Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".


Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".

Сообщений 11 страница 20 из 56

11


И ОПЯТЬ, ВСЕ ТЕ ЖЕ И ПУШКИН

Исследуя период службы Павла Петровича Липранди во 2-й армии, можно было бы прикинуться простачком    и не задерживаться  на   контактах  братьев Липранди с Александром Сергеевичем Пушкиным, но учитывая  громадный интерес  ко всему что связано с именем поэта,   я кратенько изложу свое дилетантское представление по отдельным  сюжетам,  обратив ваше внимание на малоизученных, а вернее сказать, малоозвученных моментах из биографии великого поэта, в той или иной степени связанных с нашим героем  – Павлом Петровичем Липранди. При этом  придется смириться с тем,   что информацию по этим «сюжетам» оставил в своих воспоминаниях старший брат Павла Петровича, Иван Петрович, который, как уже говорилось, чрезмерной объективностью в изложении событий не страдал…
То, что Иван Петрович Липранди оберегал А.С. Пушкина от разных случайностей, вызываемых пылким и несдержанным его нравом, в это поверить можно. Хотя, доверить подобные охранительные функции отъявленному дуэлянту и скандалисту, каким себя зарекомендовал к тому времени Иван Петрович, я бы поостерегся. Профессиональные психологи, возможно, могли бы меня в этом и переубедить. То, что молодой поэт, пытливо изучающий быт и нравы окружающего его разношерстного кишиневского общества обратил свое внимание на Ивана Липранди, в этом я не вижу ничего особенного. Пушкин в этот период общался с очень многими, интересными ему людьми. Утверждение же многих исследователей-пушкинистов в том, что Александр Сергеевич увековечил своего временного покровителя и друга в образе Сильвио в «Выстреле», я бы взял под сомнение. Вернее, я согласился бы с мнением тех исследователей творчества Пушкина, которые считают, что прототипом образа Сильвио явилось несколько персонажей, и в их числе  – братья Липранди одни из первых. Слишком очевидно и то, что многие качества и черты характера, которыми Пушкин наделил своего героя, присущи в большей степени Павлу Липранди, а не Ивану. Л. Гроссман обращает внимание на указание Пушкина, что «Выстрел» был сообщен Ивану Петровичу Белкину «подполковником И.П.Л.» (что, между прочим, является опечаткой 1882 г., перешедшей во многие позднейшие издания; у Пушкина – «И.Л.П.»), а Белкин сделан был тезкой И.П. Липранди. Продолжая то же внешнее сравнение, можно добавить, что Белкин вступил «в службу в пехотный егерский полк… в коем и находился до самого 1823 года». В первоначальных замыслах Белкин помещался Пушкиным в один из других полков, стоявших также в Бессарабии, в 16-й дивизии – в «Селенгинский». (А.С. Пушкин, ПСС, т.8-2, 1940. стр. 582). Однако, все эти детали, свидетельствующие лишь о реальных бессарабских воспоминаниях, но не о доказательстве конкретного прототипа героя повести «Выстрел». Вполне объяснима заинтересованность А. Пушкина рассказами Ивана Липранди о событиях 1812-1815 годов  и  деятельностью  греческих повстанцев-гетеристов, информацию о которых братья Липранди  анализировали   по специфике   своих должностных  обязанностей   в штабе  приграничной  дивизии.  Привлекала поэта и романтическая, боевая  юность рассказчика и его брата, но и это вовсе не является основанием считать собеседников  поэта основными  прототипами  героя его будущей повести. То же, что касается характеристики героя повести, соединявшего, по выражению автора, «ученость истинную с отличными достоинствами военного человека», то такие качества можно было наблюдать у многих кишиневских друзей А. Пушкина  но, прежде всего, это стоит отнести к обоим братьям Липранди. Что же касается строчек из письма из Кишинева А. Пушкина Вяземскому от 2 января 1822 года: «Он мне добрый приятель и верная порука за честь и ум, не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его». Эти строки, вне всякого сомнения, относятся к Ивану Липранди, но кроме как о дружеских отношениях с последним, другой информации нам не дают. В то же время, Н. Лернер достаточно убедительно показал явное сходство образа Сильвио с героем повести А. Бестужева-Марлинского «Вечер на Кавказских водах в 1824 году», которую Пушкин, судя по всему,  успел прочитать в августе 1830 года в «Сыне Отечества» перед своим отъездом в Болдино, где им и был написан «Выстрел». Небезынтересна и гипотеза, выдвинутая Лернером о сходстве судьбы Сильвио с судьбой товарища Пушкина графом Сильверия Броглио при всем своем остроумии показывает лишь, что искать для прототипа Сильвио непременно одно, реальное историческое лицо – едва ли плодотворно (Н. Лернер. «К генезису «Выстрела». «Звенья», т.5. М-Л, 1935, стр. 125-133).
Если не быть особенно пристрастным, и решительно отбросить контакты Пушкина с юными девами и молодыми дамами, то вполне можно утверждать, что А.С. Пушкин в период своего пребывания в Бессарабии, в Одессе,  Крыму и на Кавказе поддерживал знакомства с теми, кто ему был интересен, от кого он мог получить важную для него информацию. Кстати, известную долю полезной информации Пушкин получал и от своих знакомых женщин. Это тот случай, когда поэт успешно совмещал приятное с полезным. Так, не вдаваясь в подробности, можно утверждать, что сюжет «Бахчисарайского фонтана» был подсказан Софьей Киселевой (Потоцкой) – знакомой поэта еще по петербургским салонам с 1817 года, к которой он на долгие годы сохранил восхищение и любовную привязанность. Сюжет для повести «Метель» был подсказан поэту генералом Иваном Васильевичем Сабанеевым. После длительных полночных разговоров с Иваном Липранди, с полковником Алексеем Петровичем Алексеевым Пушкин создает свои бессмертные произведения: «Черная шаль», «Дочери Карагеоргия», «Братья-разбойники». Отражением личных тревог и волнений, на фоне поездок с Иваном Липранди по местам предполагаемой жизни в изгнании Овидия, явилось на свет стихотворение «Узник». Несомненно, и то, что по кругу своих тогдашних интересов, Пушкин активно пользовался библиотекой Ивана Липранди, владевшим отличным собранием этнографических и географических источников по Балканам и Турции.
Среди событий, произошедших в период общения Пушкина с братьями Липранди  и нашедших отражение в памятных рукописях поэта, упоминалась смерть жены Ивана Липранди. Об этом же факте упоминали Данзас и Владимир Раевский в своих воспоминаниях. Данзас, служивший с 1820 года в 6-м пионерном батальоне, расквартированном в Бессарабии, вспоминал: «Липранди часто бывал с Пушкиным.  Он был тогда подполковником Генерального штаба, потерял жену-француженку и выстроил ей богатую часовню, в которой часто уединялся». В. Раевский в своих воспоминаниях записал: «Подполковник Иван Липранди был женат на француженке в Ретеле. Жена его умерла в Кишиневе. У нее осталась мать». Документы Архива внешней политики России называют имя жены Ивана Петровича. В 1818 году подполковник Иван Липранди женился на девице Томас-Розине Гузо, законной дочери покойного господина Джессона Дидье Гузо и вдовы его госпожи Марии – Франциске Бушерон. Проведя несколько лет в городе Кишиневе, в Бессарабии, где госпожа Липранди и скончалась. Последние от них известия получены из Тульчина Подольской губернии от 18 января 1836 года. Тогда полковник Липранди был произведен в генералы. Теща его, госпожа Гузо управляла его домом. С того времени родственники генерала Липранди, находящиеся во Франции, неоднократно писали к нему, но не получали ответа.
В том же деле сохранился и ответ И. Липранди, в котором он сообщил следующее: «… мать моей жены, моя теща Мария Гузо, урожденная Бошерон, жила со мной до 1837 года; после продолжительной болезни она скончалась 5 августа того же года в Тульчине, где после причащения была похоронена на католическом кладбище согласно обычаям ее религии». Остается загадкой, почему смерть Томас-Розины так поразила воображение поэта, что он и через десять лет вспоминал о ней и собирался об этом писать в своих автобиографических записках.

