Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Александр Осипович Корнилович. Письма.


Александр Осипович Корнилович. Письма.

Сообщений 1 страница 10 из 112

1

Корнилович Александр Осипович

Письма

Год: 1834
   

   
"Корнилович славной малой и много обещает" {Пушкин А. С. Письма. М.--Л., 1926. Т. 1. С. 71.}, -- писал в 1824 году проницательный А. С. Пушкин о молодом человеке, чей талант, разносторонняя одаренность и образованность поражали многих современников.
Александр Осипович Корнилович родился 7 июля (по старому стилю) 1800 года в Могилеве-на-Днестре Подольской губернии в небогатой польской дворянской семье, глава которой, Осип Яковлевич Корнилович, служил контролером Могилевской пограничной таможни. В 1815 году после окончания Одесского благородного института (Ришельевского лицея) Александр поступил в Московское училище колонновожатых, основанное генералом Н. Н. Муравьевым, и уже через год, еще до окончания училища, ему была доверена работа, которая предопределила его дальнейшую судьбу.
Корнилович был прикомандирован к военному историку адъютанту начальника Главного штаба Д. П. Бутурлину, начинавшему в то время собирать материалы для составлявшейся при Главном штабе военной истории России XVIII века. Трудолюбивый юноша был допущен в Московский и Санкт-Петербургский архивы Коллегии иностранных дел, где им было просмотрено несколько сот фондов и коллекций, состоящих из древних актов, дипломатических документов, рукописных карт. Тщательно снимая копии с источников, он одновременно переводил их, сличал разные списки, сверялся с латинским переводом.
Столь кропотливая работа не помешала ему отлично сдать экзамены при окончании училища. Присутствовавший при этом историк А. И. Михайловский-Данилевский отмечал в своих записках, что Корнилович "выдержал экзамен свой в науках и в языках столь блистательным образом, что привел меня в удивление; я уверен, что не всякий молодой человек, окончивший курс учения в каком-нибудь немецком университете, выдержит подобным образом испытание. Разумеется, что я вменил себе в приятную обязанность его обласкать, пригласить к себе и уговаривать заниматься науками" {Вступление на престол императора Николая I в записках ген.-лейт. А. И. Михайловского-Данилевского. 1826 год. Сообщ. Н. К. Шильдером // Русская старина. 1890. Т. 68. XI. С. 504.}.
Выдержав экзамены, Корнилович в 1816 году был выпущен прапорщиком в Императорскую свиту по квартирмейстерской части и вновь откомандирован в распоряжение Бутурлина для дальнейших архивных разысканий сначала в Москве, а затем в Санкт-Петербурге, куда переехал в 1820 году, поступив на службу в Канцелярию генерал-квартирмейстера Главного штаба. В 1821 году он был переведен в Гвардейский генеральный штаб, в 1822 за отличие по службе произведен "вне очереди" в штабс-капитаны, а в 1824 награжден орденом св. Анны 3-й степени.
В 1823--1825 годах Корнилович преподавал статистику и географию в Корпусе военных топографов и в Санкт-Петербургском училище колонновожатых. Его сослуживец Н. И. Шениг вспоминал: "Малороссийское его наречие, странное и добросердечное обращение делало его сначала посмешищем товарищей; но, узнав его короче, все полюбили его искренно. Он был кроткого нрава, доброты необыкновенной, но слабого характера, который и погубил его впоследствии. Он имел необыкновенную способность к языкам. Приехав из Одессы, он хорошо знал русский, немецкий, французский, итальянский и латинский, в короткое время выучился английскому, шведскому и голландскому, читал и переводил с них все, что касалось до нашей отечественной истории" {Шениг Н. И. Воспоминания // Русский архив. 1880. Кн. III. Тетр. 2. С. 298.}.
Михайловский-Данилевский, продолжавший следить за поразившим его молодым человеком, писал, что Корнилович "с неутомимым прилежанием провел несколько лет" в архивах, в результате чего "приобрел необыкновенные обширные познания в истории России в XVIII столетии" {Михайловский-Данилевский А. И. Указ. соч. С. 504.}. С 1820 года он начинает использовать накопившиеся у него копии архивных материалов для публикаций и статей в журналах "Отечественные записки", "Сын Отечества", "Северный архив", "Соревнователь просвещения и благотворения", "Литературные листки", в газете "Северная пчела" и в альманахе "Полярная звезда", издававшемся К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым.
Расширились его литературные связи: по воспоминаниям Н. И. Шенига, он "был в особенной дружбе с Н. И. Гречем, с Булгариным, Николаем и Александром Бестужевыми, Рылеевым и Павлом Петровичем Свиньиным" {Шениг Н. И. Указ. соч. С. 298.}. Корнилович был также знаком с выдающимися государственными деятелями того времени М. М. Сперанским и Н. С. Мордвиновым, с президентом Академии художеств и директором Публичной библиотеки А. Н. Олениным, с литератором и историографом Н. М. Карамзиным, с археографами П. М. Строевым и К. Ф. Калайдовичем, с будущими декабристами Н. М. Муравьевым, князем С. П. Трубецким, Г. С. Батеньковым, М. И. Муравьевым-Апостолом и многими другими. Ф. В. Булгарин свидетельствовал позднее, что Корнилович "был любим в кругу литераторов и между офицерами" {Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998. С. 202.}.
В конце 1821 года Корнилович стал членом Вольного общества любителей российской словесности, которое издавало журнал "Соревнователь просвещения и благотворения", принадлежал к наиболее активным его членам, занимал ответственные выборные должности, выступал с сообщениями на исторические темы. В 1823 году вошел в состав руководства общества, в его "домашний комитет", состоявший из 6 членов, в числе которых были К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев, Ф. Н. Глинка. По рекомендации Рылеева молодой ученый был принят в Общество любителей словесности, наук и художеств, а по рекомендации П. М. Строева, с которым вместе работал в московских архивах, в Московское общество истории и древностей российских.
В декабре 1824 года совместно с В. Д. Сухоруковым, историком донского казачества, Корнилович издал первый русский исторический альманах "Русская старина", в котором поместил четыре очерка под общим заглавием "О нравах русских при Петре I". В 1825 году этот альманах, восторженно встреченный и пользовавшийся большим успехом, был им переиздан.
Как справедливо отметил П. Е. Щеголев в своей статье "Благоразумные советы из крепости. Декабрист А. О. Корнилович", "не будь декабрьской катастрофы, из Корниловича вышел бы серьезный ученый, выдающийся историк, изучающий прошлое по запретным материалам секретных, недоступных в то время архивов. Его первые исторические опыты дают основание так думать" {Щеголев П. Е. Декабристы. М. -- Л., 1926. С. 295.}. В декабре 1825 года ему было всего лишь 25 лет. К этому моменту он был автором около 50 работ, среди которых статьи и очерки, публикации документов, переводы иностранных авторов и источников, рецензии на труды отечественных и иностранных историков и географов, исторические повести. Д. И. Завалишин писал о нем: "Он был человек очень скромный и правдивый, настоящий тип кропотливого ученого, всегда сам хлопотавший о разъяснении каждого факта до мелочности" {Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 211.}.
Корнилович, для которого история была средоточием его научных интересов, был истинным сыном своего времени: в прошлом России он искал доказательства необходимости просвещения, преобразований, прогресса. Работы историка свидетельствуют о широте его увлечений и основательности знаний по самым различным вопросам, но особенно его привлекали сюжеты, связанные с правлением царей и императоров, в которых он находил черты "просвещенных монархов". Воплощением образа "просвещенного правителя" для Корниловича, как и для многих его современников, был Петр I, черты идеального государя он находил у Алексея Михайловича и Михаила Федоровича, у Бориса Годунова и Ивана Грозного.
Одной из характерных осбенностей взглядов декабристов была идеализация вечевых республик Новгорода и Пскова, противопоставление вечевого устройства самодержавию. В работах же Корниловича отсутствуют упоминания о народных вольностях и вечевом самоуправлении Древней Руси. Он оставался верен идее правления "просвещенного монарха". По его мнению, на протяжении всей русской истории мудрые государи, начиная чуть ли не с IX--X веков, проповедовали в народе просвещение, покровительствовали развитию промышленности и торговли.
Если некоторые декабристы (Н. М. Муравьев, М. А. Фонвизин, Н. А. Бестужев, Н. И. Тургенев) давали довольно негативную оценку утверждению самодержавия на Руси, считая, что монголо-татарское иго уничтожило древнерусские вольности, а татарский плен был заменен игом деспотизма, то для Корниловича отрицательные последствия ига выражались в том, что оно уничтожило "благие начинания" русских царей, под которыми он понимал "семена просвещения", "ростки промышленности и торговли" {Корнилович А. О. Сочинения и письма. М.--Л., 1957. С. 132.}. А послемонгольский период, по мнению Корниловича, это время "законного правления", время хотя и медленных, но все-таки успехов просвещения, "занятий, цветущих под сению мира", "мудрых начинаний государей российских для общего блага" {Там же. С. 137.}.
