Никиты очень рассердил ее. Она не хотела, чтобы другие мужики знали о благоговении, внушенном ею Никите. К счастью, странички были перетянуты лентой, запечатанной к тому же воском.
   – А! Я знаю, что это такое! – прошептала она равнодушным голосом. – Запоздавшие счета…
   – Именно так Никита и мне сказал, барыня! – пробормотал Антип с готовностью, показавшейся Софи подозрительной.
   И он добавил, заморгав толстыми веками в рыжих ресницах:
   – Если бы вы видели, каким он был, когда отдавал мне эти счета! Можно было подумать, что он протягивает мне всю душу на подносе!..
   Она смерила Антипа взглядом с головы до ног, и он исчез, лебезя как шут. Поскольку до ужина оставался целый час, Софи пошла в свою комнату и раскрыла тетрадь. Почерк стал получше. Орфография тоже.
   «Мой отец – дело решенное. Те, кто меня окружает, полагают, что мне повезло. Один я знаю, почему у меня так тяжело на сердце! Покинув Каштановку, я потеряю свет моей жизни. Когда я буду далеко, он будет светить для других, а я буду страдать во тьме. Антип рассказал мне все о Санкт-Петербурге, о его улицах, каретах, магазинах и жителях. Он говорит, что там люди печальные, важные и торопливые; что бедные там еще беднее, а богатые – богаче, нежели в деревне; что на каждом углу улицы можно увидеть, как проезжает император, и тогда – горе тебе! Я опять вспомнил, что говорила моя благодетельница о крепостных, якобы имеющих право жить, как другие. Пусть услышит ее Господь! Однажды на ярмарке в Пскове я остановился перед торговцем птиц, купил жаворонка и отпустил его на свободу. Птичка полетела прямо в небо, описала большой круг и запела от радости. Быть может, господа сумеют убедить царя и он всех нас освободит, как жаворонков на ярмарке, чтобы слышать, как мы поем ему хвалебные песни? Но время веселиться еще не пришло. Я взял старые газеты, которые Антип привез из Санкт-Петербурга, и громким голосом прочитал в людской, что пóвара с женой – прачкой и хорошенькой дочкой шестнадцати лет, умеющей гладить рубашки, продают. Было там и много других объявлений такого же рода. Вместо того чтобы возмутиться, слуги, окружавшие меня, серьезно обсуждали цены на крепостных в городе и в деревне. Федька был горд, поскольку мог рассказать, что один граф продал другому его дядю за три тысячи рублей как лакея. А мне было стыдно. И я подумал: в самом ли деле они хотят стать свободными? С тех пор как я научился читать и писать, я стал отличаться от других слуг. Я размышляю над вещами, о которых они понятия не имеют, и это огорчает меня. День отъезда приближается. Я побывал у отца и мачехи, в деревне. Они долго плакали, трижды благословили меня и попросили присылать им денег. Потом я обошел все избы, и в каждой мне пришлось что-нибудь съесть: гречневую кашу, гороховый кисель, варенье из ягод, соленые грибы. Отец Иосиф наказал мне усердно посещать церковь, потому что в городе лукавый хитрее, чем в деревне. Вчера дворовые люди в Каштановке устроили мне ласковые проводы. Василиса причитала: „Хлеб в нашем доме сладок! Какой же будет хлеб в столице, где серые камни?“ В моих глазах тоже стояли слезы. Вечером я допоздна играл на балалайке, пел песни со всеми. И печаль моей души возносилась к небу вместе с голосом. Сегодня я хорошенько помылся в бане. Затем пошел повидать хозяев. Старый барин и молодой приняли меня ласково. Молодой барин сказал: если мне понадобятся советы в Санкт-Петербурге, надо лишь обратиться от его имени к какому-то Платону, слуге господина Ладомирова. Моя благодетельница вручила мне на дорогу кожаный кошелек с деньгами. Я никогда не расстанусь с этой святыней. С нею меня и похоронят. Я пишу эти строки в кровати, при свете свечи. На рассвете сяду в телегу, которая повезет меня в Псков. Оттуда ломовик доставит меня вместе с обозом товаров в Санкт-Петербург. Я не горю желанием прибыть туда. Прощай, моя деревня! Прощай все, что я любил!..»
   Софи заканчивала чтение, когда в комнату вошел Николай. Не в силах справиться с замешательством, она протянула ему тетрадь. Он, в свою очередь, пробежал написанное и сказал с меланхолической улыбкой:
   – Бедный парень! Ты покорила его на всю жизнь. Впрочем, то, что он здесь написал – прелестно. Мне хотелось бы показать эти строки нашим друзьям в Санкт-Петербурге. Они восприняли бы их как оправдание наших усилий.
* * *
   Некоторое время спустя Николай получил письмо от некоего Мойкина, юридического советника из Пскова, который просил его приехать и повидаться с ним в его конторе по делу. Если не последует отмены приказа, он будет ждать Николая в следующую субботу, в четыре часа. За Мойкиным закрепилась репутация сутяги и сквалыги, но, поскольку Николаю нечего было опасаться, он не проигнорировал приглашения.
   Мойкин принял его с чрезвычайной любезностью, провел его в набитую делами комнату, сел за стол и вдруг стал похож на грызуна. Его маленькие черные глазки сместились в сторону длинного носа. Тонкая линия усов очерчивала угловатые челюсти. Свои загребущие лапки он поднял на середину груди. Груды бумаг представляли собой его запас продовольствия.
   Когда Николай спросил Мойкина, по какой надобности тот его вызвал, юридический советник углубился в странные рассуждения о мягкой погоде и будущем земледелия в России, затем добавил:
   – Я предпочел бы дождаться приезда Владимира Карповича Седова для того, чтобы изложить вам дело.
   – Мой зять должен приехать? – спросил удивленный Николай.
   – Да. Подчиняясь именно его распоряжением, я и позволил себе предложить вам эту встречу.
   – Чего он хочет от меня?
   – Он сам вам это объяснит.
   – В таком случае, почему он не обратился прямо ко мне? Нам не нужны посредники.
   – Вас смущает мое присутствие? – спросил Мойкин. – Напрасно! Я здесь не только для того, чтобы помогать Владимиру Карповичу, но и для того, чтобы разъяснить все вам. Если вы оба доверитесь мне, я рассужу вас.
   – Нам не о чем судиться!
   – Ну как же, есть о чем! О продаже дома в Санкт-Петербурге…
   – И что?
   – Я считаю, что она закончилась не совсем корректно…
   Николай был так поражен, что с секунду колебался, прежде чем вскипеть. Затем гнев охватил его со всех сторон. Он закричал:
   – Поясните вашу мысль, сударь!
   В этот момент за его спиной распахнулась дверь. Николай обернулся и увидел, что вошел его зять, выбритый, костистый, ироничный и в голубом галстуке, повязанном под подбородком.
   – Прошу прощения, что слегка опоздал, – сказал он, – но улицы так запружены…
   Даже не поздоровавшись с ним, Николай спросил:
   – Как я должен это понимать? Вы оспариваете законность продажи?
   – И не подумаю! – ответил Седов, присев на краешек стола и скрестив ноги. – Подписи проставлены, деньги оплачены, квитанция передана правообладателю. Все в порядке… по-видимому!
   – И в чем тогда дело?
   – Вот в чем! – вмешался Мойкин. – Несмотря на видимую правомерность сделки, Владимир Карпович справедливо считает себя обделенным при разделе. Он полагает, что вы могли продать подороже…
   Нога Седова слегка покачивалась в пустоте.
   – Мы по взаимному соглашению назначили минимальную сумму в восемьдесят тысяч рублей! – сказал Николай.
   – Но это было до наводнения! – вставил Мойкин, подняв пожелтевший от табака указательный палец. – С тех пор цены на дома выросли!
   – Разумеется! – заметил Николай. – Доказательство? Я продал за сто!
   – Еще немного бы упорства, и вы получили бы сто двадцать пять.
   – Конечно, нет!
   – Не выходите из себя, мой дорогой! – смеясь, сказал Седов. – Ни вы, ни я ничего не смыслим в таких делах. Вне всякого сомнения, окажись я на вашем месте, и меня обвели бы вокруг пальца, как вас. Меня огорчает лишь результат. Получается так, что, будь вы поухватистей, мы получили бы больше, вот и все! В моем печальном положении десятью тысячами больше или меньше – это имеет значение. Та денежная малость, которую, благодаря вам, получила Мария, уже ушла на оплату наших долгов. У нас ничего не осталось на жизнь, ничего, чтобы достойно подготовиться к рождению вашего племянника или племянницы!.. К счастью, господин Мойкин в очередной раз любезно согласился помочь мне. Но рано или поздно, с ним тоже надо расплатиться. Заинтересованность прежде…
   – О да! – вздохнул Мойкин, стыдливо потупив очи.
   – Куда вы ведете? – спросил Николай.
   – По справедливости, – заговорил Седов, – вы должны бы были по мере возможности возместить убытки, которые понесла Мария из-за того, что вы уступили по ничтожной цене дом, который вам поручили продать на самых выгодных условиях. Заплатите нам еще десять тысяч рублей из вашей личной доли, и я обещаю вам, что больше не стану докучать вам этой историей!
   – Ни за что на свете! – пробурчал Николай, сдерживая нервную дрожь.
   – Вы так мало любите Марию? – сказал Седов.
   – Я слишком люблю ее, чтобы давать ей деньги, которые осядут в вашем кармане!
   – Прекрасное оправдание! Иными словами: если бы она не нуждалась, вы, не размышляя, предложили бы ей помощь!
   Мойкин засмеялся, но его смех был похож на чиханье.
   – Не пытайтесь вывести меня из себя! – разозлился Николай. – Я решил сохранять спокойствие. Да, я, быть может, передал бы моей сестре несколько тысяч рублей, если бы она сама попросила меня об этом, но поскольку вы обвиняете меня в том, что я плохо защищал ваши интересы при продаже, повторяю, вы ничего не получите от меня ни путем упреков, ни угроз. Мария в курсе ваших действий?
   – Нет, – ответил Седов.
   – Тем лучше! Так, по крайней мере, я могу с прежней нежностью относиться к ней.
   – Эта нежность вам недорого стоит!
   Мойкин скрестил свои когти на пухлом животе и прожужжал:
   – Николай Михайлович, позвольте старому служителю закона предостеречь вас от опасностей упорства. Чтобы избежать неприятностей, вы должны принять вполне разумное предложение Владимира Карповича.
   – На какие неприятности вы намекаете? – спросил Николай. – Вы хотите привлечь меня к суду?
   – Господи, нет! Мы бы проиграли дело!
   – Тогда что вы имеете в виду? Объяснитесь!
   Глаза Седова заблестели от злости. Губы сжались и уголки их опустились.
   – У каждого человека есть слабые точки, Николай Михайлович, – сказал он. – Мы многое знаем о вас. И нам легко будет причинить вам вред…
   Николай сразу подумал, что двое пройдох в курсе его принадлежности к тайному обществу. Но, как бы ни велика была опасность доноса, он не мог, не обесчестив себя, согласиться на сделку, предложенную ему зятем! Лучше умереть, чем прослыть трусом!
   – Я не боюсь вас, господа! – гордо заявил он.
   И пошел к двери.
   – Взвесьте хорошенько все «за» и «против», Николай Михайлович! – крикнул ему вслед Седов. – И не мешкая слишком долго, возвращайтесь к нам! Иначе вы обо всем пожалеете!
   Выйдя на улицу, Николай удивился, что до конца сохранял спокойствие. Лишь забота о том, чтобы не испортить отношения с сестрой, удержала его от пощечины Седову. «И все же надо было ударить его! Он заслужил это! Какой мерзавец!» – повторял он, шагая по улицам. По здравому размышлению, Николай решил, что Седов не может осуществить своих угроз. Ведь дело заключалось в банальной попытке запугать. Поскольку ставка на десять тысяч рублей провалилась, Мойкин и Седов скоро снова приступят к делу, но с требованиями поскромнее. Затем, столкнувшись с неуступчивостью Николая, они окончательно откажутся от притязаний. Успокоившись, Николай с интересом стал смотреть, что происходит в городе. В маленьких садиках, окружавших деревянные дома, все деревья уже распустились. Бледное солнце светило в окна. Между камнями на дороге проросла крапива.
   Николай пересек опустевший рынок, где еще витал рыбный запах, и направился к Кремлю. Часовой с алебардой в руке посмотрел на него с безразличием. Николай поднялся по широкой изогнутой лестнице, вошел в собор и остановился, чтобы глаза могли привыкнуть к полумраку. Четыре колонны поддерживали голубой купол, усеянный золотыми звездами. Воздух был пропитан запахом воска, заплесневевшей ткани и ладана. У иконостаса подрагивало несколько зажженных свечей. Маленькие старушки распростерлись перед деревянной ракой с мощами святого князя Довмонта, меч которого, подвешенный в пустом пространстве, сиял, будто был готов разрубить путы зла. В минуты тревоги или просто усталости Николай любил удаляться в этот чертог раздумий. Из всех икон в нефе Николай отдавал предпочтение изображению лика Богородицы, охраняющей жителей Пскова во время осады их города Стефаном Баторием. Иконописец изобразил древний город в миниатюре, с его куполами, бойницами, лодками на реке и защитниками на бастионах. Поляки штурмовали город, неся красные знамена. Их расстреливали из пушек. Все святые России держали небесный совет. Николай и сам не понимал, почему эта наивная житийная икона вызывала у него такое приятное ощущение. Глядя на нее, он чувствовал себя сопричастным далекому прошлому своей родины. Ветер Истории пронизывал все его существо. Опустившись на колени, он стал молиться: «Спаси меня, Господи, каковы бы ни были мои грехи, ибо моя основная вина – великая слабость!» Последние его страхи рассеялись. Встреча с Мойкиным и Седовым не оставила в его душе никакого следа, помимо презрения к своему зятю и жалости к Марии. Сзади подходили прихожане, спешившие к вечерне. Кашель и топот громко раздавались под сводами. Зазвонили колокола.
   Николай вышел из церкви, спустился по лестнице, по краям которой выстроились нищие, прошел вдоль повалившейся стены и остановился в самой высокой точке Кремля, откуда было видно место слияния двух рек. Колокольня Успенской церкви отражалась в волнах реки Великой. Золотистые кресты Иоановского женского монастыря сияли в зеленых зарослях. На противоположном берегу возвышалась колокольня Снетогорского монастыря. Течение Псковы уносило связки очищенных от коры стволов, которые с такого расстояния казались малюсенькими. От одного прогона к другому тащились работники, с виду не превышавшие по размерам майских жуков. Солнце уже садилось. Легкий шум доносился от этого погрязшего в делах мира. Николай не хотел поддаваться надвигающимся на него реальным ощущениям страха, радости, надежды и с радостью погружался в столь туманные мечты, что, спроси его кто-нибудь внезапно, о чем он думает, ответить ему было бы нечего.
   Несколько позже он отправился в клуб. Башмаков встретил его возгласами радости. Его как раз и не хватало, чтобы сесть за стол четвертым и сыграть в вист. В этот вечер Николай, как это ни удивительно, ушел из клуба с выигрышем в сорок рублей.

0

44

10

   Поздно ночью Софи услышала, что кто-то скребется в дверь. Она зажгла свечу, встала, открыла и оказалась перед здоровой, как башня, Василисой.
   – Прошу прощения, что разбудила вас, барыня, – прошептала старуха, – но из Отрадного только что прибыл слуга. У нашей Марии, кажется, начались схватки. Она прислала вам вот это письмо.
   Софи вскрыла конверт, который протянула ей Василиса, и прочла: «Ребенок скоро родится. Я ужасно страдаю. Здесь никто меня не понимает, никто не любит. Приезжайте, умоляю вас…»
   – Который час? – спросила Софи, сложив письмо.
   – Пять часов утра, барыня!
   – Я только оденусь и сразу еду. Скажи Федьке, пусть закладывает коляску!
   Василиса сложила руки:
   – Не возьмете ли и меня с собой, барыня? У меня ведь такой опыт! Со мной ей, бедняжке, будет не так страшно!
   Софи на секунду задумалась и сказала:
   – Ты права. Иди собирайся.
   – Спасибо, барыня! – пробормотала Василиса, целуя ее в плечо.
   Софи прикрыла дверь и взглянула на спящего глубоким сном Николая. Разбудить его? Зачем? После того что он рассказал о его стычке с Седовым, Николай не станет подвергать себя риску встречи с этим человеком у изголовья Марии. Возможно, даже, настроенный против зятя, он захочет помешать Софи ехать в Отрадное. Но в этом вопросе она ему не уступила бы. Ее призывала насущная необходимость. Если Седов осмелится затеять с нею разговор о деньгах, она в два счета поставит его на место. Софи тихонько оделась, взяла лист бумаги в ящике стола и написала:

       «Мой дорогой,
       Мне сообщили, что Мария рожает. Тебе нечего там делать! А мне – есть! Поэтому я уезжаю, не потревожив твой сон. Вернусь, как только смогу. Не волнуйся. Нежно целую тебя в лоб, окутанный снами. – Софи».

   Она прикалывала письмо к подушке, как вдруг Николай перевернулся и что-то пробурчал. Она быстро задула свечку и вышла из комнаты. В доме стояла тишина. Внизу у лестницы горел свет. Василиса заставила Софи выпить чашку горячего чая и съесть баранку, пока конюх запрягал лошадей. Когда они тронулись в путь, было еще темно. Но свежее дуновение ветра, серая прозрачная дымка на верхушках деревьев говорили о том, что ночь скоро кончится.
   Проезжая по перелеску, путешественницы были оглушены поднявшимся птичьим гоготом. Затем золотистая мгла окутала окрестности. На горизонте небо вспыхнуло, а за туманной дымкой выглянул голубой небесный свод. Необыкновенно радостное чувство охватило Софи. Она присутствовала при рождении дня и думала о другом рождении, происходившем в это самое время. Поскольку Софи торопилась, Василиса успокоила ее:
   – Не волнуйтесь, барыня, мы не опоздаем. Я расспросила человека, приехавшего из Отрадного. Когда он уезжал, у бедняжки все только начиналось. У нее узкие бедра. Ведь это ее первый ребенок. Ей понадобится много времени и придется пострадать, прежде чем она родит его.
   Тем не менее Софи приказала вознице ехать быстрее. Он отхлестал лошадей. Коляска тяжело грохотала по ухабам.
   – Царица Небесная! – воскликнула Василиса. – Если и дальше он будет так стегать, то рожу я!
   Софи расхохоталась нервным смехом. Ей казалось, что между ребенком и упряжкой завязалась борьба, кто доскачет первым. Когда она увидела дом в Отрадном, то удивилась, что он выглядит как обычно, несмотря на чрезвычайное событие, которое должно было произойти в его стенах. На крыльцо вышла служанка.
   – Как себя чувствует барыня? – спросила Софи, ступая на землю.
   – Она вот-вот родит! – сказала девица тягучим голосом. – Барыня ждет вас. Я провожу к ней, если позволите…
   Переступив порог комнаты, Софи почувствовала себя так, будто ее отбросило в прошлое. Этот теплый полумрак, разобранная постель, тазы, белье, запах влажной кожи, разверстая плоть, уксус, – все напоминало ей об испытании, которое она сама перенесла понапрасну. Софи бросилась к Марии, обратившей к ней изможденное лицо с лихорадочно блестящими глазами.
   – Спасибо, что приехали, – прошептала Мария. – И Василиса тоже здесь! О! Как это хорошо!..
   Повитуха отстранилась, чтобы пропустить поближе приезжих. Несомненно, именно эта женщина с самого начала руководила родами. Увидев Василису, она поняла, что это соперница, насупилась и сказала:
   – Не надо ее утомлять: она сейчас между схватками.
   – Я так и думала! – заметила Василиса, пожав плечами.
   Она встала на колени около Марии, осенила ее крестным знамением и стала гладить ей живот под рубашкой. Софи села у изголовья золовки и взяла ее за руку.
   – О! Как хорошо! О! Как хорошо! – повторяла Мария детским голосом.
   Слезы текли из ее широко раскрытых глаз.
   – Не говорите много, – сказала повитуха.
   – Да нет! – сказала Василиса. – Пусть говорит! Это поможет ей сверху!
   Мария оперлась на локти и приподнялась:
   – Вы не слышите?.. Колокольчик!.. Коляска! Быть может, это он?..
   – Не может быть он, вы это прекрасно знаете! – сказала повитуха, покачав головой. – Ну, будьте благоразумны! Тужьтесь, вместо того чтобы говорить понапрасну.
   Мария снова упала на подушку и сжала зубы.
   – Она ждет своего мужа, – сказала повитуха. – Он снова уехал по делам на прошлой неделе.
   – Замолчи, Фекла! – простонала Мария.
   Фекла была худа, лицо каменное, руки длинные, а ладони длиннее, чем ступни.
   – Почему, красавица моя? – спросила она. – Что правда, то правда, Владимир Карпович очень занятой барин. От него нельзя требовать, чтобы он оставался все время дома. Он уходит, приходит. К тому же здесь барин нам скорее помешал бы. Мужчине – наслаждение, женщине – страдание. Бог так устроил!
   – Где он в настоящий момент? – поинтересовалась Софи.
   – Мне кажется, в Санкт-Петербурге, – ответила Мария. – У друзей…
   Софи не смогла сдержать возмущения:
   – Он мог бы подождать несколько дней, прежде чем уезжать!
   – О нет! – смиренно сказала Мария. – Дело было срочное! Все те же денежные проблемы! Он надеется получить там что-то. И, кроме того, я бы не хотела, чтобы он присутствовал здесь! Это некрасиво… Противно… Мне стыдно!..
   – Она должна бы гордиться, а ей стыдно! – воскликнула Василиса.
   Неожиданно судорога пробежала по телу Марии, поясница у нее изогнулась, и роженица издала животный крик.
   – Очень хорошо! – сказала Василиса. – Тужься еще! Помоги младенцу!
   Сжимая руку золовки, Софи ощущала силу этих болевых усилий и заново переживала муку, которую испытала когда-то. Чего бы она ни отдала, чтобы в эту минуту быть на месте Марии! Очень скоро ребенок отделится от этой запачканной, истерзанной и торжествующей плоти. Ребенок, который не умрет через несколько дней! Крики молодой женщины смолкли. Она отдыхала в ожидании следующей схватки. Фекла захотела напоить ее святой водой. Но Василиса принесла свою в пузырьке. Вода Феклы была из церкви, где Мария венчалась, вода Василисы – из храма, где Марию крестили. Две женщины встали друг против друга, и каждая держала в руке свою склянку:
   – Моя вода освящена отцом Иосифом! – заявила Василиса. – Это святой человек!
   – Не так он свят, как наш отец Иоанн! – воскликнула Фекла. – Он-то никогда не пьет!
   – Отец Иосиф тоже!
   – Пьет!
   – Нет!
   Мария снова изогнулась, будто укушенная в бок. Василиса и Фекла бросились ей на помощь. Они толкались у кровати. Их руки соприкоснулись на полуобнаженном теле.
   – Оставьте меня! – тяжело дыша, взмолилась Мария. – Я хочу… Одну Василису!
   Обиженная Фекла выпрямилась и сказала:
   – Барин выбрал меня для помощи при родах!
   – Если бы он хотел, чтобы все прошло по его указке, то не должен был уезжать! – высказалась Василиса. – А твой барин предпочел улететь, как птичка! Так пусть себе щебечет в сторонке!
   – Я не позволю тебе оскорблять моего хозяина, старая ведьма! – заорала Фекла.
   Софи вмешалась, проявив свою власть, отругала Василису за дерзость и отослала Феклу, пообещав, что ее позовут, когда роды приблизятся.
   После ухода Феклы Василиса весело заявила:
   – Теперь мы вдвоем справимся, моя красавица! Ты же прекрасно понимаешь, что я не собиралась раскрывать свои секреты при этой служанке Ирода!
   И, развязав мешочек, она достала из него маленькие горшочки, пучки травы и икону. Прежде всего она постаралась натереть живот и бедра Марии барсучьим жиром. Во время массажа молодая женщина вытаращила глаза и начала торопливо, свистящим, как в бреду, голосом, говорить:
   – Я хочу, чтобы вы знали… Но никому не рассказывайте этого… Он меня оставил… Он не любит меня… Ему наплевать, что я рожу ему ребенка… Бедный малыш!.. Он еще не родился, а все на свете против него… Никому он не нужен… Мой ребенок будет несчастным… Как я!..
   Она с маниакальным упорством крутила головой по подушке.
   – Не говори так, – пробормотала испуганная Василиса, – ты прогневишь Бога, и он будет против тебя! Лучше читай молитву!
   Мария отказалась. Ей было слишком больно. Василиса прикладывала к ее губам, лбу и груди платок, смоченный в святой воде: «Хорошая вода, от отца Иосифа!» Из груди молодой женщины вырвался хрип. Ногти впились в ладонь Софи. Взгляд уперся в потолок. Василиса вдохновенным голосом произнесла:
   – Он будет красивым! Сильным! Справедливым! Он будет умным! Богатым! И его будут звать Сережа!
* * *
   Софи вернулась в Каштановку в сумерки. Она привезла важную весть: Мария родила мальчика. Николай обрадовался этому и захотел поделиться счастьем с отцом. В очередной раз Михаил Борисович отказался проявлять интерес к событиям в Отрадном. Софи пришлось дожидаться, когда она останется наедине с мужем, чтобы рассказать о всех перипетиях дня. Он упрекнул ее за то, что она уехала, не разбудив его, но на самом деле казался не очень огорченным тем, что остался в стороне от происходящего. Мужской эгоизм помогал ему игнорировать тяжелые обстоятельства рождения ребенка и наслаждаться счастьем конечного результата. Возможно, даже Николай не считал столь возмутительным отсутствие Седова, как хотел это показать. Что же касается Софи, то она была чрезвычайно взволнована, познав до конца ужас и красоту деторождения. Лежа в своей кровати при погашенной лампе, она ясно представляла себе момент, когда кусок красной плоти выскочил на свежий воздух прямо в руки Василисы. Этот сильный толчок, это кровавое месиво и крик новорожденного – все придавало началу жизни видимость ужасного преступления. Позже, склонившись над колыбелью, она уже не могла поверить, что это хрупкое бело-розовое дитя с большой головкой и прекрасными ручками было извлеченно из отвратительного окровавленного чрева. Ребенок был удивительно спокоен. Он еще принадлежал иному миру. Она поцеловала его, словно хотела ощутить свежесть источника. Разбитая, измученная Мария отдыхала с улыбкой на губах. Она онемела от счастья. Софи взяла задремавшего Николая за руку и тихонько сжала ее, затем посильнее. Ею овладел чувственный дурман. Наконец, он открыл глаза и придвинулся к ней. В его объятиях она продолжала думать о ребенке.
   На следующий день Николай и Софи отправились в Отрадное, прихватив Василису, которая везла туда приданое для новорожденного. Вся женская прислуга Каштановки втихомолку вязала и шила предметы этой миниатюрной одежонки. Мария с волнением приняла подарки. Тяжелые испытания предыдущего дня не слишком отразились на внешности роженицы. Она сияла от гордости, лежа рядом с колыбелью, где дышал ее сын. Николай нашел его великолепным. Стали гадать, на кого он похож. Все пришли к единодушному мнению, что он полностью соответствует озарёвской породе. Софи не осмелилась сказать золовке, что рождение ребенка не по нутру Михаилу Борисовичу. Впрочем, молодая женщина, наверное, догадывалась об этом, ибо не задала ни одного вопроса по поводу отца. Точно так же она избегала любого упоминания об отъезде ее мужа. Николай спросил сестру, нужны ли ей деньги. Она от них отказалась. Уходя, он оставил на ночном столике тысячу рублей.
   – У меня на всем свете есть только вы двое! – прошептала Мария. – Вы и мой ребенок!
* * *
   Миновало несколько недель, а Седов все не возвращался. Каждый раз, когда Софи приезжала в Отрадное, она замечала, что Мария становится все более озабоченной и замкнутой. Счастье, которое подарил ей маленький Сергей, омрачалось ее полным неведением относительно намерений супруга. Она двадцать раз писала ему, но ответов не получала. Пожелай Седов оставить ее и ребенка, он, наверное, вел бы себя именно так. Вняв доводам Софи, Мария теперь согласилась, чтобы брат помогал ей деньгами. Но Николай считал, что подобная ситуация не может длиться долго. Он сам собирался поехать в Санкт-Петербург, найти там беглеца и под угрозой заставить его вернуться в семейное гнездо. На всякий случай он написал Васе и попросил его разузнать точный адрес Седова, чем он занимается и с кем общается. Его письмо осталось без ответа. Наконец, 9 сентября он получил от своего друга послание, в лаконичной форме объяснившее ситуацию: «Я покинул Санкт-Петербург и приехал к родным, чтобы отдохнуть здесь две недели. Мне совершенно необходимо встретиться с тобой. В любой день ты можешь найти меня в Пскове, в клубе, с трех часов дня».
   Сухость такого приглашения удивила Николая, а также тот факт, что Вася не сообщил ему раньше о своем приезде в Славянку. Предчувствуя какую-то тайну, он в тот же день после обеда отправился в клуб. И, обнаружив Васю в комнате, предназначенной для чтения газет, с радостью бросился к нему. Но молодой человек остановил его резким, как удар шпаги, взглядом. Увидев столь враждебное выражение лица, Николай потерял самообладание:
   – Что это на тебя нашло? Ты не рад меня видеть?
   – Прежде чем ответить, я хотел бы показать тебе вот это письмо, которое я получил в Санкт-Петербурге, – произнес Вася бесцветным голосом.
   В его руке дрожал листок бумаги, исписанный ровным почерком. Буквы напоминали печатные знаки. Николай схватил бумажку, прочел несколько строк и просто похолодел от страха:

   «Знаете ли вы, что ваш лучший друг – любовник вашей матери? Я надеюсь, что не знаете, иначе не мог бы понять, как вы можете поддерживать отношения с Николаем Михайловичем Озарёвым. Он встречается с Дарьей Филипповной в китайском павильоне, построенном, так сказать, для вас. Несчастная женщина покорена этим безнравственным человеком, который почти годится ей в сыновья. В глазах соседей она выглядит смешной. Если вы не вмешаетесь, Дарья Филипповна опозорит свою семью. Друг, слишком уважающий вас, чтобы и далее скрывать от вас этот позор».

