Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРНОЕ, ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ » Гавриил Степанович Батеньков. Собрание сочинений.


Гавриил Степанович Батеньков. Собрание сочинений.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Гавриил Степанович Батеньков

Одичалый

1

Я прежде говорил «Прости!»
В надежде радостных свиданий,
Мечты вилися на пути,
А с ними ряд воздушных зданий.
Там друг приветливый манил,
Туда звала семья родная,
Из полной чаши радость пил,
Надежды светлые питая.
Теперь - прости всему навек!
Зачем живу без наслаждений?
Ужель ещё я человек?
Нет!.. да! - для чувства лишь мучений!
Во мне ли оттиск божества?
Я ль создан мира господином?
Создатель - благ. Ужель их два?
Могу ль его назваться сыном?

Шмели покоятся в дупле,
Червяк в пыли по воле гнётся -
И им не тесно на земле:
Им солнце светит, воздух льётся,
Им - всё! А мне
Едва во сне
Живая кажется природа...
Ищу в бесчувственной стене
Отзыв подобного мне рода.

2

Вон там туман густой вдали
И буря тучами играет;
Вода одна, и нет земли,
Жизнь томно факел погашает.
Вон там на воздухе висит,
Как страшный остов, камень голый,
И - дик и пуст - шумит, трещит
Вокруг трущобы лес сосновый.
Там серый свет,
Пространства нет,
И время медленно ступает...
Борьбы стихий везде там след...
Природа в сиротстве рыдает...
И там уму
В тюрьме тюрьму
Ещё придумалось устроить...
Легко ему
Во мраке - тьму,
В теснине - тесноту удвоить!
Там пушек ряд,
Там их снаряд;
При каждом входе часовые.
Кругом крутят,
Кругом шумят
Морские волны лишь седые.
Куда пойти?
Кому прийти
Сюда без ведома смотрящих?
И как найти
К родным пути,
Где даже нет и приходящих?

Всё это там, друзья, для вас -
И редко вам на мысль приходит...
Всё это здесь, друзья, для нас:
Здесь взор потухший лишь находит
Пространство в нескольких шагах,
С железом ржавым на дверях,
Соломы сгнившей пук обшитый
И на увлаженных дверях
Следы страданий позабытых.

Живой в гробу,
Кляну судьбу
И день несчастного рожденья!
Страстей борьбу
И жизнь рабу
Зачем вдохнула из презренья?

3

Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
Им дышат ли зефиры в поле?
По-старому ль цветёт весна?
Ужель и люди веселятся?
Ужель не их - их не страшит?
Друг другу смеет поверяться,
И думает, и говорит?
Не верю. Всё переменилось:
Земля вращается, стеня,
И солнце красное сокрылось...
Но, может быть, лишь для меня?

4

Вон там весной
Земли пустой
Кусок вода струёй отмыла.
Там глушь: полынь и мох густой -
И будет там моя могила!
Ничьей слезой
Прах бедный мой
В гробу гнилом не оросится,
И на покой
Чужой рукой
Ресниц чета соединится.

Не урна скажет, где лежит
Души бессмертной бренна рама;
Не пышный памятник стоит,
Не холм цветистый - влажна яма.
Кто любит, не придёт туда;
Родной и друг искать не будет
Ко мне заросшего следа;
Его могильщик позабудет.
Здесь имя - в гробовую тьму...
Добра о нём уже не скажут -
И с удовольствием к нему
Враги одно лишь зло привяжут.
Погибли чувства и дела,
Всё доброе моё забыто,
И не осмелится хвала
Мне приписать его открыто.
Довольно раз
К цепям у нас
Себе позволить отвращенье,
Сказать... поднять чело на час -
И расклокочется гоненье...

Кукушка стонет, змей шипит,
Сова качается на ели,
И кожей нетопырь шумит -
Вот песнь кругом сырой постели.
Песок несётся, ил трясётся,
Выходит пар из мокроты,
И ржавый мох в болоте ткётся -
Вот мне приветные цветы!
Придёт холодный финн порой -
И в сердце страх один имея,
Смутится самой тишиной
И скажет: «Здесь приют злодея -
Уйдём скорей, уж скоро ночь.
Он чудится и в гробе смутой...»
С колом в руках, в боязни лютой,
Крестясь, пойдёт оттоле прочь.