Самой излюбленной темой Корниловича была эпоха петровских преобразований. Петр I был для историка идеалом правителя. Ему он посвятил большинство своих статей и очерков, исторических повестей, публикаций источников и переводов сочинений иностранных авторов. Молодой ученый одним из первых, еще задолго до С. М. Соловьева, подчеркнул историческую подготовленность петровских реформ, их органическую связь с предшествующей историей России. Ученый сознательно идеализировал Петра I, да и других русских правителей, стараясь показать современникам возможность достижения общественного прогресса реформаторским путем, призывая нынешних императоров последовать примеру своего великого предка. Все работы историка создают весьма привлекательный собирательный образ "просвещенного монарха".
Труды Корниловича свидетельствуют о том, что он был человеком вполне умеренных монархических взглядов. Его идеалом была "просвещенная монархия" во главе с мудрым справедливым государем, который в интересах общественного блага проводит реформы и свято соблюдает законы. Кроме того, он был человеком, целиком посвятившим себя научной деятельности. В своем письме императору Николаю I из Петропавловской крепости в июле 1826 года историк говорит: "Я не был вольнодумцем, ... никого не отвращал от обязанностей верноподданного, ... предпочитая всему мирные ученые занятия, я всегда до этого удалялся от всего похожего на возмутительство, и если по слабости характера сделался преступником, то не укоренился в преступлении". Кривил ли Корнилович душою в надежде вымолить прощение или облегчить свою участь? А если нет, то как могло случится, что он оказался втянутым в события 14 декабря 1825 года?
В конце апреля 1825 года А. О. Корнилович выехал на лечение на Кавказские минеральные воды. В мае 1825 он был принят в тайное общество в Киеве, на квартире князя С. П. Трубецкого, С. И. Муравьевым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым. По всей видимости, по заданию организации он побывал во многих городах юга (Одессе, Кишиневе, Каменец-Подольске, Тульчине, Линцах), встречался с П. И. Пестелем, А. П. Юшневским, С. Г. Волконским и другими декабристами. При возвращении в Санкт-Петербург ему было поручено передать северянам письмо о связях южан с Польским обществом.
Корнилович вернулся в северную столицу за два дня до выступления, участвовал в собраниях на квартире К. Ф. Рылеева, решительно выступая против планов цареубийства. Д. И. Завалишин в своих записках вспоминает, что утром 14 декабря "Корнилович был послан к Сперанскому объявить ему о предстоящем перевороте и испросить его согласие на назначение его в число членов регенства" {Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 211.}. Был на Сенатской площади и, по свидетельству П. П. Беляева, когда появились пушки, сказал: ""Вот теперь надо идти и взять орудия"; но как никого из вождей на площади не было, то никто и не решился взять на себя двинуть батальоны на пушки и, может быть, начать смертоносную борьбу, что и решило участь этого несчастного покушения"" {Беляев П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. 1805--1850. СПб., 1882. С. 174.}.
Да, как писали биографы и исследователи наследия Корниловича Б. Б. Кафенгауз и А. Г. Грумм-Гржимайло, его "участие в событиях следует признать довольно значительным" {Кафенгауз Б. Б., Грумм-Гржимайло А. Г. Декабрист А. О. Корнилович // Корнилович А. О. Сочинения и письма. М. -- Л., 1957. С. 428.}. Но были и другие свидетельства людей близких к нему, хорошо его знавших. По воспоминаниям Н. И. Шенига, "несмотря на либеральный дух своих приятелей, он был ревностный защитник императора и властей, и иногда нарочно спорили с ним и доводили его до исступления". А в декабре 1825 года он "был не похож на себя. Проездом заезжал он в Васильков и попался в руки к Пестелю, Муравьевым и прочим бунтовщикам Черниговского полка. Они вскружили ему голову, и как наступило смутное время, и они начали уже возмущение на Юге, то и прислали его к северным бунтовщикам с разными поручениями, и он вообразил себя важным агентом в этом великом деле". (Указ. соч. С. 299)
Шенигу вторит Н. И. Греч, отмечая, что Корнилович, занимавшийся "с успехом литературою и особенно русскою военною историею", попал в события декабря 1825 года "как кур во щи": "В конце 1825 года отправился он в полуденную Россию ... и привез во 2-ю армию поклоны от разных лиц в Петербурге и письма Муравьевым, Пестелям и прочим. Там приняли его за участника в либеральных замыслах и дали ему поручения в Петербург. Самолюбие не позволило ему признаться, что он не состоит в сообществе с сиятельными либералами" {Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 299.}. Ф. В. Булгарин свидетельствовал в своей записке в III Отделение, что Корнилович был "в самых лучших правилах и неоднократно сожалел вместе со мною о том, что Рылеев и другие юноши врут много на счет правительства" {Видок Фиглярин. С. 202.}.
Сам декабрист писал из Алексеевского равелина А. Х. Бенкендорфу: "Верьте мне, Ваше Высокопревосходительство, что весьма мало из нас, членов бывшего тайного общества, приняли в оном участие из видов честолюбия или по духу крамолы. Большая часть вошли в него, чтоб прослыть свободомыслящими, следуя господствовавшей в то время моде; другие же увлеклись заблуждением ума, и ни те, ни другие никак не воображая, чтоб сей первый шаг завел их так далеко".
"Было время, когда увлеченный блестящими софизмами, в порывах энтузиязма, я считал противозаконные свои поступки геройским самопожертвованием общему благу; но, благодарю Бога, что, ниспослав на меня настоящую судьбу, Он, по благости Своей, обратил мое сердце к себе. Луч святой Его истины озарил ослепленного, открыл мне, что любовь к добру, которою я приоблекал свои предприятия, была только суетная гордость, основанная на юношеской самонадеянности, и указал мне пропасть, в которую я готов был низринуться вместе с пагубными последствиями, неминуемо долженствовавшими произойти от моих преступных намерений. С той минуты все желания мои обращены были на то, чтоб по крайней мере в своих глазах загладить сделанную вину".
Эти два отрывка удивительным образом перекликаются с заключительными строками из замечательной статьи Г. В. Вернадского "Два лика декабристов", написанной в 1919 году: "Что такое средний, рядовой участник тайного общества Александровской эпохи? В голове мелькают мысли о политической реформе или даже революции, он готов на всякое либеральное молодечество, не отстанет от товарищей -- но он вовсе не профессиональный революционер. Следуя общей моде и увлечению, вступил он в тайное общество и после подписания клятвы сам смотрит на себя с горделивым недоумением; но общество, иногда много занимая места в его душе, все же мало значит в общем ходе его жизни. ...И вот иной атеист вспыхнет пламенем религиозного экстаза, и в этом экстазе потонут все его политические мечтания, а иногда, пройдя испытания, выигрывают, и тогда-то политическая вера окрасится в религиозный цвет" {Вернадский Г. Два лика декабристов // Свободная мысль. 1993. N 15. С. 91.}.
По приговору Верховного уголовного суда Корнилович был осужден по IV разряду и приговорен к лишению дворянства, чинов и к 12 годам каторжной работы (позднее срок был сокращен до 8 лет) с последующим поселением в Сибири.
В марте 1827 года он был доставлен в Читинский острог. По воспоминаниям Завалишина, "любознательный" Корнилович "по привозе его в Читу тотчас начал учиться у меня по-испански" {Завалишин Д. И. Сухоруков и Корнилович // Древняя и новая Россия. 1878. N 6. С. 170.}, а сам декабрист преподавал товарищам английский и итальянский языки, и, конечно же, читал лекции по отечественной истории. "Чрез полгода мы лишились нашего отличного собеседника", -- пишет А. Е. Розен, -- "фельдъегерь... увез от нас Корниловича. Впоследствии мы узнали, что его отвезли обратно в Петропавловскую крепость" {Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 234.}.
Дело в том, что в III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии поступила записка Ф. В. Булгарина о подозреваемых им связях декабристов с австрийским правительством через посла Австрии при русском дворе графа Л. Й. Лебцельтерна и секретаря австрийского посольства Гуммлауера, с которыми Корнилович был лично знаком. Последнего Булгарин называет "ветренным и болтливым", поэтому "употребляли его как орудие для выведывания от него, что делается, что говорится в среднем классе, и чрез него собирали характеристики лиц, с которыми лично не знались. Корнилович действовал, не зная сам того" {Видок Фиглярин. С. 202.}.
14 февраля 1828 года декабрист был привезен в Главный штаб и на следующий день помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. 18 февраля ему препроводили вопросные пункты, на которые узником были даны исчерпывающие письменные ответы, свидетельствующие о том, что сношения с австрийским послом и его секретарем ограничивались светскими встречами и невинными разговорами. Дело, по-видимому, было закрыто, но в Сибирь арестант возвращен не был. Вместо этого он провел еще четыре года и девять месяцев в одиночной камере Алексеевского равелина.