   Николай машинально сложил письмо. Лицо его сохраняло спокойствие, но внутри царил полный хаос. Изобличенный в связи, которую порвал, Николай не знал теперь, что делать – отрицать очевидное или гордо принять вызов. Кто написал эту мерзость? Он тут же подумал о зяте. Не дождавшись десяти тысяч рублей, Седов решил отомстить. Но это было лишь одно из десяти предположений. Не было доказательств. Впрочем, проблема заключалась не в том. Что делать? В затянувшейся тишине страх, гнев, отвращение нарастали в душе Николая как гроза, затягивающая небо. Совсем потеряв голову, он пробормотал:
   – Анонимное письмо!.. Какая гадость!
   – Способ сообщения имеет небольшое значение, – заметил Вася. – Важно то, что здесь сказано. Я приехал сюда, чтобы проверить мои подозрения!
   – Ты позволил себе расспрашивать мать?
   – Нет. Я имею слабость все еще уважать ее. Что бы ни случилось, она ничего не узнает о моем беспокойстве. Я не задавал также никаких вопросов сестрам, чтя их невинность. О ваших свиданиях мне рассказали слуги.
   – И ты им поверил?
   – Полученные от них ответы соответствуют подробностям, содержащимся в письме без подписи. Но мне этого недостаточно. Я хочу услышать правду из твоих уст. Если ты станешь все отрицать, я сочту тебя трусом…
   – А если я признаюсь?
   – Ты заслуживаешь мою ненависть, но не презрение!
   Николай бросил взгляд через плечо: они были одни в комнате.
   – Послушай, – сказал он, – эта история нелепа! Наша дружба…
   – Не упоминай о нашей дружбе! – выкрикнул Вася. – Отвечай: да или нет! Это все, что я хочу знать!
   У него было лицо как у раздражительной женщины. Маленький рот искривился, глаза сверкали из-под длинных ресниц, пряди черных кудрей повисли над побелевшим лбом.
   – Дашь ли ты мне слово, как мужчина, что никогда и ничего не было между моей матерью и тобой? – продолжил он.
   Николай преисполнился долгом чести, желая выглядеть великолепным, и сказал:
   – Хорошо! Я признаю факты.
   Лицо Васи вдруг напряглось:
   – Я требую дуэли!
   – Ты с ума сошел? – прошептал ошеломленный Николай.
   – А ты что же, так же малодушен, как лицемерен? – спросил Вася. – Для меня жизнь не будет больше иметь смысла, если я не смою это оскорбление кровью!
   – Нет! Нет! – воскликнул Николай. – Я не стану драться с тобой! Ты был моим братом! Одна мысль, что…
   Он не закончил фразы. Пощечина врезалась ему в щеку. Стыд и злость охватили его, нарастая с каждой секундой. Окинув комнату одним взглядом, он убедился, что никто не вошел сюда во время спора. Шум голосов доносился из соседнего зала. Еще переводя дыхание, Николай спокойно изрек:
   – Ты этого хотел, Вася. Я принимаю твой вызов. Но с одним условием: никто не должен знать причин нашей ссоры. Даже наши секунданты!
   – Согласен, – сказал Вася.
   – Какой день ты назначишь?
   – Завтра!
   – А что с нашими секундантами? – спросил Николай.
   – Мы найдем их прямо здесь, среди членов клуба. Думаю, Башмаков сможет все это устроить. Пойду поищу его.
   Вася вышел из комнаты, а Николай стоял неподвижно, не в силах побороть ощущение роковой неизбежности, давившей ему на плечи. Он сбросил оцепенение, лишь увидев снова своего друга, который появился в сопровождении Башмакова и Гуслярова. Рядом с молоденьким, невысоким и толстеньким Гусляровым Башмаков казался еще выше и крепче, у Гуслярова было круглое лицо, лоб покрыт белым пушком. На лицах обоих приятелей застыло очень строгое выражение: Вася сообщил им, какой услуги ожидали от них.
   – Я буду твоим секундантом, – сказал Башмаков Николаю. – А у Васи – Гусляров.
   – Прекрасно, – ответил Николай. – Заметьте с самого начала, что я принимаю все условия, которые мой противник пожелает поставить перед поединком. Давайте покончим с этим! Как угодно, но поскорее!
   Он никогда не дрался на дуэли. Вася тоже. Башмаков, напротив, поднаторел в делах чести.
   – Осторожно, дорогой мой! – заметил он. – Так дела не делаются! Надо соблюдать определенные правила. Первая встреча секундантов состоится немедленно. Мы составим проект протокола…
   Николай перебил его:
   – Займитесь вашими делами. А я поеду домой. И не сдвинусь с места, пока не узнаю, куда надо явиться. Будьте так добры, до того времени сообщите мне о принятых вами условиях!
   И, ни с кем не попрощавшись, он вышел. В конюшне клуба стояла в ожидании его лошадь. Он велел оседлать ее и направился в Каштановку. Свежий ветер скачки не разогнал его тревоги. То, что случилось с ним, было настолько глупо, что он уже ни в малейшей степени не ощущал единства с тем миром, в котором привык жить. Он встретился с Софи, но не как с женой, а как с очаровательной иностранкой, чьей проницательности должен был опасаться. Чтобы избежать необходимости говорить с нею, Николай удалился в свой рабочий кабинет под предлогом проверки счетов по имению.
   В семь часов вечера явился Башмаков. Он выглядел напыщенным, побагровел, голову держал прямо, смотрел мрачно, усы его топорщились.
   – Все улажено! – заявил он, усаживаясь в кресло, которое затрещало под тяжестью его тела.
   Николай бросил настороженный взгляд в коридор, захлопнул дверь и спросил:
   – Когда мы деремся?
   – Завтра, в одиннадцать часов утра, в маленькой рощице, которую я знаю, неподалеку от Великой. Ты заедешь за мной. Я тебя провожу.
   – Оружие?
   – Пистолеты, – ответил Башмаков.
   – Каковы остальные условия?
   Усы Башмакова скосились, что у него являлось признаком замешательства:
   – Твой противник хочет придать поединку рыцарский характер. Он отказывается удовлетвориться простым обменом выстрелами. По его просьбе мы разработали следующие условия… Разумеется, если они тебе не подойдут, мы поищем другие способы…
   – Я уже сказал в присутствии Васи и Гуслярова, что согласен со всем наперед! – пробурчал Николай. – И не собираюсь теперь отказываться от своих слов!
   – Прекрасно! – сказал Башмаков. – Другого я и не ожидал от тебя. Итак, дело выглядит следующим образом…
   Он потер свои сухие ладони друг об друга, сощурил один глаз и продолжил тоном организатора:
   – Вы будете стоять на расстоянии восьми шагов. Мы разыграем в орлянку, кто из вас будет стрелять первым. Тот, кого определит судьба, получит пистолет, и мы повяжем его глаза платком.
   – Зачем?
   – Чтобы усложнить задачу и испытать мужество и достоинство другого. Безоружный дуэлянт, действительно, своими указаниями должен будет направлять на себя дуло стреляющего вслепую. Если последний промахнется, то станет мишенью в свою очередь. Другими словами, вновь обретя зрение, он будет давать все необходимые указания, чтобы его противник, которому между тем тоже завяжут глаза и дадут пистолет, смог прицелиться в него, имея все шансы на удачу.
   – Если я правильно понимаю, – заметил Николай, – такого рода дуэль требует от каждого заинтересованного лица сделать все необходимое, чтобы быть убитым другим.
   – Именно так! – подтвердил сияющий Башмаков. – Я слышал, что подобная дуэль недавно произошла в Пруссии. Вася, которому я представил свой проект, был в восторге. Он так же, как и я, считает, что это верх утонченности в области решения разногласий с помощью оружия.
   – Он прав, – буркнул Николай.
   – Значит, мы так и будем делать?
   – Конечно!
   – Учитывая исключительные условия поединка, противники должны согласиться с тем, что по законам чести получат удовлетворение после одного обмена выстрелами, даже безрезультатного.
   – Согласен.
   – Я займусь пистолетами.
   – Да, да! – вздохнул Николай.
   Он не мог дождаться, когда уйдет этот посетитель, чьи глупость и тщеславие раздражали его. Однако, когда Башмаков удалился, Николай загрустил от того, что ему теперь не с кем было поговорить о предстоящей дуэли. До отхода ко сну приходилось всеми силами сдерживать себя, чтобы скрыть волнение от Софи. Могла ли она предположить, что человек, поцеловавший ее сегодня вечером, перед тем как лечь в постель, только наполовину имеет шанс выжить?
   Гася лампу, он ощутил, что стал одновременно более одиноким и свободным, более проницательным и вместе с тем преисполненным отчаяния. Вперив глаза в черную мглу ночи, он попытался проанализировать свою тревогу. Нет, Николай не боялся смерти. Он представлял ее себе как головокружительное падение в колодец, плавную потерю сил, вечный покой в окружении библейских пророков… Но если он с восторгом согласился бы пожертвовать собой во имя благородной цели, то теперь страдал оттого, что бессмысленно рискует жизнью из-за женщины, которую больше не любил и, в сущности, никогда не любил. Размышляя о своем политическом идеале, о друзьях, о будущих переменах, он мучился тем, что эта великая мечта оказалась разбита незначительной вольностью поведения. Как допустил Господь такое несоизмеримое с грехом наказание? Николай заметил, что защищает свое дело перед судьей, который находится приблизительно на месте иконы. Свет ночника освещал позолоту святого лика. Если предопределено, что Вася убьет его завтра, что станет с Софи? Николай разрывался от жалости при мысли о горе, которое она испытает из-за него. Он привез ее из Франции в Россию, поселил в чужой семье, не смог подарить ей ребенка, изменил ей и теперь готовился умереть, оставив ее в одиночестве, обесчещенной из-за скандала, ее, заслуживающую величайшего счастья! «Если я выживу, – подумал Николай, – клянусь посвятить всего себя моей жене и благу людей…» И его страхи тут же рассеялись. Он отказывался верить, что часы из плоти и крови по имени Николай Михайлович Озарёв остановятся завтра около одиннадцати часов. Он слишком ощущал в себе жизнь, чтобы представить себя трупом.
   – Ты не спишь? – раздался в темноте голос Софи.
   Он подскочил, будто разбуженный призраком. Во рту появился солоноватый привкус. До предела охваченный нежностью, он тихо ответил:
   – Я засыпал.
   Николай не спал всю ночь. Рассвет застиг его в тот момент, когда он, измученный и раздраженный, мысленно сочинял письмо, которое оставит жене. Утром Николай дождался, когда она выйдет из спальни, чтобы написать его. Но составленный текст показался ему смехотворным. И он начертал на клочке бумаги простые слова: «Прости мне, моя Софи, все то зло, что я тебе причинил. Я не мог поступить иначе. Люблю тебя больше, чем жизнь. Прощай». Он сунул бумажку себе в карман: ее найдут у него, если он будет убит.
   В день своего последнего, быть может, появления в этом мире Николай хотел выглядеть особенно элегантным. Он тщательно выбрился, надел тонкое белье, повязал красивый галстук и надел сюртук темно-фиолетового цвета с черным воротничком. Этот изысканный туалет не помешал ему остаться для его близких таким же беззаботным и милым Николаем, каким он был всегда. Софи спросила, что он собирается делать в Пскове в такой ранний час. Николай ответил, что Башмаков хотел узнать его мнение о кобыле, которую ему пытались продать.
   – Но ты вернешься к обеду? – спросила Софи.
   – Конечно! – ответил он.
   И сердце его горестно защемило. Михаил Борисович попросил сына привезти ему табаку. Николай обещал не забыть об этом.
   – Какое чудесное утро! – сказал он, засовывая ногу в стремя.
   Новое седло слегка заскрипело под ним. Лошадь прядала ушами. «Для чего я жил? – подумал Николай. – Ни для чего! Ни для чего!..» Его отец и жена вышли на крыльцо. Он печальным взглядом окинул две знакомые фигуры, старый розовый дом с белыми колоннами, пожелтевшие деревья, все то, что, быть может, он больше не увидит. Затем, не в силах справиться с нахлынувшими воспоминаниями, погнал лошадь в черную еловую аллею.

   Когда Николай и Башмаков подъехали к рощице на берегу Великой, Вася и Гусляров оказались уже на месте. Тонкие березки с золотистой листвой окружали участок земли, покрытый увядшей травой. Хотя солнце поднялось уже высоко в небо, густой туман, поднимавшийся от воды, все еще цеплялся за ветки. Было свежо. В воздухе пахло тиной, мхом, дымом. С карканьем пролетел ворон. «Дурное предзнаменование!» – подумал Николай. Он привязал свою лошадь и лошадь Башмакова к дереву. Гусляров и Вася приехали в коляске. В случае необходимости она послужит как санитарное средство. Но привозить врача не сочли необходимым.
   Бледный, в черном сюртуке, Вася сидел на камне и покусывал соломинку. Он даже не взглянул на вновь прибывших. Николай не мог смириться с мыслью, что перед ним не друг юности, а враг, жаждущий его гибели. Вопреки очевидности, он все еще надеялся, что этот молчаливый паренек бросится к нему, обнимет его и со слезами откажется от испытания. Но время шло, а Вася не двигался с места. Секунданты, шагая рядом – один – маленький, другой – очень высокий, – уже отсчитывали восемь условленных шагов. Они положили свои шляпы в тех точках, где должны были стоять противники. Затем стали тихо переговариваться. Каждый принес дуэльные пистолеты в футлярах. Секунданты сравнили оружие, проверили его, зарядили. Николай желал всей душой, чтобы судьба назначила Васю стреляющим первым. «Если так случится, – размышлял он, – мне не придется решать сложную задачу: или он убьет меня, и все будет кончено, или не попадет в цель, а когда придет моя очередь, я выстрелю в воздух. Но если я должен буду стрелять первым, как мне поступить? Попытаться убить его или пощадить, допуская, что он затем не промахнется?»
   – Скоро ли они закончат? – сухо спросил он.
   Вася приподнял голову и бросил на него презрительный взгляд.
   – Вот! И вот! – произнес Башмаков. – Мы сейчас бросим жребий.
   – Я выбираю решку, – сказал Вася.
   – Отлично, – буркнул Николай.
   Башмаков подбросил вверх серебряную монету. Она закрутилась вокруг собственной оси и упала в притоптанную траву. Четыре головы склонились одновременно к земле.
   – Орел! – объявил Гусляров. – Николай Михайлович, вам принадлежит честь…
   Николай вздрогнул, охваченный разочарованием. Его сердце разрывалось в гулкой пустоте. Он направился к отведенному ему месту. Вася, вытянувшись, встал на расстоянии в восемь шагов.
   – Выбирайте, – сказал Гусляров, протягивая Николаю футляр, где лежали два одинаковых пистолета с длинными отполированными дулами. Николай выбрал оружие наугад. Пистолет показался ему тяжелым, но хорошо сбалансированным. Башмаков достал из кармана черный шейный платок и, встав за спиной друга, завязал ему глаза.
   – Можете поклясться мне честью, что вы теперь не видите? – спросил Гусляров.
   – Клянусь вам, – ответил Николай.
   Платок впился ему в перепонку носа. Очень тугой узел комом давил в основание черепа. Запах табака и притираний наполнил голову: аромат Башмакова. Темная ночь. Нельзя терять ни секунды. Все тот же вопрос, но с большей остротой, проник в его сознание: «Убить Васю, чтобы быть уверенным, что останусь жить, или подарить ему жизнь, рискуя быть убитым?»
   – Готов? – спросил Башмаков.
   – Готов, – ответил Николай.
   И медленно поднял руку. Он представлял себе Васю, бледного, вытянувшегося, с остановившимся взглядом, в котором светятся и ужас, и храбрость, Васю, которому не в чем было себя упрекнуть, Васю, чьи самые прекрасные годы – в будущем!.. В сравнении с этим мальчишкой он ощущал себя износившимся, увядшим, бесполезным. Оружие оттягивало ему руку. Он опустил дуло, направленное в темноту наугад. Голос Васи прогремел у него в ушах. Голос будто из могилы:
   – Ниже… Левее… Так, теперь чуточку вправо… Нет, это слишком… Очень хорошо. Еще немного… Еще…
   Николай послушно исполнял указания, убийца, поощряемый жертвой!
   – Прекрасно, – сказал Вася. – Не двигайтесь. Стреляйте!
   Это обращение на «вы» удивило Николая. Рука его задрожала.
   – Ну что же вы! Стреляйте! Стреляйте! Чего вы ждете? – истерически орал Вася.
   Николай направил пистолет вверх и нажал на курок. Выстрел оглушил его, и одновременно он ощутил отдачу оружия в плечо. И сорвал повязку. Дневной свет ослепил его. Он был счастлив, что выстрелил в воздух. В восьми шагах от него Вася с искаженным от гнева лицом кричал:
   – Не думайте, что удержите меня своим великодушным жестом! Между нами нет места для признательности! Я намерен воспользоваться своим правом!
   – Кто тебе в этом мешает? – спросил Николай.
   И подумал: «Он будет меня ненавидеть и после того, как убьет?» Башмаков уже поднес пистолеты Васе, завязал ему глаза и задал положенный вопрос:
   – Можете вы поклясться мне честью, что ничего не видите?
   – Клянусь вам, – ответил Вася.
   Он отряхнул плечо и поднял оружие. Молодой бог, слепой, как Фортуна, он ждал, когда голос прикажет ему двигаться. Под пристальными взглядами секундантов Николай не мог нарушить долга. Впрочем, у него не было никакого желания плутовать. Если он страдал в тот момент, когда держал на мушке противника, то теперь, когда стал мишенью, уже ничего не боялся. Жизнь, смерть – все ему было безразлично. Николаю казалось, что он перевоплощается, что пересекает полосу прозрачного воздуха, что переходит в иной мир. Зрительно он упивался бледными красками осени и произнес:
   – Ты совсем не там стоишь, где надо… Вернись влево… Подними чуть-чуть оружие… Чуть поменьше… – Пистолет осторожно перемещался. И наконец застыл на удобном уровне. Отверстие ствола было похоже на маленький и злой черный глаз, нацеленный на Николая. «Он не выстрелит мимо меня», – подумал Николай. И крикнул:
   – Не двигайся дальше! Стреляй!
   Николай на мгновение задумался о Софи, о своих друзьях… Выстрел. Пуля просвистела у левого уха. Когда прошла первая секунда удивления, он понял, что стоит без единой царапины, а его сердце бьется ровно. Дым рассеялся. Вася в ярости протянул пистолет Гуслярову.
   – Господа, – сказал Башмаков, – условия договора чести соблюдены. Как было решено, другого обмена выстрелами не будет. Не желаете ли вы помириться на месте?
   Вася отрицательно покачал головой. Его глаза сверкали.
   – Это невозможно! – пробормотал он. – Я не потребую новой дуэли, но не предлагайте мне пожать руку этому человеку! Между ним и мною все кончено! Я не хочу больше знать его! Прощайте!
   Быстрым шагом он направился к своей коляске, Гусляров на коротких ножках следовал за ним. Башмаков громко расхохотался:
   – Финита ля комедия! Все прошло хорошо! Ты доволен?
   – Очень доволен, – искренне подтвердил Николай.
   Он почувствовал охватившее его с ног до головы облегчение, но радоваться не мог, словно, сохранив жизнь, все же проиграл. Единственным удовлетворением было то, что Софи ни о чем не подозревала. Он достал из кармана письмо, которое написал жене, с грустью прочитал его и разорвал. Клочки бумаги рассыпались по траве.
   – Пригласи меня отобедать в клубе, давай отпразднуем счастливое завершение этого поединка! – предложил Башмаков.
   – Нет, – отказался Николай. – Меня ждут дома.
   Проезжая Псков, он купил табаку для отца.

0

45

11
   Со временем Николай окончательно понял, что эта дуэль, которая внешне закончилась благополучно, на самом деле оставила в нем глубокий след. Один человек покинул этот дом, чтобы сражаться, другой вернулся в него разочарованным, сдержанным, задумчивым. Убежденный в том, что автором анонимного письма был Седов, он подумывал о том, чтобы поехать в Санкт-Петербург, заставить его признаться и лишить возможности вредить ему. Но каким образом? Он не знал в точности. Человек этот был опасным. За разоблачениями любовного свойства могли последовать разоблачения политического характера. Николай предпочел бы умереть, нежели увидеть своих друзей скомпрометированными по его вине! Костя Ладомиров посылал ему по-прежнему все более настойчивые письма: «Рылеев часто говорит с нами о тебе… Как жаль, что ты живешь так далеко!» Николай показывал эти письма Софи. Она, казалось, не догадывалась, чего он ждал от нее.
   Пользуясь затянувшимся отсутствием Седова, она целыми днями пропадала в Отрадном, рядом с Марией и маленьким Сергеем, которым восхищалась.
   С первыми осенними дождями настроение Николая заметно ухудшилось. Он часто думал о Васе, который уехал, не согласившись встретиться с ним. Деревня, оголенная, размытая, погружалась в грязь и туман. В Санкт-Петербурге открылся театральный сезон, собрания у Рылеева, должно быть, становились все более пленительными, а здесь лучшее развлечение – завывание ветра, треск деревьев и рокот воды в водосточных трубах. Как случилось, что перспектива провести еще одну зиму в Каштановке в той же степени не удручает Софи? Приглядевшись к поведению своей жены, Николай убедился, что эта республиканка в действительности была очень счастлива, оказавшись в роли хозяйки большого имения. Осуждая варварские нравы в России, она довольна предоставленной ей властью над двумя тысячами крепостных крестьян. Пытаясь улучшить их участь, она, конечно, делала это по доброте душевной, но вместе с тем из потребности управлять жизнью других. Даже ради того, чтобы угодить мужу, даже для совместного с ним участия в борьбе за свободу она не смирилась с необходимостью покинуть усадьбу. Без сомнения, сознание того, что она, начав с нуля, завоевала доверие стольких людей, начиная со свекра и кончая последним из мужиков, крепко привязывало ее к местам, куда она когда-то приехала в качестве нежеланной иностранки. Каштановка стала ее завоеванием. Даже спесивый Михаил Борисович больше не отрицал этого. Николай не мог спокойно думать о своем отце. Какую игру разыгрывал он между детьми? Михаил Борисович поправлялся, совершал короткие прогулки верхом и собирался организовать новую охоту на волков. Губернатор Пскова фон Адеркас пригласил его отобедать в его доме в последнее воскресенье октября месяца, – ежегодно в этот день он собирал у себя всех знатных людей этой местности. Впервые по прошествии долгого времени Михаил Борисович, по уговору Софи, решил принять приглашение.
   Когда настал этот день, именно она решала, как ему одеться. Софи подчеркивала, что Михаил Борисович обязан быть особенно элегантным, поскольку его выходы в свет случаются редко. Он потратил много времени на подготовку и вышел из своей комнаты, словно медведь из берлоги. И, беспокойно озираясь, ждал одобрения Софи. Она похвалила его, пальчиком поправила узел галстука и потребовала показать ей очки. Он не удосужился почистить их. Софи упрекнула его за это и вытерла стекла своим носовым платком, а он в это время улыбался от удовольствия. Месье Лезюр испросил разрешения воспользоваться той же коляской для поездки в Псков. Но вне всякого сомнения это был скорее предлог, чтобы провести часок наедине с Михаилом Борисовичем в его экипаже: для него все средства были хороши, лишь бы приблизиться к своему мучителю. Пожурив француза и чуть не доведя его до слез, Михаил Борисович крикнул ему, что надо торопиться, что лошади готовы, что ждут только его!.. Месье Лезюр бросился в свою комнату и скоро спустился вниз: ботинки его были начищены, лысина надушена, а жилет криво застегнут. Николай и Софи, стоя на крыльце, провожали двух путешественников. Сидя рядом с импозантным Михаилом Борисовичем, наставник – маленький, съежившийся в своем пальто, в надвинутой на глаза шляпе и с сияющим лицом – был похож на ребенка, которого везут на ярмарку.
   Уже несколько лет Николай с женой не обедали наедине. Софи наслаждалась этим обстоятельством, но вопреки собственной воле все время думала о свекре. Этот дом был немыслим без Михаила Борисовича, присутствие которого оживляло его. Стоило Софи взглянуть на кресло, где он обычно сидел, и она была уже в комнате не одна со своим мужем. Николай, напротив, казалось, избавился от напряжения. С самого начала обеда он стал обсуждать письмо Кости Ладомирова, которое прочел Софи накануне. Вдруг Николай заговорил твердым голосом и стал нападать:
   – Надо принять решение, Софи. Если нам придется прожить здесь с начала до конца года, я умру от скуки, безделья и отчаяния!..
   Никогда раньше он с такой горечью не жаловался в ее присутствии.
   – Ты опять хочешь уехать? – спросила она.
   – Да, – ответил он. – С тобой!
   Она опасалась такого ответа.
   – Почему тебе не нравится жить в Каштановке? – вздохнула она.
   – А тебе, Софи, почему так хорошо здесь после Парижа и Санкт-Петербурга?
   Она улыбнулась:
   – В городах столько суеты, фальшивый блеск, и мне это отвратительно! Здесь же все подлинное, все простое, все имеет истинное значение…
   – Я, быть может, думал бы так же, как ты, если бы мне было безразлично будущее моего отечества! Но ты-то знаешь, что в Санкт-Петербурге меня ждут друзья, тебе ведь известно, что я горю желанием посвятить себя их делу! И ты не можешь осуждать меня, когда я заявляю о том, что хочу присоединиться к ним! В конце-то концов, ведь именно ты толкнула меня на этот путь! До того как познакомиться с тобой, я совсем не разбирался в политике и не думал о необходимости отмены крепостного права, я даже не представлял себе или почти не представлял, что такое конституция!
   Софи уже давно ждала подобного упрека! Да, Николаю могло показаться странным, что после того, как жена привила ему вкус к свободе, теперь почему-то не слишком поощряет его действия. Как объяснить ему, что жизнь притупила в ней страсть к идеям, что она предпочитала теперь общение с простыми людьми знакомству с великими умами, что ее счастье стало земным, безотлагательным, ежедневным?..
   – Я хотела бы предостеречь тебя от такого воодушевления, – тихо произнесла она.
   – А что ты видишь плохого в моем воодушевлении? – воскликнул он. – Не исповедуешь ли ты теперь случайно монархизм?
   Рассердившись, она смотрела на него с сочувствием, не лишенным иронии, с нежностью, но здраво, как учитель смотрит на ученика:
   – Нет, Николай, я не изменила своих взглядов.
   – Однако ты не стала бы говорить так во Франции!
   – Во Франции я была у себя дома, среди соотечественников, чьи взгляды были мне близки.
   – Можно подумать, что ты только что приехала в Россию! Хотя живешь среди нас уже годы!..
   – Да, годы, – прошептала Софи. – И тем не менее в политическом смысле чувствую себя чужой русскому народу. Всякий раз, когда я хочу действовать, что-то стесняет меня, беспокоит, удивляет. Мне кажется, у меня нет качеств, необходимых для того, чтобы разрушать существующий режим в стране, где я не родилась. Ты будешь смеяться, но если бы я помогала вам насаждать здесь республиканские идеи, которые отстаивала во Франции, то в какой-то момент сочла бы это неуважением к законам гостеприимства!
   Он откинулся назад на стуле и пробормотал:
   – Именно об этом я и говорил: ты – против революции!
   – Вовсе нет! Я даже считаю ее необходимой. Но не признаю за собой право вмешиваться в нее лично. Сколько раз я повторяла тебе, что новый режим должен быть продуман, подготовлен, установлен русскими, иначе говоря, тобой и твоими друзьями! Все, что могу сделать я, это – подготовить крестьян к восприятию счастья, которое вы подарите им однажды. Для этого мне нет никакой нужды ехать в город! Совершенно очевидно даже, что лучше будет мне остаться в деревне…
   Она говорила о мужиках, а думала о Михаиле Борисовиче. Он тоже нуждался в ней. И вдруг она обрадовалась, что увидит его снова за ужином. Он расскажет ей об обеде у фон Адеркаса, покритикует меню, посмеется над гостями. Она упрекнет его в том, что он не очень общителен. Он согласится, признав ее правоту. Потом, может быть, они сыграют в шахматы… Она услышала, что говорит Николай:
   – Мы могли бы провести там недели две, не больше…
   – Нет, Николай, – ответила она, – мое место – здесь.
   – Я знаю, почему ты не хочешь уезжать: из-за моего отца!
   – Действительно. Он уже не молод. Его здоровье тревожит меня…
   – Да будет тебе! – заметил он, смеясь. – Когда он смотрит на тебя, ему как будто двадцать!
   Ее задела столь грубая шутка.
   – Я решил тебя подразнить! – продолжил Николай. – Впрочем, не только он удерживает тебя. Есть еще Мария! И Сергей! И мужики! Каким бы невероятным это ни казалось, весь этот мирок мешает нам жить так, как мы хотим!
   – А почему бы тебе не возвратиться в Санкт-Петербург? – спросила она.
   Он с удивлением посмотрел на нее:
   – Мы ведь не станем разлучаться опять!
   Она улыбнулась:
   – Неужели ты совсем забываешь меня, когда вдалеке?
   – Я не только не забываю тебя! – воскликнул он. – Но с той минуты, когда расстаюсь с тобой, мечтаю о мгновении, когда вновь тебя увижу!
   – Осторожно! Если все так, я посоветую тебе как можно чаще уезжать!
   – Я бы этого не выдержал, – признался он. – Но при этом ты представить себе не можешь, как мне хочется снова увидеть друзей! Я подозреваю, что готовятся великие дела! И если мне придется пропустить важное собрание, я никогда не утешусь! О, Софи, как приятно иметь идеал! Как же я благодарен тебе за то, что ты открыла мне радость напряженной умственной жизни!
   Она одобрила его высказывания, слегка покачав головой. Этот юношеский порыв забавлял и очаровывал ее.
   – Так вот! Поезжай в Санкт-Петербург, Николай, – сказала она. – Я прошу тебя об этом!