0

12

ВЛИЯНИЕ «ДЕЛА» РАЕВСКОГО НА ПОСЛЕДУЮЩУЮ СЛУЖБУ БРАТЬЕВ ИВАНА И ПАВЛА ЛИПРАНДИ

Мы уже вели речь о том, что после ареста в Кишиневе Владимира Раевского и назначения по этому случаю Следственной комиссии, обстановка в гарнизонах 2-й армии накалилась до предела. К моменту завершения трехмесячного отпуска  подполковник Иван Липранди анализирует полученную с юга информацию: майор Владимир Раевский дает показания следственной комиссии, находясь под арестом в Тираспольской крепости; по фактам, выявленным следственной комиссией,  генерал-майор Михаил Орлов отстранен от командования дивизией; командир бригады генерал-майор Павел Пущин и командир полка полковник Андрей Непенин отправлены в отставку без производства в следующие чины  в своем стремлении выявить корни заговора, члены комиссии поголовно опрашивают всех офицеров и солдат полков 16-й дивизии…
Оценив складывающуюся ситуацию, зная отношение к нему генерала Сабанеева, Иван Петрович убеждается в том, что возвращение в Кишинев грозит ему, скажем так, крупными неприятностями. Оформить медицинское свидетельство не составило большого труда. Старая контузия правой стороны лица, и раньше беспокоящая его, теперь уже проявлялась значительно чаще, придавая ему злой, свирепый вид. Если раньше, в кругу друзей, это вызывало незлобные шутки, то теперь пришло время воспользоваться этим явлением. Получив у столичных врачей основание для продления отпуска, Иван Петрович завизировал их в Главном штабе. Больших проблем и это не составило – начальник канцелярии Военного министра генерал-адъютант князь Меншиков,  – его старый боевой товарищ и близкий приятель. На этом можно было бы и остановиться  и временно затаиться… Но это было не в характере Ивана Петровича  – подвела его испано-мавританская кровь, так роднящая его по натуре с его «другом» – Александром Пушкиным. Вести с Кишинева приходили одна тревожнее другой: в ходе следствия появились свидетельство о существовании тайного общества и более того, о существовании тайного военного союза; после неоднократных «бесед» с членами следственной комиссии, покончил с собой майор Вержейский – один из главных свидетелей обвинения; аудитор суда Круглов за «непочтительность» к члену суда генералу Черемесинову предан суду и, пребывая под арестом, покончил с собой…
Впервые за последние три месяца смрадный запах тюремного каземата явственно дохнул в лицо Ивана Липранди, и он совершил явно непродуманный шаг. Не ограничиваясь правом на продление отпуска, Иван Петрович   стал хлопотать об оформлении права на лечение за границей. Это был уже явный перебор, когда генерал-адъютант Закревский – друг и ближайшая «крыша» Михаила Орлова, понес документы Липранди на утверждение генералу Волконскому, то в результате, вместо «вида» для выезда в Германию наш соискатель получил выписку из приказа о немедленном откомандировании к новому месту службы командиром батальона в один из полков 7-го пехотного корпуса. Это был  для Ивана Петровича, что называется, удар ниже пояса… Здесь ему уже не смог бы помочь и сам Господь Бог. С командиром корпуса генералом Рудзевичем у Ивана Липранди отношения не сложились еще с военной поры, а при нынешних обстоятельствах перевод под его начало мог означать лишь последний шаг к рубежу, за которым следовало неминуемое крушение карьеры. Иван Липранди был из той категории людей, что находят выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Большой боевой опыт и солидная практика оперативно-разведывательной работы, способность объективно оценивать ситуацию и принимать оптимальное решение  и на этот раз помогли ему. На прощальное застолье в офицерском собрании Семеновского полка были приглашены не только старые боевые товарищи , но и надежные друзья, готовые оказать помощь в нужное время и на  требуемом  уровне. Когда гости достигли требуемой для откровений кондиции, хозяин, описывая на  правах очевидца  героическую борьбу греческих повстанцев против турецких поработителей, предложил тост за здоровье князя Ипсиланти – предводителя  повстанцев, а затем – в память лорда Байрона, павшего в ходе неравной борьбы. Намекая о своей возможной отставке не уточняя  причин, Иван Петрович дал понять, что и он  был бы счастлив   повторить подвиг Байрона…
Таким ненавязчивым способом, в известных кругах, была запущена «легенда прикрытия», которой можно было воспользоваться в случае непредвиденных обстоятельствах, а в конкретных условиях готовилась благоприятная почва для почетной отставки…
Учитывая крайне неблагоприятную ситуацию в Кишиневе, подполковник Иван Липранди сначала заехал в штаб армии в Тульчин, и подал рапорт на увольнение в отставку «по состоянию здоровья», и только потом направился к месту службы, в Херсон. К рапорту на Высочайшее имя было было приложено заблаговременно полученное свидетельство о состоянии здоровья…
В это время в естественный ход следствия  активно вмешивается Киселев. Он откровенно дает понять Сабанееву и Витгенштейну, что не стоит слишком замешивать в эту историю Михаила Орлова. Естественно, при таком раскладе  из под прямого удара выводились те, кто был непосредственно «завязан» на Орлова – Иван Липранди и Охотников. Тем самым, конечно, положение Владимира Раевского осложняется – все обвинения направляются исключительно  в его адрес. С другой же стороны, при таком повороте событий – с повестки дня снимается тема заговора, тайных обществ, союзов: не может же тайный военный союз состоять из одного злоумышленника!
Сабанеев после долгих препирательств с Киселевым соглашается вывести Михаила Орлова, казалось бы, из-под неминуемого удара, но как обязательное условие ставит удаление его с должности командира дивизии. Условие принято; Орлов окончательно отстраняется от командования дивизией, зачисляется «по армии», что равносильно отставке. Первое время его еще настигают вопросы следователей, на которые он с вызовом отвечает, что все его действия соответствовали духу приказов командира корпуса генерал-лейтенанта Сабанеева...
Ожидая Указа об отставке, Иван Липранди дважды был вызван на заседания следственной комиссии. Чтобы грамотно и аргументировано построить свою защиту, Ивану Петровичу требовалось получить исчерпывающую информацию по ходу следствия. Он решается на весьма рискованный шаг  – изыскивает возможность свидания с Раевским, чтобы получить сведения  по ходу следствия из «первоисточника»… Для этого Иван Петрович приезжает в Тирасполь   к брату и держит с ним совет. Как сам Иван Липранди, в последствии писал, что брат ему советовал: «Просить мне позволения у самого Сабанеева, который близко знал меня со Шведской войны, и отказа, может быть, и не было бы; но я, знавши, как Раевский дерзко отделал в лицо Сабанеева на одном из допросов в следственной комиссии, не хотел».
Удалось договориться с комендантом крепости, и рано утром, в то самое время, когда Раевского повели на прогулку, Иван Липранди вышел ему навстречу. Иван Петрович пишет в воспоминаниях: «Я вышел из экипажа и провел с ним полчаса, опасаясь оставаться долее. Он дал мне пиесу в стихах, довольно длинную, под заглавием «Певец в темнице», и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему длинное послание, которое впоследствии я и передал Пушкину, когда он уже был в Одессе». Передача поэтического послания узника  – это благородное дело, но не стоило бы, право, убеждать читателей, для которых предназначались воспоминания, что в течение получасового свидания двое коллег-заговорщиков общались только на темы поэзии…
Содержание «Длинного послания» осталось неизвестным для потомков; по нему строятся разные догадки; а «Певец в темнице» через два дня был вручен Пушкину.
Столичные друзья Ивана Липранди способствовали быстрейшему прохождению прошения об отставке и в сентябре 1822 года он отправлен в отставку с присвоением звания «полковник» и с правом ношения военного мундира, т.е. без какого либо поражения в правах. Не имея других средств к существованию, кроме службы, Иван Липранди оказался в довольно стесненных материальных условиях. После смерти жены-француженки, теща Ивана Петровича, мадам Гизо, продолжала жить с ним, ведя нехитрое домашнее хозяйство.
До июня 1823 года отставной полковник Иван Липранди продолжал жить в Кишиневе, поддерживая дружеские отношения со своими бывшими сослуживцами и значительно больше времени уделяя своему юному другу – Александру Пушкину. Судя по всему, именно этот промежуток времени и описан поэтом в первой части повести «Выстрел». Зимой от чахотки умирает Охотников, незадолго перед смертью перебравшийся в Москву следом за Орловым. В процессе проведенных правительством оргмероприятий по наведению порядка в Новороссийском крае, от исполнения дел наместника был отстранен генерал-лейтенант Иван Инзов. У милейшего Ивана Никитича, похоже, проблемы были не только с правительством, но и со Святейшем синодом. Благодаря «утечки» информации, этой серьезной инстанции стала известна роль генерала в учреждении ложи «Овидия». Непосредственным виновником в эпизоде с этой ложей был «назначен» и наказан отставкой генерал-майор Павел Пущин. Ложа эта стала первой в длиннейшем списке запрещенных в России сообществ «вольных каменщиков».

0

13

СЛУЖБА БРАТЬЕВ ЛИПРАНДИ В 1823-1827 ГОДАХ.   
ТИРАСПОЛЬ, ОДЕССА… И ОПЯТЬ ПУШКИН

В 1823 году на должность генерал-губернатора Новороссии и полномочного наместника Бессарабии был назначен генерал-лейтенант, граф Михаил Семенович Воронцов. Детство и юность он провел в Англии, где его отец граф С.Р. Воронцов прожил 40 лет. Получив в Англии образование, достойное юного английского лорда, Воронцов в 1801 году вернулся в Россию, чтобы поступить на службу. С 1802 года принимал участие в русско-турецких и русско-французских войнах, в Бородинском сражении. С 1815 по 1818 годы командовал оккупационным корпусом во Франции. В Париже граф познакомился с графиней Елизаветой Ксаверьевной Браницкой, свадьба с которой состоялась 20 апреля 1819 года в Париже. Прожив некоторое время во Франции, молодожены отправились в Англию навестить отца и сестру Воронцова, леди Пембрук. В 1823 году Михаил Воронцов, возвратившись в Россию, с присущей ему энергией и знаниями приступил к исполнению обязанностей губернатора Новороссийского края и наместника Бессарабии.
Для нас совершенно не удивителен тот факт, что первым же чиновником, назначенным в аппарат нового наместника, был отставной полковник и кавалер Иван Петрович Липранди. Мы уже говорили о том, что в период 1815-1818 годов подполковник Иван Липранди, являясь офицером штаба оккупационного корпуса под командованием графа Воронцова, успешно выполнял «особые обязанности, и осуществляя полицейские и охранительные функции в районах Франции, занимаемых нашими оккупационными войсками». Примерно те же функции предстояло выполнять Ивану Петровичу в составе администрации наместника. После длительного перерыва, благодаря поддержки и доверия  графа Воронцова Иван Липранди получил солидную, хорошо оплачиваемую должность  и возможность проявить на ней свои природные и приобретенные по избранному профилю качества. Начиная с июля 1823 года чиновник по «особым поручениям», статский советник Иван Липранди активно участвовал в формировании структур управления наместничеством: непосредственно канцелярии и органов управления отдельными территориями  – Крымом, Кавказом, Бессарабией и Херсонской губернией. Нам доподлинно известно, что Александр Пушкин, числясь чиновником при генерале Инзове, по его основной должности «попечителя переселенцев Новороссийского края», именно с момента назначения на должность Липранди, стал усиленно стремиться перевестись в Одессу. Перевод ссыльного и поднадзорного чиновника, каковым по службе числился Пушкин, мог быть осуществлен только по решению министра Нессельроде при согласии местной администрации. Функции ходатая перед министром взял на себя друг Пушкина Александр Тургенев  – фигура влиятельная и в светских салонах  и в правительственных кругах. Ходатаем за Пушкина перед графом Воронцовым выступил Иван Липранди, знавший особенности характера своего юного друга, но в полной мере, должно быть, не учитывая, какую этим он себе готовит «головную боль». Самое любопытное то, что граф Воронцов, давая согласие на перевод Пушкина под свое начало, писал: «…беру к себе молодого поэта, дабы спасти его нравственность и дать таланту досуг и силу развиться». Как показали дальнейшие события, графу не только не удалось «спасти нравственность поэта»,  но и уберечь от известного влияния поэта нравственность собственной жены…
В наши планы не входит описания любовных увлечений поэта за время пребывания его в Одессе, тем более, что исследователей этой области «творчества» великого поэта было более чем предостаточно. Мы же коснемся только сферы общности интересов и увлечений Александра Пушкина и братьев Липранди. Это, прежде всего, рассказы братьев о сражениях последней войны, участие в поездках по местам сражений времен Петра Великого и Екатерины Великой, сбор легенд и баллад местных народов…
Так, уже осенью 1823 года Пушкин едет в служебную поездку в Бессарабию вместе со статским советником Иваном Липранди.
Как быстро изменилась обстановка, еще полгода   назад подполковник Иван Петрович Липранди был готов на край света бежать от судебного преследования всех причастных к «делу» Раевского, инициированного генералом Сабанеевым, а теперь – статский советник, чиновник по особым поручениям, полномочный представитель администрации наместника, Иван Липранди, с почетом и уважением встречается все с тем же командиром корпуса генерал-лейтенантом Иваном Сабанеевым. И это еще не все. Генерал Сабанеев, принимая посланцев графа Воронцова, зная о добрых отношениях между Александром Пушкиным и Владимиром Раевским, предлагает поэту повидаться с заключенным в Тираспольской крепости его кишиневским приятелем. Пушкин, посоветовавшись с Иваном Петровичем, отказывается от предложенного свидания под предлогом необходимости попасть в Одессу к определенному часу. Но какова была истинная причина? По мнению Тынянова, Пушкин отказался от предложенного свидания в тюрьме с Раевским, просто испугавшись провокации. Резонно предположил, что свидание это, как минимум, привлечет к его персоне внимание, а это было совсем нежелательно в его условиях. Я же считаю, что, чисто по человечески, сочувствуя Раевскому, но, не разделяя его крайне левых убеждений, Пушкин не был готов стать в ряды его сторонников, а тем более  – соратников, а лицемерить было не в характере поэта.
При анализе переписки Пушкина с братом Львом, становится ясно, что письмо, полученное адресатом между 13 января и началом февраля 1824 года, миновало перлюстрацию. В этом послании имеются два сообщения, требующие пояснений.
«Ты знаешь, что я дважды просил Иван Ивановича о своем отпуске через его министров – и два раза последовал всемилостивейший отказ». В данном случае нет никакого сомнения – Иван Иванович- это император Александр Павлович. Даже в письме, посланном не по почте, Пушкин не рискует называть царя открытым текстом. Здесь имеются в виду два прошения о выезде за границу, поданные Пушкиным через министров Каподистриа и Нессельроде. На оба прошения поэт получил отказы. В свое время на это обстоятельство уже обратил внимание М. Цявловский. Что же оставалось делать Пушкину? «Оставалось одно, поясняет далее Пушкин брату, – писать прямо на его имя – такому-то, в Зимнем дворце, что против Петропавловской крепости…». Иван Иванович, как мы видим, получает точный адрес. Этого третьего прошения Пушкин посылать не стал. Предыдущие отказы названы «всемилостивейшими», значит, мнение самого Ивана Ивановича почтительно спросили и он не соизволил разрешить. Значит, устраивая свою судьбу, следует рассчитывать только на себя и своих друзей. И делать это надо, не привлекая к своей персоне особого внимания начальства. Именно  выбор такой линии поведения  не позволил поднадзорному поэту встретиться с тем же Владимиром Раевским.
В голове Пушкина постепенно вызревают планы побега за границу Империи. Это навязчивое желание поэт высказал в конце 1823 года.
Для неба дальнего, для отдаленных стран
Оставим берега Европы обветшалой;
Ищу стихий других, земли жилец усталый;
Приветствую тебя, свободный океан.

(А. Пушкин. Из черновых набросков).