Во время заключения в Петропавловской крепости в 1828--1832 годах Корнилович составил 37 записок на имя А. Х. Бенкендорфа для представления императору Николаю I, в которых затронул разнообразные стороны русской жизни: вопросы внутренней и внешней политики, экономики, истории и литературы, воспитания, образования и религии. И в первой же из них он обращается к своей любимой науке: выражая общепринятое мнение, что история -- это собрание "опытов, которые должны руководствовать людьми в их частной и общественной жизни", он удивляется, что "люди никогда почти или весьма редко ... вопрошают прошедшее и таким образом самопроизвольно лишают себя помощи, какую могли бы им подать минувшие века". Декабрист предлагает для личного употребления императора и государственных мужей, дабы они могли учитывать опыт прошлых времен и избегать ошибок в своей политике, составить своеобразный исторический справочник со времен Петра I с изложением извлеченных из архивов проектов и мер в различных областях управления, предпринятых или только намечавшихся, с указанием их результатов или причин, по которым они не были осуществлены.
Следующей была записка о "разврате и совершенной безнравственности в простом народе" и о роли в исправлении народных нравов сельского духовенства, представители которого сами должны быть людьми высоко моральными и образованными, постоянно совершенствоваться в богословских науках, проповедовать своей пастве истинные обязанности христиан. Правительство же Корнилович призывал организовать сельские школы для обучения детей чтению, письму, Закону Божьему и правилам нравственности.
Первая записка была Бенкендорфом представлена начальнику Главного штаба графу И. И. Дибичу, вторая -- императору Николаю I и министру внутренних дел графу В. П. Кочубею. В ответ последовало Высочайшее дозволение заключенному писать "что хочет" и изъявление желания "иметь подробное сведение о том, каким образом обходятся с каторжными в Чите". Декабрист обстоятельно описал положение своих товарищей: помещение, в котором они содержатся, питание, выполняемые ими работы, меры, предпринятые для охраны. Особо Корнилович отмечает "снисходительное обхождение" с государственными преступниками генерала С. Р. Лепарского, который не дает им "чувствовать всей тягости" своего положения. Прочтя в записке, что декабристы днем и ночью остаются в кандалах, которые снимают с них только в бане, император разрешил "снимать кандалы с тех, кто того своею кротостью заслуживает" (впоследствии это распоряжение было распространено на всех декабристов).
Неоднократно в своих записках декабрист обращался к теме отношений с азиатскими странами. "Издавна убежденный" в важности российско-азиатских отношений, поскольку рынки сбыта для русской промышленности лежат преимущественно в Азии, Корнилович, по собственному признанию, "некогда много этим занимался" и даже готовился принять участие в торговой поездке в Среднюю Азию -- настолько "уверен был в пользе и успехе оной". И вот, сидя в крепости, человек, никогда не бывавший в азиатских странах и судивший о них только по немногочисленной литературе, предлагает правительству конкретные мероприятия по расширению влияния России в этом регионе и развитию торговли -- "надежнейшего средства к народному обогащению".
Он был уверен, что "отправление наших караванов во внутренность Малой Азии и установление прямых сообщений между Черноморскими нашими гаванями и Анатолийским берегом" доставят России "как в Кабинетах, так и на торжищах Азии" то первенство, "какого она может требовать по своему могуществу и по положению своих владений". Этому непременно должно предшествовать знакомство с географией края, составление точных его карт и описаний, изучение языков, обычаев, религий народов, его населяющих. С этой целью ученый предлагает вместо опасных и часто бесполезных экспедиций снарядить купеческий караван, который не вызовет подозрений у местных правителей и в котором под видом купцов будут присутствовать специалисты в астрономии, географии, естественных науках и т. п., которые будут собирать сведения о посещаемых ими странах.
Корнилович предлагает и более безопасный путь для торговых сношений с Азиею: по мнению ученого, он "состоит в установлении прямого сообщения между Восточным берегом Каспийского моря и Хивою, откуда удобно будет проникнуть в другие города Средней Азии", а с этой целью необходимо учредить колонию на восточном берегу Каспия, в Мангышлаке, обеспечив ее "несколькими ротами".
Кажется, советы "государственного преступника" были услышаны, так как экспедиции, подобные предложенным Корниловичем, вскоре действительно были организованы, а в 1834 году на Мангышлаке было основано Новопетровское укрепление, что способствовало безопасности плавания по Каспийскому морю {Чабров Г. Н. Записки декабриста А. О. Корниловича о расширении русской торговли со Средней Азией // Труды Среднеазиатского Государственного университета. 1960. Вып. 152. Исторические науки. Кн. 33. С. 87--93.}.
Большой интерес представляет записка о положении крестьян-поселенцев в Сибири, в которой декабрист отмечает расслоение среди сибирских крестьян и попадание одних в зависимость к другим. Для предотвращения закабаления переселенцев зажиточными крестьянами необходимо выдавать им от казны пособие от 30 до 50 рублей и изменить для сибирских крестьян существующую систему налогов: уменьшить подушную подать и "дополнить недостаток податью с имуществ, то есть: с лошадей, крупного и мелкого рогатого скота и с посевов разного рода хлеба". Для этого необходимо каждые пять лет проводить перепись и оценку крестьянского имущества. В результате налоговой реформы повысится обложение богатых и снизится налоговое бремя беднейших крестьян, которые, "употребив часть того, что теперь отдают в число подати, на приращение своего имущества, получат более способов к развитию своей промышленности и, делаясь достаточнее, будут со временем более платить казне". В этой записке, как и во многих других, Корнилович пропагандирует буржуазный путь развития, выступает противником подушной подати, которая была отменена в России лишь полвека спустя. По проекту декабриста была составлена записка, на которой имеется помета о том, что она была представлена "в Собственной Комиссии", а по ее содержанию были сделаны "соответственные распоряжения" в Сибирском Комитете.
О чем бы ни писал Корнилович: о развитии промышленности в Польских губерниях, в Восточной Сибири и Бесарабии, о расширении торговли со Средней Азией и Китаем; о взаимоотношениях русских и поляков; о православных священниках, мусульманских муллах, еврейских раввинах, -- он всегда, во всех случаях без исключения отмечает необходимость просвещения, образования, воспитания. Это любимые его слова, дорогие его сердцу идеи. Поэтому среди его предложений русскому правительству мы встречаем учреждение училищ для православных сельских священников, для магометанских мулл в Тифлисе, для еврейских раввинов во всех Польских и Малороссийских Губерниях, практических школ сельского хозяйства в Подолии и Восточной Сибири, училища шкиперов в Иркутске и многое другое.
Говоря о высокой смертности в России, об отсутствии врачей и медицинских пособий для простого народа, декабрист полагает, что "большим будет благодеянием учреждение при Университетских Медицинских факультетах Институтов для образования из сословия крестьян помещичьих и казенных Сельских Врачей, которых вместе с началами Медицины обучать Ветеринарному Искусству".
При этом он отмечает "недостаток хороших учебных книг", на которых "основывается образование народа, и, если основание шатко, то и все здание непрочно", и советует правительству пригласить "отличнейших Профессоров и Ученых в Государстве к составлению по новейшим методам учебных книг для всех наук, кои преподаются в наших публичных заведениях".
Развитие торговли -- еще одна из любимых тем Корниловича, которая для него неразрывно связана с наукой и просвещением. Так, торговая экспедиция в Среднюю Азию, по его мнению, окажет огромную услугу "наукам вообще и в особенности Географии"; "торговля сама по себе будет иметь последствием образование" различных областей Российской империи; "с распространением торговли усиливается народная промышленность, которая подавляет нищету и водворяет довольство и добрые нравы в многочисленном сословии производителей" и т. д.
Касаясь в частности вопроса о преобразовании российской православной миссии в Китае, Корнилович подчеркивает двоякую ее цель: торговую, для достижения которой надлежит "стараться о сближении наших Миссионеров с особами, составляющими Китайское Правительство, дабы сии общественные связи споспешествовали достижению наших коммерческих видов", и научную: "Европа надеется получить от нас сведения о Восточной и Средней Азии. Честь и достоинство нашего Правительства требуют удовлетворить в сем случае ожидания просвещенного мира и стяжать его благодарность сообщением ему известий точных о нравственном, политическом и умственном состоянии сих обширных стран, мало известных, но весьма любопытных". А для достижения этих целей членам миссии необходимо дать "соответственное образование и воспитание", осуществить "нравственное и умственное переобразование" Пекинской миссии.