   Михаил Борисович вернулся лишь в пять часов пополудни. Увидев его снова, Софи ощутила радостный подъем и осознала, что все время ждала его. Обед у фон Адеркаса утомил свекра.
   – Я расскажу вам обо всем сегодня вечером! – сказал он.
   И удалился в свою комнату. Но вместо того, чтобы прилечь и отдохнуть, позвал к себе сына. Николай застал его лежащим на диване черной кожи, с подушкой под затылком, ноги отца были укрыты клетчатым пледом. Глаза Михаила Борисовича были закрыты, он тяжело дышал, как человек, погруженный в сон. Услышав, как закрывается дверь, он, не поднимая век, произнес:
   – Это ты, Николай?
   – Да.
   – Что это за история с дуэлью?
   Николай вздрогнул и, чтобы выиграть время, пробормотал:
   – Дуэль?
   – Да, мне о ней рассказали у фон Адеркаса. Говорят, ты дрался с Васей Волковым!
   Не в силах отрицать факты, Николай упавшим голосом сказал:
   – Так точно.
   И тут же его охватил страх при мысли, что отцу, быть может, известна причина поединка.
   – Вы поссорились? – спросил Михаил Борисович.
   – Да.
   – Из-за чего?
   Николай обрел надежду: тот, кто его расспрашивал, ничего определенного не знал.
   – Я готов рассказать вам об этом, батюшка, – прошептал он, – но обещайте мне, что ничего не расскажете Софи… Ей ничего не известно… Это дело чести, понимаете, мужское дело…
   – Даю тебе слово, – промолвил лежавший.
   Только губы зашевелились на его каменном лице.
   – Ну так вот, – сказал Николай, – Вася Волков обвинил меня в том, что я плутую в игре…
   Произнося эту фразу, Николай задавал себе вопрос, когда же он приготовил ее. Такая легкость выдумки напомнила ему первое время после женитьбы, когда он лгал отцу, чтобы убедить его принять жену, и лгал жене, чтобы оправдать жестокосердие отца.
   – Да ну? – заметил Михаил Борисович. – Так не похоже на этого мальчишку!
   – Я и сам был поражен, – вставил Николай. – Он сильно изменился в Санкт-Петербурге. Стал мрачным, заносчивым, мстительным… Поскольку Вася сделал мне такое замечание при свидетелях, а я отказался принести ему извинения, он потребовал сатисфакции с помощью оружия! Я должен был уклониться?
   – Нет, конечно! – пробурчал Михаил Борисович. – Но это глупо! Один из вас мог остаться на месте дуэли! И все из-за пустяка! О молодость!..
   Вдруг он приоткрыл один глаз. Николая поразил его проникновенный взгляд, который, казалось, ставил под сомнение искренность его объяснений. Дабы избежать новых вопросов отца, Николай решил сам смутить его. Зная слабое место своего противника, он беззаботным тоном объявил:
   – В общем, я согласился с Софи относительно поездки в Санкт-Петербург…
   Он хорошо направил удар. Михаил Борисович приподнялся на ложе. Его густые брови нахмурились. Он пробормотал:
   – Какая поездка?
   – Софи не предупредила вас?
   – Нет.
   – И вправду! Все решилось так быстро! Впрочем, мы еще не назначили день отъезда. Думаю, через четыре или пять дней…
   Произнося эти слова, он наслаждался смятением, охватившим его отца.
   – Ты с ума сошел? – сказал Михаил Борисович. – Что тебе там делать? Снова драться с Васей Волковым?
   – Конечно, нет, – ответил Николай. – Мы расстались холодно, но достойно. Нет, я надеюсь, что это будет поездка ради развлечения. Мне нужно отвлечься…
   – Но это… это невозможно!.. Сейчас самое неподходящее время года для путешествий!.. И кроме того, дом уже продан!.. Где ты будешь жить с женой?
   Николай решил, что игра продолжалась достаточно долго.
   – Как вы могли подумать, что Софи будет сопровождать меня, отец? – произнес он с саркастической улыбкой.
   – Она не поедет с тобой? – спросил Михаил Борисович.
   – Да нет! Она останется здесь. С вами.
   Михаилу Борисовичу трудно было скрыть свою радость. Его тяжелые щеки дрогнули. На лице обозначилось выражение растерянности и торжества.
   – Ну! Вы довольны? – спросил Николай.
   – Вовсе нет! – ответил Михаил Борисович. – Я считаю прискорбной подобную разлуку супругов. Но в конце-то концов, если это ваше обоюдное решение…
   «Он лжет так же, как я, но похуже!» – с отвращением подумал Николай. Стоя у дивана, он прочитал в глазах отца безобразную тайну, нечто злобное и радостное одновременно, пожал плечами и направился к двери.

0

46

12
   Едва коляска въехала в ворота Отрадного, как Софи захотела повернуть назад. В группе мужчин, толпившихся перед домом, она издалека разглядела тощую фигуру Седова. Если бы она знала, что он вернулся из Санкт-Петербурга, она бы не приехала. Скатываясь и подскакивая в грязи двора, коляска остановилась у крыльца. Седов помог Софи выйти. На нем были высокие запачканные грязью сапоги и красный жилет с медными пуговицами под черной бархатной курткой.
   – Добро пожаловать, – приветствовал он ее подчеркнуто любезно. – Мария не ожидала вас, но будет в восторге от вашего приезда. Она, должно быть, в своей комнате. Я не провожаю вас…
   Софи холодно ответила на его поклон и поднялась по ступенькам. Дом будто опустел. В помещении для прислуги крестьяне плакали, как на похоронах. Софи постучала в дверь спальни. Через секунду Мария была уже в ее объятиях, лицо молодой женщины казалось очень напряженным.
   – Что происходит? – спросила Софи. – Вы выглядите взволнованной!
   – Вы ничего не заметили на улице? – спросила Мария.
   – Я встретила Владимира Карповича…
   – Да, он приехал позавчера. А этих людей вы видели? Это покупатели…
   – Чего?
   – Крепостных, лошадей, скота. Мой муж решил продать то немногое, что у нас осталось. Мы сохраним для себя только дом, одну лошадь, двух коров, трех или четырех слуг. Я буду по-прежнему жить здесь с ребенком. А у Владимира Карповича появится маленькое жилище в Санкт-Петербурге, для работы. Время от времени муж будет навещать меня.
   Софи была потрясена, но не решалась сказать об этом, боясь усугубить положение. В конце-то концов, возможно, Мария будет счастливее в этом деревенском уединении, нежели в Санкт-Петербурге, рядом с человеком, который не любит ее. Как бы то ни было, действия Седова были отвратительны: он ликвидировал все свое имущество, покидал жену и ребенка и убегал, прихватив деньги семьи.
   – А вы не хотите уехать в Санкт-Петербург вместе с ним? – спросила Софи.
   – Нет, – поспешно ответила Мария. – Я ненавижу город. Мне было бы скучно там. Я сказала об этом Владимиру Карповичу…
   Из гордости она делала вид, что сама приняла решение, явно навязанное ей Седовым. С тех пор как Мария вышла замуж, она вот так и разрывалась между необходимостью признаться в своем отчаянном положении и стремлением доказать, что она счастлива. Плохенькое светло-сиреневое платье с голубыми оборками обтягивало ее талию и тяжелыми складками спадало на бедра. Мария подошла к окну.
   – Посмотрите, – сказала она. – Это ужасно!..
   Домашние слуги вереницей подходили к крытой повозке. Человек, купивший их наверняка для одного из местных помещиков, останавливал их по пути, заглядывал им под нос, ощупывал руку одного, открывал рот другого, вытирал пальцы о брюки и записывал имя на листе. Женщины удостаивались хлопка по заду. Все – и молодые, и старые – плакали. Они, должно быть, надели юбки одну на другую, потому что казались необъятными. Согнув плечи, крестьянки тащили тяжелые матерчатые тюки, откуда выглядывал то ковш, то ручка сковороды. Мария тихим голосом называла их имена:
   – Матрена, Агафья, Евдокия, Анастасия…
   На другой стороне двора перекупщики осматривали лошадей. Один из мужиков вывел за уздечку первое животное из строя и пустил рысью. Это была серая кобыла с блеклой шерстью и большой вялой головой. Чтобы заставить ее усилить прыть, Седов хлопал в ладоши, топал ногами, свистел. Лошадь испугалась, протащила немного конюха на корде, затем снова позволила ему править. Вторая лошадь оказалась не более ретивой. Еще две клячи, окруженные с обеих сторон, проскакали по кругу и вернулись на свое место, с трудом переводя дух от столь ничтожного напряжения. На лицах торговцев было написано разочарование. Так же как поступали с крепостными, они смотрели глаза, зубы, мускулатуру животных. Началось обсуждение. Седов размахивал руками и говорил с большой важностью, но Софи ничего не слышала сквозь толщу двойных рам.
   В соседней комнате раздался писк младенца. Мария пошла за проснувшимся сыном. Он появился на руках у Меланьи, кормилицы в чепце, украшенном венчиком из стеклянных бусин и разноцветными лентами. Меланья была крупной молодой женщиной с большой грудью, розовой кожей и глазами как у телки. Пока она расстегивала свой корсаж, Софи положила ребенка к себе на колени. У него была абсолютно круглая головка, личико, как у крохотного зверька, и огромные карие глаза, излучающие свет и окутанные грезой. Выкручиваясь и пыхтя, он подчинялся какому-то внутреннему порыву. И вдруг улыбнулся Софи. Ее это удивило, как знак из иного мира, и она прошептала:
   – Вы видели?
   Кормилица взяла у нее ребенка. Он припал к пышной груди и начал сосать.
   – Эта девица останется с вами, я полагаю? – спросила Софи по-французски.
   – Да, – ответила Мария. – Я возьму ее себе, так же как Феклу, Пульхерию, Андрея…
   Обе молодые женщины снова подошли к окну. Часть обоза уже двинулась с места. Повозки, перевозящие крепостных, катились впереди. Бородатые лица выглядывали сквозь проемы покрытия. Чья-то рука осенила крестным знамением тусклое воздушное пространство. Четыре лошади шли позади. Наконец проследовали две коровы, которых вел мальчишка в лохмотьях и с голыми ногами.
   – Вот мы и стали еще беднее! – вздохнула Мария.
   Ротик Сергея с одинаковыми интервалами издавал сосущий звук.
   – Не так быстро, обжора! – рассмеялась кормилица.
   В комнату вошел Седов. Он, видно, был доволен собой.
   – С этим покончено, – сказал он. – Меня обобрали, как я и предполагал. Но теперь по крайней мере путь свободен!
   Затем, увидев кормилицу, он покривился с отвращением, щелкнул пальцами, указав на дверь, и проворчал:
   – Я терпеть не могу, когда выставляют грудь напоказ!
   Испуганная кормилица пятясь вышла из комнаты. Он даже не взглянул на сына, которого она уносила. Глаза Марии потемнели от грусти. Она опустила голову. Седов повернулся к Софи и любезно сказал:
   – Как жаль, что ваш муж не приехал с вами!
   – Он в Санкт-Петербурге, – объяснила Софи.
   – Ах вот как! Когда он уехал?
   – В начале недели.
   – Значит, наши пути перекрестились без нашего ведома! В последнее время люди в России много ездят. Наш государь подает нам пример. Какое необыкновенное путешествие для главы государства! Проехать по всей стране в такое время года! Спуститься на Юг! Проводить смотры, парады!.. У царя железное здоровье! Николай Михайлович находится в столице, без сомнения, по делам?
   – Конечно, – ответила Софи.
   – Если он задержится еще на несколько дней, я буду иметь удовольствие встретиться там с ним. В Отрадное я вернусь не очень скоро. Моя жена, должно быть, рассказала вам о наших планах.
   – Да, – кивнула Софи.
   Она хотела на этом остановиться. Но вызывающее поведение зятя раздражало ее. Не подумав, она спросила:
   – Вы не испытываете угрызений совести, оставляя Марию одну с ребенком?
   – Она не будет одна! – ответил он. – Как только я уеду, ее семья станет ближе к ней. Разве я не прав, полагая, что она всегда сможет рассчитывать на вас в случае нужды?
   – Какую бы помощь я ни оказывала Мари, – возразила Софи, – я никогда не смогу заменить ей мужа! Она вышла замуж не для того, чтобы жить вдали от вас! И если родила вам ребенка, то не для того, чтобы растить его так, будто у него нет отца!
   Черты лица у Седова заострились. Глаза сузились от ненависти. Четким голосом он произнес:
   – Я не желал рождения этого ребенка!
   Мария закрыла лицо руками. Разрываясь между желанием утешить молодую женщину и осадить Седова, озадаченная Софи на секунду смолкла. Затем гнев одержал над ней верх. Она забыла о всякой осторожности.
   – Быть может, вы и брака вашего тоже не хотели? – сказала она.
   – Хотел, – ответил Седов. – Но я ошибся.
   – В чувствах или расчетах?
   – И в том, и в другом.
   Мария качнула головой, не размыкая пальцев, и простонала:
   – Замолчите!..
   Ни муж, ни невестка не услышали ее. Стоя друг против друга, они взглядом уничтожали противника.
   – То, что вы сейчас сказали, возмутительно! – пробормотала она.
   – Как будто вы об этом не догадывались! – воскликнул он, смеясь.
   И, вновь обретя маску ярости, продолжил:
   – Хватит притворяться! Наш союз, быть может, не удался. Но Мария и я пытаемся избежать самого худшего. Так не вмешивайтесь и не запутывайте все вашими советами. То, что здесь происходит, вас не касается!
   – Нет, касается. Хотите вы этого или нет, но вы всегда найдете меня рядом с Марией, я буду помогать ей, защищать от человека, который избегает ответственности и забывает о своем долге!
   При этих словах Седов вздохнул и встал, опершись спиной о дверь, будто для того, чтобы закрыть вход.
   – Не думаете ли вы, что вам следует лучше присматривать за собственным мужем, вместо того чтобы критиковать чужого? – спросил он.
   – Ваши инсинуации не трогают меня! – ответила Софи.
   – Потому что пока это всего лишь намеки! Подождите, я уточню…
   Мария издала отчаянный крик:
   – Владимир, умоляю тебя!
   Очевидно, она знала, какие откровения он собирался обнаружить. Эта мысль встревожила Софи. Отвращение охватило ее, будто она забрела в нечистое место. Взгляд ее остановился на золовке, сидевшей в слезах на краешке кровати, затем на двери, наполовину скрытой фигурой зятя в черных сапогах и красном жилете.
   – Позвольте мне выйти! – сказала она.
   – Неужели вы боитесь правды? – спросил Седов.
   – Какой правды? Что бы вы ни сказали, я вам не поверю!
   – Вот я и освободился от последних угрызений совести, – заявил он, склонившись перед Софи. – И тем не менее окажу вам еще одну услугу, порекомендовав сохранять бóльшую скромность, демонстрируя ваше семейное счастье. Ваше глупое тщеславие француженки больше не может обманываться. Слишком многим людям известно сегодня, что ваш муж не верен вам…
   Оскорбление задело Софи, как пощечина. Она вздрогнула и сжала зубы. Ее высокомерное молчание лишь распалило ярость Седова. Раздвоенная вена набухла под кожей лба. Он прорычал:
   – Вам это безразлично, быть может? Вы вообразили, что я выдумал эту историю из чувства мести?
   – Вы – низкое существо! – с придыханием произнесла Софи. – Мне жаль Мари, связавшую свою судьбу с таким человеком, как вы!
   – А вы радуетесь тому, что связали вашу судьбу с судьбой абсолютно честного человека, каковым и является Николай Михайлович? – надменно бросил он. – Тогда спросите у него из любопытства, что он делал с Дарьей Филипповной в так называемом китайском павильоне!
   – Владимир, ты не имеешь права! – выкрикнула Мария, бросившись на него. – Ради Бога! Умоляю тебя!..
   Она стучала своими слабенькими кулачками по груди мужа. Он грубо отстранил ее:
   – Оставь меня, дуреха!
   Мария упала в кресло и согнула спину. Софи пошла к двери твердой походкой. Перед ней расплывалось лицо Седова со ртом в центре, и он говорил, говорил:
   – Прекрасно! Дарья Филипповна Волкова! Это общеизвестно!.. А ее сын, сын Вася, – лучший друг Николая Михайловича!.. Вася узнал обо всем из анонимного письма!.. Какой позор!.. Он не мог этого вынести!.. Его мать! Его родная мать!.. Подумать только!.. Они дрались на дуэли… Теперь вы убедились?..
   Свернувшись в комок в своем кресле, Мария рыдала:
   – Не слушайте его, Софи! Он хочет причинить вам боль! Это неправда! Не может быть правдой!..
   – Как ты смеешь говорить, что это неправда? – заорал Седов.
   И ударил жену. Совершая это действие, он отошел от двери. Софи распахнула одну створку и бросилась вон. Седов не побежал за ней.
   Только в коляске она пришла в себя. Лошади мчались, разбрызгивая грязь из встречных луж. Николай и Дарья Филипповна! Подобный союз был настолько смешон, настолько чудовищен, что Софи отказывалась допустить такое. Это определенно клевета. Но в обвинениях Седова были пугающие подробности: китайский павильон, дуэль… Она вспомнила о визите к Дарье Филипповне в прошлом году, во время наводнения в Санкт-Петербурге. И, поразмыслив, засомневалась, ей показалось, что эта женщина была смущена и напугана во время ее приезда. В памяти возникли обрывки разговора. Она вновь увидела маленькую книжечку в зеленом кожаном переплете, лежавшую на столике: стихи Жуковского. Такой же томик, так же переплетенный, находился в библиотеке в Каштановке. Простое совпадение? Теперь ее поразило ужасное сомнение: не Николай ли преподнес этот сборник стихов Дарье Филипповне?
   Сразу по приезде Софи поспешила в кабинет. К счастью, свекра там не было. С бьющимся сердцем она обошла стол и встала перед книжным шкафом. Все творения русских поэтов были расставлены на одной полке. Между двумя переплетенными томиками – маленькая пустота, темная ячейка. Сборника стихов Жуковского не хватало в собрании. Софи почувствовала, как что-то оборвалось у нее внутри. Как мог Николай изменить ей с этой пожилой, рыхлой и тяжелой женщиной, матерью его лучшего друга? С каких пор жили они во лжи? Кому стало известно об этой связи? Достаточно было Софи вспомнить последний разговор с мужем, ласку Николая в момент отъезда, его наставления, улыбку, поцелуй, и дыхание у нее перехватило из-за нахлынувшего отвращения. Все воспоминания о супружеской жизни были отравлены. Ей хотелось немедленно забыть обо всем, отмыться с головы до ног. Однако ее смятение не имело ничего общего с низменными приступами ревности. Больше всего ее мучила не измена Николая, но характер лжи, которой он окружил свою интригу. Задетая больше со стороны самолюбия, нежели любви, она не могла смириться с мыслью, что так долго доверяла человеку, который смеялся над нею! Он оказался не лучше Седова! И вдруг Софи стала думать обо всех русских с одинаковой неприязнью. Невозможно полагаться на этих людей. Порвать с Николаем, сжечь все корабли, вернуться во Францию… Софи уже не размышляла, она размахивала топором. Затем успокоилась. Неужели она перевернет всю свою жизнь из-за какой-то переставленной в другое место, подаренной или потерянной книги? Нужны другие доказательства перед тем, как принять столь важное решение. И эта дуэль, о которой говорил Седов…
   Приближались шаги. Софи встала лицом к двери. Вошел Михаил Борисович.
   – Уже вернулись? – спросил он с притворным добродушием.
   Ему не нравилось, что сноха оставляет его на все послеобеденное время и ездит в Отрадное. Разбитая от усталости, она прислонилась к книжному шкафу. У нее больше не было иного друга, иной поддержки на свете, помимо этого человека с грубыми чертами лица и седеющими волосами. Софи сказала тихим голосом:
   – Отец, вы знаете, что Николай дрался на дуэли?
   Он застыл. Их разделял стол.
   – Да, – ответил он.
   И глаза его потухли, лицо отяжелело, будто под воздействием муки.
   – Я узнал об этом случайно, незадолго до его отъезда, – продолжал он. – Конечно, он заставил меня пообещать, что я не расскажу вам об этом деле. Но поскольку вы уже в курсе…
   – Он сказал вам, что Вася вызвал его?
   – Он говорил мне о ссоре за карточным столом…
   – И вы ему поверили?
   Михаил Борисович не ответил. Он наслаждался первыми признаками победы. Нет, он не попался на удочку. И все по той простой причине, что собрал самые точные сведения на обеде у губернатора. В тот момент, когда Николай воображал, что убедил его, изложив по-своему причины дуэли, он уже знал, в чем было дело! О! Какое редкое удовольствие притворяться доверчивым перед лицом плохого лжеца! Слушая сына и притворяясь, что верит ему, он осуждал его с холодной ненавистью и спокойным презрением. Со времени того разговора он хранил в душе единственную надежду, что Софи когда-нибудь узнает правду. Он даже размышлял, как подтолкнуть ее на этот путь. И вот она, кажется, узнала все, и ему не пришлось упрекать себя в болтливости. Определенно, Бог был на его стороне в этом деле!
   – Вы ничего не отвечаете! – продолжала Софи. – Вы боитесь причинить мне боль! Но если вы не поможете мне избавиться от сомнений, я вынуждена буду обратиться к кому-то другому. Этого вы хотите?
   – Нет! – воскликнул он.
   – Тогда говорите со мной откровенно. Вася из-за матери потребовал удовлетворения с помощью оружия? Николай был…
   Она искала слова и, покраснев от стыда, закончила:
   – Николай был любовником этой женщины?
   Взрыв радости потряс голову Михаила Борисовича. «На этот раз все действительно кончено между ними!» – подумал он. И тем не менее сумел сохранить печаль на лице. Губы его, как бы сожалея, произнесли:
   – Я не могу этого отрицать, Софи.
   Она ждала такого ответа и все же растерялась. Ее поражение представилось Софи бесспорным и ослепило. Ноги у нее подкосились, Софи добрела до кресла, села и сжала плечи. Михаил Борисович пришел в восторг, увидев, как она красива в такой беспомощной позе. Он подумал о раненой птице, о задыхающейся козочке. Как мог Николай предпочесть толстую Дарью Филипповну этой молодой женщине, каждым движением подчеркивающей изящество своего тела, утонченность черт, жар души?
   – Мой сын, – сказал он, – негодяй! Он никогда не будет взрослым! Навсегда останется безмозглым, легкомысленным, кривляющимся, бесполезным мальчишкой!.. Он не заслуживает такой несравненной женщины, как вы! Я презираю его за нанесенное вам оскорбление! Я бы отдал жизнь, чтобы искупить его ошибки! О Господи, если бы вы знали, что я испытываю в эту минуту!..
   Склонившись над Софи, он смотрел ей в глаза таким умоляющим взглядом, что она была смущена. Какая разница между отцом и сыном! Разницы поколений недостаточно, чтобы объяснить, почему один из этих мужчин был образцом неверности, тогда как другой обладал таким благородством, постоянством и силой воли. Если к мужу Софи в основном относилась как старшая снисходительная сестра, при Михаиле Борисовиче она не могла забыть, что была прежде всего женщиной. Он поддерживал в ней ощущение, что она изящна и неповторима, изощрялся, убеждал Софи, что она центр мира, молодая женщина чувствовала себя растоптанной, униженной, потерянной, а он воздавал ей должное, восхищаясь.
   – Все это ужасно! – вздохнула Софи. – Я сержусь на себя за легкомыслие, за свою неосмотрительность…
   – Не говорите так! – перебил ее он. – Вы лишь усугубите свою боль!
   Софи вскинула подбородок:
   – У меня нет боли! Я испытываю отвращение!
   Он схватил ее за руку. Она вздрогнула, и по жилам у нее расплылось тепло. Такая нежность, излившаяся на нее после пережитого стыда, вызывала желание плакать.
   – Поверьте мне, – сказал Михаил Борисович, – ваш истинный смысл существования – здесь, посреди этой деревни, которую вы любите, в этом доме, который принадлежит вам. Отъезд Николая – хорошая вещь. Он увез с собою всю свою грязь, всю ложь! Чистое место! Мы не нуждаемся в нем, чтобы быть счастливыми!..
   Он испугался, что зашел слишком далеко, и бросил беспокойный взгляд на сноху. Она, казалось, совсем ослабела. Да слышала ли она то, что он говорил? Дождливые сумерки окутывали кабинет. Михаил Борисович не осмеливался зажечь лампу. Отпустив руку Софи, он сел рядом с нею на стул и смиренно продолжил:
   – Софи, Софи, вы меня понимаете, вы думаете так же, как я?
   Она наклонила голову, не отвечая.
   – Вы не сердитесь на меня за то зло, которое причинил вам мой сын?
   Она отрицательно покачала головой.
   – Вы останетесь здесь, что бы ни случилось?
   – Да, – сказала она.
   Софи встала и слабо добавила:
   – Извините меня, батюшка, я поднимусь в свою комнату, мне нужно побыть одной.
   Он проводил ее до двери, ступая совсем рядом, чтобы как можно дольше находиться в ее тепле. Затем, вернувшись в кабинет, сел в кресло, откуда она только что встала. И там сверхчеловеческое торжество охватило его, хотя одновременно нарастал страх по поводу того, что случится дальше.