0

14

ПУТЯМИ КОНТРОБАНДИСТОВ

Если весь одесский период в жизни Пушкина плохо документирован, то это еще в большей степени относится к фактам, которые поэт сознательно скрывал от чужих глаз. Пушкин в этот период особо опасается перлюстрации своей почты. Близкий круг общения поэта ограничивается в этот период людьми, которым он доверял и которые, по его разумению, могли ему помочь в реализации его далеко идущих планов. Отправку своей корреспонденции и готовых к публикации произведений Александр Сергеевич доверял Ивану Липранди. При нынешней должности и при его профессиональных навыках это не составляло проблемы для Ивана Петровича. Так, доподлинно известно, что по просьбе Пушкина  «Гаврилиада» и «Братья-разбойники» были Липранди переправлены сначала в Киев, к Орлову, а затем уже – в Москву.
Причины, по которым Пушкин так настойчиво стремился попасть из Кишинева в Одессу, многие исследователи советского периода объясняли тем, что на берегу моря, в Одессе «он надеялся стать свободным». Не станем предаваться лирическим отступлениям – для ссыльного, поднадзорного поэта «стать свободным» могло означать только прекращение ссылки…
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! – взываю к ней…
Но далее следуют строки, не оставляющие сомнения в его конечной цели. Они важны для нашего анализа, и я их привожу полностью по публикации Дружникова.
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

Пушкин размышляет о побеге в своих фантазиях, стихах, в письмах… Сначала его мысли устремляются на южное побережье Средиземного моря, в Африку. В этот период, Александр Тургенев -  столичный куратор и благодетель поэта, зовет его в письмах «африканцем», и Пушкин подыгрывает ему, словно хочет оправдать свое прозвище. Африку сменяет мысль о южной Италии.

Адриатические волны,
О Брента! Нет, увижу вас…

«Нет» в этих строках явно несет полемическую нагрузку.  Поэт спорит с теми, кто считает, что он Адриатическое море и реку Бренту не увидит, а может быть, с теми, кто не выпускает его туда. В этом «нет» звучит упрямство и вызов, вера в возможность вырваться из страны-тюрьмы.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле…
Потом, в письме, посланном с очередной «оказией», Пушкин говорит, что собирается в Турцию, в Константинополь. О Константинополе Пушкин размышлял еще и потому, что от рожденья был с ним породнен. Его нарекли Александром в честь Александра, архиепископа Константинопольского, о чем писал еще Бартенев.
От фантазий и лирики Пушкин переходит к конкретным проектам. Пушкин поддерживает дружеские и деловые отношения с Иваном Липранди. Но Иван Петрович из отчаянного скандалиста и дуэлянта, неудавшегося заговорщика, опального  и отверженного властью офицера, вдруг превратился в ответственного, образцового чиновника, стоящего на страже закона и правопорядка… По сути он остался прежним, но, оценив поддержку и доверие графа Воронцова, поставил перед собой задачу ревностной службой оправдать это доверие.
В этот период бывший генерал-губернатор Одессы Александр Ланжерон, который был почти втрое старше, становится приятелем Пушкина.  Смещенный с поста в связи с изменением внешнего и внутриполитического курса русского правительства и потому обиженный на императора Александра Павловича, Ланжерон нашел в Пушкине сочувствие и понимание. Несколько усложняло отношения то, что графоманские сочинения Ланжерона приводили Пушкина в ужас, но это не мешало им вести откровенные взаимоинтересные беседы. Ланжерон, обрусевший француз, эмигрировал в юности в Америку и, будучи весьма левых взглядов, участвовал в борьбе за независимость Америки. Ко времени знакомства с Пушкиным взгляды Ланжерона стали несколько умереннее, романтический восторг молодости сохранялся лишь в рассказах о стране, где он провел несколько столь необычных лет. Пушкин легко поддавался влиянию и, может быть, под впечатлением рассказов Ланжерона у него и возникла идея направиться в Новый Свет, что и отразилось в черновом наброске, уже нами приводимом… Не исключено, что мысль Пушкина о побеге Ланжерон одобрял и еще совсем недавно, обладая реальной властью, мог бы и помочь поэту покинуть Одессу. Похоже, что воспоминания молодости, навеянные общением с молодым поэтом, разбудили в душе стареющего сановника страсть к путешествиям, и он уехал за границу. Впоследствии Ланжерон вернулся, умер от холеры в Петербурге и был похоронен в Одессе.
Для начала Пушкину надо было искать пути не для того, чтобы добраться в заманчивый заморский край, а хотя бы для того, чтобы выбраться из России. Поэт неоднократно жалел, что не обладает такой физической силой как Байрон, неоднократно переплывавший Геллеспонт.
С появлением в Одессе новой администрации, только порт с примыкающей к нему территорией все еще оставался вольным. Упомянутая таможенная черта порто-франко была чем-то вроде границы, отделяющей город от империи. Процедура выезда из Одессы в мемуарной литературе того времени описана была неоднократно.
Для выезда из Одессы морем за границу Одесский городской магистрат выдавал «Свидетельство на право выезда за границу причисляющемуся в…(название учреждения) господину … (имя) с семейством … (состав, включая слуг)». Однако часто бывали случаи, когда уезжали за границу без всякой бумажки.
Как раз в это время Пушкин завязывает знакомство с начальником Одесской таможни Плаховым. Это был весьма интересный человек. В доме статского советника Плахова собиралось местное общество, и он сам был вхож в лучшие дома. У него в гостиной бывали и будущие декабристы, и лидеры этерии и контрабандисты. К сожалению, младший брат Александра Пушкина, Лев, позже служивший в Одесской таможне, воспоминаний не оставил, а он застал там многих старожилов, помнивших и Плахова и Пушкина.
Иван Липранди знакомит Пушкина с начальником Одесского таможенного округа князем Петром Трубецким. Александр Сергеевич стал частым гостем у племянницы Жуковского Анны Зонтаг. Ее муж Конт-адмирал Егор Васильевич Зонтаг был капитаном «над Одесским портом».
Карантинная гавань, где суда отстаивались в ожидании окончания чумного карантина, отделялась от остального порта Платоновским молом. В конце этого мола была площадка, «пункт», куда светская знать съезжалась дышать свежим воздухом и общаться. Неподалеку от «пункта» были построены купальни. К ним подъезжали в коляске. Пушкин стал чаще бывать в порту, иногда по несколько раз в день.
Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю устремляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный
Как масульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.

Вспоминая об этом периоде своей жизни, поэт все заботы в порту сведет к гастрономическим интересам:
Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.

В порту под видом гульбы заводились знакомства, велись серьезные разговоры. «Иногда он пропадал  – вспоминала княгиня Вера Вяземская, жена его друга. – Где вы были? – На кораблях. Целые трое суток пили и кутили». Такими отлучками Пушкин приучал свое ближайшее окружение   не беспокоиться попусту…
Теперь Пушкину требовался человек, способный свести все его контакты в единую систему и организовать побег. Иван Петрович Липранди знакомит Пушкина с поистине легендарной личностью Али, он же Морали, или мавр Али. Я так полагаю, что Али был под контролем у Ивана Липранди, иначе бы он не решился способствовать такому знакомству. Именно Али сводил Пушкина с деловыми людьми, способными реализовать план побега. Думаю, что даже при соблюдении всех условий плана, Липранди не позволил бы поэту бежать.
Прежде всего, потому, что Иван Петрович, не смотря на известную склонность к авантюре, не стал бы подвергать Пушкина очевидному риску, а самое главное, не стал бы рисковать своей служебной репутацией, которой на данном этапе очень дорожил. Мавр Али по всем параметрам был неординарной личностью. Могучая фигура, косая сажень в плечах, бронзовая шея, черные большие глаза на обветренном лице, черная вьющаяся борода, важная походка, в осанке нечто монументальное. От этого тридцатипятилетнего настоящего мужчины веяло экзотикой дальних странствий и пиратских страстей. «Одежда его состояла из красной рубахи, поверх которой набрасывалась красная суконная куртка, роскошно вышитая золотом. Короткие шаровары были подпоясаны богатой турецкой шалью, служившею поясом; из ее многочисленных складок выглядывали пистолеты». Ходил Али с тяжелой железной палкой на случай драки, как и поэт.
Пушкин говорил, что Морали – египтянин, «сын египетской земли», и считал, что по африканской крови они друг другу родня. По более поздним данным, Али был полунегр-полумавр из Туниса. Липранди их познакомил в кофейне грека Аспориди, неподалеку от оперного театра. Морали любил там сидеть на бархатном диване вишневого цвета, потягивая дымок от кальяна. По воспоминаниям Ивана Липранди, Али часто захаживал в канцелярию наместника края, где у него были кое-какие дела. Любил он просто поболтать с чиновниками. Анализируя воспоминания Липранди, невольно делаешь вывод, что Иван Петрович не очень то уважительно относился к будущим читателям своих, заведомо «изготовленных» для них, мемуаров. Ведь, по всем признакам очевидно, что Али был видным представителем портовой мафии и, что его с Иваном Липранди связывали весьма специфические отношения… По легенде, пущенной самим Али, и поддержанной Липранди, Морали был шкипером своего судна, негоциантом, купцом, набобом, а теперь посредничает в торговых операциях. Последнее, видимо, было ближе к истине. Вокруг Али роились легенды, ходили самые невероятные слухи. Если обратиться к легендам, то из них можно узнать, что Али был капитаном пиратского судна, во время пребывания в Архипелаге русской эскадры оказывал какие то услуги русским морякам и решил посетить северные края… «Корсар в отставке», по выражению Пушкина, фантастически богатый, он в один прекрасный момент влюбился в местную красотку, бросил рискованное ремесло и пришвартовался в Одесской гавани. Где точно жил Али, не известно; у него в Одессе было несколько домов. Поскольку великому поэту и демократу не приличествует дружить с бывшими пиратами и явными мафиози, в советской пушкинистике Али был превращен в «капитана коммерческоо судна».
Завидую тебе, питомец моря смелый,
Под сенью парусов и в бурях поседелый!
Спокойной пристани давно ли ты достиг-
Давно ли тишины вкусил отрадный миг?
И вновь тебя зовут заманчивые волны.
Дай руку – в нас сердца единой страстью полны.