О люди, знаете ль вы сами,
Кто вас любил, кто презирал
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
Пора придет:
Не лживый свет
Блеснёт - всё будет обличенье...
Нет! не напрасно дан завет,
Дано святое наставленье,
Что бог - любовь, и вам любить -
Единый к благу путь указан...
И тот, кто вас учил так жить,
Сам был гоним, сам был наказан...
Но чем то сердце будет здесь,
Которое любить умело
И с юных лет уже презрело
Своекорыстие и спесь?
Что будет око прозорливо,
Которое земли покров
Так обымало горделиво
И беги мерило миров?
Что будет череп головной,
Разнообразных дум обитель?..
Земля смешается с землёй,
Истлит всё время-истребитель!
Но скоро ли? Как для меня
Желателен конец дыханья!
Тлен благотворного огня
Сулит покой, конец страданья!
Но, други, в этот самый час,
Как кончу я мой путь печальный,
Быть может, трепет погребальный
Раздастся в сердце и у вас -
Иль меж душами нет сношений
И чувство чувства не поймёт?
Ненужный вам для наслаждений
Равно - живёт иль не живёт?
Ужель, себя
Одних любя,
Во мне лишь средство веселиться
Искали вы, и не скорбя,
Могли навек со мной проститься?
И крови глас
Ужели вас
Ко мне порой не призывает?
И дружбы жар в «прости» погас -
И стону хохот отвечает?

Пусть так. Забытый и гонимый,
Я сохраню в груди своей
Любви запас неистощимый
Для жизни новой, после сей!
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья:
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенья!
Бессмертие! В тебе одном
Одна несчастному отрада:
Покой - в забвеньи гробовом,
Во уповании - награда.
Здесь всё, как сон, пройдёт. Пождём -
Призывный голос навевает.
Мы терпим, бремя мук несём,
Жизнь тихо теплится... и тает...

1827, [1859]

Примечания

Одичалый.  - Впервые - "Русская беседа", 1859, т. 3, Ќ 15, с цензурными пропусками. Отрывки - с рядом искажений в издании А. И. Герцена и Н.  П.  Огарева  "Русская  потаенная литература XIX века" (Лондон, 1861) и в исправленном  виде  в  "Собрании стихотворений декабристов" (Лейпциг, 1862).
Поэма  написана в мае 1827 г. в крепости Свартгольм, где декабрист Батеньков отбывал   одиночное   заключение.   Списки  поэмы  сохранились  у  некоторых декабристов.  Подробнее о судьбе поэмы и ее художественных особенностях см.: А. А. Илюшин. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. М., 1978, с.
В  тюрьме  тюрьму  //  Еще  придумалось  устроить...  -  По предположению  А.  А.  Илюшина,  мотив  "двойной тюрьмы" подсказан не только биографической  реальностью  (Свартгольм  находится на острове), но и поэмой "Шильонский узник".

А. С. Немзер, А. М. Песков

0

2

Узник

Не знаю, сколько долгих лет
Провёл в гробу моей темницы...
Был гордый дух вольнее птицы,
Стремящей в небо свой полет.
Вчера, в четверг,
Мой ум померк,
Я к горлу гвоздь приставил ржавый.
Творец мольбы мои отверг -
Вершись же смело, пир кровавый!
Не довелось:
Земная ось
Качнулась с силою чрезмерной.
Всё затряслось,
И выпал гвоздь
Из длани слабой и неверной.
Качаюсь в каменном мешке -
Дитя в уютной колыбели...
Смеюсь в неистовом весельи
И плачу в горестной тоске.
Час предрассветный. На исходе
Угарной ночи кошемар.
Нет, не погас душевный жар
Во мне, несчастном сумасброде!
Стихами пухнет голова,
Я отыскал свой гвоздь любимый
И на стене неумолимой
Пишу заветные слова:
«И слёз и радости свидетель,
Тяжёлый камень на пути,
Мой гроб и колыбель, прости:
Я слышу скрып могильных петель».
Но нет же, нет!
К чему сей бред?
Ещё мне жить, дождаться воли!
Десятки лет
И сотни бед
Мне суждены в земной юдоли...
Небес лазурь
Душевных бурь
Тщета затмила в день весенний.
Чела высокого не хмурь,
Мой падший гений!..
Падший гений...
Светлеет небо над Невой,
Авроры луч зажёгся алый,
А где-то в камере глухой
Томится узник одичалый.   
                     