Останавливаясь на развитии Восточной Сибири и Дальнего Востока, декабрист подчеркивает необходимость привлечь туда американцев и англичан, торгующих на Тихом океане, а также завести торговые сношения между Охотском и "новыми Республиками" Латинской Америки. "Сии сношения будут иметь самое благотворное влияние на весь тот край. Главный недостаток Сибири есть недостаток промышленности. Заграничная торговля исторгнет умы от их настоящего усыпления; пробудит в них деятельность и, усилив существующую промышленность, создаст многие новые отрасли оной". А одна из главных причин, препятствующих развитию торговли и промышленности Сибири, по мнению Корниловича -- "малообразованность поселян Восточной Сибири". "Начальство может побочными средствами много способствовать водворению просвещения и промышленности между жителями. Так, например, я уверен, что, если б Генерал-Губернатор Восточной Сибири, пригласив Иркутских купцев, лично представил им выгоды образованности и желание Правительства содействовать в сем отношении их благу, то признательные к таковой попечительности, они охотно пожертвовали бы сумму, достаточную для заведения там Коммерческого Училища, заведение, которое принесет чрезвычайную пользу, если установятся торговые сообщения между Сибирью и Америкою".
Размышляя о неприязненности поляков к русским и о мерах по сближению двух народов, декабрист пишет, что "надлежит всеми мерами стараться об искоренении в Государстве всякого рода национальных предубеждений": "Мы все составляем большое семейство. Нас пятьдесят миллионов братьев, детей одного Отца. Поляк и Татарин, Финн и Калмык, в качестве подданных, имеют равное право на Его благоволение, как житель Петербурга или Москвы. Единство с Ним и единство между нами (а одно не может быть без другого) составляют совершенство. Достигнуть сего вполне нельзя, ибо совершенство не есть уделом нашей земли, но стремиться к тому, поставить это себе постоянною, неизменною целию можно, должно каждому и всем, потому что в этом заключается сила Государства, наше общее благополучие". Поляки "тогда только будут истинными подданными Русского Царя, повинующимися не из страха, а по чувству долга, по любви, когда будут взирать на Русских как на братьев".
Корнилович напоминает, что Россия имеет в отношении к полякам "священные обязанности, которых не уничтожило время", ибо она лишила их Отечества. Декабрист, сам будучи этническим поляком, считал себя русским, потому что "родился, взрос и воспитывался в России и всегда душою был Русский". Он призывает правительство делать все для того, чтобы поляки под "отеческим правлением наших Государей забыли прошедшее" и видели в России новое свое Отечество. Для этого нужно обращать особое внимание на образование и воспитание, а также на назначаемых в Польские области губернаторов и чиновников, ибо "дурной Чиновник в России приносит гораздо менее вреда, нежели в Польше, где сверх нарушения своего долга он порочит всю нацию и поселяет неприязнь к Правительству в умах, и без того считающих себя в праве быть недовольными".
Петропавловский узник старается отвратить русское правительство от излишнего усердия в наказании поляков после восстания 1830--1831 годов: "Гроза не может быть продолжительною, она минуется, и тогда боязнь превращается в ненависть. Говорю об этом смело, уверенный, сколь сие противно благодушию Государя, Которого все действия являют, что Он хочет от подданных любви, а не страха; а для прочности сей любви в Западных наших областях, повторяю, необходимо искреннее примирение побежденных с победителями. От чистой души желаю, да поможет Господь Бог Его Величеству совершить сей благой подвиг. Русские и Поляки, быв одного происхождения, говоря почти одним языком, равные по просвещению, достойны и по характеру взаимной любви и уважения".
Рассуждая о проблемах воспитания дворянства, Корнилович отмечает как недостаток то, что молодежь воспитывается на отвлеченных умозрительных идеях, отрывающих от действительности, воспитывающих излишнюю восторженность, романтическую пылкость.
Это приводит к тому, что "преувеличенные понятия", свойственные "летам мечтательности и энтузиязма" и "утвержденные воспитанием", стремление к "воображаемому совершенству" и невозможность согласовать его с "подлинным, природным состоянием людей и вещей", вызывают "сомнения, борьбу чувств с рассудком и то беспокойное желание перемен, которое... обнаруживается при случае в противузаконных поступках".
Ученый продолжает развивать столь любимую им идею "просвещенной монархии". Часто помещая в своих записках краткие исторические экскурсы в свою любимую эпоху Петра I, он призывает государя императора идти "по следам знаменитого Своего предка" и "довершить великие начинания Великого". Рассуждая о преимуществах монархического правления для России, историк отмечает, что самовластный государь "по нравственной обязанности соответствовать безусловной доверенности подданных", действует более в интересах народных, чем конституционный монарх, опирающийся лишь на преданных ему представителей. Рассматривая недостатки представительных форм правления на примере Англии, Корнилович, как и многие его современники, отмечает ту нестабильность, которая существует в республиках из-за постоянной борьбы мнений и самолюбий. Он пишет, что противоборство партий поселяет "раздор между согражданами", подавляет "всякую любовь к делу общественному" и заменяет "чувства патриотизма видами корысти или честолюбия".
Во всех записках Корниловича, составленных в крепости, поражает эрудиция молодого ученого, его широкий кругозор, ясная память. Он проявил себя в них талантливым экономистом и публицистом, дальновидным политиком и дипломатом. Безусловно, он надеялся, что император сочтет возможным поручить ему исполнение какого-либо из предложенных проектов, но, в первую очередь им двигало чувство патриотизма, стремление быть полезным обществу хотя бы своими "благоразумными советами".
Бенкендорф регулярно присылал Корниловичу в равелин журналы, газеты и книги. В 1830 году ему было разрешено переписываться с родными. Письма из крепости, особенно Бенкендорфу и брату М. О. Корниловичу, как и записки, свидетельствуют прежде всего о его непрекращающихся умственных занятиях. Ученый работал над составлением английско-российского словаря и английской грамматики, переводил Тита Ливия и Тацита. Письма родным показывают его любящим, нежным, заботливым сыном и братом. Узнав о тяжелом положении сестры Жозефины, он написал в крепости исторический роман "Андрей Безыменный" и обратился к Бенкендорфу за разрешением издать его с целью оказать сестре материальную поддержку. Роман был напечатан в 1832 году в типографии III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии без указания имени автора. В нем он в художественной форме изложил свою положительную оценку петровских преобразований, как и в остальных своих работах, посвященных Петру I, создал образ мудрого, справедливого правителя, просветителя и реформатора.
В ноябре 1832 года Корнилович был отправлен на Кавказ рядовым в пехотный графа Паскевича-Эриванского полк, стоявший в Грузии. Здесь он пытался возобновить свои литературные занятия, восстановил некоторые прежние связи, в частности с Н. А. Полевым, который собирался привлечь его к сотрудничеству в своем журнале "Московский телеграф". Он жил на Кавказе вместе с сосланным декабристом князем В. М. Голицыным, по свидетельству которого начал "описание эпохи своей политической жизни... мало касался самых событий, а более обсуждал нарождение в обществе либеральных мыслей, словом, это было более теоретическое описание" {Грумм-Гржимайло А. Г. Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе // Декабристы на каторге и в ссылке. М., 1925. С. 334.}. Это сочинение, по-видимому, не сохранилось.
Участвуя в походе на Дагестан, он заболел лихорадкой и скончался в ночь на 30 августа 1834 года. Князь В. М. Голицын сообщал о его смерти брату декабриста М. О. Корниловичу: "...30 числа, отпев его по обряду греко-российскому", совершили погребение "не блистательно, но торжественно". Могила его "по правую сторону дороги, ведущей из Дербента в Торки и на самом берегу Самура..." {Там же. С. 332, 336.}.
Не будь декабрьской катастрофы, "много обещавший славный малой" А. О. Корнилович, без сомнения еще много бы сделал для литературы, для науки, для любимого Отечества. Теперь не так уж важно, был ли он декабристом по своим политическим убеждениям или только по факту участия в выступлении на Сенатской площади, для нас гораздо интереснее его научные, литературные, публицистические труды. В любом случае остается только вслед за П. Е. Щеголевым "сожалеть о недюжинном человеке, который заслуживал лучшей участи. Талант, знания, опыт... все прошло прахом; легкий след его жизни остался лишь на страницах архивного дела" {Щеголев П. Е. Указ. соч. С. 341.}.