Более сведущие, серьезные люди говорили, что бывший корсар, которому море по колено, поддерживает старые связи и участвует в каких-то аферах, встречаясь с прибывающими ниоткуда и отбывающими никуда сомнительными личностями. Еще болтали, что он – поставщик в гарем турецкого султана: присматривает ему подходящие кадры, прячет их в пещерах, а затем люди султана переправляют их через море. Что здесь соответствует действительности, теперь проверить сложно, но очень похоже, что все эти слухи были не беспочвенны…
Старейший одесский литератор и директор библиотеки де Рибас полвека спустя  утверждал, что он помнит Али, ведь тот глубоким стариком бывал у них в гостях. На тот момент  от многих выдающихся достоинств этого человека оставались три: аферист, картежник и выпивоха. Он приносил две золотые табакерки и хотел их продать за 30 тысяч.
По сведениям другого, не менее осведомленного одессита, в восьмидесятые годы, т.е. в возрасте за девяносто, Морали еще жил в Одессе припеваючи. Он передал капиталы сыновьям и удачно выдал замуж дочерей. Последнее, что слышали одесситы, будто более умелые картежники обыграли Али в пух и прах, и он исчез из города. Скрылся ли он, уехал ли за границу, умер или был убит, остается загадкой. Исчез Али так же таинственно, как и появился.
В январе-феврале 1824 года Али становится неразлучным компаньоном Пушкина. По свидетельству Ивана Липранди, заходя к Пушкину домой, он часто заставал их вместе, но не препятствовал столь странному общению.  Тумаеский – приятель и сослуживец Пушкина по канцелярии Воронцова, отговаривал поэта от столь странной дружбы: упаси Бог, наживете беду! А Пушкин привязался к нему, как ребенок, веселился, играл с ним в карты, хохотал, сидя у Али на руках, когда тот щекотал его. Пушкин называл его братом. Али водил Пушкина по самым сомнительным притонам во дворах Греческого базара. Вместе они проводили время на кораблях, в блатных кампаниях и ночных публичных местах для моряков, вместе играли в карты. Пушкин говорил с ним по-французски и, отчасти, по-итальянски и хохотал с ним от души, когда Али пытался сказать что-нибудь по –русски: тот до неузнаваемости коверкал слова.
Помятуя  о том, что во время службы во Франции, Иван Липранди  по специфике своей служебной деятельности  общался с главой парижской мафии, не приходится удивляться и его контактами с Али. Можно предположить, что Липранди был заинтересован и в нынешнем увлечении Пушкина. Тем более, что в этот период у Али с Пушкиным были более серьезные занятия. Али свел Пушкина с греками,  членами общества этеристов, а их деятельностью поэт заинтересовался еще в Кишиневе. Заседания этого общества проходили в одном из домов, принадлежащих мавру. Али пользовался их доверием, снабжал отъезжающих в Грецию оружием и снаряжением. Однажды Пушкин рассказал Туманскому, что Али водил его ночью в катакомбы, где с факелом в руках показывал склады оружия, приготовленного для этерии. Если верить красивой легенде,  то Али ссужал греков деньгами, но, скорее всего, греки платили Морали немалые суммы за нелегальные партии оружия  и за организацию доставки этого оружия, да и самих греков  в Элладу. Все говорит за то, что дружба с Али и планы побега у Пушкина были взаимосвязаны. Наверняка, имея такого друга, у Пушкина не возникало сомнений в реальности побега и, по-видимому, Али дал поэту определенные гарантии. Пушкин запасся адресами возможных партнеров по маршруту бегства в Европу. Среди них было озвучено имя Якова Толстого, и речь шла о том, что Яков, столичный друг Пушкина и его коллега по литературному обществу «Арзамас». Насчет старых столичных и литературных связей трудно что либо сказать, а то что Яков Толстой, бывший боевой соратник Ивана Липранди по Шведской войне 1808 года  и по Парижу 1815-1818 годов,  – это факт очевидный. И, учитывая особенности скандального пребывания Якова в Европе, координаты его на тот мемент  мог сообщить поэту  только Иван Петрович. Выйти же  на контакт с Федором Толстым Александр Пушкин мог и самостоятельно…
Поскольку по ходу нашего повествования второй раз «всплывает» фигура Федора Толстого, нелишне уточнить, что с Пушкиным его связывали многолетние и совсем непростые отношения. Как отмечает Татьяна Цявловская, комментируя рисунки А. Пушкина, – Граф Федор Иванович Толстой, был известен своим умом, оригинальностью, но больше – безудержными страстями и полнейшим пренебрежением к моральным нормам, принятым в обществе. Человек дикого самолюбия, вызывающе дерзкий в отношениях с людьми, отчаянный бретер, он постоянно участвовал в дуэлях и регулярно убивал свих противников. Дважды был разжалован за дуэли в солдаты. Участник первого кругосветного плавания 1803-1806 годов, он был высажен за недостойное поведение на берег русской колонии в Северной Америке. Два года провел на Алеутских островах. Колоритная фигура Толстого не оставляла равнодушным никого, с кем сводила его судьба. Достаточно откровенный портрет его дал Грибоедов в «Горе от ума»:
Но голова у нас, какой в России нету.
Не надо называть,
узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был,
вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист.

Одна из лучших характеристик Федора Толстого – умная и поэтическая – принадлежит Вяземскому:

Американец и цыган!
На свете нравственном загадка,
Которого, как лихорадка,
Мятежных склонностей дурман
Или страстей кипящих схватка
Всегда из края мечет в край,
Из рая в ад, из ада в рай!
Которого душа есть пламень,
А ум – холодный эгоист!
Под бурей рока – твердый камень,
В волненьи страсти – легкий лист!

Беззаветной храбростью во время Отечественной войны 1812 года Федор Толстой вернул себе, в очередной раз, офицерский чин и заслужил Георгиевский крест.
Пушкин, знакомый с Толстым с 1819 года, «с жаром защищал» его всякий раз, когда представлялся тому случай. Круто изменилось все, когда, попав с ссылку, поэт узнал, что распространившуюся  дикую клевету о том, что  Пушкина высекли в полицейском участке,  пустил Федор Толстой. Доверяя своим друзьям безгранично, Пушкин с трудом верил их измене. Тому, что клевету из Петербурга пустил Федор Толстой, Пушкин поверил сразу. Он ответил на клевету эпиграммой, которая в 1820 году дошла до Толстого:

В жизни мрачной и презренной,
Был он долго погружен,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он – слава богу –
Только что картежный вор.

Толстой ответил Пушкину грубейшей эпиграммой, в которой клевету отрицал. Единственным выходом, который видел Пушкин в этих обстоятельствах, была дуэль. Но Пушкин был в Кишиневе, Толстой – в Москве. Пока же Пушкин перенес свою характеристиу Толстого из рукописной эпиграммы в послание к «Чаадаеву», которое отправил в печать в 1821 году. Там поэт назвал своего врага
«…философом,
который в прежние лета
Развратом изумил четыре части света,
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнув от вина и стал картежный  вор».
Первое, что сделал Пушкин, оказавшись в Москве, – поручил друзьям разыскать Толстого и передать ему вызов на дуэль. А затем общие друзья их помирили. С тех пор дружеские отношения их ничем не омрачались. Пушкин избрал Федора Толстого своим сватом, когда делал предложение Н.Н. Гончаровой. (Теперь становится понятным, почему первое предложение Пушкина было отклонено – Б.Н.).

0

15

«ТВОРЧЕСКАЯ» ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ  А. ПУШКИНА  ПОД  КОНТРОЛЕМ ИВАНА ЛИПРАНДИ. ПРОБЛЕМА ПОИСКА ДЕНЕГ

Оставалось выполнить последние, «простенькое» условие – достать деньги на переезд в Константинополь и последующие пребывание в Европе. Ну а пока, без денег никто и пальцем не шевельнет. Платить надо вперед. Если заплатить мало, перевозчики могут выдать беглеца, чтобы отомстить за скупость. Али сказочно богат, но не настолько, чтобы оказывать бесплатные услуги. Итак, все будет сделано, – осталось достать требуемую сумму денег,  «... не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene ibi patria. А мне bene там, где растет трын-трава, братцы. Были бы деньги, а где мне их взять?» (Пушкин – брату, между 13 января и началом февраля 1824 года, не по почте).
«Где хорошо, там родина». Латинская поговорка, которую Пушкин привел в письме к брату, стала его девизом на том жизненном этапе. Обращает внимание в приведенной выше цитате из письма слово «тихонько». Шляпа и трость у Пушкина были. Для того чтобы попасть в заморские страны, и тем более «тихонько», необходимо было раздобыть немалые деньги.
У Пушкина было до сего времени три источника дохода: собственное жалованье, материальная помощь родителей и редкие гонорары от издателей. Денег от этих поступлений было явно недостаточно при весьма легкомысленных расходах. Если  при этомт учесть, что особого рвения на службе он не проявлял  и повышать его в должности было не за что, то естественнее было бы с благодарностью получать те 700 рублей в год, что ему выплачивало казначейство, а не говорить,- что это «паек ссыльного невольника».
Старший сын непрактичных родителей, всю жизнь он остро нуждался в деньгах, но мало что делал для того, чтобы привести в порядок помещичьи дела и получать больший доход. Восемнадцатилетним юношей он во время прогулки на лодке по Неве в присутствии отца бросал в воду золотые монеты, любуясь их блеском. Это уж потом, этот свой экстравагантный поступок он приписал Евгению Онегину, чуть журя его…Ничто не указывало на то, что в 24 года Пушкин стал в этом отношении серьезнее. Впоследствии он принял от отца управление Болдиным, вел деловую переписку с приказчиком, но этого было явно недостаточно, чтобы что-либо существенно улучшить. Пушкин, если и читал Адама Смита, экономистом был не более глубоким, чем его герой Евгений Онегин, и его занимал в хозяйственном процессе лишь конечный результат в денежных купюрах. Родители внимали его просьбам с осторожностью, недоверием и с трудом скрываемым раздражением.
Итак, Пушкин постоянно нуждался в деньгах, но теперь к обычным расходам, с учетом срочных долгов, предстояло добавить еще две статьи. Во-первых, требовалась сумма в несколько тысяч на проплату нелегальной операции – вывоз беглеца в трюме корабля за пределы России. И, во-вторых, требовалась не меньшая сумма в запас, для безбедной жизни на новом месте, в «свободной» Европе…Размер этой суммы также волновал поэта, поскольку, как он гордо заметил, «ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти…». Упоминание в письме навыков в столярном мастерстве не случайно: граф Воронцов по настоянию отца выучился столярному делу.
В обычном, стандартном случае, отъезд за рубеж служащего дворянина мало что менял в его статусе. Он и за рубежом оставался подданным Российской империи, числясь на государственной службе, получал денежное содержание по своей должности и званию. Поступали также проценты с банковских счетов и доходы от поместий. В зависимости от его  поведения за границей, император мог лишить  любого из перечисленных поступлений. От царя зависело, поручать ли ему  какие-либо оплачиваемые миссии, или дать возможность вольно прожигать жизнь. Этот взаимовыгодный альянс, с небольшими изменениями, действовал до декабристского путча 1825 года, т.е. до тех пор, пока император доверял своим подданным, дворянам. Так, уже упоминавшийся нами  Яков Толстой, пребывая в Париже, после декабрьских, 1825 года, событий не явился по вызову Следственной комиссии, поставив себя вне закона. За этим последовало увольнение его со службы, и перестало поступать жалованье. Вскоре, Толстой, не будучи приспособлен к какому-либо труду, оказался в крайней нищете. Находясь в столь стесненном материальном положении, Толстой пытается заслужить у царя прощение. Генерал Бенкендорф дает Толстому возможность вернуть доверие царя на службе тайного агента русского правительства во Франции. Впоследствии  Толстой дослужился на этом поприще до чина действительного тайного советника.
Рассчитывать на жалованье в случае бегства за рубеж империи, естественно, Пушкин не мог. К тайному сыску от склонности не имел. Надеяться за границей на помощь родителей не приходилось. Было желательно получить от них побольше денег именно сейчас. Вот почему из месяца в месяц весь 1823 и 1824 годы он в каждом письме просит прислать ему денег. «Изъясни моему отцу, – втолковывает он брату, – что я без денег жить не могу… Все и все меня обманывают – на кого же мне, кажется, надеяться, если не на ближних и родных». Пушкин жалуется: «Мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны». К весне 1824 года просьбы поэта становятся все настойчивее. Не получая денег от родных, он обращается к друзьям: «Прости, душа – да пришлите мне денег».
Денежные проблемы становятся вопросом жизни и свободы. Публикации в столицах волнуют поэта, прежде всего, размером гонорара. Даже деятельность цензоров его возмущает не как таковая, а как инструмент, не позволяющий получать в требуемый срок большие гонорары: «Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре…». Вопросы честолюбия, всегда для него актуальные, теперь отбрасываются в сторону. «Печатай скорей, – торопит он Вяземского насчет «Бахчисарайского фонтана», – не ради славы прошу, но ради Мамона». Этот бог богатства древних сирийцев все чаще упоминается поэтом. Поэт пытается подвести основу, найти известное оправдание столь резкому изменению взгляда на суть своего творчества. «Что до славы, – втолковывает он брату в уже упомянутом нами письме о подготовке бегства в Константинополь, – то ей в России мудрено довольствоваться. Русская слава льстить может какому-нибудь Козлову, которому льстят и петербургские знакомства, а человек немного порядочный презирает и тех и других. Но почему ты пел? – На сей вопрос Ламартина отвечаю – я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит, – за деньги, за деньги, за деньги – таков я в наготе моего цинизма». Проблема гонорара усугублялась тем, что в России, в отличие от основных европейских стран, авторские права в должной мере не соблюдались, и это не способствовало более пылкой любви поэта к основам государственного законодательства на родине. Кстати, информацию по проблемам независимости писателя Пушкин почерпнул , читая в личной библиотеке графа Воронцова труды Пьетро Аретино – итальянского борца за большие гонорары и реальную оценку труда писателей, поэтов, художников. «Впрочем, – говорит он в другом письме о том же стихотворении, – я писал его единственно для себя, а печатаю потому, что деньги были нужны».
Издатели платили Пушкину от 11 до 25 рублей ассигнациями за стихотворную строку. Пушкин написал в Одессе чуть больше тридцати стихотворений. Из них в 1824 году было опубликовано три, а при жизни поэта, семь. За поэму «Кавказский пленник» Пушкин получил от книгоиздателя 500 рублей, а за «Руслана и Людмилу» ему платили частями, причем книгоиздатель вернул часть суммы в виде изданных книг. Такой режим оплаты, естественно, не позволял собрать требуемый капитал. Основную сложность составляло то, что все договоры с издателями велись через родных и друзей, а издатели, пользуясь путаницей, обманывали и посредников, и автора. В этот период Пушкин пытается издавать и работы, созданные ранее. Что же касается большой новой работы, начатой еще в Кишиневе, в название которой были положены имя и фамилия героя, то автор с самого начала работы предназначал ей особую роль и назначение. «Вроде «Дон Жуана», – объясняет он в письме к Вяземскому, – о печати и думать нечего; пишу спустя рукава». Как следует из последних исследований, серьезных, основательных пушкинистов, «спустя рукава» – это своеобразная шифровка, часто встречающаяся в письмах Пушкина, означает вовсе не небрежность, не работу кое-как, а написанное свободно, без самоограничений, без оглядки на возможную цензуру.
Традиционный образ Пушкина-оптимиста, усиленно создававшийся пушкинистами советского периода, все больше и больше тускнеет. Оговаривается проблема соотношения бытовой безысходности с перепадами творческой активности, отражение биографических моментов в конкретных творческих проявлениях… В пример приводится «Евгений Онегин», где, казалось бы, самая  жизнерадостная, оптимистическая вторая глава написана в наиболее сложные дни жизни поэта в Одессе. Здесь лучше узнать мнение на этот счет самого автора: «На досуге пишу новую поэму, «Евгений Онегин», – говорит он Александру Тургеневу, – где захлебываюсь желчью. Две главы уже готовы». Если и вести речь об оптимизме поэта в этот период, то, отбросив мелочи, он мог формироваться только вокруг идеи убытия за пределы империи. Отражением именно такого отчаянного или вымученного оптимизма и является состояние поэта, особенно остро ощущавшего свое состояние ссыльного и поднадзорного, но не потерявшего надежды на возможное скорое освобождение…
В оглавлении, составленном самим поэтом семь лет спустя, когда он дописывал роман, первой главе дано название «Хандра». Совершенно резонно отметил публицист Дружников в своем исследовании, что если причина этой хандры – тоска по загранице, то явственно ощущается, что тоска автора усиленно навязывается герою, – лентяю и домоседу, едва ли способному на побег… Отсюда ощущается и просматривается несовместимость, некое отторжение авторских отступлений от основного сюжета романа… Пушкин уже ощущал себя Чайльд-Гаральдом, которому, как писал Байрон, родина казалась тюрьмой, и хотел подражать Байрону, который покинул родину за четыре года до этого. Юрий Лотман, отмечая, что часть первой главы посвящена замыслу побега, пишет: «Маршрут, намеченный в XLIX строфе, близок к маршруту Чайльд-Гарольда, но повторяет его в противоположном направлении».
В первой главе Пушкин часто отвлекается на осаждающие его мысли о радостях свободной жизни за границей. Мелькают европейские названия, имена, проскальзывают отголоски европейских будней, чем-то похожих на яркий праздник…
Возможно, состояние это передалось Пушкину от друзей часто посещавших Европу, особенно благодаря свежим впечатлениям сверстника и петербургского приятеля Туманского – чиновника канцелярии Воронцова, только что вернувшегося из Парижа, где два года он был вольнослушателем Коллеж де Франс. Рассказы Туманского о Европе были образны и интересны и Пушкин слушал их с завидным терпением и интересом, не скрывая печальной зависти и тихой иронии. Лишь в тридцатые годы ХХ века появились подтверждения того, что Пушкин уничтожил части первой главы «Евгения Онегина. Не исключено, что там было значительно больше информации о проблеме бегства из Одессы.
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разлучены.