20-40-е годы

0

3

Non exegi monumentum

[Не воздвиг памятника (лат.). - Ред.]

Себе я не воздвиг литого монумента,
Который бы затмил великость пирамид;
Неясный облик мой изустная легенда
В народной памяти едва ли сохранит.
Но весь я не умру: неведомый потомок
В пыли минувшего разыщет стертый след
И скажет: "Жил поэт, чей голос был негромок,
А все дошел до нас сквозь толщу многих лет".
Узнают обо мне в России необъятной
Лишь те безумцы, чей мне сродствен странный дух.
Ни славой, ни молвой стоустой и превратной
Не отзовется вдруг прошелестевший слух.
О чем сей слух? О том, что, в сумрачной Сибири
Влача свой долгий век, я истину искал,
Что был я одинок, но счастлив в этом мире
И в дни душевных гроз стихи свои слагал.
О Муза! Не гордись тяжелым вдохновеньем
Вошедшего в твой храм угрюмого жреца:
Снискать не суждено его песнотвореньям
Вечнозеленый лавр для твоего венца.
               
               
1856

КОММЕНТАРИИ

NON EXEGI MONUMENTUM.  Обращаясь  к  теме  30-й  оды  Горация,  которую разрабатывали   Ломоносов,   Державин,   Пушкин,   Батеньков   строит   свой "антипамятник",    где    привычным    поэтическим    формулам     придается противоположный смысл.

0

4

Г. С. Батеньков

Развитие свободных идей
       
     
       