0

2

Письмо императору Николаю, июль 1826 г.
     

ПИСЬМО ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I
     

Июль 1826 года
Всемилостивейший Государь!
Никогда не осмелился бы я утруждать собою Ваше Императорское Величество, если б участь престарелой матери1, лишавшей себя последнего для доставления мне приличного воспитания, если б участь незамужней сестры2, основывающей на мне все свои надежды, не были сопряжены с моею Судьбою. Девять лет имел я счастие служить покойному брату Вашему, и сопровождаемый одобрением Начальства, всегда утешал себя приятным удостоверением, что верно исполнял свой долг. Последние три года преподавал я в училищах Колонновожатых и топографов и поставлял себе правилом при всяком случае утверждать их в чувствах и обязанностях верного подданичества. Живучи здесь с 1820 года, посвятив себя исключительно наукам, я издавна знаком с Рылеевым, Бестужевыми, Муравьевыми3, Кн. Трубецким, но никогда не говорили они мне ни о чем политическом, ибо знали мой умеренный образ мыслей, и что я всегда рачительно избегал этого.
Несчастный случай свел меня в мае прошлого года в Киеве с двумя братьями Муравьвыми-Апостолами4: после долгих увещаний склонили они меня войти в Общество, которое, как мне первоначально было сказано, имело целью ограничение власти наследника Императора Александра. Я имел слабость согласиться, но ехав в то время к матери, занятый мыслию о свидании, и полагая, что они не принудят меня ни к чему противному своей совести, не заботился знать более и почти забыл о существовании Общества. Через семь месяцев, на возвратном пути моем, в Василькове, узнал я все, о чем после объявил Комитету. Сия пагубная для меня Васильковская беседа сделала меня преступником. Мне надлежало или немедленно открыть узнанное и сделаться орудием погибели множества людей, с не[ко]торыми из них я был тесно связан прежде, нежели имел понятие об их замыслах, или молчать и пристать к мерам, о которых одна мысль приводит меня в ужас. Я решился на последнее, твердо положив однако ж предупреждать преступления.
27-го ноября выехал я из Василькова; 28-го в Киеве известился о кончине Государя5, и поспешил сюда, в надежде найти здесь Великого Князя Константина Павловича6, и не открывая Его Высочеству об обществе, предварить его стороною о грозящей Ему опасности. Преступление должно было совершиться в Мае; я полагал что буду иметь время, но обстоятельства приняли другой оборот.
Я узнал от Рылеева на кануне 14 Декабря о замышляемом ими предприятии, и видя, что невозможно его отклонить от сего, взял с него слово, что ничего не будет предпринято против особы Вашего Величества, ни кого-либо из Императорской фамилии. Остальное Вашему Величеству известно. Представ пред Вас, я намерен был открыть все; но осмелюсь ли признаться? Ваши угрозы меня остановили; не размыслив, сколько гнев Ваш был справедлив, и безрассудно опасаясь, чтоб не приписали малодушию или боязни то, что внушала меня обязанность, я молчал. Но голос совести вскоре пробудился, и первое показание мое Комитету, в котором я излил все сокровенное в душе моей, служит тому доказательством. Мог ли я упорствовать после заботливости, какую Ваше Величество показываете о нас, уже уличенных в преступлении?
Всемилостивейший Государь! Я поместил все сии обстоятельства не для оправдания себя, не для уменьшения своей вины. Цель моя была представить только Вашему Величеству, что я не был вольнодумцем, что я никого не отвращал от обязанностей верноподданного, что предпочитая всему мирные ученые занятия, я всегда до этого удалялся от всего похожего на возмутительство, и если по слабости характера сделался преступником, то не укоренился в преступлении. Впрочем, знаю великость онаго, и не смел бы произнести ни слова, если б состояние моего семейства не принуждало меня припасть к священным стопам Вашего Величества.
Отец мой7, бывший членом Могилевской таможни с лишком 10 лет, оставил семье своей в наследство почтенную бедность. Небольшое приданное моей матери, после раздела, учиненного ею между замужними сестрами8 и старшим братом9, едва достаточно для ее прокормления. Я так был счастлив, что доселе учеными своими трудами способствовал к улучшению ее участи. Государь! Излейте на меня весь гнев свой; подвергните меня всей строгости законов -- я этого достоин; но не лишайте счастия, не затрудняйте мне средств доставлять безбедное содержание престарелой родительнице10. Осчастливьте семейство, всегда отличавшееся преданностию к властям, и доставьте мне возможность доказать, что если я мог на время изменить чувству верности, то не способен к неблагодарности. С покорностию перенося судьбу, которая мне готовится, я не перестану благословлять Высокую руку, достойно меня наказующую.

Вашего Императорского Величества

верноподданный

Александр Корнилович.
       
     