Далее, Пушкин сообщает читателю, что его герой собирается ехать за границу вместе с автором. По авторскому моделированию  события, описываемые в первой главе романа происходили, когда автор познакомился с Онегиным в Петербурге, явно до ссылки Пушкина, т.е. до весны 1820 года. Автор невольно признается о своем желании покинуть Россию сразу после окончания лицея. Планам «совместного» заграничного путешествия не суждено было совершиться даже в виртуальном варианте, – Онегин получил извещение о болезни дяди, а автору пришлось против воли менять маршрут и отправиться на юг, в ссылку.
Нет большого оптимизма и во второй главе «Онегина», писавшейся в Одессе и позже названной «Поэт». Она по сюжетному построению представляет как бы альтернативу первой, моделирование, наиболее вероятный, по мнению автора прогноз того, что произойдет с поэтом, который вырвавшись в Европу, решает вдруг вернуться обратно. Об онегинской строфе исписаны сотни исследований, не будучи специалистом в этой области, хорошо бы вообще не затрагивать этот момент, рискнем лишь повторить мнение Дружникова, что сложно соотносится столь легкий жанр повествования с мрачной историей русского интеллигентного юноши «с душою прямо геттенгентской», который неизвестно зачем вернулся из Европы в родную деревенскую глушь и здесь был вскоре убит. Пушкин как бы убеждал читателя в том, что натуре одаренной, поэтической и тонкой очень тяжело в России, ну а уж возвращение в Россию из Европы, так уж точно смерти подобно…
Словно предвидя, что начало «Евгения Онегина» может толковаться не однозначно, Пушкин в беловой рукописи добавил эпиграф на английском языке, который весьма многозначителен, но до печатного варианта он не дошел: «Nothing is such an enemy to accuracy of judgment as a coarse discrimination». Итак, «ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточная проницательность». Эдмунд Берк, которому принадлежит это утверждение, был крупным правительственным чиновником, оратором и публицистом в Англии XVIII века. Скорее всего, Пушкин ознакомился с его произведениями в библиотеке графа Воронцова.
Пушкин писал роман вольно, для себя, будто и не собирался иметь дело с цензурой, а если и вносил смягчающие обстановку корректуры, то, все равно, не оставлял надежды на достаточную проницательность читателя. Какого ж читателя имел в виду поэт? «Я из Онегина переслал бы что-нибудь, да нельзя: все заклеймено печатью отвержения». На попытки вернуться в этой теме: «Об моей поэме нечего и думать – если когда-нибудь она и будет напечатана, то верно не в Москве и не в Петербурге». Где же в таком случае он собирался издавать свою новую поэму? Остается предположить, что рукопись своего нового романа в стихах поэт собирался взять в свое «путешествие» в Европу.
Одновременно с этим, Пушкин пытается вызволить из Петербурга и другую свою рукопись, которую когда-то неосмотрительно проиграл в карты приятелю Никите Всеволожскому. Параллельно с этим процессом  Пушкин открытым текстом доводит до Вяземского, что предисловие, которое тот написал для «Бахчисарайского фонтана», тоже лучше было бы попридержать для других условий: «Знаешь что? Твой «Разговор» более написан для Европы, чем для Руси».
Но денежные проблемы все еще не дают Пушкину возможность резко изменить свою жизнь, и он начинает прорабатывать варианты продажи неоконченного романа в стихах издателям здесь, в России. «Теперь поговорим о деле, т.е. о деньгах, – обращается он к Вяземскому. «Сленин предлагает мне за «Онегина», сколько хочу. Какова Русь, да она, в самом деле, в Европе – а я думал, что это ошибка географов. Дело стало за цензурой, а я не хочу, потому что дело идет о будущей судьбе моей, о независимости – мне необходимой…»
Вопрос о том, что это – лишь начатый кусок неоконченной вещи, не обсуждается. Быстро с публикацией также не выходит, хотя в принципе никто не говорит «нет», и Пушкин расстроен: время-то не ждет! «Онегин» мой растет, – сообщает он приятелю. – Да черт его напечатает – я думал, что цензура ваша поумнела при Шишкове – я вижу, что и при старом по-старому». Пушкин в обсуждении проблем цензуры  оговаривается, величая ее «ваша», – он уже, должно быть, видит себя гражданином Франции,  хочется написать и продать побольше. Но никто не спешит платить.
Его расходы все время превышают поступления, а мысль настойчиво ищет средство решить проблему, неожиданно, в один присест разбогатеть. В карты он поигрывал еще в Петербурге, а в Кишиневе становится азартным игроком. Надежда вдруг выйти из-за стола с состоянием делается прямо-таки навязчивой теперь, когда деньги нужны до зарезу, срочно, и судьба просто обязана смилостивиться и помочь ему. «Страсть к игре, – говорил он приятелю Алексею Вульфу, – есть самая сильная из страстей». В рукописи второй главы «Евгения Онегина», появилась строфа, которую Пушкин после убрал:

Страсть к  банку! Ни дары свободы,
Ни Феб, ни славы, ни пиры
Не отвлекли б в минувши годы
Меня от карточной игры;
Задумчивый, всю ночь до света
Бывал готов я в эти лета
Допрашивать судьбы завет:
Налево ляжет ли валет?
Уж раздавался звон обеден,
Среди разорванных колод
Дремал усталый банкомет.
А я, нахмурен, бодр и бледен,
Надежды полн, закрыв глаза,
Пускал на третьего туза.