0

47


13

   Николай и Костя молча заканчивали обед в большой столовой, стены которой были обтянуты темной кожей. Двое слуг суетились вокруг них под присмотром Платона. Присутствие этих угодливых холопов раздражало Николая. Он жил у своего друга, ел всегда вместе с ним, но не обрел той беззаботности, которую ощущал во время предыдущего приезда. Несомненно это было связано с тем, что он беспокоился о жене! Уже было 27 ноября, а он так и не получил ответа на три письма, посланных Софи. Сегодня вечером он напишет ей опять. По совести, Николай задавался вопросом, зачем приехал в Санкт-Петербург. Напрасно он искал Седова по всему городу. Даже предположив, что повстречает этого человека, как он сможет доказать, что анонимное письмо действительно написано его рукой? На каком основании он бросил бы ему вызов, не спровоцировав нового скандала? Благоразумие требовало от него на время отказаться от расправы. С другой стороны, у Николая не возникло никакого желания вновь увидеть милую полячку. Он даже не заглянул в свой прежний дом. Дуэль закалила его душу, сделала серьезным. Он хотел посвятить себя целиком политике. Но политика, казалось, дремала. Отъезд императора в южные провинции для проведения смотров создал в Санкт-Петербурге нечто вроде перемирия между властью и заговорщиками. Наступила передышка. В России больше не было столицы. По некоторым неподтвержденным слухам, царь простудился и отдыхал в Таганроге. Императрица ухаживала за ним с необыкновенным вниманием. Князь Трубецкой привез эти новости из дворца четыре дня назад. Заговорщики не придали им никакого значения. Крепкий организм Александра очень скоро справится с болезнью.
   Остатки фаршированного бекаса с орехами на тарелке перед Николаем были заменены фруктовым мармеладом под сметанным соусом. В его бокал налили вина – малаги. Он выпил глоток и вздохнул:
   – Я здесь уже три недели! И каков результат, Боже мой?
   Слуги, подав десерт, удалились за дверь. Остался один Платон, человек, пользовавшийся доверием.
   – Надеюсь, ты как-никак предполагал, что Рылеев устроит революцию сразу после твоего приезда, лишь бы доставить тебе удовольствие! – сказал Костя.
   – Нет, – согласился Николай. – Но, судя по твоим письмам, я все же ожидал, что наше общество бурлит, активно готовит войска к бою, раскинув сеть во всех казармах, всех административных частях… Однако ничего не изменилось со времени моего последнего приезда. Вы по-прежнему обсуждаете, какую конституцию следует выбрать для России и на каких условиях мы можем объединиться с Пестелем и южными заговорщиками. Уверяю тебя, ваша инертность обескураживает!
   – Если бы ты прожил с нами весь год, – перебил его Костя, – ты лучше бы понял, какие трудности ожидают наше предприятие и что их можно избежать, лишь действуя медленно.
   – Может быть! В любом случае, я решил уехать послезавтра.
   Костя уронил вилку. Пристально глядя на Николая, нахмурив брови, он сказал:
   – Уже? Ты ведь хотел остаться до 15 декабря!
   – Я поразмыслил обо всем: это невозможно.
   – Почему?
   – Жена не поняла бы меня.
   – Да что ты! Я уверен, она поймет! Она же знает, зачем ты находишься в Санкт-Петербурге! И одобряет тебя! Во всяком случае, до сих пор не проявляла нетерпения…
   Николай в глубине души признал, что Костя прав. И эта мысль огорчила его. Он хотел бы, чтобы свобода, которой он сейчас пользовался, не обернулась для него охлаждением со стороны Софи. Как живет она в его отсутствие? А если супружеские отношения, обросшие тысячами привычек, тысячью разочарований, покрылись плесенью, побеждающей их любовь? Быть может, он сейчас теряет свою супругу? А вдруг она уже не будет рада снова увидеть его? Он испугался и посмотрел на своего друга так странно, что тот спросил:
   – Что с тобой?
   – Ничего, – ответил он, – я размышлял о моем возвращении. Надо заказать лошадей на почтовой станции.
   Он приехал в Псков в наемной карете, без слуг.
   – Друзья будут огорчены! – заметил Костя. – Побудь с нами еще неделю…
   – Нет!
   – Ты упрям, как осел! Неужели так влюблен в свою жену, что не можешь подождать?
   Николай засмеялся, но невесело, и пробормотал: «Кажется, да!», и согласился выкурить маленькую сигару. Они вышли в гостиную. Поджав длинные ноги на груде турецких подушек, Костя, вытянув нос, взъерошив волосы, еще раз попытался переубедить друга:
   – Предупреждаю тебя: чем сильнее ты заставишь ее скучать, тем радостнее будет ваша встреча. Торопя события, ты лишаешь себя возможности еще ближе привлечь ее!
   – Ты рассуждаешь, как холостяк! – буркнул Николай.
   – Почему же! Разве у супруги не то же восприятие любви, что у других женщин?
   Николай зевнул, стряхнул пепел с кончика сигары в медную плошку и сказал:
   – Любовника и любовницу связывает только любовь, а в жизни супружеской пары существует также дружба, взаимное доверие, уважение… Например, Софи и я…
   Он не закончил фразы. В коридоре послышались торопливые шаги. Раздался лепет Платона:
   – Подождите! Подождите хотя бы, пока я доложу о вас!..
   Дверь открылась. На пороге появился Степан Покровский. Его румяное лицо побелело от мороза. Из-под очков блеснул полный трагизма взгляд. Он передохнул и произнес:
   – Государь скончался!
   Николай задрожал. Внешний мир померк, как и его собственные мысли. Вскочив на ноги, Костя спросил:
   – Ты уверен?
   – Абсолютно! – подтвердил Степан Покровский. – Новость только что обнародована! Он умер от лихорадки 19 ноября в Таганроге. Уже восемь дней Россия без царя! И никто об этом ничего не знал!..
   Голова Николая склонилась на грудь. Умер победитель Наполеона! – подумал он. Умер полубог, который провел парад своих войск в Париже, на Елисейских полях! Он мысленно представил себе царя: в парадном мундире, грудь колесом, эполеты блещут, в треуголке, украшенной петушиными перьями и затеняющей его мраморное лицо; это воспоминание взволновало его, потому что напомнило о молодости. Как бы строго он ни осуждал Александра в последние годы его правления, он ничего не мог поделать с тем, что большая часть его души скорбила по поводу этой кончины, как будто перевернулась страница его собственной жизни.
   – Кто наследует ему? – спросил он. – Его брат Константин, этот своенравный и невежественный зверь, которого поляки едва терпят как наместника?
   – Ничего еще не решено, – ответил Степан Покровский. – Во дворце действительно все приносят присягу Константину. Но он находится в Варшаве. Неизвестно, примет ли он венец. Некоторые люди заявляют, что по завещанию почившего императора законным наследником будет великий князь Николай Павлович.
   – Что?! – воскликнул Николай. – Но это же невозможно! Значит, очередность наследования будет нарушена?
   – Может быть! Я надеюсь на это и опасаюсь одновременно!
   – Какая путаница! – заметил Костя.
   – Во всяком случае, – сказал Степан Покровский, – развитие событий может заставить нас принять главное решение. Рылеев ждет всех нас в восемь часов сегодня вечером. Вы придете?
   – Конечно! – ответил Николай.
   И он с леденящей ясностью понял, что уже не имеет права покинуть своих товарищей.
* * *
   Приехав к Рылееву к восьми часам вечера, Николай и Костя обнаружили, что дом полон народу. На всех лицах запечатлелась значимость события. На пороге столовой Николай столкнулся с Васей Волковым. Здесь они впервые встретились после дуэли. Но нынешние обстоятельства были очень серьезны, и, вместо того чтобы повернуться спиной друг к другу, они обменялись благожелательным взглядом. Этот дружеский знак удивил Николая, и он покраснел от удовольствия. Но прежде чем успел произнести хоть слово, Вася Волков отошел от него. Еще погруженный в свои мысли, Николай увидел Рылеева, который сидел за круглым столом в группе офицеров. Он был бледен, лохмат, галстук плохо завязан, и что-то нервно обсуждал с двумя братьями – Николаем и Александром Бестужевыми. Вдруг он поднялся и уставился на дверь.
   Высокий, худой, с очень длинным носом полковник гвардии вразвалку вошел в комнату. Кульмский железный крест покачивался на его впалой груди. На лице полковника, попорченном оспой, запечатлелось похоронное достоинство. Это был князь Трубецкой, один из главарей заговорщиков. Он приехал из дворца со свежими новостями. Все замолчали, чтобы выслушать его.
   – Друзья мои, – начал он, – то, что я увидел при дворе, оставило у меня ощущение глубокого, непоправимого замешательства. Императорская фамилия находилась в дворцовой часовне и молилась за выздоровление Александра, когда пришло сообщение о его кончине. Императрица-мать упала в обморок, а Великий князь Николай со стремительностью, которая вам известна, тут же присягнул своему старшему брату Константину. Он потребовал той же присяги от нескольких присутствующих лиц и внутренней дворцовой гвардии.
   – Из какого полка были гвардейцы? – спросил Рылеев.
   – Преображенского.
   – Они никак не противились присяге?
   – Да! Некоторые из них говорили, что их даже не оповестили о болезни императора и что, быть может, весть о кончине – ложная. Понадобилось личное вмешательство Великого князя, чтобы убедить их. Я наблюдал эту сцену собственными глазами. После этого Николай Павлович тут же послал приказы в гарнизон и поздравительное письмо Великому князю Константину в Варшаву с выражением покорности. Когда императрица-мать пришла в себя, по свидетельству очевидцев, она воскликнула: «Николай, что вы наделали? Разве вы не знаете, что существует другой документ, назначающий наследником вас!» А он якобы ответил: «Если такой документ и существует, то мне он неизвестен, и никто в моем окружении о нем не знает. Пока не доказано обратное, мой старший брат должен наследовать Александру. Так будь что будет!» Его приближенные потрясены. По общему мнению, Константин не захочет принять престол. В этом случае нас ожидают времена междуцарствия…
   – Идеальные условия для революции! – заметил Степан Покровский.
   Взгляды обратились к Рылееву, который снова сел и задумчиво разглядывал свои руки.
   – Нужно еще иметь силы, чтобы сделать это! – сказал он.
   Николай Бестужев в мундире морского офицера выпрямился во весь рост:
   – Не хочешь ли ты сказать, что мы не готовы?
   Поскольку Рылеев молчал, он продолжил:
   – Я слышал, как ты всегда утверждал, что смерть императора послужит сигналом к восстанию. И вот тебе преподносят эту новость на серебряном блюде! К тому же тебе сообщают, что наследник еще не назначен! И вместо того, чтобы радоваться этому, ты подавлен, растерян, не знаешь, что предпринять!..
   Александр Бестужев, штабс-капитан, редактор и издатель альманаха «Полярная звезда», поддержал брата:
   – Он прав! Объяснись же, прошу тебя! Неужели ты нас обманывал, рассказывая о мощи нашей организации?
   – Я сам обманывался! – вздохнул Рылеев. – Когда рассуждаешь впустую, все кажется возможным. Но при столкновении с реальными событиями миражи рассеиваются. У нас нет плана борьбы, нет надежных войск, наши обязанности, и у одних, и у других, нечетко определены. Действовать в подобных условиях было бы безумием!..
   Он уткнулся лбом в ладони. Плечи его согнулись.
   – Я у всех вас прошу прощения, – добавил он глухим голосом.
   – Вам надо просить у нас прощения! – воскликнул Николай, потрясенный видом этого замечательного человека, согнувшегося под тяжестью угрызений совести. – Главное – согласовать наши усилия с возможностями, которыми мы располагаем. Даже незначительное, даже ограниченное наше вмешательство может положительно повлиять на ход вещей…
   Посреди своей речи он вдруг осознал, что не предлагает никакого конкретного решения, а роняет слова лишь ради удовольствия услышать, как говорит. Именно в этой слабости он любил упрекнуть своих друзей. Николай приуныл. Но Степан Покровский разделил его воодушевление:
   – То, что ты говоришь, абсолютно верно. Во всяком случае, наше дело на один шаг продвинулось вперед. Константина любит гвардия. Между собой они говорят, что Константин в Варшаве платит своим людям серебром. Нельзя ли использовать эти настроения в наших целях?
   – Как? – спросил Рылеев.
   Молодой князь Оболенский, какое-то время кусавший ногти, проверещал петушиным голосом:
   – Я разговаривал с кавалергардами, пытался узнать, сможем ли мы рассчитывать на их полк в случае революции: они все назвали меня сумасшедшим!
   При слове «революция» князь Трубецкой скорчил кислую мину. Его длинный нос заострился. Худосочные пальцы застучали по краю стола.
   – Выбирайте выражение! – строго сказал он. – Мы здесь занимаемся военным переворотом, а не революцией! Дисциплина прежде всего! Все должно происходить как на параде!
   – Для этого требуется, чтобы в наших рядах было в десять раз больше офицеров, – пробормотал Рылеев.
   – Попробуем найти их! – сказал Николай. – Еще есть время!..
   – Было бы хорошо, – продолжил князь Трубецкой, – если бы после одновременного отказа Великих князей Константина и Николая вдова почившего императора императрица Елизавета взошла на престол. Мне кажется, ее можно было бы убедить принять конституцию.
   – Князь, – вмешался Рылеев, – вы принимаете свои мечты за реальность. Вы же не хуже меня знаете, что нет никакой надежды на то, что императрица станет наследницей супруга!
   – При таких условиях наше дело представляется мне довольно безнадежным, – ответил князь. – Я до смерти хочу спать. Желаю всем доброй ночи! Завтра увидимся снова. Может быть, тогда появится что-то новое.
   Его отъезд охладил присутствующих. Разговор продолжился, но вяло. Рылеев, усевшись на стул, не проявлял больше интереса к обсуждению. Николаю хотелось переброситься словами с Васей, но тот скоро ушел. Другие заговорщики последовали за ним. В столовой осталось не больше пятнадцати человек, и в этот момент братья Бестужевы предложили составить воззвания и тайком разбросать их в казармах. Неожиданно оживившийся Рылеев признал, что идея великолепна. Он раздал бумагу, перья. Офицеры и гражданские лица сели вокруг стола, чтобы выполнить одинаковое задание. Тяжелая лампа, подвешенная к потолку на цепях, освещала их прилежные головы. Стали обсуждать текст. Первую фразу одобрили все: «Солдаты, вас обманывают!» Далее начались разногласия. Вдруг Николая осенило:
   – Мы пишем воззвания для солдат, тогда как большинство из них неграмотно! – сказал он. – Это глупо! Если мы хотим, чтобы нас услышали в армии, нам надо обращаться к людям живым голосом!
   – Вы абсолютно правы! – согласился Рылеев.
   Николай расцвел от гордости. Наконец-то он почувствовал себя значительным, необходимым! О нет! Сейчас не время возвращаться в Каштановку! Софи и сама отсоветовала бы ему ехать, если бы присутствовала на этом собрании!
   – Да-да! – сказал Александр Бестужев. – Мы должны выйти на улицу, останавливать солдат, возвращающихся после увольнительной в казармы, заговаривать с часовыми…
   – Или можно было бы сказать, например, – продолжил его брат, – что царь обещал дать мужикам свободу и сократить срок военной службы до пятнадцати лет, но что новое правительство хочет уничтожить манифест!
   – Расскажем им что угодно, но давайте разбередим их, избавим от апатии, подготовим, на всякий случай, к тому, чтобы они взялись за оружие и выступили против будущего императора! – сказал Рылеев. – Разумеется, они охотнее станут слушать человека в офицерском мундире. Оболенский, ты великолепен в форме поручика гвардии, это подходящий способ!
   – Не хотите ли составить мне компанию? – спросил Николая Александр Бестужев, поклонившись ему, будто приглашал даму на танец.
   Они расхохотались. Костя Ладомиров присоединился к Николаю Бестужеву, Степан Покровский – к юному корнету, новому члену братства… Выйдя на улицу, каждая группа пошла в разных направлениях.
   Ночь была светлая. Ледяной ветер дул с севера. Александр Бестужев повел Николая по большой Морской к казарме конногвардейцев. Было одиннадцать часов вечера. В большинстве домов за окнами уже не горел свет, двери заперли. Время от времени раздавался стук башмаков по сухой мостовой. Проезжала коляска с лакированными дверями, горящими серебряными факелами, лошадьми с шелковыми накидками и с бородатым кучером, вырисовывающимся наподобие китайской тени. Прохожие попадались редко. Николай уж и не надеялся встретить солдат, как вдруг Александр Бестужев показал на одного из них, идущего им навстречу.
   – У него, должно быть, увольнение до полуночи, – предположил он.
   Увидев офицера, солдат встал по стойке «смирно» у стены и снял кивер.
   – Ничего не бойся, любезный! – сказал ему Александр Бестужев. – Мне надо задать тебе один вопрос. Ты слышал о завещании, которое наш возлюбленный император составил перед смертью? Завещании, написанном золотыми буквами…
   Рыжий солдат, с расплющенным носом и бледными зрачками, засопел и хриплым басовитым голосом ответил:
   – Нет, Ваше Благородие.
   – Ну так вот! Такой документ существует! В нем обещана отмена крепостного права, увеличение денежного содержания, уменьшение срока службы в армии! Но враги народа не хотят, чтобы это стало известно…
   В то время как он разглагольствовал с пафосом, ветер трепал его султан. Плащ, соскользнув, обнажил блестящий эполет и белую аксельбантовую ленту адъютанта. Ужас отобразился на лице солдата. Конечно, он никак не мог предполагать, что офицер позволит себе держать столь безрассудные речи в его присутствии. За это могут сослать в Сибирь и того, кто говорил, и того, кто слушал!
   – Тебя это удивило, не так ли? – спросил Николай. – Ты расскажешь об этом своим товарищам?
   – Никогда! – пробормотал солдат. – Обещаю вам, что никогда не стану повторять такое!
   – Ну, дурак ты эдакий! – закричал Александр Бестужев. – Надо, чтобы ты рассказывал! Я прошу тебя, приказываю тебе рассказывать!
   – Рад служить Вашему Благородию!
   – Если многие из вас узнают, что такое завещание существует и вы потребуете исполнить его, новый царь будет вынужден дать вам все, чего вы хотите!
   – Мы не хотим ничего, кроме блага нашему отечеству, Ваше Благородие!
   – В этом-то и состоит благо отечества!
   – В чем в этом, Ваше Благородие?
   – В свободе!
   – Бейте меня, убейте, Ваше Благородие, но я не виновен в свободе! – пробормотал солдат.
   И вдруг он задрожал, спрятал голову в плечи и бросился бежать.
   – Эй! Вернись! – крикнул Александр Бестужев. – Тебе не хотят зла! Вернись!
   Беглец исчез за поворотом улицы. Эхо его галопа затерялось в ночи.
   – Если все они так ограниченны, – заметил Николай, – наша задача не так проста.
   Они сделали еще несколько шагов среди темных камней, срезанных с правого угла. Ветер свистел, завывал и бросал в лицо Николаю белую, колючую пыль. Время от времени он потирал нос, уши, чтобы они не отмерзли. Дыхание изо рта дымилось.
   – Внимание! – прошептал Александр Бестужев. – Вот те, кого мы ищем!
   Двое крепких парней спешили к казарме. Их сапоги стучали по мостовой в согласованном бравом ритме. Фонарь, висевший на столбе в белую и черную полоски, на секунду осветил их лица. Одному, должно быть, было лет около тридцати, другому – едва двадцать. Они были похожи на переодетых крестьян. Александр Бестужев и Николай вышли из тени. Солдаты застыли на месте, и теперь их лица абсолютно ничего не выражали. Ответив на приветствие, Александр Бестужев спросил, слышали ли они о завещании императора. К его великому удивлению, старший из солдат ответил:
   – Да, Ваше Благородие.
   – И что о нем говорят в казарме?
   – Я не могу этого повторить, Ваше Благородие.
   – Почему?
   – Вы прикажете провести меня сквозь строй!
   – Я не только не допущу, чтобы тебя наказали шпицрутенами, но еще похвалю и дам тебе три рубля! – сказал Александр Бестужев.
   – Три рубля?
   – Ну да! – подхватил Николай. – Мы – ваши друзья. И хотим помочь вам получить то, что почивший царь пообещал в своем манифесте.
   – Этого не может быть! – пробормотал молоденький солдат. – Ты слышишь, Никанор?
   Никанор покачал головой. Его светлые брови нахмурились под козырьком кивера. Он задумался на секунду и пробормотал:
   – Говорят, в завещании царя указано, что всех плохих богачей повесят, что откроют все казармы, все тюрьмы, что землю раздадут мужикам и что творить суд будут бедняки!
   Николай и Александр Бестужев обменялись удивленным взглядом: Никанор слишком далеко зашел в своих мечтах. Ни одна революция никогда не принесла бы того, на что он надеялся! Надо ли было переубеждать его, рискуя разочаровать, или использовать его восторг, позволив и дальше ошибаться?
   – Примерно так, – сказал Николай. – Перед смертью царь пожелал искупить свои грехи, подарив свободу и благополучие народу, который столько страдал по его вине. Однако плохие советники завладели документом. Они хотят уничтожить его. Но армия не допустит этого.
   – Армия? – спросил Никанор.
   – Да, ты и твои товарищи, которым ты расскажешь то, что услышал от нас!
   – А офицеры? Они будут с нами?
   – Одни – с вами. Другие – против вас…
   – А как в нашем полку, к примеру?..
   – Будьте спокойны! Ваши командиры поведут вас туда, куда надо! – ответил Александр Бестужев.
   – Когда это произойдет?
   – Скоро! Очень скоро! – бодро заявил Николай.
   Он сознавал, насколько ребяческими и непродуманными были их действия. Конечно, необходимые для революции армейские части Николай с Бестужевым не соберут, останавливая случайных солдат на улице. Но как бы то ни было, другого способа обратиться к этим людям и завоевать их доверие не существовало!
   – Да услышит вас Господь, Ваше Благородие! – сказал молоденький солдат.
   – Я рассчитываю на то, что вы распространите добрую весть!
   Глуповатая улыбка обнажила крепкие и белые зубы Никанора:
   – Можете рассчитывать, Ваше Благородие. С завтрашнего дня мы начнем везде рассказывать, что господ будут вешать!
   Александр Бестужев закашлялся с раздражением, достал три рубля из кармана и вручил их Никанору. Двое солдат щелкнули каблуками, отдали честь, повернулись и, как автоматы, пошли дальше.
   – Они, дураки, ничего не поняли! – вздохнул Александр Бестужев.
   – Быть может, ничего не поняли мы? – усомнился Николай.
   И они уже были готовы окликнуть других солдат, чьи шаги приближались во мраке ночи.

0

48

14
   Письмо было датировано 28 ноября, «на рассвете». Софи перечитала несколько фраз из него: «Почему ты не сообщаешь мне никаких новостей? Ты не больна? Я терзаюсь беспокойством, как ты там. Пришли мне ответ с обратной почтой, умоляю тебя!.. Кончина царя, о которой я узнал вчера, вынуждает меня задержаться здесь еще на некоторое время. Друзья рассчитывают на меня. Я не могу их покинуть… О Софи, если бы ты знала, как опьяняет ощущение, что ты после стольких лет бездействия снова нужен!.. Я возвращаюсь с ночной прогулки по городу. Говорил с солдатами. Эти простые, грубые люди понимают нас… Кстати, три-четыре дня назад я видел Никиту. Он навещал старика Платона, который стал его наставником во всех делах. Санкт-Петербург пошел на пользу твоему подопечному. На мой взгляд, он теперь выглядит не совсем по-деревенски. Поначалу он работал у торговца кожами. А теперь служит в лавке по продаже тканей. Болтая с ним, я припомнил Каштановку, и это усилило мою тоску. Я был бы предельно счастлив, если бы ты была здесь со мной. Как вспомню твое милое лицо, мне не хватает воздуха, сердце разрывается и хочется сжать тебя в объятиях! Совершенно необходимо, чтобы ты приехала ко мне. Отец чувствует себя достаточно хорошо, значит, ты можешь оставить его без опасений…»
   Она подняла глаза и посмотрела на окно гостиной, по которому хлестал сильный дождь со снегом. Эти любовные уверения очень мало трогали ее, как будто письмо предназначалось другой. Она чувствовала, что окончательно освободилась от Николая, забыв и о его достоинствах, и о недостатках. Поскольку он требовал ответа, она напишет ему, что ему незачем больше искать встреч с нею. Ему остается только поселиться в Санкт-Петербурге, тогда как она сама останется в деревне. В глазах света они будут представлять собой разъехавшуюся супружескую пару, каковых очень много. Позже она, быть может, вернется во Францию. В любом случае, Софи не бросит никакого упрека в адрес мужа. Зачем? Он бы не понял, почему ее оскорбила такая малость. Безвольное, легкомысленное, непостоянное существо – вот за кого она вышла замуж и от кого должна сейчас избавиться. Она рассчитывала на свекра, который мог защитить ее от возможных выпадов Николая. Михаил Борисович проявлял такую заботу о чести и спокойствии снохи, что рядом с ним она ощущала себя в безопасности, как в крепости. Ей нравилось их уединение в Каштановке, неяркая и уютная жизнь, которую поверхностный наблюдатель счел бы тоскливой; Софи полюбила эти невеселые края с нежными красками, полюбила простых людей, бывших у нее в услужении. Впрочем, ее супружеская жизнь закончилась. Она не могла представить себе, что увлечется другим мужчиной. И после десяти лет брака знала, что детей у нее не будет. Какой обрыв в нити ее жизни! Ребенок с жадным ротиком, удивленным взглядом, неловкими и мягкими ручонками! Она снова задумалась об этом, разволновалась, стала терзаться. Чувство неудовлетворенности, вызванное несовершенством собственной плоти, иногда охватывало ее с неистовой силой. После ссоры с Седовым она больше не ездила в Отрадное. А он, наверное, уже снова уехал. Как только она узнает об этом наверняка, то поедет повидать Мари и маленького Сережу.
   Письмо Николая трепетало между пальцев. Она сложила его и сунула за корсаж. Тяжелые шаги вернули ей улыбку на губах. Михаил Борисович вошел в гостиную, он выглядел усталым и заспанным. Узнав несколько дней назад о кончине царя, он очень расстроился. Не говоря ни слова, он протянул Софи газету. Траурной линией была очерчена первая страница «Русского инвалида». Под рамкой с изображением двуглавого орла Софи прочитала:
   «Воскресенье, 29 ноября 1825. – Гонец, прибывший из Таганрога 27-го числа сего месяца, доставил печальную новость о кончине Его Величества Императора Александра. Узнав об этом неожиданном трауре, высокопоставленные члены императорской фамилии, Государственный Совет, министры собрались в Зимнем дворце. Первым, Его Величество Великий Князь Николай Павлович, вслед за ним все находившиеся там государственные чиновники, а также все полки императорской гвардии принесли присягу верности и повиновения Его Величеству Императору Константину I».
   – Итак, – сказал Михаил Борисович, – у нас начинается новое правление. За мою долгую жизнь это будет уже четвертый император, которого мне придется узнать: Екатерина Великая, Павел I, Александр I, а теперь Константин… Вы, должно быть, воспринимаете меня как исторический памятник!
   – Ни в коей мере, – возразила она. – Я даже нахожу вас удивительно молодым. Еще утро, а он уже одет с ног до головы! Вы собираетесь выезжать?
   – Да, – ответил он, – мне надо побывать в Пскове. В соборе будут служить панихиду по императору. Губернатор просил всех именитых граждан присутствовать на ней. Я пообедаю в городе. Вернусь, может быть, поздно. А что будете делать вы в мое отсутствие?
   – Поеду в Черняково, потом в Крапиново…
   – Опять навещаете больных крестьян?
   – Не упрекайте меня в этом, я нахожу удовольствие в этих поездках и, в каком-то смысле, оправдание моего здесь пребывания.
   – Вашего пребывания… О, ваше пребывание не требует таких оправданий!.. О нет, Софи!..
   Он больше ничего не сказал, но его взгляд был полон нежности. Она смутилась, будто он выбрал ее из сотен ей подобных. Вздохнув, Софи различила хруст письма Николая у своей груди. Уголок листка царапал ей кожу. Она поднесла к нему руку.
   – Вы не получили по почте известий из Санкт-Петербурга? – спросил Михаил Борисович, заметив ее жест.
   – Получила.
   – И что вы собираетесь делать?
   – Останусь здесь при условии, что Николай сюда не вернется, – произнесла она четким голосом.
   С восхищением глядя на Софи, Михаил Борисович подумал, что она для него уже не та женщина, которой он отдавал предпочтение, которую выбрал, женщина, отличная от всех; нет, она стала частью его души, его тепла настолько, что он уже не представлял себе жизни без нее, так же как не верил в существование каких-то чувств после смерти. Медленно подчеркивая суровый смысл каждого слова, он произнес:
   – Не беспокойтесь, он не переступит порога этого дома. Я извещу его об этом немедленно.
   – Лучше я напишу ему сама, – возразила она.
   – Как вам угодно, Софи. Но не медлите. Ради вашего покоя, вашего счастья, которыми я так дорожу!..
   Он поцеловал ей руку. Всякий раз, когда он склонял перед нею свою седую тяжелую голову, она ощущала, что это верный человек. Явился Федька и сообщил барину, что коляска готова. Михаил Борисович выпрямился. Высокий и сильный, с густыми волосами, ярким цветом лица, фигурой, затянутой в черный сюртук с бархатным воротничком, он, казалось, ждал комплимента.
   – Вы великолепны! – с восхищением произнесла Софи.
   Михаил Борисович выслушал эти слова с серьезным видом, что удивило Софи. Неужели он воспринимает все, что она говорит, буквально? Федька открыл большой зонтик, чтобы поберечь хозяина, пока он будет садиться в коляску. Экипаж двинулся в путь в потоке воды и снега, падающих с неба блестящими струями.
   Софи обедала наедине с месье Лезюром, который на протяжении всего застолья расхваливал ей преимущества французской кухни в сравнении с русской. Он так раздражал Софи, что она вышла из-за стола, не притронувшись к десерту. Ей надо было срочно съездить в Черняково, где, по слухам, умирала жена старосты. Не дожидаясь, когда подадут коляску, она пошла на конюшню и встала у порога. Дождь и снег прекратились. Куры с кудахтаньем отбежали от кучки теплого навоза. Белая кобыла, уже облаченная в сбрую, кружилась на месте, стучала копытами по камням водосточного желоба и вся содрогнулась, выскочив на свежий воздух. Конюх подтолкнул ее к оглоблям упряжки, крича на собак, которые бегали вокруг, тявкали, мешая ему заниматься делом. Василиса принесла из кладовки груду старой одежды, которую приготовила по приказу барыни, и сунула все это под лавку. Софи положила в эту связку три шерстяных покрывала и коробку с лекарствами.
   – Вы так хорошо будете лечить мужиков, барыня, – сказала Василиса, – что они не станут умирать. Постареют. И что тогда с ними делать, никто не знает!
   Толстая, беззубая и спокойная, она смеялась, не сознавая своей жестокости. Мальчик Гришка залез на место возницы. Его голые ноги утопали в огромных валенках. Круглая шапка доходила до бровей. Он был, видимо, очень горд, что повезет барыню. «Все здесь любят меня! – подумала Софи. – Я действительно дома!» Василиса помогла ей сесть, укутала колени барыни овечьей дохой, перекрестила ее и сказала:
   – Не гони, Гришка!
   Гришка щелкнул языком, и коляска, содрогнувшись, тронулась. Снег не задержался. Под колесами с хлюпающим звуком расступалась земля. По обеим сторонам дороги сверкали колдобины, полные воды. С высоких черных елей, протянувших ветки к затянутому тучами небу, стекала вода. В туманном воздухе клубились пары, распространяемые дыханием Гришки и кобылы.
   Когда коляска достигла конца аллеи, Софи увидела всадника, ехавшего навстречу. Она узнала крестьянина из Отрадного (одного из немногих, не проданных Седовым), сидевшего верхом на рабочей лошади. Софи тут же решила, что он привез ей приглашение от Марии, и порадовалась этому. Подъехав к коляске, мужик снял шапку. Обнажился чистый и бледный лоб, венчающий обожженное солнцем и заляпанное грязью лицо.
   – У меня письмо для вас, барыня, – сказал он запыхавшимся голосом.
   И протянул конверт Софи. Она распечатала его, прочитала первые строки, и ужасная тревога охватила ее:
   «Когда вы прочтете это письмо, меня уже не будет в живых. Господь, видевший, какого стыда я натерпелась с тех пор, как вышла замуж, простит меня, надеюсь, за то, что я свела счеты с жизнью. Это было необходимо для спокойствия всех нас. Мой муж – презренное существо, холодное, расчетливое и злое чудовище. Даже перед кончиной я не могу простить ему зло, которое он вам причинил. Это он, я теперь знаю, написал то анонимное письмо Васе Волкову. Такому мерзкому поступку нет оправдания! В очередной раз он отправился в поездку. Я опять одна. Умоляю вас приехать и забрать Сережу. Через несколько минут у него не останется на свете никого, кроме вас. Не отдавайте мальчика его отцу ни в коем случае! Владимир Карпович был бы очень рад сделать его козлом отпущения вместо меня. Конечно, мать, покидающая своего ребенка, – преступница, но я ощущаю себя виновницей лишь наполовину, поскольку доверяю его вам. Я слишком измучена, слишком слаба и не сумела бы воспитать его. Рядом с вами, такой сильной женщиной, он будет счастливее, нежели со мной. Позаботьтесь о моем сыне. Любите его. Надеюсь, Николай и батюшка тоже полюбят его. Я ужасно устала. Больше не могу. Молитесь за меня. Прощайте, – Мария».
   Софи на секунду провалилась в чудовищную пустоту и тишину. Затем, приходя в себя, прошептала:
   – Кто вручил тебе это письмо?
   Мужик посмотрел на нее одуревшим взглядом и не ответил. Второпях она задала свой вопрос по-французски. Пришлось повторить его по-русски. Лицо мужика меж густых бровей и бородой оживилось:
   – Сама барыня!
   – Ты видел ее перед отъездом?
   – Конечно!
   – Как она выглядела?
   – Как всегда!
   Невозмутимый спокойный вид мужика успокоил Софи. Золовка, должно быть, написала письмо в минуту отчаяния. Но между желанием умереть и самоубийством как таковым – большая дистанция. Мария наверняка уже отказалась от своего намерения. Софи надеялась на это, прекрасно сознавая, что этот зов о помощи мог исходить лишь от женщины, лишившейся способности сопротивляться и даже разума. Дорогá была каждая минута, но, чтобы добраться до места, понадобится по меньшей мере полтора часа. Софи дернула Гришку за рукав и крикнула:
   – Скорее! Гони! В Отрадное!
   Он хлестнул кнутом белую кобылу. Коляска, скрипя и подскакивая, тронулась. Уцепившись за сиденье, Софи дрожала от нетерпения. Мысль ее опережала лошадь и терялась в тумане. С бессознательным упорством Софи повторяла одно и то же: «Лишь бы мне не опоздать! Только бы рассеялся этот кошмар!» Сосредоточившись на одном предмете, она теряла ощущение времени. Обнаженные деревья с воронами, рассевшимися по ветвям, пролетали мимо. Белая кобыла выдыхалась, замедлила свой бег. Софи пришла в отчаяние. Гришка с большей силой стеганул лошадь. Она побежала рысцой. Но это Марию хлестали, чтобы заставить ее опомниться, еще немного понести свой груз, жить, несмотря на истощение сил и тяжесть пути! Далеко за коляской скакал крестьянин из Отрадного.
   Когда показался дом, стоявший в центре безлюдного двора, тревога сдавила сердце Софи. Она искала взглядом хоть какую-то деталь, которая могла бы избавить ее от страха. У крыльца собака грызла кость. Ела бы она так спокойно в двух шагах от мертвого тела? Нет. Все это было нелепой, противоречивой историей, русским приключением! Колеса увязли в грязи перед ступеньками. Кобыла закусила удила и замотала головой, отчего послышался звон, будто ключи в связке ударялись друг о друга. Гришка помог Софи выйти из коляски. Подхватив юбку, она бросилась в переднюю. Путь ей преградила чья-то фигура. Это была Меланья, кормилица. Лицо ее было бледным и распухшим, глаза расширились от страха.
   – Что случилось? – воскликнула Софи.
   Девка подавила рыдание, перекрестилась и сказала:
   – Наша барыня умерла!
   Софи почувствовала, что силы совсем покидают ее, душа разрывается, и не могла произнести ни слова.
   – Час назад, – продолжила Меланья. – Ее нашли в сарае. Она повесилась.
   – Какой ужас! – прошептала Софи. – Где она?
   Меланья отвела ее в спальню. Шторы были задернуты. В полумраке горели две свечи. Перед иконой мерцал огонек лампады. На кровати, одетая, застывшая, лежала женщина. Лицо ее было прикрыто платком. Туфель с нее не сняли. Софи узнала бледно-сиреневое платье с голубыми оборками, в котором ее золовка была во время их последней встречи. Но разве на груди покоятся руки Мари? Пальцы не были соединены в молитвенном жесте, но были изогнуты, скрючены до излома. Две крестьянки и мужик стояли, прижавшись к стене. Трехголовая тень протянулась до потолка. У изножья кровати рыдала повитуха Фекла. Заметив Софи, она пробормотала:
   – Я послала за отцом Иоанном!
   Несмотря на стремление рассуждать здраво, Софи не могла еще поверить, что последняя надежда потеряна. Она приподняла платок. И почувствовала будто удар в голове. Мертвенно-бледное лицо, которое она увидела, было лицом незнакомой Марии, Марии, отбросившей стыдливость, позволяющей разглядывать свою неистовую, исстрадавшуюся, истерзанную душу, застывшую с ужасной маской на лице. Щеки были покрыты лиловатыми пятнами. За приоткрытыми веками просвечивал молочного цвета взгляд. Краешек синего языка торчал в уголке рта. Веревка оставила косую бороздку на коже шеи и нижней челюсти. Задумавшись об этой, так плохо прожитой жизни, Софи испытала странное чувство, ей показалось, что она всегда знала, каким трагическим будет конец Мари. В девушке, которая однажды, в снежную бурю, в белом платье венчалась в деревенской церкви, уже тогда зародилась повешенная обезображенная женщина, распростертая на этой кровати.
   – Прости ее, Господи! – вздохнула Фекла. – Пусть страдание послужит ей искуплением ее греха!
   Софи опустила голову. Ощутив неумолимую суровость такого заключения, она тоже испытывала необходимость обратить свою душу к невидимому и всеведущему Владыке, который решает судьбу человека в тот самый момент, когда он считает себя абсолютно независимым. Она прикрыла лицо покойной платком. Затем обратила внимание, что туфли Марии запачканы грязью. Эта деталь по непонятной причине потрясла ее. Печаль, которую она долго сдерживала, неудержимо охватила ее, и глаза Софи подернулись слезами. Она опустилась на колени у кровати, поцеловала руку с холодной кожей и жесткими костями и тихо пробормотала:
   – О Мари! Мари! Зачем вы это сделали?
   Воспоминания нахлынули на нее. Как во сне, она представила себе тот зимний вечер, когда девушка и ее отец танцевали один перед другим под звуки балалайки. Софи опять увидела симпатичное личико Мари, кружившейся вокруг Михаила Борисовича, который, покраснев от удовольствия, постукивал каблуками и щелкал пальцами, выкрикивая: «Оп-ля! Оп-ля!» Все тогда было таким простым, таким сияющим и чистым!..
   За спиной раздались торопливые шаги. Задыхаясь, вошла толстая крестьянка в платке и сказала:
   – Отец Иоанн отказывается отпевать самоубийцу! Он говорит, что она умерла не по-христиански! Говорит, что ей уготован ад!
   Женщины с ужасом перекрестились. Мужик пробормотал:
   – Тебе не надо было рассказывать ему, что она повесилась!
   – Он сам увидел бы это, придя сюда! И еще сильнее разгневался бы!
   – И то правда! – сказала Фекла. – Ой! Ой! Ой! Святые угодники, святые угодницы! Грех-то какой! Как же мы ее похороним без отпевания? Да и устоит ли крест на ее могиле?
   – Покойники, которых хоронят без священника, не находят упокоения! – твердо объявила Меланья. – Это всем известно! Они бродят по деревне. Стучат в окно! Хотят вернуться! Она вернется!
   – Замолчите! – прикрикнула Софи. – Вам не стыдно болтать такой вздор?
   Этот властный голос подействовал на крестьянок.
   – Господь, быть может, будет не так суров, как поп! – заметила Фекла, пожав плечами.
   И продолжила жалобно и нежно:
   – О! Милая голубка, ты улетела! О! Чудесное зернышко, потерявшееся на ветру!..
   Вслед за нею заплакали все женщины. Их четко согласованные стенания напоминали вокальное упражнение, лишь незначительно окрашенное печалью. На их рыдания отозвался вопль ребенка, отдыхавшего в соседней комнате. Меланья шмыгнула носом, осушила глаза, расстегнула корсаж и сказала:
   – Он проголодался, бедняжка! Мне все-таки надо пойти к нему!
   Скоро после ее ухода ребенок перестал хныкать. Уткнувшись лбом в бедро покойницы, Софи продолжала вспоминать историю их такой беспокойной и такой нескладной дружбы. Она не столько страдала, сколько переживала ощущение разрыва с жизнью. Быть может, именно это и называли молитвенным состоянием?
* * *
   В половине девятого вечера сгоравший от нетерпения Михаил Борисович услышал, что у крыльца остановилась коляска. Почему Софи так надолго задержалась в деревнях? Неужели не подумала, как беспокоится свекор? Он решил выразить свое неодобрение и не пошел в переднюю встречать ее. В окно кабинета он увидел слугу, поднявшего большой фонарь, и дождь, бриллиантовой пудрой сверкающий в его свете. Кожаная кибитка была залита водой. Перед окном замелькали тени. Из коляски вышли две фигуры: Софи и крестьянка.
   Михаилу Борисовичу не нравилось, что сноха привозила людей из деревни в дом. Он решил очень сильно отругать ее за это. Но такая перспектива была ему не по душе. Радуясь, как комедиант, он сел за рабочий стол, передвинул чернильницу и малахитовое пресс-папье, застегнул жилет и изобразил недовольное лицо.
   Но время шло, а Софи не показывалась. Снедавшее его желание увидеть ее остановило ход времени. Наконец дверь приоткрылась, и вошла она, черноволосая, оживленная, элегантная. Платье ее зашуршало, коснувшись стула. Когда Софи оказалась в свете лампы, он увидел, что в руках снохи – белый сверток. Приглядевшись попристальнее, Михаил Борисович узнал младенца. Наверное, какой-то мужицкий ребенок! И рассердился. Если он не остановит сноху, она превратит дом в приют!
   – Наконец-то, Софи, но это же смешно! – ворчал он, пока она укладывала дитя в кресло.
   Сноха выпрямилась и встала напротив свекра. Только тогда он заметил, что она бледна, а глаза смотрят пугающе пристально. Можно было подумать, что женщина околдована только ею различимым видением. Он испугался и пробормотал:
   – Что это за ребенок?
   – Ваш внук, – ответила Софи.
   Когда прошел первый миг удивления, Михаил Борисович замкнулся, недоверчиво глядя на сноху. Он предчувствовал какое-то действие, предназначенное для того, чтобы провести его. Упершись двумя кулаками в край стола, он встал, грозно выпятив широкую грудь и подняв подбородок.
   – Зачем вы его привезли? – спросил он суровым тоном.
   – Я не могла поступить иначе!
   – Если вы надеетесь разжалобить меня!..
   – О нет, батюшка! – произнесла она. – Я даже умоляю вас быть мужественным!
   И протянула ему письмо Марии. Он не пожелал взять его:
   – То, что она хочет сказать мне, не интересует меня!
   – Она написала не вам, а мне.
   Поскольку Софи настаивала, Михаил Борисович с угрюмым видом схватил письмо и надел очки в золотой оправе. И стоило ему углубиться в чтение, как лицо его исказилось. Софи видела, что оно стареет на глазах, по мере того как Михаил Борисович продолжал читать. Подобравшись к концу, старик бросил на сноху, поверх очков, обезумевший взгляд.
   – Она не сделала этого? – пробурчал он.
   – Сделала, отец, – ответила Софи. – Я приехала из Отрадного. Мари нет в живых.
   Он задрожал, будто его ударили. Челюсти старика сжались. Он снял очки. Затем, повернувшись к иконе, перекрестился так медленно и с таким старанием, будто вырезал рисунок креста в твердой материи. Софи задумалась, какое внутреннее борение скрывается за этой видимостью достоинства. Раздавленный горем и угрызениями совести одновременно, Михаил Борисович, по-видимому, не знал, с какой стороны обороняться. Ей стало жаль его. Он глубоко вздохнул и прошептал:
   – Что ж! Она умерла, как жила: презираемая Богом, отцом и светом!
   Такое заявление поразило Софи. Неужели это все, что мог сказать человек, чья дочь только что покончила с собой. Он даже не пытался узнать, как она убила себя, и даже не выражал желания увидеть ее! Опоясав себя гордостью, как корсетом, он продолжил:
   – Это все же не объясняет мне, что делает этот ребенок под моею крышей.
   – Что вы, батюшка, – пролепетала Софи, – вы же прекрасно понимаете это! Вы прочли, о чем меня просит Мария в своем письме!..
   – Почему я должен подчиняться ей после ее смерти, ведь она не подчинилась мне при жизни? – сказал он.
   – Сергей – ваш внук!
   – Отвергнув дочь раз и навсегда, я не вижу никаких оснований для того, чтобы интересоваться ее потомством. Отвезите этого младенца назад в Отрадное. Когда-нибудь его отец приедет туда за ним!
   Гнев охватил ее, как трескучий и пылающий огонь. Теперь не могло быть и речи об оправдании этого домашнего тирана, надо было сокрушить его эгоизм, злобу и властолюбие.
   Она воскликнула:
   – Как вы можете упускать единственный еще оставшийся у вас шанс искупить свою вину?
   Он выпятил грудь:
   – Какую вину?
   – Это вы убили Мари! Вы убивали ее каждый день, понемногу, своим безразличием, суровостью, презрением!..
   Она возвысила голос, словно желала, чтобы покойница услышала издалека ее обвинительную речь.
   – Вы убили ее, а я невольно помогла вам сделать это!
   – Вы? – воскликнул он. – Это нелепо! Вы здесь ни при чем…
   Она оборвала его:
   – Все зло началось в тот день, когда я приехала в Каштановку! Стоило мне появиться, как вы отвернулись от своих детей! Очень скоро Николай стал для вас невыносим. Что же касается Мари, то вы поставили ей в вину то, что она не обладала достоинствами, которые вы обнаружили во мне, не отдавая себе отчета в том, что у нее ее другие, в сто раз более достойные качества! Когда она совершила безумный поступок и вышла замуж, вы прогнали ее как преступницу, вместо того чтобы употребить все свои силы и не позволить ей стать слишком несчастной! А я, я, которая должна была бы заставить вас проявить больше снисходительности, я не сумела этого сделать!.. Имейте же мужество, по крайней мере раз в жизни, признать свои ошибки! Считайте, что таков священный долг для нас обоих – исполнить последнюю волю существа, которое мы подтолкнули к гибели! Теперь это мой ребенок! Я его взяла! И я его оставлю!
   Выдохнувшись, она замолчала, до глубины души взволнованная каким-то животным чувством. Михаил Борисович, однако, не шелохнулся, молчал. В свете лампы лицо его исказилось, черты поникли. Принимал ли он обвинения, которые она бросила в него? Она и не надеялась, что он признает себя виновным. Свекор тяжело дышал. Его взгляд с холодным любопытством обратился к креслу, где лежал внук.
   – Я никогда не смогу привязаться к этому ребенку, – произнес он наконец.
   Маленький Сережа дремал, свернувшись в комок, насупившись, кружевной чепчик сдвинулся ему на ухо, голубой бант был завязан под подбородком. Михаил Борисович сильно тряхнул головой.
   – Никогда, – повторил он, – никогда!
   Дождь струился по темным окнам. Вокруг дома трещали деревья. Софи вспомнила другую трагическую ночь: Михаил Борисович приехал в Санкт-Петербург, чтобы увидеть внука, которого она ему подарила, и узнал, что малыш умер. Софи взяла на руки Сережу и прижала к груди этот теплый и легкий груз. Когда она шагнула к двери, Михаил Борисович спросил:
   – Софи, куда вы идете?
   – Укладывать Сергея, – ответила она.
   Он не сказал ни слова, не попытался удержать ее. На пороге она обернулась. Михаил Борисович не шелохнулся. Голова его склонилась к груди. С такого расстояния Софи не могла разглядеть выражения его лица. Он как будто пережевывал что-то очень усердно. Через минуту она поняла, что Михаил Борисович плачет.