КОММЕНТАРИИ
Публикуется по автографу: РГВИА. Ф. 35. Оп. 2/243. Св. 65. Д. 368. Л. 1--2 об. Впервые напечатано: Пискунова Н. Г. Неизвестное письмо А. О. Корниловича // 170 лет спустя... Декабристские чтения 1995 года: Статьи и материалы. Труды Государственного Исторического музея. Вып. 105. М., 1999. С. 104--106.
Написано в Петропавловской крепости после вынесения Верховным уголовным судом приговора 10 июля 1826 года. На первой странице помета карандашом: "Писано Дежурному Генералу 27 июля No 88". Было подшито в "Дело по просьбе бывшего Гвардейского Генерального штаба штабс-капитана Корниловича, сосланного в Сибирь, о воззрении на бедное положение матери его и сестер", начатое и законченное 28 июля 1826 года. Кроме письма в деле находится предписание от имени начальника Главного штаба И. И. Дибича дежурному генералу А. Н. Потапову "собрать чрез кого следует сведения о положении, образе жизни и семействе матери" осужденного декабриста (л. 3).
1 Розалия Ивановна Корнилович (в 1826 г. ей 50 лет). Жила в своем имении в селе Барсуковцы Ушицкого уезда Подольской губернии и имела дом в Могилеве-на-Днестре. Дети: Михаил, Мария, Александр, Жозефина, Устина.
2 Устина Осиповна Корнилович, впоследствии вышедшая замуж за полковника Антона Францевича Янковского.
3 Рылеев Кондратий Федорович (1795--1826), поэт. Издатель (совместно с А. А. Бестужевым) альманаха "Полярная звезда". Член Северного общества. Повешен 13 июля 1826 года.
Бестужев Александр Александрович (литературный псевдоним Марлинский) (1797--1837), штабс-капитан. Прозаик, критик, поэт. Издатель (совместно с К. Ф. Рылеевым) альманаха "Полярная звезда". Член Северного общества.
Бестужев Николай Александрович (1791--1855), капитан-лейтенант. Прозаик, критик, акварелист-портретист, историк русского флота, экономист, изобретатель. Член Северного общества.
Муравьев Александр Николаевич (1792--1863), полковник в отставке. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813--1814 годов. Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия.
Муравьев Никита Михайлович (1795--1843), капитан Гвардейского Генерального штаба. Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия, член Верховной думы Северного общества и правитель его, автор проекта конституции.
4 Речь идет о М. И. Муравьеве-Апостоле и С. И. Муравьеве-Апостоле.
Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1795--1826), подполковник. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813--1814 годов. Один из основателей Союза спасения и Союза благоденствия, один из директоров Южного общества, глава Васильковской управы. Организатор и руководитель восстания Черниговского полка. Повешен 13 июля 1826 года.
5 Император Александр I скоропостижно скончался в Таганроге 19 ноября 1824 года.
6 Константин Павлович (1779--1831), великий князь, цесаревич (с 1799), второй сын императора Павла I. В 1820 года вступил в морганатический брак с графиней Иоанной Грудзинской, получившей титул княгини Лович, и отрекся от престола в пользу младшего брата -- великого князя Николая Павловича. Манифест об отречении, оформленный в 1823 году, хранился в строжайшем секрете, поэтому в обществе считали великого князя Константина Павловича наследником Российского престола.
7 Осип Яковлевич Корнилович (ум. 1814), контролер Могилевской таможни.
8 Мария Осиповна была замужем за полковником Антоном Осиповичем Радзиевским, Жозефина Осиповна -- за полковником в отставке, карантинным инспектором Августином Ивановичем Корниловичем, двоюродным дядей по отцу и родным дядей по матери.
9 Михаил Осипович Корнилович (Без-Корнилович) (1796--1862), офицер Корпуса военных топографов. Генерал-майор (начало 1850-х). Участник русско-турецкой войны 1828--1829 годов.
В официальных бумагах и документах фамилия Михаила Осиповича писалась "Бескорнилович" или "Без-Корнилович". Впоследствии он обращался в Департамент герольдии и непосредственно к императору Николаю I за разрешением писать свою фамилию, как и все его родственники, "Корнилович". Однако такого разрешения не последовало, и ему было предписано впредь именоваться "Без-Корнилович".
10 29 июля 1826 года император Николай I распорядился собрать сведения о материальном положении родственников осужденных по делу 14 декабря и многим семьям впоследствии оказывалась помощь, в том числе матери Корниловича было назначено "ежегодное вспомоществование" в 500 рублей (см.: Рахматуллин М. А. Император Николай I и семьи декабристов // Отечественная история. 1995. No 6. С. 8).

0

3

Письмо матери, Петербург, 6 июля 1826 г.
     

Любезная и дорогая мама, благодетельница!
От искреннего сердца желаю, чтобы письмо это застало тебя в добром здоровье. Я, благодаря Всевышнему Провидению, здоров и ежедневно шлю к Нему горячие молитвы о твоем счастливом благополучии. Целуя братьев и сестер и поручая себя их молитвам и прося о благословении, остаюсь с чувством искренней любви и уважения верным и покорным сыном

Петербург, 6 Июля 1826 г.

Александр Корнилович.
     

Письмо матери, 4 августа 1826 г.
     

Глубокоуважаемая матушка!
Позволь несчастному сыну твоему еще раз назвать себя этим сладким именем. Рассчитывала ли ты когда-нибудь, чтобы Александр, который охотно отдал бы свою жизнь за то, чтобы усладить твои годы, поведением своим довел тебя до того, что ты оплакиваешь час, в который он появился на свет.
Выехал от вас невинным, приехал сюда преступником. Не имею ни времени, ни возможности рассказать тебе все, могу только уверить тебя перед лицом самого Бога, что не был я злодеем. Мягкость моего характера и опрометчивость сгубили меня, и с покорностью переношу жребий мой и благословляю карающую меня руку.
Девять месяцев был в тюрьме. Теперь еду в дальние страны и надолго1, но все это ничто в сравнении с тем, что меня грызет, что меня мучает, что меня доведет до гроба, -- это мысль, что эта весть будет ножом для тебя и для дорогой Юзефы2.
Матушка, дорогая матушка, если ты сохранила еще немного любви к неудачному сыну твоему, если не хочешь, чтобы жизнь его была бы непрерывною мукою, подари ему те слезы, которые проливаешь о нем. Не забудь его, обратись к Богу, который так милосерден, к которому никто не взывал даром, Он услышит наши молитвы, Он утолит тебя, Он, может быть, позволит мне еще раз припасть к твоим ногам и облить их слезами сердечной печали. Знаю, что трудно будет твоему сердцу успокоиться, но, матушка, заклинаю тебя еще раз всем, что тебе мило, не доводи меня горем твоим до отчаяния, ибо мысль, которая меня преследует, -- это, что я являюсь твоим палачом.
Всевышнее Провидение, которое видит наши сердца, конечно, смилостивится над нами, и гнев Монарший пройдет, и я имею надежду, что мне еще удастся утешить твою печаль. Целую дорогую Юзефу, Августина3, Устину4, брата5 и в последний раз прошу тебя успокоиться в надежде на Всемогущего и простить несчастного Александра.

4 Августа 1826 г.
       
       
Письма А. О. Корниловича матери хранятся в семейном архиве потомков родственников декабриста. Печатаются по академическому изданию: Корнилович А. О. Сочинения и письма. М. -- Л., 1957. С. 256--257. Все письма к матери даны в указанном издании в переводе с польского языка.

КОММЕНТАРИИ
       
1 Корнилович был арестован в 12 часу ночи 14 декабря 1825 года на квартире штабс-капитана Н. И. Шенига в Главном штабе и доставлен в Зимний дворец для допроса, а оттуда переведен на главную гауптвахту. 15 декабря переведен в Петропавловскую крепость. Осужден по IV разряду и по конфирмации 10 июля 1826 года приговорен в каторжные работы на 12 лет. 22 августа 1826 года, уже после написания Корниловичем письма, срок был сокращен до 8 лет. Отправлен в Сибирь 24 января 1826 года, 9 марта того же года доставлен в Читинский острог.
2 Сестра декабриста Жозефина Осиповна Корнилович.
3 Августин Иванович Корнилович, муж Жозефины Осиповны.
4 Сестра декабриста Устина Осиповна Корнилович.
5 Брат декабриста Михаил Осипович Корнилович.

0

4

Письмо Мысловскому П. Н., февраль 1828 г.       
     