Первые мысли о выгодах свободного правления и привязанность к оному, как обыкновенно бывает, получил я во время обучения истории. Древние греки и римляне с детства сделались мне любезны. Но природные мои склонности влекли к занятиям другого рода: я люблю точные науки и на 15 году возраста знал уже интегральное исчисление почти самоуком.
Нрав мой вообще тих, робок, никогда не разделял я с товарищами их резвостей, но исполнен был стыдливости и самолюбия. Сии два недостатка поныне составляют в нраве моем источник дурной привычки скрывать свои недостатки и всегда оправдывать оные.
По вступлении в кадетский корпус я подружился с Раевским (бывшим после адъютантом у ген. Орлова). С ним проводили мы целые вечера в патриотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы развивали друг другу свободные идеи, и желания наши, так сказать, поощрялись ненавистью к фронтовой службе. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича. В Сибири, моей родине, сие не бывает.
В разговорах с ним бывали минуты восторга, но для меня всегда непродолжительного. Идя на войну, мы расстались друзьями и обещались сойтись, дабы в то время, когда возмужаем, стараться привести идеи наши в действо.
Война представила мне поучительную картину; но я выходил из строя за ранами, должен был беспрестанно лечиться и продолжал свое образование. Будучи любим товарищами, всегда увлекался с доверчивостью в их мечтания, на словах во всем принимал участие, но когда доходило до дела в каком-либо предприятии или шалости, старался удерживать других или, по крайней мере, уклоняться. Военной славы не искал: мне всегда хотелось быть ученым или политиком. Во время двух путешествий за границу мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем отечестве более свободы.
Следуя природным склонностям, я оставил службу в артиллерии, приехал в С.-Петербург, занялся опять в тишине одними точными науками, с честью держал экзамен в Институте путей сообщения, вступил в сей корпус и отправился в (1816) в Сибирь на помощь престарелой матери. ,
Там нечем было заняться кроме наук1. Должностные упражнения, хотя занимал я место окружного генерала, были неважны.
В 1819 сверх чаяния получил я три или четыре письма от Раевского. Он казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще. Я располагал жениться и отвечал ему советами оставить все опасные предприятия. Между тем сам привык к сидячей и семейной жизни так, что ни за какое в мире благо не хотел с нею расстаться, если б гонение Пестеля не заставило бежать оттуда2.
Жил довольно долго в Томске, где из семи или осьми человек составили мы правильную масонскую Ложу и истинно масонскую, ибо кроме добра, ни о чем не помышляли. Удаляясь из Сибири, я встретился с Сперанским3. Он с первого свидания полюбил меня, и с сего времени моя жизнь получила особенное направление. Мы обратились в Иркутск, он начал употреблять меня в дела и действительно обратил в юриста. Практика и образцовые творения сего мужа были для меня новым источником учения: я сделался знатоком в теории законодательства и стал надеяться достигнуть первых гражданских должностей. В издании Сибирского учреждения был первым сотрудником и могу похвалиться в особенности уставом о киргизах, доставившим России до 120 т[ысяч] новых подданных и необъятное пространство земель. Во все время я видел в Сперанском человека необычайного ума и твердости: никогда не жаловался он на свою ссылку, казалось, во всем свете не любил только одного Гурьева4. В случае распоряжений высшего правительства, кои представлялись ему несообразными, обыкновенно говаривал: чудаки.
Случилось с ним говорить о деспотизме бывшего в Иркутске губернатора Трескина, о невыгодах личных должностей, но во все время бытности у него, мы не касались политического состояния государства. При всей простоте обращения он всегда являлся на неприступной высоте.
Когда Сперанский поехал в Петербург [1821], я отправился лечиться на Кавказ; на обратном пути получил в Москве опять письмо от Раевского, отвечал ему попрежнему, но сие уже в последний раз, ибо он вскоре посажен был в крепость в Бессарабии.
Приехав в Петербург, я назначен был правителем дел Сибирского комитета, и таким образом сделал значительный гражданский шаг. Мне хотелось познакомиться с учеными и литераторами; начал с Воейкова5 чрез Жуковского, а потом всех узнал у Греча6. У сего последнего были приятные вечера, исполненные ума, остроты и откровенности. Здесь я узнал Бестужевых и Рылеева.
В сие время Петербург был уже не тот, каким оставил я его прежде за 5 дет. Разговоры про правительство, негодование на оное, остроты, сарказмы встречались беспрестанно, коль скоро несколько молодых людей были, вместе. Быв почти на воле, молод, любим, уважен, получал около 6 т[ысяч] рублей жалования, я летал с места на место, пустился в литературу, в политические толки и, рассеявшись в суетности, вовсе почти расстался с математикой, с делами и с Сперанским, который был весьма занят домашними обстоятельствами. Петербургских масонских лож не посещал, ибо слышал об них невыгодно.
В детстве и во время службы я ни разу не был наказан, даже выговором; во всю жизнь не был никем обманут, не имел врагов и не встречал ни в чем таких неудач, кои бы меня сокрушали.
В 1823 году граф Аракчеев настоял, чтобы я служил у него. Меня определили членом Совета и возвыслли оклад до 10 т[ысяч] рублей.
В законодательстве поселений я нашел достаточное упражнение по своему вкусу; граф мне понравился, я научился у него твердости, точности и решительности; но открылось и новое, до сего времени неизвестное мне поле интриг. В начальнике штаба я в первый раз в жизни нашел себе врага.
Военные поселения представили мне страшную картину несправедливостей, притеснений, наружного обмана, низостей -- все виды деспотизма. Но поелику доброе обращение графа услаждало мою судьбу, борьба с Клейнмихелем7 занимала. Дела были многочисленны и важны, а вес в Совете питал природное честолюбие: так я неприметно почти провел около трех лет. Граф непременно желал сделать из меня строгого начальника, царедворца, но природные склонности влекли меня к семейной жизни и тихой свободе.
Зрелище военных поселений в Западной Сибири, угнетаемой самовольным и губительным управлением, общее внутреннее неустройство, общие жалобы, бедность, упадок и стеснение торговли, учения и самых чувств возвышенных, неосновательность и бездействие законов, несуществование истинной полиции -- все с одной стороны располагали не любить существующий порядок, с другой же -- думать, что революция близка и неизбежна.
Быв с детства наобжен, я точно в жизни моей встречал много каких-то грез естественных явлений. Начну тем, что в бытность мою в 1821 году в Москве, я имел из Иркутска множество приглашений познакомиться с Прокофьевым8 и не решался, так что несколько раз возвращался от ворот. Не мог изъяснить сего до настоящего случая.
У Прокофьева же в Москве в генваре 1825 года пришла мне в первый раз мысль, что поелику революция в самом деле может быть полезна и весьма вероятна, то непременно мне должно в ней участвовать и быть лицом историческим.
На пути из Москвы я начал рассуждать о делах греческих, обращался на Россию и жалел, что у нас географическое положение не представляет никакой удобности к восстанию. Зная по делам, что все розыскания о тайных обществах были более злобны и ничего не доказывали, я уверен был, что их нет в России и что все наши либералы только на словах. Проезжая от Бронниц к Новгороду, я рассуждал о силе тайных обществ, уверился, что это ужасное средство атаки на правительства и что они не изобрели еще против сих мин достаточных средств. Мне казалось, что контрмины могут состоять только в таковых же обществах, и начертил план их администрации.
Ехав от Новгорода к Бронницам, я сделал свой план атакующего общества, полагая дать ему четыре отрасли:
1) деловую, которая бы собирала сведения, капиталы, управляла и ведала дела членов; 2) ученую, которая бы вообще действовала на нравы; 3) служебную, которая бы с пособием капиталов общества рассыпана была по государству, утверждала основание управления и состояла бы из лиц отличнейшей в делах честности, кои бы, занимая явно гражданские должности, тайно по данным наказам отправляли и те обязанности, кои будут на них лежать в новом порядке; 4) фанатиков -- более для того, что лучше иметь с собою, нежели против себя.
Мысль сия нередко у меня возобновлялась, но я не думал приступать к делу. Обстоятельства мои были благоприятны. К особе покойного государя я питал благодарность; при всем том существовавший порядок казался мне дурным; ибо я стоял в средоточии управления и видел отсутствие общих видов и пристрастие...
     