0

49


Слава побежденным


Часть I



   – Как? Неужто еще не готов? – воскликнул Костя Ладомиров, приоткрывая дверь спальни.
   Николай искоса взглянул на него, но только проворчал в ответ что-то невразумительное, не переставая бриться – подбородок его был сильно напряжен. Мог ли он признаться, что нарочно тянет с утренним туалетом, потому что до сих пор не появился почтальон? Между тем нынешней ночью ему во сне с поразительной ясностью увиделось, что он получит письмо от Софи – письмо, которым все будет объяснено, все улажено! А сейчас Николай, приставив наискосок к щеке лезвие бритвы, провел снизу вверх – «против шерсти», и по мыльной пене побежала розовая дорожка.
   – Рылеев ведь заждался нас! – с досадой воскликнул Костя.
   – Он не назначил точного времени.
   – Нет, но я убежден, что все собрались. И наверняка есть новости!
   – Конечно! Со вчерашнего-то вечера! – отозвался Николай. – М-да, меня бы это сильно удивило!
   Ему хотелось, чтобы история мира замерла и оставалась неизменной до тех пор, пока он не получит долгожданного письма от жены. В самом деле, ну почему Софи не отвечает ему уже больше трех недель? А если она перепутала адрес?.. Да нет, не может быть: он же ясно сказал, что остановится у Кости Ладомирова, поблизости от Исаакиевской площади! Единственное объяснение – его корреспонденцию перехватывает полиция.
   – Как ты думаешь, цензура прочитывает нашу почту? – прошептал Николай.
   Костя молча вытащил из кармана сложенный листок.
   – Что это? – спросил Николай.
   – Письмо. Только что получил.
   – Значит, почтальон приходил уже?
   – Да.
   Разочарованный Николай подумал, а не лучше ли ему сесть в почтовую карету и доехать до Каштановки, чтобы увидеться с Софи? Четыре дня на дорогу от Санкт-Петербурга до Пскова, столько же обратно… Искушение оказалось невероятно сильным, но он сумел его побороть: нельзя же предать… нельзя же так подло бросить товарищей в минуту, когда они собираются все вместе пойти на риск и совершить поступок отчаянно дерзкий, но способный подарить свободу России!
   Столь же решительно, как с политическим вопросом, Николай разделался с бритьем: одним движением бритвы было покончено с левой щекой, затем точно так же – с правой. Теперь оставалось только вытереть лицо, завязать галстук, надеть темно-вишневый жилет и орехового цвета сюртук, а потом провозгласить:
   – Костя, я чувствую, что сегодня утром мы отлично поработаем!
   Друзья торопливо вышли в переднюю, где, уютно пристроившись у окошка, старый лакей Платон в зеленой ливрее с серебряными галунами вязал чулок. Хозяин растормошил его, и слуга побежал за шинелями, шляпами, галошами…
   Прежде чем выйти на улицу, Костя, кокетливый от природы, не преминул полюбоваться собой в зеркале. От вихра на затылке пахло жасмином, нос, подобно клюву, нависал над чисто выбритой верхней губой, на пальце сверкал бриллиант, длинные голенастые ноги были туго обтянуты серо-голубой тканью.
   – Не слишком-то хорошо я выгляжу, – пробормотал он. – Положительно, эта революция слишком расшатывает нервы… Ладно, пойдем, дорогой, пора!
   На улице ледяной ветер покусывал лица молодых людей. Маленькие прозрачные снежинки падали на тротуар. По мостовой, блестящей от гололедицы, широко расставив ноги, но все равно непрерывно оскальзываясь, брели запряженные в экипажи лошади. Жалкие, похожие на нищих прохожие спешили куда-то, сгорбившись, засунув озябшие кулаки в карманы, упрятав носы в воротники шинелей. Несмотря на ранний час, двери лавок на Невском были приоткрыты. На витрине книжного магазина Николай заметил портрет великого князя Константина Павловича с такой подписью: «Его Величество, государь-император Константин I, царь всея Руси». Никто там, похоже, не знал, что еще накануне, 12 декабря 1825 года, великий князь Константин Павлович, раздраженный лживыми измышлениями на свой счет, отправил из Варшавы в Санкт-Петербург эстафету, коей подтверждал отречение государева брата от престола.
   – Честное слово, лучше бы им убрать этот портрет! – вздохнул Николай.
   – Ждут, наверное, известия о том, кто прямого наследника заменит, – откликнулся Костя. – Александр I мертв, Константин Павлович, не покидая Варшавы, отказался от короны, а Николай Павлович, провозгласив уже императором брата, теперь раздумывает, а присягнут ли теперь войска ему. Признай, верно ведь – это самое экстравагантное междуцарствие в Европе! Предлагают Российскую империю, словно чашку чаю, то одному, то другому, и никто ее не хочет испить!
   Николай подошел поближе и вгляделся в изображение великого князя: лицо моськи, нос будто придавлен, лоб низкий, тяжелая нижняя губа совсем отвисла…
   – Неказистый он, и скотское совершенно выражение лица, – сказал наконец молодой человек, – но тем не менее я предпочел бы его моему тезке, жестокому, неотесанному и пустозвонному, как барабан! Константин-то, вполне возможно, согласился бы на реформу общественных установлений…
   – Не думаю, – ответил Костя. – Но хорошо бы народ в это верил. Если войска воспротивятся второй присяге, которой от них вот-вот потребуют, тогда все шансы будут на нашей стороне. А вот если смирятся…
   Ладомиров легонько взмахнул перед собою рукой, словно отгоняя призрак надвигающейся беды.
   – Не смирятся, не уступят! – с силой произнес Николай. – Да они попросту не могут смириться!
   – Почему бы это?
   – А потому как чистая выгода диктует им, что идти нужно за нами! Потому как… потому как я чувствую, что все будет хорошо!
   Он минутку помолчал, раздумывая, потом заговорил шепотом:
   – А ведь мы лгуны, братец ты мой, мы ужасные лгуны! Чудовищные! Мы сражаемся за свободу и не решаемся сказать об этом людям. Мы вынуждаем народ думать, будто наша цель – возвести на трон Константина Павловича. Но, если удастся совершить задуманный нами государственный переворот, солдаты быстро поймут, что Константина мы хотим не более, чем Николая, что Константин для нас – вообще лишь предлог, что мы пользуемся его авторитетом лишь для того, чтобы организовать не просто дворцовую революцию, но – революцию как таковую. Так скажи, Костя, разве эти простые люди не упрекнут нас после в том, что их одурачили? Не отвернутся ли от нас, нет, хуже – не восстанут ли против нас, чтобы наказать за то, что предложили им независимость? Наверное, вторая часть нашей задачи в том, чтобы убедить народные массы: счастье без царя стоит куда больше, чем несчастье с царем!
   – Ты прав! – ответил заметно испуганный Костя.
   Он даже остановился, и Николаю пришлось подтолкнуть друга, чтобы продолжить путь. Шагая, Озарёв продолжил разговор более веселым тоном:
   – Ну, и почему ты насупился? Ведь именно это и интереснее всего! Управлять людьми, временем, да какое там!.. Управлять ходом истории!
   Приободряя себя самого, Николай не переставал думать, что жена поддерживает его либеральные идеи, что она первая открыла ему, какая нищета и какие бедствия царят в мире и чем это можно вылечить. Если бы они не встретились летним днем 1814 года в Париже, как знать, может быть, он сейчас оказался бы по другую сторону баррикад – среди приверженцев монархии… Откуда берется призвание у великих политиков? Забыв о своем встревоженном спутнике, дальнейший путь Николай мысленно проделал об руку с Софи, простившись с видением только у самого дома Рылеева на берегу Мойки, неподалеку от Синего моста.
   Прибитая справа от входной двери медная дощечка извещала, что здесь находится «Российско-Американская компания». Тот факт, что глава русских заговорщиков одновременно является и главой международной организации, занимающейся продажей товаров за рубежом, казался Николаю верхом абсурда. Ему было смешно думать, что отсюда уходят как официальные распоряжения, направленные на установление власти царя в отдаленных землях, так и тайные приказы, направленные на разрушение этой власти в землях его собственных.
   Казачок Рылеева Филька помог гостям снять шинели. В пустой столовой еще стоял запах свежеиспеченного хлеба. Канарейки в клетке распевали, лампадки освещали несколько икон с потемневшими от времени строгими ликами. Из-за двери, ведущей в жилые покои, доносился женский голос – там распекали прислугу. Николай не был знаком с Натальей Михайловной Рылеевой – она никогда не показывалась на заседаниях Северного общества. Интересно, знала ли она об опасности, грозящей мужу? Все в этой половине было так спокойно, везде царили такие чистота и порядок, что Николаю, пришедшему сюда с собственными заботами, почудилось, будто он грязными башмаками испачкал весь сверкающий воском паркет.
   – Хозяин дома? – спросил он у казачка.
   – Да, – ответил Филька. – Он с господами в кабинете.
   Николай с Костей вошли в маленькую, жарко натопленную комнату, зарешеченное окно которой выходило на стену соседнего дома во дворе. По тесному пространству кабинета между черным кожаным диваном, заваленным бумагами столом, застекленным книжным шкафом и стопками «Полярной звезды», притулившимися у ножек стульев, передвигаться можно было только с огромной осторожностью. Рылеев присел на подлокотник кресла. Изношенный желтый халат, запятнанный чернилами, едва держался у него на плечах. По-детски тонкая шея выглядывала из белого шелкового шейного платка. Сияние огромных, прекрасных, нежных и печальных глаз на его смуглом, обветренном лице с выступающими скулами и тонкими, женственными губами, очаровывало собеседника. Темные кудрявые волосы спускались на лоб. Горло у Кондратия Федоровича болело: он еще не совсем оправился от простуды, которую подхватил, бегая день и ночь по городу в надежде заполучить солдат для участия в мятеже. Здесь были еще низкорослый Юрий Алмазов в мундире и длинный, тонкий Кюхельбекер в сюртуке. Выражение лиц у всех троих было соответственное обстоятельствам.
   – Есть какие-нибудь новости? – спросил Николай, пожимая протянутые ему руки.
   – Пока нет, – сказал Рылеев, – но я надеюсь, что события не заставят себя ждать. Советникам Николая Павловича нет никакого смысла и дальше задерживать обнародование манифеста.
   – Но если условия таковы, то почему бы нам не начать действовать?
   – Потому что единственным предлогом для того, чтобы мы подняли восстание, может быть отданный войскам приказ совершить клятвопреступление, присягнув Николаю Павловичу после того, как они уже присягнули Константину Павловичу. И мы ничего не можем предпринять, пока не будет назначена дата этой второй присяги. Возможно даже, императорский указ уже подписан, только мы ничего не знаем – вот чепуха какая!
   – Существуют же какие-то способы узнать! – воскликнул Костя.
   – Некоторые наши друзья, имеющие связи при дворе, обещали предупредить меня, когда документ отнесут на подпись, – ответил Рылеев. – Однако предполагаю, что любые передвижения этой бумаги будут храниться в тайне до самой последней минуты. Николай Павлович хочет застать всех врасплох, не оставив войскам времени задуматься о своем долге…
   Слушая монолог хозяина, Николай ломал голову над тем, чем он-то может помочь – ему безумно хотелось оказать услугу Рылееву, которого считал самым умным и порядочным из людей. Внезапно его озарило, и он радостно воскликнул:
   – Я знаю кое-кого, кто наверняка в курсе подготовки манифеста!
   – И кто же это? – удивился Рылеев.
   – Ипполит Розников! – объявил Николай.
   – А ведь правда! – обрадовался в свою очередь Костя. – Как же я сам не подумал!
   – Погодите-погодите… – Рылеев нахмурился. – Ипполит Розников?.. Розников… Что-то мне напоминает эта фамилия… О чем же она говорит… А не занимал ли этот Ипполит Розников важный пост при губернаторе Санкт-Петербурга?
   – Он адъютант генерала Милорадовича, – сказал Николай.
   Рылеев весело, совсем по-ребячески, заулыбался:
   – Отлично! Как это хорошо! И вы близки с ним?
   – Мы вместе служили в Литовской гвардии в 1814 году, затем в генеральном штабе в Париже, в 1815-м. Но после моей женитьбы потеряли друг друга из виду…
   – А теперь есть удобный случай снова встретиться! Отлично! Постарайтесь увидеться с ним сегодня же. А главное – постарайтесь говорить с ним, не возбуждая подозрений!
   Николай был на седьмом небе от счастья: надо же какую деликатнейшую миссию ему поручили! Юрий Алмазов тем временем прикурил сигарку и расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Густые и широкие черные брови на его узком бледном лице казались приклеенными.
   – Славная мысль. Если красавчик Ипполит и впрямь хоть что-то знает, он тут же тебе и выложит! – проворчал он. – Во-первых, потому, что глуп как пробка, а во-вторых, потому что, не спрашивая твоего на сей счет мнения, изначально считает тебя другом. Если хочешь с ним встретиться, напоминаю, что Розников каждый день пьет кофе в кондитерской Шварца на Морской.
   – Слышал, – сказал Николай. – Пойду-ка перехвачу его там прямо сейчас.
   Рылеев поискал на круглом одноногом столике лекарство, взял склянку, налил себе полную ложку снадобья, проглотил и поморщился.
   – До чего же противная микстура! А нужно лечиться – хочу быть в боевой готовности, когда наступит великий день!
   Он похлопал ладонью по сложенным на столе папкам и добавил:
   – Только подумать, насколько я задержал всю эту работу…
   – Когда мы одержим победу, вам больше не надо будет служить в Российско-Американской компании! – вскричал Николай в восторженном порыве. – Вы… вы встанете во главе нового правительства!.. Вы будете нашим либеральным диктатором!..
   – Не думаю… – отозвался Рылеев и закашлялся, сложившись вдвое от сильного приступа.
   Кюхельбекер, который в это время рассматривал приколотую к стене карту Сибири, округлил свои и без того большие и круглые, как у рыбы, глаза, оттопырил нижнюю губу и произнес:
   – А если нас победят, то мы окажемся вот здесь…
   Воцарилось неловкое молчание.
   – Вот и прекрасно! – нарушил тишину Рылеев, втискивая пробку в пузырек с лекарством. – Право, это же совсем неплохо! Сибирь – истинная страна чудес…
   – Оставляю на вас ответственность за это утверждение, – усмехнулся Костя. – А что тут за пунктирная линия через всю карту?
   – Маршрут, по которому движутся обозы с продовольствием Российско-Американской компании, – объяснил Рылеев. – Они таким образом добираются до Охотска, города на Тихом океане, а оттуда зафрахтованные нами корабли уходят на Аляску. Я часто мечтал сам предпринять это грандиозное путешествие. И совсем недавно мой друг Маслоедов, который вершит там все дела, пригласил меня погостить. Но поздновато, поздновато… Сейчас у нас у всех в голове иные мысли, верно? И что касается до изумительного приключения, которое подталкивает русских к покорению Нового Света, – мне суждено с ним познакомиться только на бумаге!
   – Вы говорите так, словно ваша жизнь должна завтра закончиться! – с упреком сказал Николай.
   – Правда, правда… – ответил Рылеев с натянутым смешком. – Я до нелепости пессимистичен. Тут все дело в лекарствах, которые расстраивают мне желудок. Нет, все-таки удивительно, почему до сих пор не пришли Голицын и Оболенский! И Степан Покровский – чем он там занимается?
   – Он позавчера вывихнул лодыжку, – сообщил Костя.
   – Вот это да! А что ваш приятель Вася Волков?
   – Кажется, ему пришлось сегодня утром отправиться в Псков по семейным делам.
   – Значит, и его с нами не будет?
   – Нет.
   – Как это некстати! А князь Трубецкой?
   – Должно быть, пошел во дворец – за новостями.
   – Наверное, наверное! Господи, боже мой, до чего же неприятно жить в неведении накануне таких важных действий!
   Из горла Рылеева снова вырвался хриплый кашель. Он обтер лицо клетчатым платком, отдышался и, бросив на Николая светящийся беспокойством взгляд, спросил:
   – Так я рассчитываю на вас – вы ведь поговорите с Ипполитом Розниковым, да? – затем, не дожидаясь ответа, прибавил: – Извините, господа, по долгу службы мне необходимо сейчас же написать два-три письма. Но пусть это вас не стесняет – болтайте друг с другом сколько угодно!
   Он очинил перо, рука его дрожала.
   «Настоящий вождь не может так нервничать», – подумал Николай.
* * *
   Ипполит Розников так переменился, что Николаю было трудно вернуться в его присутствии к тону разговоров, какие они вели в былые времена. Теперь он видел перед собой бравого самонадеянного адъютанта генерал-губернатора с черными нафабренными усами, жирным подбородком, с широкой грудью, украшенной сверкающими аксельбантами, и тщетно искал в нем черты пылкого молодого офицера, насмешника и карьериста, который десять лет назад был его лучшим товарищем в Париже. Но, оплакивая в душе потери друга на пути к почестям, думал и о том, что и тот, со своей стороны, вероятно, сокрушается: зачем Николай так испортил себе жизнь, обвенчавшись с француженкой и выйдя в отставку!
   Из-за всех этих мыслей и обстоятельств общие слова, которыми перекидывались старинные друзья между взрывами смеха, не мешали им испытывать тягостное ощущение, вызванное тем, что время столь безжалостно уходит, да и нравы теперь совсем уже не те… Николай был смущен, он уже подумывал, что вряд ли сможет расспросить красавчика Ипполита, не выдав своих истинных намерений. Перед ними дымились две чашки кофе. Кондитерская была почти пуста. По залу прошел официант с блюдом пирожных.
   – А я тебя не задерживаю? – спросил Николай. – У тебя, вероятно, сейчас особенно много работы!
   – Почему сейчас особенно?
   – Да в связи с манифестом.
   – Так не я же его пишу! – весело откликнулся Ипполит.
   – Конечно, не ты, но ведь как адъютант генерала Милорадовича ты, наверное, участвуешь в подготовке церемонии. Ну и что – известно уже, когда войска приведут к присяге?
   Николай задал вопрос с притворной небрежностью и поднес к губам чашку, в которой плавал кусочек лимона. Он казался себе чертовски дипломатичным. Игра возбуждала его, заставляла сердце биться с немыслимой скоростью, зато голова оставалась совершенно холодной и ясной.
   – А вот об этом я ничего не могу тебе сказать.
   – Почему?
   – Официально время еще не назначено.
   – Но это будет скоро?
   – Очень скоро. Совсем скоро.
   – Дело нескольких дней?
   – Дело нескольких часов! – важно произнес Ипполит.
   Николай перенес удар и глазом не моргнув.
   – А-а-а, вот как, нескольких часов, – протянул он. – Ну, значит, манифест уже подписан.
   Ипполит явно боролся с собой: с одной стороны, никак нельзя было выдать государственную тайну – ведь он получил насчет этого строгие указания, а с другой – ужасно хотелось поразить друга.
   – В конце концов, если я от тебя скрою, ты все равно узнаешь от кого-нибудь другого, – вздохнул он. – Половина Санкт-Петербурга уже в курсе. Да, великий князь Николай Павлович сегодня на рассвете подписал манифест. Императорский Совет состоится в восемь вечера, приглашения уже разосланы. А завтра утром, 14 декабря, все войска гарнизона принесут присягу новому императору.
   – Это невозможно! – пробормотал Николай.
   Он чуть не задыхался от мучительной радости. Это он, он первый, принесет важнейшую новость Рылееву, это он приведет в действие весь механизм восстания! Быть может, заговорщики будут обязаны своим успехом именно той скорости, с которой он все разведал! Губы Николая невольно расплылись в довольной улыбке.
   – Тебя это обрадовало? – удивился Розников.
   – Признаюсь, не ожидал подобной поспешности!
   – Она необходима: нельзя же, чтоб вечно длилось междуцарствие.
   – Да-да, конечно…
   Ипполит нахмурил брови и прошептал:
   – Ты говоришь: «да-да, конечно», – но думаешь совсем не о том.
   Проницательность Розникова показалась Николаю странной: он-то полагал, будто говорит с болваном, а тот легко раскусил его самого, следившего за каждым своим словом!
   – Будет! – продолжал тем временем Ипполит. – Прекрати ты эти игры, не надо никаких уловок. Тебя ведь прислали твои друзья?
   – Каких друзей ты имеешь в виду? – пробормотал совершенно растерянный собеседник.
   – Успокойся, не собираюсь же я вызнавать у тебя их имена! Впрочем, они мне почти все и так известны, более того, многим из них я… я симпатизирую. Но позволь дать совет, пока не слишком поздно: держись от них подальше! Они на грани того, чтобы совершить безумный поступок. Если вы попробуете воспротивиться принесению присяги, и сам ты погибнешь, и вы все пропадете, причем – зря, никому никакой пользы от этого не будет. Горстке либерально настроенных офицеров не под силу возбудить к мятежу целый народ, воспитанный в уважении к Богу, царю и Отечеству!
   Николаю очень хотелось вложить в ответ весь свой пыл, но из осторожности приходилось сдерживаться.
   – Да о чем ты говоришь? – пожал он плечами. – Ничего об этом не знаю…
   Он так хорошо изобразил недоумение, что, казалось, Ипполит поверил ему.
   – Правда? – спросил он. – Но я же сам видел тебя с ними!
   – Когда это было, дорогой мой! Тогда я жил в Санкт-Петербурге, а теперь давно уже провинциал!
   – Однако, вернувшись, ты снова стал посещать их?
   – Ну и что тут плохого?
   – Неужели станешь отрицать, что в разговорах между собой вы критикуете правительство?
   – Помилуй, да кто ж нынче его не критикует? Позволю себе сказать, что даже само правительство себя порой критикует! Разумеется, нам случается высказывать какие-то пожелания в его адрес, но от этой болтовни далеко до разговоров о мятеже, на которые ты намекал. Храни нас Господь от подобной катастрофы!
   Озарёву было стыдно лгать, да еще пускаться в такие дурацкие разглагольствования, но настроение его было безнадежно испорчено не только из-за этого. Значит, власти предупреждены о заговоре, угрожающем трону. Если Рылеев рассчитывает на внезапность, которая поможет ему добиться решительной победы, какое же огромное разочарование его ждет! Разве что приверженцы будущего императора окажутся такими же безалаберными, как его враги. Голова Николая работала с головокружительной скоростью. Ему не терпелось расстаться с Ипполитом, чтобы объявить друзьям, какие серьезные события на подходе. А Ипполит между тем уже сменил подозрительность на привычное благодушие: он слишком преуспел в карьере, чтобы признать мир устроенным плохо. Недовольные казались ему попросту завистниками. А Николаю, происходящему из вполне обеспеченной семьи, по его мнению, некому и нечему было завидовать! Потому можно и расслабиться, можно кое-что и открыть старому другу… С подчеркнутым удовольствием Розников принялся рассказывать о работе у генерал-губернатора Милорадовича, о своих лошадях, о проигрышах в игре и о везении в ней… Однако Николай, которому не сиделось на месте, воспользовался первой же паузой, чтобы откланяться:
   – Прости, ради бога, но мне пора: меня ждут.
   – Женщина? – Ипполит подмигнул, сладострастно прикрыв тяжелые коричневатые веки.
   – А кто же…
   – Расскажешь потом? Обожаю любовные интрижки! Век бы слушал! Почему мы перестали видеться?
   – Не знаю.
   – Хочешь, встретимся здесь же завтра в то же время?
   – Завтра? – пробормотал Николай. – Но завтра же 14 декабря, день присяги…
   – Ну и что? Разве ты должен присягать?
   – Нет, конечно! До завтра! – сказал Николай.
* * *
   Оказавшись снова на набережной Мойки, Николай ворвался к Рылееву и вбросил новость, как бомбу, но… никто ей не удивился. Кондратий Федорович, сидевший за столом и председательствовавший на собрании, только и сказал:
   – Да знаем мы уже, знаем! Все будет завтра!
   Наверное, Трубецкой, вернувшись из дворца, поднял тревогу. Николай досадовал, что оказался вторым. В столовой и кабинете к тому времени собралось много заговорщиков: здесь были три брата Бестужевых – Михаил, Николай и Александр; Оболенский; Каховский; Юрий Алмазов; Кюхельбекер; князь Трубецкой; Костя Ладомиров; Щепин-Ростовский; Одоевский; Батеньков; Розен; Арбузов; Панов; другие. Сюда постоянно входили, отсюда выходили, возвращались, присаживались на ручки кресел, на подоконник, затягивались трубками молодые офицеры. Гренадеры, саперы, морские офицеры, стрелки-гвардейцы – казалось, все полки гарнизона прислали на это совещание своих представителей. Штатские были редки, но говорили они так же громко, как военные. Слабенький поток воздуха от форточки шевелил дым вокруг большой масляной лампы, висевшей под потолком.
   – Но, может быть, вы не знаете, что у властей есть подозрения! – продолжил Николай.
   – У них больше, чем подозрения, – ответил Рылеев. – У них – твердая уверенность!
   – Что?!
   – Да, мой дорогой, да, в ваше отсутствие тут много всякого произошло. Я как раз только что рассказывал нашим товарищам, что на нас донесли. Младший лейтенант Ростовцев, который, хотя и был не из наших, к несчастью, сумел втереться в друзья к Оболенскому, и вчера передал великому князю Николаю Павловичу письмо с предупреждением о заговоре.
   – Боже, что за низость! – воскликнул Николай. – Откуда вам об этом известно?
   – От самого Ростовцева. Он пришел повидаться с нами – со мной и с Оболенским – сегодня после обеда. Говорит, что, помешав действовать, желал спасти нас помимо нашей же воли. В качестве доказательства своего к нам дружелюбия принес копию письма. Вот она…
   Рылеев ткнул пальцем в листок бумаги, лежащий на столе. Николай схватил документ и пробежал его взглядом. «Готовится восстание. Оно разразится в момент, когда войска приведут к присяге. Отблеск пожара, разгоревшегося на площади, может осветить окончательное падение России…»
   – Он назвал кого-нибудь? – в горле Николая пересохло.
   – Клянется, что нет, – сказал Оболенский.
   – А ему можно доверять?
   – Наверное. Никто ведь его не вынуждал признаваться мне в том, что сделал.
   – Как, как вы могли оставить предателя живым? – воскликнул Николай.
   – Оболенский с наслаждением придушил бы изменника, – вмешался Рылеев, – но я остановил его, потому что это ни к чему бы не привело. Более того: вполне возможно, столь торопливо совершенное преступление лишило бы нас последнего шанса на успех!
   – Неужели вы считаете, что еще остается надежда на успех? – спросил Николай.
   – Разумеется, поскольку нас еще не арестовали!
   Николай осмотрелся. На лицах людей, окружавших стол, было торжественно-возвышенное выражение. Самым растерянным и огорченным из всех присутствующих выглядел князь Трубецкой, в котором многие молодые офицеры видели главнокомандующего мятежом. Высокий и худой, он склонил на впалую грудь длинное лицо с рыжеватыми бакенбардами, губы его искривила гримаса разочарования. Уши Трубецкого торчали по обеим сторонам черепа, как ручки вазы. Полдюжины орденов украшали зеленую ткань его мундира. Князь процедил сквозь зубы:
   – В противоположность Рылееву, признаюсь, что откровения Ростовцева заставляют меня раздумывать над возможностью поднять восстание завтра.
   – Не понимаю ваших колебаний, князь, – живо ответил Рылеев. – На самом деле вмешательство Ростовцева никак не может помешать нашему делу, наоборот, оно делает восстание неизбежным. Если до сих пор у нас не было необходимости действовать быстро, то теперь она появилась, и подарил нам ее именно Ростовцев!
   – Как это так?
   – Загнав в тупик. Теперь мы знаем, что, если помедлим, если не начнем действовать, нас арестуют. И что же? Вы предлагаете опустить руки и, сидя по домам, ждать, пока за нами придут?
   – Рылеев прав! – прогремел Михаил Бестужев, капитан Московского полка. – Лучше уж пусть нас возьмут на Сенатской площади с оружием в руках, чем в постели!