Февраль 1828 года
Хотя не имею щастия знать Вас лично1, но смело обращаюсь к Вам, имея в душе моей искреннее уважение и признательность за услуги, оказанные Вами товарищам моим во время нашего заключения, от них нынче узнал, с какою деятельною заботливостию Вы старались облегчить их участь; как, присоединяя к духовному утешению снисходительность к слабостям, свойственным людям молодым и неопытным, Вы умели отличить добрые их качества и, не взирая на опасность, услаждали их одиночество известиями о их родственниках и всегда были для них тем, что можно ожидать от служителя Божия2. Все без исключения поручили мне изъявить Вам душевную их благодарность.
В нашем положении, с Верою в промысл Божий и с надеждою на Его милосердие, мы совершенно были бы спокойны, если бы не тревожила нас участь родных. Мы судим по себе, сколь мучительна должна быть для них неизвестность о нашем положении. Расставаясь с товарищами, дал себе обет пользоваться всеми случаями, чтобы дать родным знать, каково мы жили и живем. Если бы можно было предвидеть будущее, что по прибытии в Пе[тербург] позволят мне сколько-нибудь пользоваться свободою, не утруждал бы Вас письмом, а первым бы делом почел объяснить все лично. Но Богу одному известно, что со мною последует? Почему я принял смелость обратиться к Вам, как к достойному Пастырю душ, не раз уже подававшему утешение несчастным: не откажитесь и в сем случае усладить их сиротство, известя их3. Ваше сердце должно быть лучшим истолкователем Ваших добродетелей и чрезмерной благодарности несчастных.
Я оставил Читу 8 Генваря. Все были до дня моего отправления здоровы. Чита, место нашего заключения, находится на границе Нерчинского и Верхнеудинского уезда. Это небольшое селение, находящееся в ведомстве Нерчинских Горных Заводов, лежит как бы в котле и со всех сторон окружено горами. Кроме 50 Сибирских казаков находятся тут и в окрестных деревнях до 150 человек солдат, кои содержат при нас караул.
Климат весьма сносный. Весною сильные ветры, лето жаркое, зато осень прекрасна. В прошлом году не было ни одного дождика. Зима весьма холодна: с 16 ноя[бря] не было менее 25 гра[дусов], доходило до 45, но холода сносны, потому что без ветру и без всякой сырости. Я нигде не видал чище и яснее Читинского неба.
Мы живем теперь в двух острогах: в большом 55, в меньшем 14, трое отправлены на поселение: Матвей Му[равьев-Апостол] и Александр Бесту[жев] в Якутск, не в одно место4, Толстой в Тунке, между Селенгинском и Кяхтою5.Положение наше, как оно ни ужасно, но привычка ли, или потому что сам Господь нас поддерживает, сноснее, нежели можно бы вообразить. Мы ходим в цепях день и ночь. Сперва они были довольно тяжелы, но Генерал6 приказал их сделать в 2 1/4 фунта. Он человек добрый, но опасаясь, чтобы минутною снисходительностию не потерять плодов 40-летней службы, строго держится своей инструкции.
Мы спим на нарах. Недавно позволили иметь кровати. Между двумя находятся столики, на которых занимаемся в часы досуга. Работы наши не весьма отяготительны. Трудимся по 5 часов в день, летом копаем землю, равняем дороги, засыпаем овраги, зимою в теплой комнате занимаемся мукомолотьем. Восемь ручных жерновов, при каждом два человека, так что вдруг работает 16 человек.
В Сентябре 8, которые были в рудниках, переведены к нам. Мы живем между собою как братья. Все общее, ничего нет своего. Довольно покойны, кто ослабеет, товарищи развлекают его.
Здание ограждено частоколом. За ограду только выходим для работы и в баню. Особенный дом для гошпиталя и еще два домика для свидания женатых. В нашем доме довольно большой двор, в котором мы развели сад, лучший в Чите, и где прогуливаемся в часы отдохновения.
К щастию, нам позволили иметь книги. В зимние вечера они составляют большое утешение. Мы завели взаимное у себя обучение: Никита Мур[авьев] читает курс военных наук, я сообщал, сколько мог, сведения свои в Англий[ском] и Итал[ьянском] языках и готовился начать русскую Историю7. В Церковь нам ходить не позволено, кроме того дня, когда приобщаемся. Иногда священник приходит и к нам. Мы у себя составили хор, который поет обедню, Псалмы, обыкновенно же в воскресные дни или в другие праздники мы собираемся по утрам для духовных бесед. Пушкин8 читает нам из Евангелия, Ник. Крюков9 из Evangêlischakts10, я из проповедей Блера11 и так далее.
На содержание наше идет по шести копеек в день, позволено издерживать и из своих денег, а потому стол наш хорош, умеренный, но сытный -- особенно попечением Дам. Естьли можно сказать про кого-нибудь, что Ангелы сходят с небес и принимают нашу плоть для утешения нещастных смертных, то, конечно, про них. Трудно выразить заботливость самую деятельную и неусыпную, какую они имеют об нас. Все мы для них братья. Для нас они отказываются от всего, от самого необходимого. Вот Вам пример: они живут в крестьянских домах, которые вообще построены там очень дурно, в холода дует с полу. Они, т. е. Волкон[ская], Труб[ецкая], Муравьева, Нарышкина12, не хотят обить полу войлоками, говоря, что это дорого -- не более 15 р., а между тем почти всех нас одевают, кормят. Они чрез каждые два дня имеют по 4 часа свидания с мужьями. Мы разъехались с Фон-Ви[зиной] и Давы[довой]13. Обходятся с нами довольно хорошо и вежливо, например, унтер-офицер, приходя по утрам объявлять работу, говорит: "Гоните Господ, кому угодно, на работу".
Я писал к Вам много. Не знаю, разберете ли, без связи, без порядка. Хотелось бы сказать боле, но, право, некогда. Может быть, удастся мне иметь щастие видеть Вас в Петер[бурге]. Остается мне просить только Вас, чтобы дали знать родственникам, кого увидите, чтобы они писали. Есть многие, Кюхельбекер, Репин, Глебов, Якубович, Борисовы, Крюковы, Иванов, Шимков, Барятинский, Вольф, Беляевы14 и многие другие, которые совсем не получали писем. Но из всех нас более убит нещастием Артамон Заха[рович] Мура[вьев]. Естьли бы можно было Вере Алек[сеевне]15 приехать к нему, все устроилось бы как нельзя лучше. Я думаю, нельзя ли ей поручить кому детей и приехать в Читу.
     

КОММЕНТАРИИ
       
Публикуется по копии, снятой Надеждой Николаевной Шереметевой, тещей декабриста И. Д. Якушкина: ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 339. Впервые напечатано (с ошибочными прочтениями и купюрами): Грумм-Гржимайло А. Г. Декабристы в Читинском остроге (неопубликованное письмо А. О. Корниловича) // Забайкалье. Кн. 5. Чита, 1952. С. 164--167.
Письмо написано Корниловичем по дороге из Читинского острога в Санкт-Петербург, где он был заключен в Петропавловскую крепость.
Мысловский Петр Николаевич (1778--1846), протоиерей Санкт-Петербургского Казанского собора. С января 1826 года официальный духовник, приставленный к заключенным декабристам.
1 Корнилович был католиком, поэтому во время первого заключения в Петропавловской крепости отцом Петром Мысловским не посещался.
2 Власти так оценили миссию Мысловского в Следственном комитете по делу декабристов: "...трудами своими, терпением и отличными способностями действовал с успехом на сердца преступников, многих из них склонил к раскаянию и обратил к вере" (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 288. Л. 57 об.). Ему, в частности удалось привести к исповеди и причастию И. Д. Якушкина, который сам считал себя безбожником, отговорить от самоубийства М. И. Муравьева-Апостола. Выступая не только как духовник, но и как доверенное лицо декабристов, он тайно передавал им и их родным письма и устные известия (см.: Из переписки отца Петра Мысловского (Публикация В. М. Боковой) // Российский архив. MMII. Т. 12. М., 2003. С. 95--97).
3 По свидетельству А. Е. Розена, "когда священник Казанского собора Мысловский узнал эти подробности нашей жизни от А. О. Корниловича, то поспешил сообщить их жене моей и заметил ей, что в Чите, в остроге, ведут жизнь истинно апостольскую" (Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 232).
4 М. И. Муравьев-Апостол и А. А. Бестужев (Марлинский) после приговора были отправлены в крепость Роченсальм, а затем сразу на поселение в Сибирь: Муравьев-Апостол в Вилюйск Якутской области, а в 1828 году переведен в Бухтарминскую крепость Омской области; Бестужев в Якутск, а оттуда в 1829 году определен рядовым в действующие полки Кавказского корпуса.
5 Толстой Владимир Сергеевич (1806--1888) после месячного пребывания в Читинском остроге в мае 1827 года был отправлен в Тункинскую крепость Иркутской губернии, в 1829 году определен рядовым на Кавказ.
6 С. Р. Лепарский.
7 А. Е. Розен в своих "Записках" вспоминает, что декабристы в Читинском остроге слушали рассказы А. О. Корниловича "из отечественной истории, которою он прилежно занимался, быв издателем журнала "Русская старина". В продолжение нескольких лет он имел "свободный вход в государственный архив, где почерпнул любопытные сведения, особенно о царствованиях императриц Анны и Елизаветы" (Розен А. Е. Указ. соч. С. 234).
8 Бобрищев-Пушкин Павел Сергеевич (1802--1865), член Южного общества.
9 Крюков Николай Александрович (1800--1854), член Союза благоденствия и Южного общества.
10 Евангельские события (пер. с нем.).
11 Блэр Гуг (1718--1800), шотландский проповедник, писатель.
12 Княгиня Волконская (урожденная Раевская) Мария Николаевна (1806--1863), княгиня Трубецкая (урожденная графиня Лаваль) Екатерина Ивановна (1800--1854), Муравьева (урожденная графиня Чернышева) Александра Григорьевна (1804--1832), Нарышкина (урожденная графиня Коновницына) Елизавета Петровна (1798--1863) приехали в Сибирь к мужьям в 1827 году.
13 Фонвизина (урожденная Апухтина) Наталья Дмитриевна (1803 или 1805--1869) и Давыдова (урожденная Потапова) Александра Ивановна (1802--1895) приехали в Читу в 1828 году.
14 Кюхельбекер Михаил Карлович (1798--1859), Репин Николай Петрович (1796--1831), Глебов Михаил Николаевич (1804--1851), Якубович Александр Иванович (1797--1845), Борисовы Андрей (1798--1854) и Петр (1800--1854) Ивановичи, Крюковы Александр (1793--1866) и Николай (1800--1854) Александровичи, Иванов Илья Иванович (1800--1838), Шимков Иван Федорович (1803--1836), князь Барятинский Александр Петрович (1799--1844), Вольф Фердинанд Богданович (1796--1854), Беляевы Александр (1803--1887) и Петр (1805--1864) Петровичи.
15 Муравьев Артамон Захарович (1793--1846), полковник, командир Ахтырского гусарского полка. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813--1814 годов. Член Союза спасения, Союза благоденствия и Южного общества. Его жена Вера Алексеевна, урожденная Горяинова (1790--1867) в Сибирь к мужу не поехала, приняв решение остаться с тремя малолетними детьми.