ПРИМЕЧАНИЯ
       
Письмо Г. С. Батенькова члену Следственной комиссии В. В. Левашеву от 22 марта 1826 года.
Публикуется по изд.: Восстание декабристов, т. XIV, М., "Наука", 1976.
       
Батеньков Гавриил Степанович (1793--1863) -- подполковник корпуса инженеров путей сообщения. В 20-е годы был одним из близких сотрудников M. M. Сперанского. Декабрист, участвовал в подготовке восстания 1825 года, намечался членом Временного правительства. Приговорен к ссылке в каторжные работы, но по приказу Николая I был заточен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где провел двадцать лет в одиночном заключении. Затем был сослан в Томск, где пробыл десять лет. После амнистии в 1856 года вернулся в Европейскую Россию.
       
1 У Батенькова была обширная библиотека по различным отраслям знаний.
2 Речь идет об И. Б. Пестеле -- сибирском генерал-губернаторе, отце декабриста П. И. Пестеля.
3 Сперанский M. M. (1772--1839) -- крупный государственный деятель, сторонник реформ, осуществляемых сверху, которые должны были постепенно привести к некоторому ограничению самодержавия и освобождению крестьян от крепостного права. В начале 1812 года M. M. Сперанский был отстранен от должности государственного секретаря и сослан в Пермь. Отставка Сперанского была воспринята современниками как изменение курса правительственной политики от либеральной к реакционной. После возвращения из ссылки в 1821 году Сперанский установил широкие связи с декабристскими кругами. Декабристы отдавали должное Сперанскому и, знакомые с его прежними планами, намечали включить его в состав Временного правительства.
4 Гурьев Д. А. -- министр финансов.
5 Воейков А. Ф.-- сатирик и журналист; беспринципность его произведений создала ему отрицательную репутацию.
6 Греч Н. И. -- реакционный журналист. До восстания был близок к декабристам.
7 Клейнмихель П. А. -- генерал-майор, флигель-адъютант.
8 Прокофьев И. В. -- директор Российско-Американской компании в Петербурге.

И дум высокое стремленье... / Сост. Н. А. Арзуманова; примечания И. А. Мироновой.-- М., "Советская Россия", 1980 (Библиотека русской художественной публицистики)

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРНОЕ, ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ » Гавриил Степанович Батеньков. Собрание сочинений.