Но много выиграть не удавалось, чаще карты отнимали последнее. Ксенофонт Полевой, брат пушкинского издателя, писал об этой страсти поэта: «Известно, что он вел довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко было смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупой страстью!». Играл Пушкин и в бильярд. Но тут шансы внезапно разбогатеть были значительно меньше, чем в карты. Как уже говорилось, в Кишиневе, кампанию Пушкину за карточным столом часто составлял Иван Липранди, а в Одессе, дорожа своей должностной репутацией, он все чаще в походах по карточным притонам доверил мавру Али.
Денежные проблемы настолько захватили Пушкина весной 1824 года, что казалось, что ничего более важного на свете не существует. Интересно то, что именно в это время начальство было им довольно. Граф Воронцов, который еще совсем недавно советовал Пушкину заняться чем-нибудь путным, теперь его хвалил. «По всему, что я узнаю на его счет, – писал Воронцов в Петербург, – и через градоначальника Гурьева и через правителя канцелярии Казначеева, и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан». Анализируя одесский период жизни и деятельности Пушкина, не отрицая важность решения денежных проблем, осмелюсь заметить, что на последнем этапе одесского периода любовная страсть к Елизавете Воронцовой затмила все прочие проблемы – и планирование побега, и финансовые…
Чтобы в какой-то мере завершить описание эпизодов, в ходе которых братья Липранди в той или иной степени общались с Александром Пушкиным, нельзя обойти молчанием поездку Пушкина с Павлом и Иваном Липранди в Бендеры на встречу с «казаком Искрой». Вернувшись после одной из своих многочисленных поездок по Новороссийскому краю, Иван Липранди рассказал Пушкину о том, что на одном из хуторов вблизи Бендер проживает старик-казак, который помнит период Прутского похода Петра Великого и лично видал Карла XII. Пушкин, которого в это время исключительно интересовала история предательства Мазепы, загорелся идеей встречи с таким интересным свидетелем. Граф Воронцов, узнав от Ивана Липранди «историю казака Искры», изъявил желание участвовать в поездке. В самый последний момент неотложные дела не позволили наместнику съездить в Бендеры, и Пушкин отправился с Иваном Липранди. В ходе поездки к ним присоединился и подполковник Павел Липранди.
Поездка была исключительно интересной. В Бендерах друзья познакомились с могучим опрятным мужчиной, по виду лет 65-ти. Этот «старец» подробно рассказал приезжим о том, что, будучи молодым хлопцем, привозил в ставку шведского короля продукты, хорошо запомнил и был готов показать расположение основных укреплений, т.е. вполне достоверно воспроизвел обстановку военного лагеря, чем убедил приезжих в своей искренности. Со слов Ивана Липранди, Пушкин все допытывался о месте возможного захоронения гетмана Мазепы, но на этот счет наш «долгожитель» ничего определенного сказать не мог. Одарив «очевидца» изрядной суммой денег, очень довольные результатом поездки, путешественники вернулись в Одессу. Если прикинуть реально возможный возраст, так называемого, «Искры», то получается, что ему было на момент встречи не менее 135 лет. По мнению многих пушкинистов, наши любители древней старины, имели возможность пообщаться с проходимцем, грамотно выдававшим себя за свидетеля знаменательной эпохи 115-летней давности. Существует мнение, что Пушкин признал в «старце»  бродягу по кличке «Полифем», знакомого еще по Кишиневу, но не стал разочаровывать своих легковерных друзей, и поддержал их в рассказе о поездке графу Воронцову.
Теперь, самое время сказать, что в самое ближайшее время у Пушкина произошел конфликт с графом Воронцовым, и поэта «откомандируют» в псковскую деревню под надзор местных властей и попечение отца, статский советник Иван Липранди, воспользовавшись отличными рекомендациями графа Воронцова вернется на военную службу прежним чином «подполковника», а Павел Петрович Липранди продолжит службу уже в качестве старшего адъютанта начальника штаба армии генерала Дмитрия Киселева. Но такая, откровенно простоватая концовка главы не удовлетворит даже нынешних школьников, изучающих творчество Пушкина. Это вполне естественно, так как они вынуждены знакомиться с его жизнью и творчеством по тому псевдоисторическому венигрету, старательно замешанного «литературоведами», зачастую не постигшими всей гениальности, сложности и противоречивости творческой личности русского гения. Так, легендарная информация о том что, основной причиной, прервавшей пребывание А. Пушкина в Одессе, был его бурный роман с женой намесника – Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой, не выдержала испытание временем.
Кстати, при жизни Михаила Сергеевича Воронцова, никто не счел возможным обвинять его в гонениях на Пушкина. В. Тен в своем очерке «Кто решил судьбу Пушкина в 1824 году» резонно подметил, что уже в 1847 году хорошо информированный историк Д. Бантыш-Каменсий по повоу ссылки поэта утверждал, что тот «сам подготовил приговор резкими суждениями и чересчур вольными стихами». В 1854 году К. Зеленецкий объяснял причиной изгнания Пушкина в деревню его «шалостями и разными знакомствами».
Более осторожный на  критические суждения П. Анненков в «Материалах для биографии Пушкина» в 1855 году объяснял причину перемещения поэта из Одессы в псковскую деревню «малой способностью к деятельности чиновничьей». Мнение на этот счет Ивана Петровича Липранди, уже по только потому, что он является второй по значимости фигурой нашего исследования, тоже мне не безразлично. Тем более,  что он, фактически, единственный, непосредственный свидетель одесского периода жизни Пушкина, оставивший подробные воспоминания. Так Иван Липранди, в целом, характеризует отношение Воронцова к поэту как доброжелательное. А по своей должностной специфике, именно Иван Липранди был основным посредником в отношениях Александра Пушкина и Воронцова. И по его свидетельству, даже после того, как в списках по Одессе разошлись четверостишья с «полумилордом» и «полуподлецом» князь по-прежнему приглашал поэта к обеду, по-прежнему обменивался с ним несколькими малозначащами фразами. А ведь согласитесь, даже признавая в коллежском секретаре величайшего поэта, Воронцову по своему рождению, боевым заслугам, и административному таланту, заслуженно вознесенному на самый высший государствееный уровень, терпеть подобные выходки было нелегко. По анализу исследователя творчества Пушкина Бориса Модзалевского («Пушкин и его современники» СПб., 1999), первым негативно высказался против Воронцова М. Гершензон в книге «Образы прошлого», вышедшей в 1912 году. Он писал об «острой ненависти к Пушкину, заставившей надменного и выдержанного «лорда» унизиться до жалкой мести человеку, стоявшему неизмеримо ниже его по общественному положению». Вывод однозначен: «Воронцов из ревности устраняет ненавистного ему человека при помощи доноса, направленного в Петербург». При этом, поскольку прямых доказательств связи Пушкина и Елесаветы Воронцовой не имелось, Гершензон высказал предположение о том, что существовала некая другая дама, в которую были влюблены поэт и наместник. Как могла сия дешовая «утка» выйти из-под пера серьезного ученого?
Во-первых, «серьезным» его признали только в советское время. Был бы он действительно серьезным исследователем, то, по крайней мере, выяснил бы, что эта таинственная дама, была младшей сестрой Сифии Потоцкой-Киселевой – Ольгой, которая, кстати, из своего широкозахватного флирта не делала никакой тайны. Для того, чтобы хоть как-то угомонить эту явную нимфоманку,  ее 1 ноября 1823 года с необыяайной поспешностью обвенчали со Львом Александровичем Нарышкиным, кузеном М. Воронцова, при этом она осталась жить в Одессе, не особенно меняя свой стиль жизни. Мало того, что эта любвеобильная особа морочила голову Михаилу Воронцову, Александру Пушкину, она умудрилась не только влезть в постель к мужу своей старшей сестры, Сифии, Павлу Киселеву, но  и «увлечь»  на всю оставшуюся жизнь этого, исключительно осторожного и как было принято говорить в не столь далекие времена, исключительно  «морально-устойчивого» человека. Но, что касается Пушкина, то он был увлечен Ольгой Потоцкой зачительно меньше чем прочими «фигурантками» своего донжуанского списка. Так что оба варианта «научной версии» Михаила  Гершензона абсолютно не аргументированы. А сама личность Гершензона интересна только тем, что он был первенцем из числа новорощенных местечковых пушкиноведов, которые впоследствии усиленно примеряли свои ущербные психологические схемы, на фольсифицированные ими же факты…
Я полностью поддерживаю мнение В. Тона  в том, что в условиях продолжающихся протестных акций против евреев, активно поставлявших боевиков и провокаторов в ходе антиправительственных акций 1905-1907 годов, признать тот факт, что основным недоброжелателем и гонителем Пушкина являлся выкрест из австрийских евреев – министр иностранных дел граф Нессельроде, было совершенно неприемлимо по убеждению бывшего местечкового еврея Гершензона. Пушкин к тому времени уже стал одним из ключевых символов русской нации  и,  по логике Гершензона, сообщение о виновности в гонениях поэта еврея Нессельроде  могло всколыхнуть в обществе антиеврейские настроения. Отводя обвинения от Нессельроде, Гершензон целенаправленно «перевел стрелки» на Михаила Воронцова, который по своему уму, воспитанию и служебному положению, никогда бы не опустился до такого низкого поступка, который приписывается ему «известным» пушкиноведом Гершензоном. Если бы даже пылкая и эмоциональная Елизавета Ксаверьевна и изменила бы Воронцову с Пушкиным,  то он нашел бы более достойные варианты решения возникшей проблемы. Что он, кстати, и предпринял. Министр иностранных дел, граф Нессельроде, по ведомству которого весь этот период числился поэт, получил от Воронцова весьма конкретное письмо с просьбой о переводе Пушкина из Одессы.
«Никоим образом я не приношу жалоб на Пушкина, справедливость даже требует сказать, что он кажется гораздо сдержаннее и умереннее, чем был прежде, но собственный интерес молодого человека, недостаточность которого происходит, по моему мнению, скорее от головы, чем от сердца, заставляют меня желать, чтобы он не оставался в Одессе» – писал Воронцов Нессельроде 28 марта 1824 года. И в других последующих письмах не прослеживался какой-либо «компромат» на поэта. При этом следует учесть, что очернить Пушкина Воронцов мог без труда. Достаточно было обратить внимание на полное пренебрежение поэта службой. О его пьяных дебошах судачила вся Одесса. Государь же по докладу Нессельроде повелел Пушкина отставить от службы и послать на постоянное жительство в отцовскую псковскую деревеньку. Да и сам Пушкин «приписывал козням Михаила Воронцова только сам факт удаления из Одессы, но не ссылку в Михайловское.
Вот так незамысловато и складывались легенды, при том, что до известных пор, ни у кого даже из числа явных недоброжелателей этого отважного воина, деятельного, успешного администратора и благородного человека не поднималась рука обвинить его в гонениях на поэта.
Что же касается статского советника Ивана Липранди, то, как ходатай, а затем, и в определенной степени, гарант пристойного поведения поэта перед Наместником, воспользовался отличными рекомендациями Воронцова, дающими ему право вернулся на военную службу, и поспешил покинуть Одессу. В это же время, наш основной фигурант – подполковник Павел Петрович Липранди,  по предложению генерала Павла Киселева примет должность старшего адъютанта штаба 2-й армии.