   Эти слова так возбудили Николая, словно он произнес их сам. В комнате было страшно жарко. Запах табака и кожаных сапог придавал встрече серьезности. Лица светились, будто смазанные маслом. Рылеев встал, оперся кулаками на стол и сказал с мрачным пафосом:
   – Даже если наше начинание обречено на провал, оно пробудит Россию от сна. Мы первыми сотрясем ее. Потом наши сыновья, наши внуки, наученные нашими ошибками, подхватят начатое нами дело и завершат его. Тактика революции заключена в одном-единственном слове: решимость! Мы решимся! Не правда ли, друзья?
   Сильные голоса ответили ему:
   – Да! Да! Мы решимся!
   – По крайней мере, о нас упомянут в истории нашей Родины! – воскликнул драгунский капитан Александр Бестужев, у него была фигура атлета и достойный оперы бас.
   – Господа… господа… умоляю вас, немножко логики! Господа… – повторял князь Трубецкой.
   – Прежде чем продолжать этот спор, я бы хотел выяснить одну вещь, князь: выйдете ли вы завтра с нами на Сенатскую площадь? – спросил Рылеев.
   – Разумеется, если мое присутствие представляется вам необходимым…
   Огонек негодования вспыхнул в глазах Кондратия Федоровича.
   – Что я слышу?! Вы позабыли, князь, что назначены на завтрашний день военным диктатором?..
   – Сомневаюсь, что ваш выбор удачен, – отпарировал Трубецкой. – Я уже давно оставил службу. Гвардия меня забыла. Она откажется мне повиноваться…
   – Помилуйте! – вмешался Александр Бестужев. – Память о ваших подвигах в Отечественной войне и поныне живет в сердцах солдат!
   Трубецкой пошевелил своими большими ушами. Нос его, казалось, удлинился до самой губы.
   – Все это старые дела! – сказал он. – К тому же, если я и мог доказать свою храбрость на поле битвы, это отнюдь не означает, что чувствую себя способным возглавить мятежные войска и провести их по улицам Санкт-Петербурга! Совсем напротив…
   Ледяное молчание стало ответом на эти слова. Князю Трубецкому померещилось, что он окружен судьями. Более того, судьи эти уже вынесли приговор. Причем некоторые из судей, по преимуществу молодые, глядели на него – со всеми его побрякушками – не скрывая презрения. Всеобщая враждебность вызвала у князя прилив гордости.
   – Безумцы! – невнятно бормотал он. – Безумцы! Вы не представляете ожидающей вас участи, вы не знаете своей судьбы, если дело обернется поражением! Сейчас вы здесь, вы счастливы, вам тепло, у вас есть всё, вы уверены в своих правах, вас опьяняют ваши надежды!.. Завтра все это у вас могут отнять! Вы превратитесь в рабов, хуже, чем рабов, вы превратитесь в отбросы русской нации!
   Перед Николаем разверзлась бездна. Да князь же прав, совершенно прав! Но… не нужно бы его слушать. Раз задумаешься – и вот уже никакой героизм невозможен…
   – Хватит! – высокомерно произнес Батеньков.
   – Я и сам не намерен ничего добавлять к этому предостережению, – ответил Трубецкой. – Только никак не пойму, зачем вам надо, чтобы именно я стал командующим?
   – Затем, что у нас нет никого, кто мог бы заменить вас, – вздохнул Рылеев.
   – А кого вы наметили мне в адъютанты?
   – Оболенского.
   Князь Трубецкой, сложив костлявые руки, захрустел пальцами. Рылеев пристально, с близкого расстояния смотрел на него темными, печальными глазами – так, словно хотел загипнотизировать гостя.
   – Отлично! – сказал наконец Трубецкой. – Сделаю все, что смогу.
   Он выглядел недовольным, но решительным. Кажется, можно было немного расслабиться. Лица присутствующих посветлели. Оболенский машинально поправил аксельбанты. Это был человек хорошего роста, лоб его перерезали две глубокие преждевременные морщины, лицо казалось утонченным, задумчивым и спокойным.
   – Теперь хорошо бы узнать, на какие войска мы можем твердо рассчитывать, – снова заговорил князь Трубецкой.
   – Сколько людей вам нужно? – спросил Рылеев.
   – По крайней мере, шесть тысяч.
   – Они поступят под ваше начало! – с апломбом воскликнул Кюхельбекер.
   Военные, услышав от гражданского лица столь безапелляционное заявление, только рассмеялись.
   – Очевидно, что сигнал должен дать один из самых старинных гвардейских полков, – сказал Трубецкой. – В противном случае остальные дрогнут…
   – В Измайловском полку точно есть наши, – отозвался Рылеев.
   – Я, со своей стороны, могу отвечать за Московский полк, – объявил Михаил Бестужев.
   – А я – за Финляндский, – поддержал его барон Розен.
   – Экипажи судов придут со мной, – отчитался Николай Бестужев и, повернувшись к брату Александру, добавил: – Думаю, твои драгуны последуют за тобой?
   – Да, – согласился тот. – Наверняка сумею их убедить.
   Каждый приносил свой подарок в корзину мятежа. Рота за ротой здесь прошла вся русская армия. Николай еле сдерживался, чтобы не зааплодировать. Как жаль, что он отказался от военной карьеры! Ему тоже так хотелось внести в копилку общего дела, дела свободы хоть толику пользы, не только самого себя! А вокруг тем временем стали подсчитывать, какие же завтра будут у восставших силы, и оказалось, что никто, ни один из присутствующих офицеров не может поручиться, что мятежников поддержит полк целиком: кто говорил о своем эскадроне, кто о своем батальоне…
   – Наш численный состав тает на глазах! – с горечью констатировал князь Трубецкой.
   – Дайте только начать, в ходе операции людей станет куда больше! – заверил его Рылеев.
   Трубецкой поднял глаза к потолку и тяжело вздохнул:
   – Да услышит вас Господь на небесах! Ладно, как бы там ни было, вот мой план: первый полк, который откажется приносить новую присягу, будет приведен в полном боевом порядке, с барабаном, со знаменем впереди, к казарме, где размещается соседний полк, чтобы побудить товарищей к действию. Отсюда уже два полка отправятся дальше, к следующей казарме. Таким образом, мало-помалу, революционное войско станет увеличиваться и одновременно приближаться к центру города, чтобы, в конце концов, уже в полном составе оказаться на Сенатской площади, у Зимнего дворца. Увидев, как перед ним развертывается целая армия, великий князь Николай Павлович откажется от своих претензий на трон, а Сенат обнародует совсем другой, чем собирался, манифест – учреждающий Временное правительство…
   В его речи, ровной, спокойной, события разворачивались сами по себе, без столкновений, без пролития крови, власть имущие с отменной приятностью склоняли головы перед теми, кто – с точно такой же отменной приятностью – требовал их ухода, и в одно прекрасное утро Россия пробуждалась, одаренная отменно приятной монархической конституцией.
   – Вы тут рассказываете нам о революции, в которой проливается розовая водичка! – насмешливо воскликнул Рылеев.
   – Я, как вы изволили заметить, «рассказываю» вам о революции, происходящей по закону, – сухо ответил Трубецкой. – Единственно приемлемый для меня путь.
   – Революция по закону! – вскричал Николай. – Но ведь эти слова не имеют между собой ничего общего!
   Князь посмотрел на него усталым взглядом и прошептал:
   – Может быть, в результате нашей победы между ними появится нечто общее…
   – В любом случае, – заявил Рылеев, – я не могу дать согласия на предлагаемые вами визиты одного полка другому!
   – Почему?
   – Только время потеряем… Драгоценное время! Пока верные нам полки станут прогуливаться от казармы к казарме, великий князь Николай Павлович выстроит себе надежную оборону, и мы окажемся разбиты. Следует, наоборот, как можно быстрее привести тех солдат, в которых мы абсолютно уверены, на Сенатскую площадь: пусть их даже поначалу будет не так много, но они послужат примером другим!
   – А если придет только один батальон? – пожал плечами Трубецкой.
   – Один батальон мужественных и отважных людей стоит больше, чем нерешительная масса!
   – И что же вы предпримете с этими мужественными и отважными людьми?
   – Пойду штурмом на Зимний дворец!
   Удивленный и возмущенный князь как будто даже отшатнулся от собеседника:
   – Ах, нет! Нет, нет и нет, господа! Только не это! Дворец должен оставаться для нас неприступным убежищем. Здесь не может быть никакого насилия!
   – Отчего же?
   – Да просто оттого, что стоит солдатне оккупировать царский дворец, вы больше не сможете сдерживать людей!
   – Сможем-сможем! С чего бы войскам перестать повиноваться нам по-прежнему! Впрочем, мы слишком рано перешли к обсуждению тактики – когда будем на месте, обстоятельства сами подскажут, как действовать.
   – Не терплю импровизированных баталий!
   – А мы не можем позволить себе репетиции!
   – Но что мы станем делать в случае провала?
   Слова князя прозвучали для Николая оскорблением, просто-таки оплеухой.
   – Никакого провала не будет! – воскликнул он.
   – Так что мы станем делать в случае провала? – невозмутимо переспросил Трубецкой.
   – Отступим к Старой Руссе, – сказал Рылеев, – поднимая по пути войска. Нам встретится много военных поселений. Повстанцы Юга присоединятся к нам: Пестель уже наготове в Тульчине, Волконский – в Умани, Сергей Муравьев-Апостол – в Киеве…
   Князь Трубецкой в ответ на каждую названную Рылеевым фамилию одобрительно кивал головой – ему, наконец-то, представили логичный, последовательный план действий.
   – Ваша программа отступления для меня предпочтительнее вашего же плана атаки, – сказал он, когда Кондратий Федорович закончил речь.
   – Вот уж что неудивительно! – дерзко заметил Николай.
   Он испытывал такую жгучую потребность в поддержке, что теперь просто возненавидел князя за его пессимистический настрой.
   – Господа, господа, прошу сохранять спокойствие! – вмешался Рылеев. – Не забывайте, что князь Трубецкой принял на себя полномочия диктатора!
   На Николая снизошло вдохновение, и он решился тихонько скаламбурить по-французски:
   – Ce n’est pas un «dictateur désigné», c’est un «dictateur résigné»…
   Что означало: не принял он полномочия, а сложил их с себя!
   Стоявшие поблизости офицеры засмеялись, только хозяин дома нахмурился. Вероятно, сам критикуя князя Трубецкого за мягкотелость и робость, он переживал, что тот теряет уважение других заговорщиков. Лучше все-таки армия с плохим военачальником, чем армия вовсе без военачальника, думал Рылеев. Для того чтобы сплотить собравшихся если не вокруг человека, то хотя бы вокруг идеи, Кондратий Федорович попросил барона Штейнгеля прочесть манифест, который намеревались доставить в Сенат. У барона было сонное пергаментное лицо, тяжелые очки в черепаховой оправе, подбородок в форме яйца, уложенный на высокий узел белого галстука, носил он бутылочно-зеленый сюртук, протертый на локтях. Вынув из кармана весь исписанный и весь исчерканный листок бумаги, барон предупредил, что документ, собственно, написан ночью, отсюда и неряшливый вид, извинился и начал вяло, монотонно читать вслух:
   – «В Манифесте Сената будет объявлено об уничтожении бывшего правления и учреждении Временного революционного правительства… Задачи у этого временного правительства будут следующие: подготовка выборов в Конституционное собрание, отмена крепостного права, равно как и всех привилегий для каких-либо общественных классов, на него будет возложена обязанность распустить армию и упразднить военные поселения, вместо чего будет введена всеобщая воинская повинность; ему же предстоит осуществить на деле свободу печати, свободу любых вероисповеданий и занятий, обеспечить равенство всех граждан перед законом, независимость суда путем введения гласного суда присяжных, уничтожение цензуры, проведение реформы властных учреждений: все правительственные чиновники должны будут уступить место выборным лицам…»
   Заговорщики давно знали наизусть длинный и скучный перечень политических задач, но всякий раз слушали его с одинаковым воодушевлением. Думая о том, что родина всех этих возвышенных и гуманных идей – Франция, Николай мысленно благодарил жену… ах, как бы ему хотелось на самом деле сказать ей спасибо, расцеловать руки… Вокруг него заискрились сдерживаемыми слезами глаза на лицах, вмиг ставших словно более ожесточенными, выражавших теперь только одну, общую для всех идею, только одну, общую для всех надежду: мы должны победить! Затем офицеры расслабились, стали обниматься и похлопывать друг друга по спине: даже князь Трубецкой выглядел теперь взволнованным и растроганным.
   – Надеюсь, друзья мои, все наши действия окажутся достойны цели, которой мы мечтаем достичь, – воскликнул он.
   И направился к двери.
   – Как? Вы уже покидаете нас, Сергей Петрович? – удивился Рылеев.
   – Да. Не хочется ложиться слишком поздно.
   – Чтобы набраться свежести и бодрости к завтрашнему утру?
   – Н-ну… и для этого тоже… – Трубецкой явно был в затруднении… подыскивал слова для ответа.
   А Николай тем временем, теряя в густом дыму от сигар и трубок лица друзей и вылавливая их снова, думал про себя: «Хм… Князья, графы, бароны, офицеры-гвардейцы, молодые люди из тех, кого считают вертопрахами и бонвиванами… кое-кто просто мещане… Наверное, впервые в мировой истории революцию затевают те, кто ничего не выиграет в случае ее победы! Обычно угнетенный народ восстает против тех, у кого есть привилегии – у кого благодаря происхождению, у кого благодаря богатству, – восстает, ища для себя свободы и равенства, а нынче, у нас, те, кому отроду принадлежат такие привилегии, люди, у которых есть все, чтобы жить спокойно и счастливо, рискуют этим всем, ставят его на кон, ради того, чтобы подарить народу даже и непрошенные им сейчас свободу и равенство… Да! Да! Никогда прежде не было настолько бескорыстного, настолько благородного, настолько… странного предприятия! И никогда прежде люди не выказывали cебя ни такими великими, ни такими безумными! Все эти юноши с такими обыкновенными лицами, они – герои столь же великие, как герои античности! И я сам… я – такой же герой…»
   Он чувствовал себя странно легким… он будто воспарял, ноги больше не касались земли – он плыл на облаке… Несмотря на, прямо скажем, несколько спертый воздух в комнате, было в этом воздухе что-то такое – опьяняющее… Достаточно оказалось вдохнуть его, пусть всего несколько минут тут подышать – и тебя уже пьянила страсть к самопожертвованию! И ты понимал: хотеть – значит мочь, решиться – значит победить! Наверное, все-таки сам Господь тем или иным путем вдохновлял их дело.
   Князь Трубецкой наскоро откланялся и удалился. Филька принес несколько бутылок вина, большое блюдо с хлебом, сыром и колбасами, поставил на стол. Взять, что приглянется, могли только стоявшие рядом, остальные просили друзей передать им тоже выпивки и закуски. Бокалы с вином переходили из рук в руки, Николай получил свой «заказ», дотянувшись до него через четыре ряда эполет. Откусив от бутерброда, измазал пальцы в масле. Ну и что? Никому не хотелось уходить. На улице – холод, ночь, царство рассудка, семьи… Нет-нет, не думать ни о чем таком – не позволять себе расслабиться! Все опять заговорили разом. Из прихожей долетали взрывы хохота. Отдельные, совершенно несуразные предложения вдруг становились отчетливо слышны среди общего гула:
   – А новой столицей станет Нижний Новгород!
   – Прежде всего нужно будет захватить Кронштадт!
   – Но почему бы не реорганизовать военные поселения, превратив их, на французский манер, в национальную гвардию?
   – Господа, у нас же нет патронов! Сначала надо захватить Арсенал!!!
   – Вы просто мальчишки! – перекричал всех капитан Якубович. – Вы не понимаете, вы просто не знаете, каков русский солдат! Уж я-то преподам вам урок, я познакомлю вас с тем, что это за птица!
   Якубович был высоким, поджарым, смуглолицым, с жесткими темными волосами. Длинные висячие усы, напоминавшие ласточкин хвост, крест на шее, черная повязка на глазу… Этакий цыган в драгунском мундире…
   – Откройте все притоны и игорные дома, – продолжал вещать он. – Позвольте людям допьяна напиться, разрешите им грабить магазины, щупать девок, поджигать кое-какие дома… Ничто не возбуждает толпу так, как парочка хорошеньких пожаров! Ах, какая красота, ах, как это горячит кровь! Затем, добудьте мне в церкви десяток хоругвей – да и вперед теперь: под образами святых, с ружьями и топорами, прямо к дворцу! А там уже вы возьмете за шиворот великого князя Николая Павловича… – и провозгласите республику!
   – Боже мой, замолчите же! – остановил поток дерзких призывов хозяин дома. – Всякому овощу – свое время! А пока – единственное, о чем вас просят, это – вывести свой полк на площадь завтра утром.
   – Но я не хочу ждать до утра! – продолжал гнуть свою линию Якубович. – Я хочу выступить этой же ночью!
   Николая словно молния ослепила: и впрямь – зачем ждать, почему не начать прямо ночью! Офицеры стали переглядываться: одна и та же мысль, видимо, мелькнула у всех, возбуждая молодые умы.
   А Рылеев между тем все еще пытался переубедить Якубовича.
   – Вы просто безумец! – взревел он наконец, ударив кулаком по столу, но сильно закашлялся. Ему поднесли стакан вина, он пригубил и заговорил снова, уже потише:
   – Вы просто безумец… Что, ну, что вы могли бы сделать сегодня ночью? Вы же отлично знаете: солдаты пальцем не пошевелят, пока их не примутся склонять к новой присяге! Да что там – склонять: пока они не получат приказа присягнуть вторично… А они его получат, нам это известно теперь. Вот тогда…
   – А мы не нуждаемся в солдатах! – завопил кто-то из дальнего угла комнаты. Все обернулись.
   Это был лейтенант в отставке Каховский: изможденная физиономия, жидкие усики над крупным ртом, порывистые жесты, во взгляде карих, поставленных асимметрично, лихорадочно сверкающих глаз – сразу и глубокая печаль, и очевидное безумие…
   – Я бы даже сказал, – уточнил Каховский, отвечая на безмолвный вопрос собравшихся, – я бы даже сказал, что солдаты нам помешают. Все, что нам нужно, это – потихоньку забраться во дворец, убить великого князя и – потом уже – завершить революцию!
   Якубович поправил сползавшую с пустой орбиты повязку и замогильным голосом произнес:
   – Чтобы убить великого князя, достаточно быть мужественным человеком. Отважным.
   – Ну и что? Вы хотите проявить таким образом свое мужество и свою отвагу? – ехидно спросил Рылеев, раздраженный фанфаронством собеседника.
   Якубович вздрогнул.
   – Почему именно я? Из того, что я хотел когда-то убить царя Александра, вовсе не следует, что именно мне теперь следует поручить убийство его брата. Я вообще человек, скорее, спокойный и – с заранее обдуманным намерением – даже и мухи не способен прибить! И вообще – если нам нужен исполнитель – давайте бросим жребий. Нас тут сколько?
   Он пробежался единственным глазом по лицам собравшихся. Все молчали.
   «А если выпадет мне?!» – с ужасом подумал Николай. У него больно закололо сердце. Как бы ни была сильна его враждебность по отношению к режиму как таковому, в целом, у него никогда не хватило бы мужества убить конкретного человека – великого князя Николая Павловича. Все-таки, несмотря на все свои недостатки, этот человек не совсем похож на других. Он, пожалуй, ближе к тем, кто – благодаря мудрости, рассудку, терпению или, наоборот, хитрости и насилию – веками выстраивал Россию. Да и… какими бы умными ни казались рассуждения, сердце не могло забыть, что Православная церковь считает царя помазанником Божиим. Иными словами – представителем Господа на земле. Все православное детство Николая бунтовало сейчас против святотатства, которое задумывали его товарищи, которого они могли потребовать от него самого. Уклониться в этом случае означало бы потерять их уважение и доверие, согласиться – потерять душу…
   – Та-а-ак! – сказал наконец Якубович. – Вы согласны, нет? Давайте напишем наши имена на бумажках, бросим эти бумажки в шляпу и…
   Николай неожиданно услышал свой собственный голос:
   – Что ж, мне кажется, предложение следует обсудить…
   – Но оно не ново для нас, – пожал плечами Александр Бестужев. – Пестель уже проводил жеребьевку, здесь же – несколько месяцев назад!
   – С той только разницей, – уточнил Николай уже сознательно, – что у Пестеля имелись доверенные лица, способные выполнить столь грязную работу!
   Якубович усмехнулся, и на оливковом его лице блеснули белоснежные зубы:
   – Кажется, вы боитесь, что жребий выпадет – вам!
   – Да, боюсь, – просто ответил Николай.
   В последовавшем за его ответом молчании он ощутил безмолвную поддержку и добавил:
   – Русский человек не может думать иначе!
   – Здорово сказано, метко – прямо в яблочко! – воскликнул князь Голицын. – Мы напрасно силимся представить себя ярыми революционерами, даже – атеистами… мы все еще во младенчестве крещены, мы все сызмальства связаны с Церковью, у нас у всех в крови почитание царя как помазанника Божия!
   Сутулый, костлявый, весь какой-то узловатый Батеньков вдруг распрямился, будто бы сбросив тяжкий груз, и сказал таким же глухим, как у Якубовича, голосом:
   – Я ни в коей мере не трус, и я заявляю, что готов умереть на Сенатской площади от пули или ядра, все равно, но я никогда не подниму руку на царя, слышите: ни-ког-да!
   – Никогда! Никогда! – поддержали его другие.
   – Значит, мы не бросаем жребий? – нахохлился Якубович.
   – Нет! – отрезал Рылеев. – В данном случае…
   Звон посуды не дал ему договорить: Каховский, сверкая глазами из темных орбит, одним движением смахнул со скатерти тарелки и стаканы, одним прыжком вскочил на стол, выхватил кинжал и принялся потрясать им в воздухе. Головой он задевал люстру.
   – Какой смысл бросать жребий? – надрывался он. – Мне это назначено судьбой с самого детства! Я в мире один такой! Я ни от кого ничего не жду! Я не боюсь ни Бога, ни черта, ни – тем более – царя! Вам противна мысль запачкать ручки? Предлагаю вам мои!
   – Ты перестанешь молоть чепуху? – спросил Рылеев. – Давай-ка спускайся оттуда…
   – И потечет кровь тирана! – не слушая, продолжал свое Каховский. – И освобожденная страна воспоет вам хвалу! Вся слава будет вам, весь позор, все бесчестие – мне! Я останусь для грядущих поколений – на века! – кровавым мясником, именем моим станут пугать маленьких детей! О родина моя, вот на какие жертвы я иду из любви к тебе!
   Александр Бестужев потянул его за рукав и вынудил спрыгнуть на пол.
   – Отдайте мне кинжал немедленно! – потребовал Рылеев.
   Каховский швырнул оружие в угол комнаты, рукоятка звякнула, задев за мебель.
   – Прости меня и сохрани этот кинжал в качестве сувенира, – буркнул он.
   – В память о чем?
   – В память о предложении, которое я сделал. Прежде всего – тебе. Больше я не повторю этих слов. Какой смысл – никому меня не понять. Я одинок… Одинок…
   Побелевшие ноздри его раздувались от шумного дыхания. Адамово яблоко гуляло по шее вверх-вниз.
   – Экая комедия! – проворчал Александр Бестужев. – Сотрясаем воздух Бог весть сколько часов и ни на шаг не продвинулись… С чем пришли, с тем, похоже, и уйдем… Одно, правда, ясно: не может быть и речи об отступлении. Завтра мы встретимся – все! – на Сенатской площади!
   Корнет Одоевский, младший из заговорщиков, приложил руку к сердцу, свежее румяное его лицо отражало романтический пыл, охвативший юношу.
   – Нас всех ждет смерть! – воскликнул он с жаром. – Но какая это будет славная смерть!..
   – Друзья, час уже поздний… – тихонько напомнил Рылеев.
   Наверное, он подумал о жене, которая весь вечер сидела одна в спальне.
   – Попросите за нас прощения у Натальи Михайловны, – догадался Николай.
   Большая часть гостей тут же и переместилась в прихожую, где были грудой навалены их шубы, шинели, кивера, сабли… Филька мирно посапывал в уголке. Рылеев тумаком пробудил казачка. Парнишка вскочил на ноги, стал потирать слипающиеся глаза. Уже одевшись, но еще держа головные уборы в руке, заговорщики медлили уходить – как будто неведомая сила удерживала их здесь. Может быть, сознание того, что за порогом начинается реальная жизнь в реальном мире? Николай тоже колебался у порога – ему трудно оказалось вырвать себя из царства мечты… Он пропустил перед собой почти всех и никак не решался выйти сам.
   – До завтра! Да поможет нам Бог! Мужайтесь! – говорил вслед покидающим его гостям Рылеев.
   Уход каждого из них сопровождался глухим ударом тяжелой двери. Вскоре в прихожей остались только Каховский, Александр Бестужев, Оболенский, Голицын, Пущин, Якубович, Костя, Николай и хозяин дома. Каховский, склонив голову, сидел на сундуке, укрывшемся под рядами крючков на вешалке, и больше всего напоминал усталого путника, дожидающегося на обочине дороги проезда хоть какого-нибудь экипажа.
   – Ничего не хочешь мне сказать? – внезапно спросил он у Рылеева, уставив на друга расширившиеся зрачки.
   – Хочу, – прошептал тот. – Я подумал… и понял, что мы слишком плохо организованы, чтобы рассчитывать на успех масштабной акции. И ты один можешь нас спасти. Я принимаю твою жертву.
   Он минутку помолчал и добавил еле слышно:
   – Пойди и убей великого князя.
   – Но как это сделать?
   – Переоденься в офицерский мундир и постарайся под любым предлогом проникнуть во дворец. Ну… или подожди уже прямо на Сенатской, пока великий князь явится туда показаться народу…
   – Да! Да! Я убью его на Сенатской площади! – откликнулся Каховский.
   Лицо его, обычно весьма подвижное, мигом успокоилось – так, словно решение принесло, наконец, желанный мир его душе. Детской улыбкой блеснули глаза, детская улыбка раздвинула губы… «Господи, можно ли так радоваться разрешению убить?! – подумал Николай. – Нет, нет, конечно же, он осчастливлен не тем, что разрешено убить, он счастлив возможности рискнуть жизнью… Он счастлив возможности отдать ее за наше дело…»
   – Ах, дорогой мой, дорогой мой, я так тобою восхищен! – Якубович уже тряс руку Каховского.
   – Потом станете поздравлять, потом – когда… если я выживу… – усмехнулся тот. – Впрочем, может, тогда вы и узнавать-то меня не захотите: слишком опасным покажется знакомство со мной!
   – Что за глупости ты несешь! – возмутился Рылеев.
   Они обнялись. Николаю было не по себе. Он раскланялся с хозяином дома, Костя последовал его примеру.
   – До завтра! – проводил и их привычными словами Рылеев. – Да поможет нам Бог!
   Костя с Николаем некоторое время шагали по набережной молча – вдыхая морозный воздух ночи, прислушиваясь к звукам спящего города.
   – Что-то не слишком хорошее у меня осталось впечатление от минувшего вечера, – нарушил тишину Костя.
   – Да и у меня тоже, – отозвался Николай.
   – Ну, и как теперь быть, что думаешь?
   – А ты колеблешься?! – дрожащим голосом спросил Николай.
   – Нет-нет, Господь с тобой, вовсе нет. Если ты решишься, то и я решусь!
   Они сделали крюк, чтобы пройти мимо Зимнего дворца: громадное здание тонуло в ночи, перед ним простиралось снежное поле, часовые, дежурящие в своих полосатых будках, совсем заледенели, вокруг жаровни с пылающими угольями сгрудились кучера, чьи глаза горели отраженным светом, да и рыжие бороды тоже… Привязанные к каменным тумбам лошади спали, понурив головы и хвосты… Фонари раскачивались на ветру, поводя поделенными крестом на четыре части пучками бледного света справа налево, слева направо и опять справа налево… Николай поднял глаза – на третьем этаже несколько окон были освещены. Может быть, великий князь припозднился, работая в своем кабинете?
   – Вот и он тоже не спит, тоже готовится к завтрашнему дню, – вздохнул Озарёв.
   Друзья помедлили перед дворцом, помолчали, не сводя глаз со светящихся во тьме зимней ночи желтоватых прямоугольников, четко вырисовывавшихся на фоне мрачной стены, оглядели карнизы – на карнизах лежал снег… Постояли и пошли об руку дальше, домой – усталые, продрогшие, не способные избавиться от переполнявших их головы тягостных впечатлений и мыслей.