0

5

Письма к Бенкендорфу А. Х.

Бенкендорфу А. Х., 19 февраля 1828 г.
     

1
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Пользуясь благосклонным позволением обращаться к Вам в своих нуждах, осмеливаюсь покорнейше Вас просить:
1-е. В ожидании книг, какие угодно было Вашему Превосходительству обещать мне прислать для прочтения, позволить пользоваться теми, кои я привез с собою. Они состоят из стихотворений Шекспира, Шиллера и Гёте, небольшого Английского лексикона и сочинения Дроса о нравственности.
2-е. Позволить мне покупать из моих денег табак, чай и другие необходимые вещи, которых нельзя иметь здесь по тем деньгам, какие отпускаются на содержание заключенных.
3-е. Позволить мне говеть нынешним постом, и, если это не противно правилам, предварительно прислать ко мне какого-нибудь священника1, дабы в духовных беседах почерпать утешение, которое в моем теперешнем положении можно находить в одной только Религии.
Позвольте повторить искреннейшую признательность за участие, какое Вы изволили показать к моей судьбе, и уверить Вас в глубоком высокопочитании, с которым честь имею пребыть

19 Февраля. 1828. Вашего Превосходительства

Всепокорный слуга.

Александр Корнилович.

0

6

Письмо Бенкендорфу А. Х., 22 февраля 1828 г.

2
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Допросы, какие Вам угодно мне было сделать, подали мне мысль написать несколько строк, которые при сем честь имею представить Вашему Превосходительству1. Покорнейше прошу в час досуга бросить на них взор, и если они удостоятся Вашего одобрения, то сделать из них употребление, какое заблагорассудите; если же нет, то не гневаться на мою докучливость. Я сим занятием, в котором имел в виду пользу, сократил несколько длинные часы заключения.
Приношу искреннюю благодарность за книги, которые Вы, по благосклонности своей, мне изволили прислать2, и вместе с сим прошу принять уверение в глубоком высокопочитании, с которым честь имею быть

22 Февраля. 1828.

Вашего Превосходительства

Всепокорный слуга.

Александр Корнилович.

0

7

Бенкендорфу А. Х., 5 марта 1828 г.

3
       
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Возвращая при сем Ваши книги, повторяю еще раз Вашему Превосходительству искреннейшую благодарность за доставление оных. Осмеливаюсь вместе с этим покорнейше просить других1. Труд, который Вы по сему примете на себя, во всякое другое время был бы признаком особенной Вашей благосклонности; в теперешнем моем положении он есть для меня истинным благодеянием.
Примите уверение в совершеннейшем почтении и преданности, с которыми честь имею быть

5 Марта. 1828.

Вашего Превосходительства

Всепокорный слуга.

Александр Корнилович.

0

8

Бенкендорфу А. Х., 24 марта 1828 г.

4
       
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Я не могу найти слов для изъявления моей благодарности за Ваши одолжения. Я по милости Вашего Превосходительства не видал, как прошли две недели, а этого весьма много для заключенного. Поздравляю Вас с наступающею Пасхою, душевно желая, чтоб Вы провели ее весело. Порадуйте и меня, Ваше Превосходительство, праздником -- доставлением мне, если можно, продолжения сих листков1 на нынешний год или литературных журналов последних лет2, а если сего нельзя, то каких-нибудь других книг. Зная Ваш недосуг, я никогда не осмелился бы Вас беспокоить, если б снисходительное Ваше участие к моей судьбе не уверяло меня, что Вы мне не причтете сего во зло.
Повторяя искреннейшую мою признательность, прошу принять уверенность в совершенном почтении и преданности, с которыми честь имею быть

24 Марта 1828.

Вашего Превосходительства

Всепокорным слугою.

Александр Корнилович.

0

9

Письмо Бенкендорфу А. Х., 19 июня 1828 г.

5
       
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Начинаю опять чувствительнейшею благодарностию за присланные журналы. Я раза три уже прочел их и давно отослал бы их к Вашему Превосходительству, если б мне не сказали, что Вас не было в городе. Зная множество Ваших занятий, боюсь упоминать о новой присылке, а вместо того осмеливаюсь покорнейше просить, если мне суждено пробыть здесь еще несколько времени, исходатайствовать мне высочайшее позволение заняться составлением Английско-Российского Словаря и Английской Грамматики. Работа сия, избавив меня от бездействия, будет мне наслаждением. Притом, может быть, она когда-нибудь не останется без пользы: учение Английского языка у нас распространяется, а пособий к тому весьма мало: всего один весьма посредственный словарь и Грамматика, едва заслуживающая сие название. А так как для сего необходимы некоторые книги, то вместе с сим прошу разрешения здешнему Начальству употребить на покупку оных находящиеся у меня здесь сто рублей. Почитаю излишним присовокуплять, что я не употреблю во зло сего снисхождения: если б я и возымел это намерение, то сие невозможно по мерам предосторожности, какие здесь приняты.
Повторяя еще раз искренние благодарения за все Ваши одолжения, прошу принять уверение в совершеннейшем почтении и преданности, с которыми честь имею быть

19 Июня. 1928.

Вашего Превосходительства

Всепокорным слугою.

Александр Корнилович.
       
Книги, нужные для составления Английско-Российского словаря и Грамматики1:
У книгопродавца Грефа, против Адмиралтейства:

1. Boyer. Grand Dictionnaire Anglais-Franèais -- Словарь Английско-Французский Бойе

2. Walker's English Dictionary -- Английский словарь Уокера

3. Glossary to Shakespeare -- Словари к сочинениям Шекспира

4. Le maitre d'Anglois par Cobbet -- Учитель Английского языка Коббета

5. Grammaire Angloise par Siret. Dernière êdit -- Английская Грамматика Сире последнего издания

6. Elegants Extracts -- verse and prose -- Примеры из Английских писателей в стихах и прозе

7. Milton's Paradise lost -- Мильтонов Потерянный Рай

8. Sheridan's Dram. Works. Leipzig edition. 1 vol. -- Шеридановы Сочинения. Лейпц[игского] издания. 1 часть

9. Phrasêologie Angloise par Poppleton -- Английская фразеология Поплетона

У книгопр[одавца] Смирдина:

10. Словарь Английско-Российский Паренаго

11. Практическая Российская Грамматика Греча

12. Словарь Французско-Российский. Москва. Изд[ания] книгопрод[авца] Ширяева.

0

10

Письмо Бенкендорфу А. Х., 27 октября 1828 г.

6
       
Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!
Да наградит Вас Господь за то, что посреди забот похода1 Вы вспомнили о заключенном и доставили мне несколько радостных минут сообщением известий об успехах нашего оружия. Что касается до меня, то богатый чувствами, но бедный на слова, я не умею в простых выражениях сказать Вашему Превосходительству своей благодарности. Довершите доброе дело и примите на себя труд прислать мне следующие номера журналов, которые я получил назад тому три месяца2. Да не гневайтесь на мою докучливость. Без Вашей снисходительности я никогда не осмелился бы Вас беспокоить.
С душевною признательностию и глубочайшим почтением честь имею пребыть

27 Октября. 1828.

Вашего Превосходительства

Всепокорным слугою.

Александр Корнилович.

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Александр Осипович Корнилович. Письма.