0

16

УЧАСТИЕ В РУССКО-ТУРЕЦКОЙ ВОЙНЕ 1828-1829 ГОДОВ

В очерке о своем отце генерал Рафаил Павлович Липранди пишет: «…Скоро Павел Петрович стал известен начальнику штаба Южной армии графу Киселеву и новороссийскому генерал-губернатору графу Воронцову. Постоянное общение с такими выдающимися деятелями значительно расширило кругозор Павла Петровича, который в то же время обогащал свои знания изучением истории разных войн, чему не мало способствовали основательные знания Павлом Петровичем иностранных языков и богато снабженная библиотека графа Воронцова». Без пояснений здесь не обойтись. Как уже говорилось, с февраля 1822 года Павел Липранди был назначен старшим адъютантом штаба 6-го пехотного корпуса генерала Сабанеева. По кругу своих обязанностей и по качеству их исполнения, он был сразу же замечен и отмечен в штабе Южной армии, и в канцелярии генерал-губернатора. Практически весь период до 1825 года, организуя работу канцелярии штаба корпуса, подполковник Липранди,  был связующим звеном между своим корпусным командиром с начальником штаба армии генералом Киселевым и правителем канцелярии графа Воронцова, действительным статским советником Казначеевым.
Генерал Киселев знал Павла Петровича еще с военного периода и все эти годы ревниво наблюдал за его деятельностью в штабе корпуса, выжидая подходящий момент, чтобы «забрать» его в свой штаб. В тоже время, Иван Липранди, являясь чиновником по особым поручениям и доверенным лицом генерал-губернатора Воронцова, ввел брата в ближайшее окружение наместника, чему не противился и генерал Сабанеев. Нужно отдать должное графу Воронцову, при его врожденных и приобретенных качествах, он всю свою сознательную жизнь учился и поддерживал это стремление в других. Павел Липранди получил право неограниченного использования богатейшей библиотеки графа, состоящей преимущественно из военно-исторической, политической и специальной литературы, преимущественно на английском и французском языках. Прибывая по служебным надобностям в Одессу, Павел Петрович брал очередную подборку книг, и так продолжалось в течение пяти лет. Плюс к этому, в распоряжении Павла Петровича была богатейшая библиотека брата. Заслуженно гордясь своей уникальной библиотекой, Иван Петрович не скрывал, что основу ее составили книги, взятые в качестве «военного трофея» из библиотеки французских королей. Как уже говорилось, в это книжное собрание входили рукописи и книги по географии, этнографии и истории Балкан и Турции. Умный, инициативный, постоянно занимающийся самообразованием, Павел Петрович активно использовал и эту литературу. С учетом постоянно тлеющего военного конфликта на Балканах, опасности войны с Турцией и Персией, эта специальная литература была в высшей степени востребована. Кстати,  библиотекой Ивана Липранди пользовался и Пушкин. Как мы знаем, специального военного образования Павел Петрович не получил -  учебу в военно-инженерном училище ему пришлось оставить после смерти отца  и, тем не менее, по признанию современников, уже в описываемое нами время он входил в число самых образованных и подготовленных в военном отношении офицеров русской армии.
Занимаясь исключительно вопросами службы, подполковник Павел Липранди безболезненно миновал события, связанные с декабристским путчем на Сенатской площади и бунтом Черниговского полка. Не так гладко прошли эти события для подполковника Ивана Липранди. Его имя фигурировало в памятном «календарике» императора Николая Павловича, звучало на допросах арестованных в южной армии декабристов, в том числе и Пестеля. Мы уже говорили о том, что, вернувшись в армию 6 октября 1825 года, уже 17 января 1826 он был арестован по Кишиневскому делу декабристов, 1 февраля доставлен в Петербург. Содержался он на гауптвахте Главного штабы в столице и, предъявив доказательства своей непричастности к известным событиям, 26 февраля был отпущен с оправдательным аттестатом, без каких-либо ограничений по службе и с выплатой годового оклада.
Практически единственный источник информации по этому тревожному событию в жизни Ивана Липранди – это его воспоминания. По причинам его ареста особых вопросов в тех условиях не возникало, арестовывали многих, основные вопросы в последствии, касались его «неожиданного» освобождения. Многие источники, не приводя никаких доказательств, связывали факт освобождения Ивана Липранди с его якобы провокаторской деятельностью в среде южных декабристов. В расчет при этом не бралось и то, что даже среди «однокамерников» Ивана Липранди было много офицеров и чиновников, как и он, освобожденных с выплатой все той же денежной компенсации. Кстати, в их числе был надворный советник Грибоедов… Я же, основываясь на анализе объективных и субъективных фактов и большого количества документов, уверен в том, что освобождению Ивана Липранди из-под стражи способствовали его обширные связи в столице, особенно «посредники» его с генералом Михаилом Орловым. Кстати, Орлов в марте 1826 года также арестовывался по обвинению в причастности к декабристскому движению  и уже окончательно отправлен в отставку.
Вернувшись к исполнению своих обязанностей штаб-офицера квартирмейстерской части 2-й армии, 6 декабря 1826 года, подполковник Иван Липранди, был произведен в полковники. В том же 1826 году подполковник Павел Петрович Липранди становится старшим адъютантом штаба армии. Последующее пятилетие – период самой активной деятельности Ивана Липранди на военном поприще и очередной, немаловажный этап в военной карьере Павла Петровича. Судя по всему, с воцарением Николая Павловича  романтические проекты в поддержку «свободолюбивых греков», геополитические мечтания о Византийской славянской империи и реформаторские армейские прожекты -  уступили место серьезной подготовке к войне с Портой.
Последствия декабристского путча еще долго лихорадили штаб 2-й армии. Генералу Киселеву, легкомысленно окружившему себя заговорщиками, демонстративно приблизившему к себе Пестеля, теперь пришлось отчаянными усилиями подтверждать свою преданность молодому монарху. В этой обстановке производились большие перемены в штабе армии и братья Липранди очень удачно «вписались» в штабную структуру. Старшему был поручен пограничный контроль и вскрытие оперативной обстановки в районах, примыкавшим к турецкой границе; младшему – те же функции,  но уже вдоль границы с Австро-Венгрией. Иван Петрович в своих мемуарах всячески превозносит свои заслуги на этом поприще накануне войны, совершенно не упоминая о деятельности брата. Ни в коей мере не принижая его заслуг, так подробно расписанных в дневниках, предположу, что деятельность его брата была не менее продуктивной. Разница лишь в том, что, действительно, в ходе предстоящей войны с Турцией, была в полной мере востребована работа Ивана Петровича. Это вербовка и засылка агентов, сбор информации о характере местности в районах предстоящих боев, состояние крепостей, дорог и портов,  расположение войск, их вооружение, снабжение и прочая информация о вероятном противнике. Через подкупленных чиновников приобретались секретные фирманы Порты, контролировалась переписка иностранных консулов. Вся эта информация доставлялась в штаб армии, обрабатывалась и в аналитических записках    докладывалась начальнику штаба армии для последующих решений и действий. К примеру: «Настоящее состояние турецкой армии в приграничных районах»; «Анализ состояния и вооружения приграничных крепостей» и пр.…
Конец 1826 года и весь 1827 год были посвящены приготовлению армии к ожидавшейся войне с Турцией. Накануне открытия военных действий генерал Киселев был вызван в столицу для обсуждения плана военной кампании. 12 апреля штаб армии выступил из Тульчина в поход. Главнокомандующим на театре военных действий был назначен командующий 2-й армией фельдмаршал Витгенштейн. Незадолго перед началом боевых действий были произведены серьезные замены в командовании войск. Так, вместо нашего старого «доброго» знакомого  – начальника 6-го корпуса генерала Сабанеева был назначен генерал Рот, в командование 7-м корпусом вступил великий князь Михаил Павлович, а генерал Рудзевич принял 3-й корпус.
Перед началом боевых действий с Турцией подполковник Павел Липранди по своей должности адъютанта начальника штаба действующей армии  по приказанию главнокомандующего отправился в турецкую крепость Исакча для передаче паше известия об объявлении войны. Выбор парламентера был сделан не случайно  – Павел Липранди должен был осмотреть укрепления крепости и получить представление о степени осведомленности турок по нашим действиям. Блестяще выполнив это поручение, он был направлен в Галац с целью сбора сведений по наличию судов, пригодных для перевозки войск в районе Исакчи. Это поручение было исполнено им также успешно. Перед армией стояла задача занять Молдову, Валахию и Добруджу, а также овладеть Шумлой и Варной.
8 мая русские войска форсировали реку Прут в районе Исакчи и двинулись в сторону Добруджи. Во время переправы войск под Сатуновым в присутствии Государя, подполковник Павел Липранди находился на турецком берегу и координировал прохождение войск. После переправы наших войск через Дунай был направлен к командиру 3-го корпуса генералу Рудзевичу с приказанием обложить Исакчи и блокировать дороги к Браилову, Бабадагу и Тульчи. 12 июня капитулировала Исакча. С 15 мая Павел Петрович участвовал в организации осады и занятия крепости Браилова. 8 июля за распорядительность, проявленную в сражении при крепости Шумла,  подполковник Павел Липранди был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом.
Русские войска захватывали один турецкий город за другим. Но, достигнув Варны,  у наших войск возникли серьезные проблемы. Варну защищала 40 000 турецкая армия, которая в отличие от наших войск не испытывала проблем со снабжением. Остававшиеся в тылу и блокированные нашими войсками турецкие крепости Шумла и Силистрия продолжали яростное сопротивление. Острая нехватка продовольствия и страшные эпидемии лихорадки и тифа обескровили русские полки, замедлили их продвижение. Лазареты были переполнены больными и ранеными. Начался падеж лошадей. Осада Варны затягивалась. В этой сложнейшей ситуации большую помощь армии оказал Черноморский флот под командованием адмирала Грейга. Генеральный штурм приморской крепости был начат 8 октября, а 11 октября Варна капитулировала. В процессе блокады и борьбы за Варну мы встречаемся с новым для нас персонажем, начальником Главного Морского штаба генерал-адъютантом Меншиковым. Нам еще предстоит с ним встретиться в ходе Крымской войны. В ходе боев под Варной, Меншиков был тяжело ранен ядром и покинул театр военных действий, а заменил его наш старый знакомый – генерал-адъютант граф Воронцов. Организовав плотную блокаду крепости с моря и с суши, генерал Воронцов усилил артиллерийскую атаку, а затем решительным штурмом овладел ей. В плен было взято более семи тысяч человек. За грамотные и решительные действия граф Воронцов был награжден золотой шпагой с надписью «За взятие Варны».
Взятие Варны было наибольшим успехом, достигнутым русской армией в кампании 1828 года. Осаду Шумлы и Силистрии в октябре пришлось снять. Отступление из под Шумлы превратилось в трагический исход. Наши войска при переходе постоянно подвергались атакам турецкой конницы, при условии, что своей конницы мы лишились из-за падежа лошадей. Чтобы оторваться от настойчивых атак конных турок, пришлось бросить обозы.
    Обстановка складывалась критическая. Потери умершими от эпидемии превышали все разумные пределы. За исключением отдельных отрядов все войска были отведены за Прут на зимние квартиры, больные и раненые эвакуировались в тыл. Главная квартира армии была переведена в Яссы. Усиленно шла подготовка к кампании 1829 года. Узнав о смерти сына-офицера, раненного под Варной, от инсульта умирает генерал Рудзевич. Под видом предоставления возможности командованию  принятия самостоятельных решений  театр военных действий покидает Император.
В феврале 1829 года Витгенштейн, осторожность которого в ходе принятия решений граничила с робостью, был заменен более энергичным и решительным И. Дибичем. Дибич принял армию в исключительно сложной обстановке. Австрия была крайне встревожена активностью России на Балканах и стягивала свои войска к нашим границам. За зимний период, благодаря исключительной энергии начальника штаба армии Павла Киселева, в порядок были приведены армейские тылы. Дибич разработал и утвердил в столице план летней кампании. Киселеву пришлось снова погрузиться в хозяйственную и административную деятельность, и кроме того бороться со страшным врагом – чумою, участвуя в то же время в разработке плана летней кампании. В преддверии открытия боевых действий  он не оставлял надежды о перемене штабной должности на самостоятельную   – строевую, о чем неоднократно просил Императора. На этот раз хлопоты Павла Киселева увенчались успехом: 9 февраля 1829 года он был назначен командиром 4-го резервного кавалерийского корпуса. Свою прежнюю должность он передал барону Толю, который прибыл в Яссы со своим адъютантом, и у Павла Липранди возникли некоторые сложности в его должностном статусе.
С марта 1829 года подполковник квартирмейстерской части штаба Павел Липранди исполнял секретное задание по сбору и анализу информации в приграничных районах Австрии. Угроза военного вмешательства со стороны Австро-Венгрии сохранялась до конца 1829 года. Аналитические «записки», составленные им, касались, прежде всего, состава австрийских войск и их дислокации.
7 мая русская армия под командованием Дибича повторно пересекла Дунай, в мае осадила Силистрию, взяла Праводы. Когда великий визирь Оттоманской империи Рашид-паша повел свои войска из Шумлы к Праводам, Дибич, оценив ситуацию, решительным маневром перерезал 40-тысячной турецкой армии пути отхода к Шумле, которая была ее главной базой. Горное дефиле Кулевчи было перекрыто русскими войсками. Осознав сложность положения, Решид-паша решил вернуться к Кулевче, где 30 мая и состоялось главное сражение войны. 30-тысячная армия Дибича была к нему готова и первой атаковала противника. В ходе сражения русский главнокомандующий умело руководил боевыми порядками своих войск, своевременно усиливал боевую линию свежими резервами, направлял действия артиллерии, которая быстро доказала свое превосходство над турецкой. В результате сражения армия великого визиря перестала существовать, она была рассеяна, потеряв всю артиллерию и обоз.
18 июня сдалась осажденная ранее Силистрия. Когда остатки турецких войск подтянулись к осажденной Дибичем Шумле, он предпринял маневр, оцененный вскоре как выдающийся. Держа турок в предположении, что русские войска собираются штурмовать Шумлу, он двинул свои главные силы вперед – в переход через Балканы. За пять дней с боями он перешел эти горы, считавшиеся ранее непроходимыми для войск, и перенес боевые действия во внутренние области Турции. При поддержке черноморской эскадры Дибич овладел важнейшей гаванью европейской Турции – Бургасом и другими территориями турецкой Болгарии, продвигаясь к Адрианополю, второму по значению городу Оттоманской империи, в 70 километрах от Константинополя. Из- за больших потерь от болезней в строю у Дибича оставалось не более 17 тысяч человек, но турки об этом не знали. В Константинополе началась паника, так как для защиты столицы у султана войск почти не было. После капитуляции Адрианополя, состоявшейся 7 августа, турки начали мирные переговоры, завершившиеся Адрианопольским миром. Российской империи позволялось занять Молдавию и большую часть Валахии до тех пор, пока турки не оплатят оговоренные контрибуции.
Как уже говорилось, генерал Киселев, командуя 4-м резервным кавалерийским корпусом, принял под свое командование все войска, находившиеся по левой стороне Дуная и предназначенные прикрывать правый фланг армии, в случае движения турецких сил из Боснии и Герцеговины. Кроме того, Киселев должен был контролировать турецкие гарнизоны в Журже, Рущуке и Никополе. Киселев предложил план по овладению этими крепостями, но эти действия оказались излишними по дальнейшему ходу событий. Когда же нашему правому флангу стала угрожать армия паши Скордского, то Киселев получил предписание перейти Дунай, атаковать и разбить армию паши. Скорое заключение мира не позволило Киселеву войти в боевое соприкосновение с неприятелем. Дойдя до Шипкинского перевала без битвы, он получил известие о подписании мира и приказ вернуться за Дунай.
14 сентября 1830 года генерал Киселев был назначен полномочным представителем диванов Молдавии и Валахии. На ближайшие 18 лет главной задачей в этом регионе было поддержание мира и стабильности. В это же время подполковник Павел Липранди возглавил деятельность Сатуновского карантина, района главной переправы через Дунай и основного пограничного пункта.
Осенью 1830 года появились предвестники холеры по всему Новороссийскому краю. В этой связи, было необходимо повысить организацию контрольно – пропускного режима и караульной службы в приморских крепостях. Подполковник Павел Липранди назначается главным воинским начальником крепостей Кинбурна и Очакова. Нужно отдать ему должное – в этих крепостях был обеспечен образцовый карантинный режим, в отличие от Севастополя, где, как известно, произошел, так называемый, «холерный бунт», сопровождавшийся беспорядками с человеческими жертвами.
А что же братец Павла Петровича  – Иван Петрович? Находясь в распоряжении генерала Киселева, как обычно, – «по особым поручениям», не только активно работает по своему основному профилю, но и изобретает для себя особую должность, оговаривая и особую инструкцию: «Генерал-Полицмейстер Придунайских княжеств должен… иметь за собой заслуги, известность отваги, потому что могут представляться такие случаи, где эта последняя увенчает предприятие, а притом он должен будет иметь часто дело с такими людьми, как упомянуто выше, которых лишь известность его отваги подчинит ему безусловно, как бы они не были буйны, ибо в понятии этих людей она одна составляет право власти. Он должен быть характера энергического, а вместе с тем и кроткого, свойств вкрадчивых и общительных, ибо нигде более, при подобной должности , это не представляется до такой степени необходимым, как в обоих княжествах. Образ жизни его не должен быть роскошный, но неотменно открытый каждый вечер, где бы он ни случился во время переездов своих. Он должен собирать вокруг себя разнородные кружки, чтобы вести с ними веселые и откровенные беседы. В этих беседах и, в особенности, при неодолимой страсти Бояр к карточной игре…».
Читая подобную  специфическую инструкцию, становится понятным «некоторое охлаждение» генерала Киселева к деятельности полковника Ивана Липранди. Похоже, в мирное время, оставаясь на военной службе, ему было сложно найти должное применение своим «особым» навыкам и познаниям. 27 января 1832 года Иван Липранди выходит в отставку с присвоением очередного, долгожданного звания – «генерал-майор».