0

50

2
   Николаю ужасно хотелось спать, но, как ни старался снова уснуть, пробудился окончательно, сна ни в одном глазу. Посмотрел в окно: заиндевевшие стекла, за ними – черным-черно. Зажег с помощью огнива свечу, взглянул на часы – пять утра. На него снова навалились вчерашние тревоги и подавили бы, если бы вместе с ними не пробудился и вчерашний энтузиазм. Хотя… хотя с приближением опасности чувства Озарёва словно бы теряли понемногу свой возвышенный характер: тело и дух набирались страха. Впрочем, этот феномен был ему хорошо знаком – те же ощущения неизменно появлялись перед каждым сражением с Наполеоном в 1814–1815 годах. Однако то мужество, та отвага, каких от него тогда требовали командиры, не имели ничего общего с мужеством и отвагой, способными пригодиться сегодня. Некогда ему приходилось лишь сдерживать разгулявшиеся нервы, чтобы выполнить приказ, с которым не спорят, а сейчас к этой заботе добавлялась необходимость разобраться, в чем все-таки заключены истинные интересы Отечества. Сейчас он был не только солдатом, но и политиком. И все эти новые, присущие лишь сегодняшнему дню сомнения в таком своем двойном призвании усугублялись тем, что Николай знал: воевал он холостяком, а революцию решил делать семейным человеком. Женатым. А жизнь ничего не стоит только тогда, когда ты никому в этой жизни особенно не нужен. Но Софи он нужен… А он любит жену слишком сильно, чтобы не думать о том, как бы она отнеслась к его намерениям. И, даже будучи уверен, что Софи поддержала бы его, все равно не смог бы изгнать из сердца чувство вины: сам ведь, по доброй воле, идет на риск. Сейчас от любой малости, которая вспоминалась ему в связи с Софи, у него едва ли не слезы на глазах выступали, решимость его слабела. Уставившись невидящими глазами в пустоту, он вызывал в памяти лицо жены: вот, вот она – он видит ее так близко, так ясно, что кажется, будто заметно, как дыхание вздымает грудь любимой… Ах, эти огромные черные глаза, эта коротковатая, чуточку вздернутая верхняя губа, эта длинная лебединая шея, чуть расширяющаяся книзу, это жемчужное сияние улыбки, эта тонкая рука, поправляющая на плече шаль… Он вскочил с постели, откинул крышечку чернильницы, принялся писать:
   «Возлюбленная моя, если мне не суждено вернуться после этого опасного дня, ты знай, знай, что последняя моя мысль была с тобой, о тебе. Прости, любимая, что я жертвую жизнью, которую, наверное, должен был посвятить тебе одной… что я несу эту жизнь на алтарь Отечества… прости! Единственное мое оправдание – в том, что, отдавая всего себя политике, я делаю это с убеждением, что цель нашего дела представляется тебе такою же святой, как и нам, как мне…»
   Он исписал несколько страниц, сложил их вчетверо, скрепил печаткой и написал повыше сгиба: «Передать, если случится несчастье, моей супруге госпоже Озарёвой в собственные руки».
   Теперь осталось только положить письмо на видное место – между двумя серебряными подсвечниками: тут Платон наверняка его заметит и озаботится тем, чтобы доставить по адресу как можно быстрее. Уладив таким образом свои личные дела, Николай тщательно умылся и начисто выбрил щеки, выбрал самую тонкую сорочку и лучший свой сюртук, оделся… – было похоже, что он элегантностью костюма воздает почести смерти! Затем, повернувшись спиной к зеркалу, он встал на колени перед иконой. В тишине ночи душа его воспарила мгновенно и слова молитвы полились сами собой. Сложив руки у груди, Озарёв горячо шептал:
   – Господи, если наша борьба – борьба праведная, встань во главе наших полков, Господи! Помоги нам победить! Да будет на то воля Твоя!
   Но, прежде чем осенить себя крестным знамением, он секунду помолчал и добавил смиренно, уже без прежнего жара:
   – Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного! Спаси и сохрани раба Твоего Николая!
   И только после этого, взяв свечу, чтобы освещать себе дорогу, пошел будить Костю.
   Постучал в дверь его спальни. Ответа не последовало. Николай вошел. При звуке его шагов встрепанная фигура, как чертик из табакерки, выскочила из груды смятых простыней и сбитых на сторону одеял:
   – Что?! Что случилось?! Кто это?! Который час?!
   Узнав, что не способный больше уснуть Николай решил вернуться к Рылееву, Костя разозлился:
   – Ну и делай, что хочешь, а я – при чем? Хочешь – иди, а я еще посплю! Слишком рано…
   – Но не пройдет и нескольких часов, как войска выстроят для присяги!
   – Так и что? Говорю же: ра-но! Спать хочу. Убирайся!
   – Я зайду за тобой позже.
   – О Господи! Ладно, ладно… Ну, иди же!
   Костя натянул на уши ночной колпак, повернулся носом к стене и испустил такой могучий храп, что Николай поспешил ретироваться. Платон, оказывается, уже встал.
   – Друг мой, там у меня на столе – письмо, ты легко увидишь его, – сказал ему хозяин. – А если со мной что-нибудь случится, передашь госпоже Озарёвой.
   – Но что, что с вами может случиться, барин? – Платон растревожился.
   Николай не удостоил слугу ответом, согласился только перед уходом из дому выпить чашку чаю и съесть калач.
   Когда он добрался до особняка Рылеева, было еще совсем темно. По дороге решил: если сквозь занавеси на окнах не просочится ни лучика света, надо будет тут же повернуть назад. Но в особняке не только ярко светились окна, но и были слышны из-за двери, выплескиваясь на тротуар, возбужденные мужские голоса.
   Увидев Николая, Рылеев тут же и сообщил новому гостю, что так и не смог глаз сомкнуть всю ночь. Кондратий Федорович был смертельно бледен, щеки поросли щетиной, губы обметала лихорадка. Его окружали заговорщики, на вид сильно неуверенные в себе, хотя и пытались изо всех сил казаться суровыми и непримиримыми. Поговорив с одним, другим, третьим, Николай узнал, что все планы мятежа расстроились. Каховский, который сначала принял предложение обагрить руки царскою кровью, потом, обдумав, чем это для него наверняка закончится, не захотел стать террористом-одиночкой, действующим якобы вне планов общества, и рано утром отказался от данного ему поручения. Час спустя после отказа Каховского к Александру Бестужеву приехал Якубович и объявил, что не поведет на захват Зимнего дворца матросов и измайловцев: боится, дескать, что в схватке матросы убьют Николая и его родственников и, таким образом, вместо ареста царской семьи получится цареубийство, а подобного преступления неустрашимый Якубович брать на себя не хотел. Тем самым оказался грубо нарушен принятый накануне план действий, и положение осложнялось. Впрочем, хоть задуманный план и начал рушиться еще до рассвета, медлить было нельзя: наступало утро. А тут, ко всему еще, выяснилось, что и у Трубецкого решимости куда меньше – даже по сравнению со вчерашним вечером… Между тем в некоторых казармах уже стали готовить войска к присяге, в других офицеры агитировали солдат против нее. Но в Сенате как раз в эти минуты все собирались на совещание. И надо было, надо было весьма срочно принимать меры. Вот только от многих офицеров как не было, так и нет никаких вестей. Приведет ли барон Розен Финляндский полк? Не случилось ли каких трудностей с гренадерами у Сутгофа и Панова? А что там с Измайловским полком? А с Преображенским? Николай Бестужев рвался пойти узнать, каково настроение в Московском полку, где сейчас должен был уже выступать перед солдатами его брат, штабс-капитан драгунской лейб-гвардии Александр, да и там же ведь служит другой его брат – Михаил…
   – Да, да! – нетерпеливо воскликнул Рылеев. – Отправимся туда! Именно москвичи должны нанести первый удар!
   Он был уже почти одет, когда спустился от себя барон Штейнгель, проживавший этажом выше. На нем был коричневый халат, домашние туфли, подбитые мехом.
   – Я нынче ночью написал манифест, – объявил Штейнгель. – Хотите – прочитаю?
   – Нам еще так далеко до манифестов… – вздохнул Рылеев.
   – Однако кое-что мне необходимо уточнить уже сейчас, – не хотел уступать барон.
   – Потом! Ради бога – потом! Позже…
   – То есть мне писать на свое усмотрение?
   – Господи ты, боже мой, да пишите же, как хотите!
   Филька, встав на цыпочки, уже пытался набросить на плечи барина шубу. Тот поискал пройму одной рукой, остановился, подумал немножко и шепнул через плечо казачку:
   – Передашь барыне, что я скоро вернусь!
   При этих словах с грохотом ударилась о стену дверь в прихожую, и на пороге появилась заплаканная молодая женщина в розовом, усыпанном маргаритками, но кое-как застегнутом пеньюаре и с выбивавшимися из-под кружевного чепчика белокурыми прядями. Она так торопилась, что потеряла туфельку, споткнулась, прихрамывая, пробежала три шага, отделявших ее от мужа, и бросилась ему на грудь.
   – Не уходи! – почти простонала Наталья Михайловна.
   – Мы – солдаты свободы, сударыня! Нас зовет наш долг! – вмешался Николай Бестужев, но вмешался так неуместно и так не вовремя, что Рылеев не скрыл упрека в брошенном на него взгляде.
   – Какой еще долг?! – рыдала Наталья Михайловна. – У моего супруга есть один только долг: беречь себя, оставаться живым ради своей семьи, ради своего ребенка!
   – Полно, Натали, никто из нас не собирается умирать! – Кондратий Федорович собрал все силы, чтобы улыбнуться жене.
   – Как же! Не собирается! Ты идешь на верную смерть! Я знаю, я чувствую! Вы все смертники! Вы все – безумцы!
   Припав к мужу, она сжимала его в объятиях, принималась его гладить, пробегала легкими пальцами по его шее, лицу, покрывала поцелуями его руки… и, пытаясь уговорить Рылеева, в то же время виновато смотрела на его товарищей, словно бы испрашивая прощения за столь неприличную сцену. Николай, у которого от волнения комок встал в горле, думал о Софи. Разумеется, она более мужественна, чем Наталья Михайловна, и более, нежели супруга Рылеева, способна понять политическую необходимость, но… но вдруг – вдруг в таком серьезном положении, при таких обстоятельствах – она бы тоже постаралась удержать мужа? Может такое быть? И, как ни странно, Озарёву захотелось, чтобы так все и происходило – наверное, потому, что в эту минуту ему, как никогда, нужна была любовь, хоть минута любви. Все присутствовавшие склонили головы, все они, сильные, крепкие мужчины, чувствовали себя виноватыми перед этой хрупкой заплаканной женщиной, которая отчаянно пыталась защитить свое счастье. А Наталья Михайловна внезапно закричала:
   – Настенька! Настенька, иди сюда! Упроси папу не оставлять нас одних!
   Между заговорщиками проскользнула маленькая девочка в ночной сорочке, добралась до отца и вцепилась в его ногу. Малышка еще не совсем проснулась, но глаза ее, обращенные на незнакомцев, были полны слез, и бормотала она словно бы выученный накануне урок:
   – Папочка, миленький, не уходи! Останься с нами, папочка! Ты станешь нас защищать! Папочка, ты же наш единственный ангел-хранитель!
   Силы у Наталии Михайловны кончились, и она упала без чувств на руки Рылеева. Он унес жену в соседнюю комнату, уложил на кушетку, позвал служанку и чуть позже вернулся к товарищам с неловкой улыбкой на губах:
   – Простите, господа, за эту сцену… Пойдемте!
   На улице заговорщики разделились: в одном наемном экипаже Бестужев, Рылеев и Пущин отправились к Трубецкому – они решили еще раз поговорить с ним, прежде чем начать объезд казарм; в другом Николай, внезапно оказавшийся не у дел, решил вернуться домой, рассчитывая найти там уже совершенно готового, одетого с ног до головы Костю, ожидающего только его появления, чтобы вместе идти на площадь.
   К великому своему удивлению, никакого Кости он дома не обнаружил. И у Платона вид был какой-то потерянный.
   – Барин собрал вещи, потребовал карету и уехал! – объяснил старый слуга.
   – Как это – собрал вещи?! – Николай вытаращил глаза. – Да нет, Платон, ты что-то путаешь! Такого просто быть не может!
   – Я сам отнес его поклажу в карету. Маленький сундучок – должно быть, они отбыли ненадолго… Может, в поместье отправились, в Царское Село?
   – А что, Костя и адреса не оставил?
   – Н-нет…
   – Он ничего не передал мне? Про меня не говорил?
   – Говорил. Сказал: заботься о Николае Михайловиче, как обо мне…
   – И все?!
   – Все, барин, все…
   «Испугался и сбежал», – с горечью подумал Николай. Озарёву было так грустно, что даже и рассердиться на друга как следует он не смог. Попытался понять, как мог испытывать такие сильные дружеские чувства к трусу и предателю… Вспомнил о Васе Волкове, которого семейные обязанности вынудили остаться далеко от столицы… Но нет, Вася-то мужественный человек! Храбрый! Он доказал это во время дуэли с Николаем! Но… но ведь тогда его вел в бой гнев, он действовал в порыве ярости, он хотел защитить свое личное счастье! А действовать в порыве ярости куда легче, чем рисковать жизнью во имя политических убеждений и делать это сознательно, добровольно… М-да, вкупе с предательством Якубовича и Каховского новая измена оставляла уже совсем мало надежд на победу революции… И не станут ли теперь все заговорщики, один за другим, отрекаться от дела, которому еще вчера клялись служить до последней капли крови? Не выйдет ли он сейчас на Сенатскую площадь совсем один?
   Больная совесть не давала покоя, и Николай устремился к дворцу. Над городом вставал серый рассвет. При трескучем морозе снега не было. Золоченая стрела Адмиралтейства пронизывала плотные черные облака. Фонарщики спускали лампы вниз, заливали свежим маслом резервуары и поднимали их на блоках снова. Пробежал мальчишка, зажав под мышкой пачку газет и крича:
   – Манифест! Манифе-е-ест!
   Николай успел выхватить у него листок и сунуть какую-то мелочь. Никакого тебе манифеста – только текст присяги новому императору. Двери кабаков закрыты. Кареты на улицах редки. В рассветном тумане – перезвон колоколов, тоскливый какой-то, прямо-таки погребальный перезвон.
   У храма Николаю встретилась странная процессия: совершенно одинаковые, как приютские, девочки, закутанные так, что только кончики носов выглядывают из-под платка, маленькие старушонки. Они медленно шли парами, у каждой – клюка, которой она постукивала впереди себя по заледеневшему тротуару.
   – Будьте любезны, скажите, чье имя вы собираетесь сегодня поминать в молитвах? – осмелился спросить у одной из старушек Николай.
   Старушка, будучи неожиданно окликнута незнакомцем, всполошилась, как курица, захлопала, словно крыльями, концами шали, сделала круглые глаза, решила было сбежать, но передумала и спросила кудахчущим голосом:
   – Как это – чье имя?
   – Я просто хотел узнать… за какого царя вы собираетесь молиться?
   – Как это – за какого царя? За Николая Павловича, нашего нового царя-батюшку! – ответила старушонка. – Да благословит его Господь, да пошлет ему Господь многая лета!
   Она почти бегом присоединилась к процессии, старушки пошептались, часто оглядываясь на Николая, так, будто им удалось в последний момент избежать опасности быть втянутыми в ужасную авантюру.
   Николай прошел мимо строящегося Исаакиевского кафедрального собора, где пока виднелись только груды камней, балки и лестницы, и вот Сенатская площадь уже почти рядом. Пустыня со вздымающимся посреди нее на высоком своем постаменте Петром Великим… Покрытая от берега до берега льдом Нева… Пешеходные мостки, ведущие от земной тверди в молочный туман другого берега… На откосе Адмиралтейской набережной рабочие вырубают изо льда глыбы, обтесывают их – Николай некоторое время понаблюдал за ними. Снова вышел на Сенатскую – теперь она показалась ему более оживленной. Впрочем, те фигуры, которые здесь возникли, меньше всего напоминали мятежников. Какое там – ну, просто ничего общего! Вот деревенские торговцы выкладывают на самодельных прилавках немудреные свои сласти… А вот и продавец горячих напитков – на спине громадный медный чайник (из носика – пар), гирлянда булочек вокруг шеи… Двое ливрейных лакеев вывели погулять шестерых левреток на длинных ломких ножках, одетых в зеленые пальтишки с помпонами, прикрывающие трясущиеся тела пугливых собачек. Время от времени проезжают кареты, мягко покачиваясь на упругих рессорах. На запятках – лакеи (ничего себе профиль вот у того – просто сам господин Рок!), они проплывают высоко над землей. Стекла в украшенных гербами дверцах карет отбрасывают на снег яркие отблески. Наверное, это высокопоставленные сановники – едут во дворец, чтобы поздравить государя после присяги. Все эти картины казались такими мирными, такими безмятежными, что Николай невольно подумал: «Ничего не будет, да ничего и не может быть! Городу мы не нужны! Здесь каждый камень – и тот монархист!» Он замерз, хотел есть. На часах было двадцать пять минут десятого. Леса на стройке кафедрального собора заполнились рабочими. Воздух прорезал острый звук пилы. Застучали молотки.
   Николай прошел по Адмиралтейскому бульвару, повернул на Гороховую и, добравшись до угла Морской, зашел в кондитерскую Шварца. Спустился по лестнице в зал. Дневной свет проникал сюда через полукруглые подвальные окошки. Посетителям были видны движущиеся как будто бы прямо над их головами и весьма разнообразно обутые ноги прохожих. Туда-сюда, туда-сюда… Из смежного зала доносились сухой треск сталкивающихся бильярдных шаров и взрывы смеха игроков. Николая обволокло теплом от печки, аромат горячего шоколада и сдобного теста, перешептывание посетителей, тихое позвякивание посуды – все это привело его в какое-то сладостное оцепенение. Он заказал чаю с лимоном и вспомнил, что именно здесь в три пополудни у него назначена встреча с Ипполитом Розниковым. Да, сегодня ровно в три – в этой кондитерской…
   Вчера, договариваясь о свидании, он был совершенно уверен, что события помешают ему явиться, а нынче доводы старого приятеля показались ему справедливыми: «Горстке либерально настроенных офицеров не под силу возбудить к мятежу целый народ, воспитанный в уважении к Богу, царю и Отечеству!..»
   А колокола все звонили, звонили… только уж очень глухо теперь – уж больно толстыми были стены. За соседним столиком двое мужчин, одетых по-мещански, тихо переговаривались, попивая чаек. Один из них, рябой, краснолицый, не сводил глаз с Николая. «Должно быть, переряженные полицейские!» – промелькнуло у него в голове, и от ярости кулаки сжались сами собой. Пришлось сдерживаться, чтобы не наброситься на шпика и не вытрясти из него ответ, по какому праву так на достойного человека пялится. Ах, как бы ему хотелось одному совершить революцию, которую никак не могли развязать его друзья! Пытаясь подавить гнев, он принялся рассеянно изучать ноги прохожих в полукруглом окошке… Вдруг ему показалось, что ног стало больше… И гражданские башмаки исчезли – их заменил целый лес краг. И земля задрожала под мерным шагом тысяч ног. И прозвучали гортанные возгласы. По лестнице, со ступеньки на ступеньку, прямо в кондитерскую скатился рокот барабанов… Николай, как сумасшедший, кинулся к выходу. Его задевали люди в мундирах, толкали, сдвигали с места – он только радовался этому. С гордостью различал знакомые цвета. Вот быстро прошел Московский полк. Они шагали, чуть наклонившись вперед, выставив острые штыки, их рты раздирал крик:
   – Урра-а-а! Да здррра-а-авствует Константин!
   Николай присоединился к восставшим. По обе стороны колонны бежали мальчишки. Все собаки квартала оглушительно лаяли. За окнами домов появлялись встревоженные лица, белели носы, плотно прижатые к стеклам.
   Кто там во главе полка? Николай побежал, стараясь догнать марширующих в первой шеренге. Когда добрался, его оглушил барабанный бой. Но прилив радости от увиденных впереди Михаила и Александра Бестужевых, размахивавших прицепленными на концы шпаг треуголками с белыми плюмажами, окупил все. За ними виднелся маленький лейтенантик – Юрий Алмазов, весь словно бы из костей и оголенных нервов: нахмуренные черные брови, белоснежная улыбка… Рядом – штабс-капитан москвичей Дмитрий Щепин-Ростовский – побагровевший, несколько растерзанный, с выпученными глазами. Он сунул под нос Николаю окровавленную саблю и выкрикнул:
   – Я всех троих – в куски, в куски!
   – Кого? – спросил Николай.
   – Да какая разница!.. Канальи, охвостье самодержавия!.. Подумать только – они пытались помешать полку выйти из казармы!.. В куски! Урра! Урра!
   – Урра-а-а! – взревел в тон ему Николай.
   Он пожалел, что не в мундире. Вслед за своими знаменами солдаты Московского полка – числом не более семисот-восьмисот – бурлящим потоком выливались на Сенатскую площадь. Александр Бестужев остановил их у памятника Петру Великому, построил в каре – лицом к зданию Адмиралтейства, вывел вперед цепочку стрелков. Затем, в приливе какого-то дикого вдохновения, принялся точить шпагу о гранитную скалу, служившую постаментом памятнику. Он был в зеленом мундире, белых панталонах, гусарских сапогах, парадной перевязи. Мятежники, под надежным укрытием из штыков, находили друг друга и обнимались, крича от радости. Даже те, кого Озарёв уже и не надеялся увидеть, вдруг свалились как снег на голову: Якубович с черной повязкой на глазу, Каховский в цилиндре, в лиловом фраке с широким красным кушаком под ним, а из-под кушака высовываются рукоятки кинжала и пистолета… А вот и Оболенский, вот Голицын, Кюхельбекер, Иван Пущин… Все говорили разом, все были страшно возбуждены.
   – Ну, хорошо: знаменитый Московский уже на площади! – сказал им Николай. – Браво братьям Бестужевым! Но – если бы Якубович привел-таки артиллерию…
   – Мы не нуждаемся в артиллерии! – проворчал Якубович.
   И добавил:
   – Прошу извинить, мне пора!
   – Ты куда?
   – Надо кое-что посмотреть… туда…
   – Но ты вернешься?
   – Разумеется.
   – Рылеев-то где, что поделывает? – спросил Юрий Алмазов.
   – Не тревожься, сейчас будет, ему не к лицу опаздывать, – откликнулся Оболенский.
   – А Трубецкой?
   – Ну, знаешь, я сильно удивился бы, встретив его сегодня, – вздохнул Голицын.
   – Да плевать нам на него! – завопил, размахивая пистолетом, Кюхельбекер.
   – Тихо-тихо! – сказал Николай. – Осторожнее, ты ведь не умеешь пользоваться оружием.
   Он впервые сказал Вильгельму «ты»… Но ведь в эту минуту все окружавшие его люди казались молодому человеку друзьями детства. Дыша морозным воздухом площади, он будто снова оказался в особняке Рылеева, в маленькой комнатке на Мойке, за запертыми дверями. А вот и сам Рылеев – с солдатским ранцем за плечами. Его мальчишеская фигурка словно бы придавлена к земле огромным боливаром. Штрипки панталон лопнули и тащатся по земле. Кондратий Федорович пригнулся, чтобы оторвать их совсем. Он выглядел нервным, усталым. Все утро бегал из одной казармы в другую – и все понапрасну.
   – Нас слишком мало, – сказал Рылеев.
   – Но мы ведь можем идти на дворец! – воскликнул в ответ Озарёв.
   – Пока еще нет.
   – А чего ждем?
   – Подкрепления… полков, которые вот-вот подойдут… должны подойти…
   – А если они не придут?
   – Если полки не придут, – разгорячился Иван Пущин, – мы всегда можем попросить поддержки у них! – и он махнул рукой в сторону толпы, собравшейся вокруг каре москвичей. Николай до сих пор и не замечал, сколько гражданских лиц вертится в месте, где цивильным, казалось бы, и вовсе делать нечего. Ротозеи то и дело подходили к солдатам, присматривались к ним, заводили с ними разговоры, пытались просочиться в их ряды. Александр Бестужев чуть не поминутно приказывал этим праздным гулякам разойтись – они отступали на несколько шагов, но тут же и возвращались – с томительным упорством.
   – Ух, как же я боюсь черни! – прошептал Рылеев. – Если мы уступим, если пустим их к себе – мы пропали!
   – Нужно попросту добиться порядка в этом хаосе, – наставительно произнес Кюхельбекер.
   – Увы! – вздохнул Пущин. – С подобными молодцами каши не сваришь…
   Николаю захотелось посмотреть, что за люди потянулись к передовому отряду мятежников. Он прошел через шеренгу стрелков и смешался с толпой. Огляделся. Кого тут только не было! Мужики, рабочие со стройки, а рядом – студенты и мелкие чиновники в нищенских мундирчиках, торговцы, кутающиеся в длинные и широкие тулупы, какие-то типы, не принадлежащие явно ни к одному классу общества – тощие, обмотанные грязными тряпками, вооруженные дубинами. Что за таинственный зов поднял их с самого дна российской столицы и привлек в стан бунтовщиков – в двух шагах от Зимнего дворца? Понятно ли им, что означает испытание сил, которое вот-вот начнет разворачиваться здесь? Слышали ли они хоть словечко о свободе, о равенстве, о конституции? Они переступали с ноги на ногу, ворчали, подталкивали друг друга локтями.
   – Увидите, православные! – загремел бас бородатого исполина. – Сегодня все перевернется вверх тормашками! Кто был внизу – станет наверху! Мужику теперь попотеть будет только лишь в свое удовольствие!
   – Да не потеть на работе мне тошно, – отвечал ему работяга в драном кафтане и с обмотанными тряпьем ногами. – Мне бы пожрать в свое удовольствие!
   – Вот о том и говорю! Будешь жрать, пока не лопнешь! Хорошие господа не отнимут у тебя твоей доли! И не будет теперь у нас никаких господ-то, братцы! Мы теперь сами станем господа!
   – Да я с кобылой своей лучше обращаюсь, чем бары со мной! – объявил кучер в большой черной шапке.
   Николай вернулся к солдатам. Здесь тоже разговорам не было конца:
   – По слухам, великий князь Константин Павлович уже вышел из Варшавы и двигается сюда с целой армией! Скоро будет в Санкт-Петербурге!
   – Уж он покажет братцу Николашке, где раки зимуют!
   – А кто примет новую присягу – тех высекут шомполами!
   – И цифра уже известна: по восемьсот батогов на солдата. А потом – Сибирь!..
   – А чего измайловцы-то не подошли еще?
   – Мешает дурное офицерье!
   – Пошли их освобождать!
   – Пусть только начнется битва – уж мы масла в огонь подольем!
   Люди покинули казармы в парадных мундирах – у них не хватило времени переодеться. Хотя бы – накинуть шинели. Холод пробирал их до костей – они приплясывали на месте, шутливо боролись, чтобы согреться. В этой дружеской суматохе их кивера с высокими белыми плюмажами, то подергивавшимися, то наклонявшимися, то поднимавшимися кверху, напоминали приветствия в театре марионеток. На башне Адмиралтейства часы пробили полдень. Нигде по-прежнему не было видно ни подкрепления, ни противника.
   – И Трубецкого до сих пор нет! – покачал головой Рылеев. – Нет, так нельзя! Пойду поищу его!
   Он удалился. Юрий Алмазов и князь Голицын пригласили Николая погреться в кофейню.
   – Купите мне там конфеток! – крикнул им вслед Кюхельбекер.
   – Каких, Вилинька?
   – Лимонных! Обожаю лимонную карамель!
   Они пробили себе в толпе дорогу, но только успели устроиться за столиком в кофейне, туда вбежал запыхавшийся мальчишка – с соломенными волосами, пунцовыми щеками, блестящими глазами.
   – Господа офицеры! Господа офицеры! – с порога завопил он.
   Никто из них в жизни не видел этого мальчика.
   – Что случилось? – спросил Николай. – Почему кричишь?
   – Там солдаты пришли, там еще солдаты пришли! – продолжал надрываться мальчишка.
   – Наши или какие…?
   – А мне откуда знать?
   Наша троица мигом выскочила наружу, но Юрий Алмазов все-таки успел по дороге купить лимонных карамелек Кюхельбекеру.
   Николай взобрался на решетку, окружавшую памятник Петру Великому. Вдалеке, где-то на углу Адмиралтейского бульвара, плясали серебряные искры. Это двигался парадным шагом один из батальонов Преображенского полка. Остановились перед площадкой, где возводилось здание Генерального штаба, – пока стройку огораживал дощатый забор.
   Вдруг стало видно, что навстречу войскам выехал всадник – лица было не различить. Но – выгнутый в спине силуэт всадника… но – его украшенная перьями шляпа… его бело-зеленый мундир… эта голубая лента через плечо…
   – Царь! Царь! – воскликнул Николай Озарёв. – Друзья мои, да посмотрите же, уверяю вас, государь перед нами!..
   И с ужасом заметил, что коронует того самого императора, законность притязаний на престол которого яростно отрицал минутой раньше.
   – Думаю, ты прав, братец, – подмигнул ему Александр Бестужев. – А ты посмотри-ка, кто рядом с ним! Наш приятель Якубович! Храбрейший из храбрецов! Наконец-то он предал нас окончательно, негодяй!
   – Не судите слишком скоро, – раздался знакомый голос рядом. – Как знать, может быть, он окажется там полезнее, чем здесь.
   Николай живо обернулся: это Рылеев вернулся к каре. В своей широкополой шляпе Кондратий Федорович выглядел изголодавшимся поэтом. Беспокойный, но при этом – словно бы замкнутый на ключ, с крутым подбородком, бледным лбом, блуждающим взглядом…
   – А что там в других полках? Есть новости? – спросил Николай.
   Но вместо ответа услышал:
   – Ну-ка, ну-ка! Ах, какой знатный гость!
   Все посмотрели в ту сторону, куда указал Рылеев: на строящийся Исаакиевский собор. Оттуда на Сенатскую площадь галопом въезжали сани, запряженные двумя статными лошадьми, серыми в яблоках. В санях стоял Михаил Андреевич Милорадович, петербургский генерал-губернатор. Опершись левой рукой на плечо возницы, он чрезмерно патетическим и торжественным жестом простирал правую в направлении «врага». На груди полководца сверкали две дюжины орденов, бирюзовая муаровая лента ордена Святого Андрея Первозванного отчетливо выделялась на белой ткани мундира. Генерал приближался – из уст некоторых зевак посыпались глухие проклятия. Милорадович отдал приказ вознице обогнуть церковь и десять минут спустя появился снова – уже верхом, гордо подняв голову в треуголке с плюмажем. Лицо его – увядшее, блестящее от помад, с масляными глазками, в рамке из выкрашенных в иссиня-черный цвет бакенбард – искажала презрительная гримаса. Доскакав до мятежников, он остановился, приосанился, от чего, казалось, еще подрос, и прогремел:
   – Солдаты!!!
   Призыв генерала со столь легендарным прошлым – генерала, отличавшегося отвагой и презрением к смерти, ставшего всего в двадцать восемь лет генерал-майором и заслужившего в Битве народов при Лейпциге, где командовал гвардией, солдатский Знак отличия военного ордена с лестными словами от Александра I: «Носи солдатский крест, ты – друг солдат», – его призыв был услышан: люди вздрогнули и невольно поправили ряды. Довольный произведенным впечатлением, Милорадович упер кулак в бедро и обратился к солдатам:
   – Ну-ка, солдаты, скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом?
   Мертвая тишина на площади стала ему ответом.
   – Слава богу! – воскликнул Милорадович – Значит, здесь, среди вас, нет ни одного русского солдата! И ни единого русского офицера!
   Продолжая говорить, он приподнялся на стременах и, выхватив из ножен золотой клинок, взмахнул им. Собирался ударить кого-то? Николаю стало страшновато за то, как станут развиваться события. Но генералу оказалось достаточно прочесть выгравированную на лезвии надпись: «Другу моему – Милорадовичу».
   – Слышите, солдаты? «Другу моему – Милорадовичу»! Эту шпагу великий князь Константин Павлович подарил мне во время Итальянской кампании. Мы оба воевали тогда под началом великого нашего полководца Суворова. Вот уже четверть века я неразлучен с этим оружием. Оно было со мной и у села Крымское, и под Дорогобужем, и под Красным, и в Битве народов при Лейпциге, и при Арси-сюр-Об, Бриене, Фер-Шампенуаз, Париже, мы штурмовали с ним крепость Альта-Дорук и сражались при Бородине…
   Пока Милорадович перечислял места славных битв, Николай всматривался в лица самых пожилых солдат.
   – Ну, и как вы полагаете: могу ли я, имея подобный знак уважения от великого князя Константина, предать сегодня наше общее дело? – воззвал к умам и сердцам слушателей генерал. – Неужели вы думаете, что я способен предать вас самих – вас, кто прошел со мной Италию, Германию, Францию, кто помог нашей матушке России выстоять и победить в самых суровых боях? Великий князь Константин Павлович действительно отказался от российской короны. Я собственными глазами видел акт его отречения от престола. А вас обманывают, друзья мои! Послушайтесь меня, повинуйтесь мне, как повиновались некогда на поле брани! Вперед, марш! К дворцу – марш! К присяге!
   В первых рядах мятежников наметилось движение. Взгляды солдат обратились к молодым офицерам – так, будто им хотелось спросить совета у руководителей восстания. Начальник штаба восставших князь Оболенский – великолепный в украшенной перьями шляпе, в мундире лейтенанта Финляндского полка с красной выпушкой и серебряным поясом – пробрался между шеренгами солдат и, подойдя к Милорадовичу, взял под уздцы его лошадь.
   – Граф, вам бы лучше уехать отсюда и оставить в покое людей, которые явились выполнить свой долг! – сказал он губернатору.
   – Какой долг? – лицо Милорадовича густо покраснело. – Мальчишки, повесы, вы же втаптываете в грязь честь русской армии!..
   – Уезжайте, генерал! – настаивал Оболенский.
   – Ни за что!
   Милорадович не двигался с места и продолжал уговоры.
   Тогда Оболенский попытался выхваченным у кого-то, кто стоял рядом, штыком повернуть губернаторскую лошадь, заставляя ту отступить, но промахнулся и ранил генерала в бедро. Милорадович побледнел. Силясь выпрямиться, он пробормотал какое-то ругательство, глаза его закрылись. Князь швырнул ружье на землю и, словно вмиг лишившись всякого мужества и совершенно упав духом, опустил голову, растворился в толпе.
   Тут же прозвучал громкий хлопок выстрела, но Николай Озарёв поначалу не придал этому никакого значения. Однако не прошло и секунды, как все заметили: губернатор покачнулся в седле, а по голубому шелку его орденской ленты стало быстро расползаться багровое пятно. Тело Милорадовича обмякло, как-то неловко вывернулось, руки, державшие поводья, ослабели, лошадь, ощутив это, занервничала и ринулась вперед, прямо на людей. К счастью, появившийся уже к тому времени на месте происшествия адъютант успел подхватить сползающего вниз головой начальника и бережно уложил раненого на снег. Зеваки расступились.
   – Помогите, помогите мне! – кричал адъютант. – Раненого нужно поскорее унести!
   Никто и пальцем не пошевелил. Онемевшие, остолбеневшие от изумления мужчины и женщины смотрели на агонию героя с таким же страстным любопытством, с каким наблюдали бы за предсмертными судорогами цесарки, которой только что свернули шею. Николай почувствовал омерзение, к горлу подступила тошнота. Все его мечты о свободе, братстве, благородных идеях дворянства рассыпались в прах у тела первой жертвы революции. Он сожалел только о том, что очутился в пустоте: дружеские разговоры за столом Рылеева, споры и примирения с товарищами, все, все, что мнилось таким святым и таким чистым, теперь было потеряно. Хватило одной пули. Пытаясь себя утешить и подбодрить, он попробовал зайти с другой стороны: возможно, именно святость и чистота их дела оправдывает ошибки, совершенные во имя его? Слабое утешение! А адъютант, совсем еще юноша, бледный и дрожащий, стоя на коленях и подложив ладони под голову истекающего кровью генерал-губернатора, молил собравшихся, бесконечно повторяя одно и то же:
   – Друзья, помогите! Помогите же! Вы не можете отказать мне в этой просьбе! Помогите, друзья!..
   Вскоре поняв все-таки, к кому обращается с такой мольбой, он живо сменил адрес и закричал:
   – Ипполит!.. Ипполит!.. Скорее сюда!..
   Николай увидел Розникова в парадном мундире – тот, расталкивая локтями солдат и зевак, бурча проклятия, продирался сквозь толпу. Их глаза встретились.
   – Несчастный! – буквально взревел Ипполит, презрительно измерив взглядом старого приятеля. – Теперь ты видишь?! А я ведь предупреждал тебя!.. Что же вы сделали?!.. Такого человека!.. Лучшего из людей!..
   Розников, в свою очередь, склонился к раненому. Николай чуть отступил. Он сгорал со стыда, он готов был провалиться сквозь землю в тот самый момент, когда ему хотелось бы, наоборот, гордо воспарить в лучах славы.
   Тем временем адъютанты вдвоем подхватили генерала под мышки и потащили безвольное тело в направлении манежа – лошади стояли там. Милорадович был похож на тряпичную куклу: сапоги его взрыхляли грязный снег, оставляя на нем борозды, голова с завитыми и крашеными волосами свисала на простреленную грудь, бесполезные теперь ордена неуместно позвякивали… На другом конце площади Николай Павлович совещался с генералами.
   – Кто стрелял? – спросил Озарёв, вернувшись к мятежникам.
   – Я! – воскликнул Каховский.
   Он улыбался, лицо его было спокойным, правда, широкие поля черной шляпы подчеркивали смертельную бледность этого спокойного лица. Но взгляд отставного поручика, устремленный на оружие, казался более чем дружелюбным.
   – А что – разве это было необходимо? – снова поинтересовался Николай.
   – Безусловно! Его слишком любили в армии. Он мог все нам погубить!..
   Бешенство Озарёва поутихло: слова товарища неожиданно показались ему справедливыми. На самом деле его выстрел знаменовал истинное начало мятежа. Границу переступили – обагрив ее кровью. И теперь, связанные совершенным одним из них убийством, заговорщики уже не могут сделать ни шагу назад, они должны продолжать борьбу – неумолимо, непреклонно, вести ее не на жизнь, а на смерть.
   Солдаты как будто тоже почувствовали вдруг облегчение и принялись монотонно выкрикивать:
   – Да здравствует Константин! Да здравствует Константин!
   Офицеры в эту же минуту начали скандировать:
   – Да здрав-ству-ет кон-сти-ту-ци-я!
   Какой-то румянощекий сержант обратился к Николаю:
   – Вашбродь, а это ктой-то у нас Кон-сти-ту-ци-я?
   – Долго сейчас объяснять, – попытался уклониться от ответа Озарёв.
   Но сержант не унимался:
   – А ребята говорили, вроде как она – супруга великого князя Константина! Так – правду они говорят или нет?
   – Ну… да, да, что-то такое, где-то так… – промямлил Николай, решив: главное сейчас – выиграть, а какими средствами – уже и не так важно. Оправдываться они станут потом, потом отделят истину ото лжи. Усталый, замерзший, он весь дрожал. Рылеев снова пропал куда-то. Кого, что он ищет? Военного подкрепления? Просто моральной поддержки? Солнце пробилось сквозь туман – и сразу же заискрился снег, сверкнули в бледных лучах оконные стекла и лезвия штыков…
* * *
   К двум часам пополудни гвардейцы, в большинстве оставшиеся верными великому князю Николаю Павловичу, показались на площади и выстроились в колонны по эскадронам. Всадники – сабли наголо, белые мундиры, кирасы и каски – держались в седлах вороных своих коней прямо и горделиво. Толпа немедленно отозвалась на появление конногвардейцев враждебными криками:
   – Эй, вы, убирайтесь отсюда со своей медной башкой!
   Чуть позже шестьсот человек, представлявших Московский полк, но не ставших бунтовщиками, собрались под водительством великого князя Михаила Павловича на углу строительной площадки Исаакиевского собора. За ними последовали семеновцы. Потом наступила очередь кавалергардов: выехав рысью на лошадях гнедой масти, они расположились слева от Преображенского полка. Финляндцы блокировали подступы к Неве, павловцы – Галерную улицу, измайловцами подкрепили правительственные войска на Адмиралтейском бульваре. Однако подразделение гренадеров, в котором насчитывалось не менее тысячи двухсот ружей, и тысячный же отряд морской гвардии тем временем присоединились к мятежникам.
   Николай взобрался на груду камней, приготовленных для стройки, и обвел глазами обширный прямоугольник, простершийся между Сенатом, Невой, Адмиралтейством и оградой, за которой уже виднелось незаконченное здание кафедрального собора. Стало ясно, что великий князь дислоцировал свои – значительно превосходящие восставших по численности – войска таким образом, чтобы они окружили каре бунтовщиков. Все входы и выходы теперь охранялись. Издали строй императорских войск напоминал детский рисунок: блестящий забор из штыков, чуть ниже – розовая пунктирная линия, это лица, еще ниже – полоса из маленьких белых крестиков – так выглядели перевязи на груди. Между силами порядка и силами мятежников огромной черной тучей располагалась толпа – люди шептались, вертя головами. Особо любопытные влезли на деревья бульвара, на строительные леса, на крыши ближайших домов. Время от времени звучали донесшиеся неведомо откуда выстрелы, и тогда по рядам солдат и толпе пробегали волны. Николаю вспомнилось прошлогоднее наводнение: поднявшаяся выше уровня парапета набережных река выплеснулась тогда на площадь, пугая и нагоняя тоску. Сегодня – при виде людского потока, такого же бушующего и непонятного – его охватила похожая тоска. Чего можно ждать от этого не поддающегося никакому управлению смешения тел и умов? Пока ни со стороны лояльных по отношению к власти войск, ни со стороны мятежников никто не решался перейти к действиям. Внутри каре солдаты разложили костерок из найденных, скорее всего, на стройке досок и приплясывали рядом с ним, чтобы согреться. По площади уже сновали развеселые молодцы – предлагали желающим водки из кувшинов. Николай спрыгнул на землю. Пробираясь между солдатами, он вдыхал характерный запах, в котором были смешаны ароматы кваса, кислой капусты, влажного сукна, кожи, мужского пота, и ностальгически вспоминал времена, когда он был своим среди этих людей. Решил, когда революция победит, вернуться в армию. Конечно, вполне может случиться, что Софи рассердит такое его решение, но только поначалу – он сумеет все ей объяснить, он переубедит жену: ведь ясно же, что новому правительству потребуются преданные и надежные офицеры, способные заменить тех, кто остался верен старому режиму.
   Продолжая размышлять, Озарёв рассеянно бродил взглядом по лицам окружавших людей – и вдруг внимание его привлекла знакомая физиономия. Во-о-он там высокий светловолосый молодой человек в красной рубахе и бараньем тулупе продирается сквозь толпу – ба! да это же Никита, юноша-крепостной, которого Софи отправила в Санкт-Петербург, чтобы он обучился тут ремеслу! Несмотря на то, что одежда его была явно крестьянской, в манерах парня виделась непринужденность, даже некоторое благородство, смотри-ка, насколько гордо посажена у него голова, а как развернул могучие плечи, мерно покачивая ими, а глаза-то, глаза-то до чего спокойные! Хм… Гляди-ка, за ним, оказывается, пристроился старик Платон с корзиной в руке… Ах да, им ведь уже случалось выходить в город вместе… Оба крепостных шарили взглядами по толпе, будто стараясь найти кого-то. Наконец, заметили Николая, и лица их осветились улыбками.
   – Барин мой, барин, – приблизившись, запричитал Никита, – так я и думал, что вы будете здесь, на площади! Зашел за Платоном – и вот мы здесь!
   – Я принес вам поесть, – добавил Платон, похлопывая по крышке своей корзины. – Тут вот колбаска, сыр, вино, даже соленые огурчики…
   – Очень мило с твоей стороны, – сказал Николай, – только я ведь ни в чем не нуждаюсь!
   – Как это не нуждаетесь! – воскликнул старик. – Если хотите иметь силы, надо кушать! Да и пальтишко на вас хлипкое – небось, уже продуло! Не подцепить бы простуды, барин! Мы еще захватили с собой для вас теплую шубу – маленько, правда, старовата, что правда, то правда, зато вмиг согреетесь!
   Никита набросил на плечи Озарёва мягкую тяжелую шубу из чуть траченного молью меха:
   – Вот в ней хоть всю ночь гуляйте по площади, и ничего с вами не сделается! – восторженно заявил Платон.
   Николая растрогала и смутила такая предусмотрительность. Товарищи, как ему показалось, наблюдали за сценой иронически: революционера прямо на поле битвы нянчат слуги – только полного комфорта, видимо, ему и не хватало, чтобы вести борьбу за свободу!
   – Благодарю вас, дружочки мои, а теперь уходите, пожалуйста, – ласково попросил он.
   – А разве вы не хотите, чтобы мы остались тут, с вами? – в голосе Никиты послышалось разочарование.
   – Нет! Нет! Вам здесь не место!
   – Ну, хотя бы немножечко, барин, разрешите хоть посмотреть, как вы победите в этой схватке!
   – Бесполезно настаивать, Никита, война – дело военных! Только военных, и ничье более!
   Расстроенный Платон тем не менее засуетился:
   – Все понятно, барин, дорогой наш, солнце наше, все понятно! Вот только вы уж скажите, чем еще мы можем быть полезны-то! Если вам чего не хватает…
   – Мне всего достаточно!
   – А рому, чуточку рому?
   – Нет.
   – Табачку если?
   – Тоже нет.
   Наконец, Никита с Платоном удалились. Николай пригласил друзей, откинул крышку корзины – и в минуту все запасы провизии были разобраны.
   – Зачем отпустил их так? Тебе следовало велеть, чтобы принесли еще! – упрекнул товарища Юрий Алмазов. – Эта колбаса, она же – истинный шедевр кулинарии!
   Пока они ели, два эскадрона конной гвардии выстроились в одну линию лицом к каре – так, будто собирались начать атаку.
   – Господа, – сказал Одоевский, – похоже, мы вступаем в решающую фазу. Ну, и что станем делать?
   – Что делать… Ничего мы не можем делать без командования! Раз уж Трубецкой не явился, давайте выберем на сегодняшний день другого диктатора! – заявил Голицын.
   – Легко сказать! – буркнул Кюхельбекер. – Никто из нас для такой должности рылом не вышел – ни тебе воинской славы, ни тебе эполет…
   – Оболенский, вы из нас чином выше всех – вот и возьмите командование на себя, – предложил Одоевский.
   – Да ни за что в жизни! – сразу же воспротивился тот.
   Николай повесил шубу на решетку, ограждавшую монумент, и встал лицом к первой шеренге каре. Изможденные солдаты с посиневшими от холода щеками, с каплями под носом тупо смотрели в пустоту.
   – Эй, братцы! – закричал Николай. – Я, конечно, сейчас в гражданском платье, но в Отечественную служил гвардейским лейтенантом Литовского полка, ну так скажите – готовы вы подчиняться мне?
   – Рады стараться, ваше благородие… – прозвучали в ответ нестройные голоса.
   И тогда, к величайшему своему удивлению, внезапно ощутив себя на седьмом небе от счастья, Озарёв принялся командовать:
   – Объявляю боевую готовность!.. К оружию, друзья!.. Двигаем каре на кавалерию!.. Сначала вы стреляете в воздух, но второй раз – по ногам лошадей!..
   А гвардейцы в это время уже всколыхнулись, собираясь действовать, сокращая дистанцию. Но обледенелая почва и узость прохода мешали животным набрать скорость. Колебания всадников, то, как они вынужденно гарцевали на одном месте, будто приплясывая и постоянно оскальзываясь, – все это вызывало гомерический хохот зевак, оккупировавших ограды. Они прямо-таки помирали со смеху. В воздухе прогремел залп – стреляли солдаты каре. Никто не был задет, но несколько лошадей противника, испугавшись, поднялись на дыбы. Три всадника, гремя металлом, свалились на землю. Один из них, плотный рыжеволосый унтер-офицер, быстро вскочил и разразился бранью:
   – Сукины дети! Мать вашу так…
   Стрелки тут же и узнали его:
   – Хорош ругаться-то, Лысенко! Мы ж стреляли поверх ваших голов! Давай переходи к нам!
   – Да нельзя мне, – проворчал Лысенко, вставляя носок сапога в стремя.
   – Чего это – нельзя?
   – Следят за нами… Вот погодите, ночью все перейдем на вашу сторону!
   – Точно?
   – Землю ем! До скорого, парни!
   – До скорого, Лысенко! Привет ребятам!
   Офицеры выбранили конногвардейцев, те вернулись назад, перестроились и, крича: «Да здравствует Николай!», предприняли новую попытку наступления. На этот раз она была встречена брошенными с крыш камнями, поленьями, комьями снега – простой люд явно был на стороне мятежников. А те сейчас прицелились точнее: всадники, один за другим, тяжело валились с коней, причем некоторым так и не удалось подняться, и товарищи унесли их. Толпа, будто на спектакле, зааплодировала. Озарёв, весьма довольный собой, поздравил своих людей прямо-таки тоном военачальника-победителя:
   – Спасибо, ребята, хвалю! Вы отлично поработали! Молодцы!
   Еще три атаки не увенчались успехом, затем противник сменил тактику. Полковник Штурлер, командир гренадерского полка, поддержавшего мятежников, прибежал с приказом вернуться в казарму.
   – Уходите! – сказал новоприбывшему Одоевский. – Вы жизнью рискуете!
   Два человека схватили полковника под мышки и силой, будто пьяницу из кабака, поволокли его вон с поля сражения. Однако тому удалось вырваться, и он, кипя гневом, вернулся к бунтовщикам.
   – Предатели! Предатели! – закричал Штурлер с сильным немецким акцентом.
   – Молчать! – бросил Каховский и сразу вслед за этими словами выстрелил в упор, разрядив в него пистолет. Полковник вскинул руки к небу, медленно – словно совершая танцевальное па – повернулся вокруг своей оси, выкрикнул: «Ah, mein Gott!» – и упал наземь. Два гренадера подняли безжизненное тело и, прихрамывая, понесли его к зданию Генерального штаба, но бросили на полдороге. Каховский снова засунул пистолет за пояс. Лиловый фрак с потертыми локтями и вылинявшими подмышками подчеркивал худобу отставного поручика, болезненную бледность его лица.
   – Неужто Милорадовича мало показалось? – спросил Николай. Подбородок его дрожал.
   – Следует точно знать, чего тебе в жизни нужно, – наставительно произнес Каховский. – Делать революцию или реверансы!
   Возбужденные водкой и пролившейся кровью солдаты заволновались:
   – А почему нас не ведут больше в атаку?
   – Разве вы не слышали, что сказал Лысенко? – вопросом на вопрос ответил Николай. – Подождем, пока стемнеет – тогда те, кто побоялся перейти к нам при свете дня, встанут в наши ряды. В конце концов, все расквартированные в городе полки будут наши!
   Он почти поверил в это и сам…
   – Нет, нет, слишком долго ждать! – продолжали кричать солдаты. – Мы тут до костей промерзнем!
   Но вдруг – как по команде – все они умолкли, сняли шапки, потупились, стали тихонько, по-деревенски креститься. Удивившись столь внезапному приступу набожности, Николай поднялся на цыпочки – посмотреть, чем он вызван. Оказалось, что посреди площади остановилась карета, а из нее вышли двое священнослужителей: митрополит Серафим в зеленом бархатном облачении и еще один – в темно-красном.
   Озарёв сразу разгадал маневр: раз сила не принесла победы, великий князь решил прибегнуть к помощи православной веры. Окруженные почтительной, но все-таки чересчур возбужденной толпой, священнослужители тихо совещались. Было сразу видно, что они пришли сюда не по собственной воле. Оба глубокие старики, казалось, они держатся прямо только благодаря своим ризам, жесткие складки которых будто подпирают их со всех сторон. Головы старцев были увенчаны высокими митрами со сверкающими драгоценными камнями, на лицах ясно читалось смятение. Наконец митрополит Серафим – в одиночку – медленно двинулся к мятежникам. Создавалось впечатление, что древние его кости при каждом шаге рискуют рассыпаться. Длинная белая борода трепетала на ветру. Глаза под морщинистыми веками блестели старческими слезами. Подойдя поближе, он поднял в руке, увитой синими венами, крест и произнес глухим от волнения голосом:
   – Православные, успокойтесь! Поймите, что сейчас вы восстали против Бога, Церкви и Отечества!
   – А вы, ваше преосвященство, за две недели присягнули двум разным императорам! Служителю Церкви не пристало так себя вести! – бросил старику в лицо Одоевский.
   – Но великий князь Константин отрекся от престола! – с достоинством возразил митрополит. – Господь свидетель, что я говорю правду.
   – Господь тут совершенно ни при чем! – презрительно сказал Каховский. – Тут чистая политика. Уходите-ка лучше отсюда подобру-поздорову!
   Перерезанные мелкими морщинами щечки митрополита надулись – от возмущения весь его страх рассеялся. Казалось, он даже вырос вершка на три.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 1.