0

17

УЧАСТИЕ В БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЯХ ПРОТИВ ПОЛЬСКИХ МЯТЕЖНИКОВ

Начиная с 20-х годов XIX столетия, с подачи пресловутой «передовой» европейской общественности, оценка прогрессивности или реакционности российского государственного или общественного деятеля оценивалось, в числе прочего, и с точки зрения его отношения к так называемой «польской проблеме». Это особенно проявилось в преддекабристский период, и с небольшими изменениями и дополнениями прослеживалось до момента развала Российской империи в 1917 году. Даже в период гражданской войны  степень демократичности того или иного деятеля Белого движения рассматривалось с позиции  отношения  его к  проблем Польши и Финляндии…
Не хотелось бы глубоко «вскрывать» польскую проблему и ограничиться только теми боевыми эпизодами, в которых принимал непосредственное участие Павел Петрович Липранди, но при желании сохранить целостное восприятие важнейших исторических этапов, вряд ли это возможно. Бои с польскими повстанцами были более сложными и жестокими, чем боевые действия с персами, с турками, со шведами, или даже с таким серьезным противником каким являлись армия Наполеона. Нынешние противники были гражданами некогда обширной и могучей Речи Посполитой, после трех разделов между Австрией, Пруссией и Россией, распавшейся на области, отошедшие к перечисленным державам. На протяжении нескольких столетий поляки рассматривали Россию как своего традиционного противника, а после участия в разделах Польши – и как угнетателя и душителя свобод… В ходе последней войны с Наполеоном   поляки активно участвовали в боевых действиях против российской армии и не понесли за это посути никакого наказания.
После наполеоновских войн, по решению Венского конгресса, на территории Польши, отошедшей к России, было создано Царство Польское – государство, находившиеся в личной унии с Россией. Государство это представляло из себя конституционную монархию, управлявшуюся двухгодичным сеймом и королем (царем), которого в Варшаве представлял наместник императора России. Последнюю должность занимал соратник Костюшко генерал Зайончек, при главнокомандующем польской армией великом князе Константине Павловиче. После смерти Зайончека в 1826 году Константин Павлович становится и наместником. При Александре Павловиче полякам была дарована либеральная конституция, отдельные положения которой изредка нарушались с ведома императора. Так, в 1819 году была введена предварительная цензура, которой до тех пор Польша не знала. Нарушались сроки созыва сеймов, отменялись отдельные результаты голосований. Царским указом была отменена публичность заседаний сейма (кроме первого). В такой обстановке третий сейм беспрекословно принял все законы, представленные в него царской администрацией. Последовавшее затем назначение на должность наместника брата царя – Великого князя Константина Павловича,  всерьез встревожило поляков, опасавшихся ужесточения режима.
С другой стороны, нарушения конституции были не единственной и совсем не главной причиной недовольства поляков, тем более, что поляки в остальных областях бывшей Речи Посполитой, т.е. в Литве и Руси (так называемые «восемь воеводств»), не имели никаких конституционных прав и гарантий. Как, кстати, не имели подобных прав и гарантий и жители всей остальной Российской империи, исключая, разве Финляндию, имевшую свой Сейм и ряд других привилегий… Нарушения конституции накладывались на обостренные патриотические чувства и особенности национального характера поляков, особенно польской знати, протестовавшей против чужеземной власти над Польшей вообще, а против российской и русской – в частности. Кроме того, так называемая «конгрессовая Польша», занимала лишь небольшую часть исторических земель Речи Посполитой, поляки же, со своей стороны, продолжали воспринимать свою родину в границах 1772 года (до первого раздела) и мечтали о ее восстановлении.
Еще в 1819 году майор Валериан Лукасиньский, князь Яблоновский, полковники Кржижановский и Пронзинский основали Национальное масонское общество, членами которого стали более 200 человек, в основном офицеров. После запрета масонских лож по всей России, это объединение было преобразовано в глубоко законспирированное Патриотическое общество. Одновременно существовали тайные общества и за пределами конгрессовой Польши: патриотов, друзей, променистов (в Вильно), тамплиеров (на Волыни) и пр. Содействовало движению и католическое духовенство. Перечисленные патриотические объединения пытались установить конструктивные связи с декабристами, но переговоры к конкретным результатам не привели, так как поляки выговаривали для себя слишком большие привилегии и свободы, ставя в основу независимость Польши.
После открытия заговора декабристов и обнаружения связи с ними некоторых лидеров поляков, дело о последних было передано на решение Административному совету, выполняющему правительственные функции. После долгих совещаний было принято решение освободить обвиняемых.
Заговорщическая деятельность поляков резко активизировалась после объявления войны между Россией и Турцией. Обсуждались планы выступления, в той связи, что значительные военные формирования России были направлены на Балканы и Кавказ. Сдерживающим фактором послужил тот аргумент, что такое выступление может помешать процессу освобождения Греции. Подпоручик Высоцкий, представлявший левое крыло заговорщиков, вошел в сношение с членами других объединений и назначил сроком восстания конец марта 1829 года, когда, по имеемой информации, планировалась коронация императора Николая Павловича короной Польши. Было решено убить императора, причем, Высоцкий вызвался лично осуществить акцию. Как известно, коронация прошла без инцидентов в мае 1829 года.
Вот такая, непростая, и взрывоопасная для России обстановка складывалась в царстве Польском и в западных губерниях на канун 1830 года. Июльская революция 1830 года во Франции привела польских патриотов в крайнее возбуждение. Движение охватило почти всех армейских офицеров, шляхту, женщин, ремесленные цехи, студенчество. Был принят план Высоцкого, по которому сигналом для восстания должно было послужить убийство великого князя Константина Павловича и захват казарм русских войск. Выступление было назначено на 26 октября. Константин был предупрежден об опасности своей женой-полькой (княгиней Лович) и не покидал дворца. Опубликование царского манифеста с намерением Николая Павловича использовать польский корпус в авангарде войск против восставших бельгийцев, взорвало ситуацию. Восстание было окончательно назначено на 29 ноября. Заговорщики реально располагали 10 000 солдат против примерно 7000 российских воинов, из которых многие были уроженцами западных губерний.
По ходу восстания и боевых столкновений восставших с российскими войсками можно отметить крайнюю жестокость восставших не только по отношению к русским офицерам, солдатам и чиновникам, но и к членам их семей; к полякам, не поддержавшим восставших. Эмиссары восставших с успехом организовали партизанскую борьбу, направленную против правительственных войск. Восставшими неоднократно проводилась мобилизация, в том числе и принудительная. Повстанческое движение охватило Литву и Волынь.
Для русского правительства восстание было неожиданным. Русская армия была расположена частью в западных, частью во внутренних губерниях и имела организацию, соответствующую мирному времени. Численность войск, которые могли быть использованы для подавления восстания, доходила до 183 тысяч, но для их сосредоточения требовалось не менее 3-4-х месяцев. Главнокомандующим группировки войск был назначен граф Дибич-Забалканский, а начальником полевого штаба – граф Толь. К моменту выдвижения группировки русских войск на варшавское направление  восставшие реально могли ей противопоставить около 55 тысяч регулярных войск.
К началу 1831 года русское командование на угрожаемое направление смогло выдвинуть 6-й (Литовский) корпус, имевший до 45 тысяч штыков. Польское командование расположило свои главные силы эшелонами, оседлав дороги из Ковна и Брест-Литовска к Варшаве. Отдельные отряды Серавского и Дверницкого стояли между реками Вислой и Пилицей; отряд Казаковского наблюдал Верхнюю Вислу; Дзенковский формировал новые полки в Радоме; в самой Варшаве под ружьем было до 4 тысяч национальных гвардейцев.
Под впечатлением первых известий о военных приготовлениях России, сейм отнял диктаторские полномочия у генерала Хлопицкого, обоснованно утверждавшего, что Европа Польшу не поддержит и восстание обречено, категорически настаивавшего на компромиссе с Петербургом. Сейм был готов сохранить за Хлопицким командование армией, но он отказался и от этих полномочий, заявив, что намерен служить только простым солдатом. 20 января командование было поручено князю Радзивиллу, совершенно лишенному военного опыта.
Стремясь нанести противнику решительный удар, Дибич не уделил должного внимания тыловому обеспечению, что вскоре болезненно отразилось на боеспособности русской армии.
5-6 февраля войска 1-го и 4-го пехотных корпусов несколькими колоннами вступили в пределы Царства Польского с востока. 4-й резервный кавалерийский корпус форсированными маршами выдвигался от Ясс в направлении на Владимир-Волынский. 5-й резервный кавалерийский корпус генерала Крейца выдвигался в направлении Ковно - Либлин.
Мы уже вели речь о том, что подполковник Павел Липранди до ноября 1830 года выполнял особо важное задание в Очакове и Кинбурне по недопущению холеры в прибрежных районах Новороссийского края. При выдвижении дивизий 4-го резервного корпуса из Ясс к Каменец-Полольску, Липранди добился назначения в Орловский егерский полк и во главе 1-го батальона полка принял участие в боевых действиях против мятежников.
В первых числах февраля 5-й резервный корпус генерала Крейца выполнял марш для занятия Люблинского воеводства, с задачей подавления повстанцев и блокады Варшавы с юго-восточного направления. Неожиданно наступившая распутица резко изменила планы русского командования. Движение основной нашей группировки в направлении Чижево-Замбров-Ломжа было признано невозможным, так как пришлось бы втянуться в лесисто-болотистую полосу между Бугом и Наревом. Вследствие этого, 11 февраля Дибич перешел Буг у Нура и продвинулся в сторону Брестского шоссе, против правого крыла поляков. При изменении ранее назначенного движения войск, крайняя правая колонна князя Шаховского, двигавшаяся к Ломже от Августова, слишком отдалилась от главных сил, и Шаховскому была предоставлена свобода действий. 14 февраля бригада конноегерей генерала Гейсмара, находясь на марше, подверглась атаке польской кавалерии генерала Дверницкого и понесла значительные потери. Это первое боевое столкновение, оказавшееся удачным для поляков, чрезвычайно подняло их боевой дух. Основная группировка польских войск заняла позиции при Грохуве, прикрывая подступы к Варшаве, а генерал Дверницкий во главе подвижной кавалерийской группы продолжил дерзкий рейд из Пулав через Люблин для занятия крепости Замостье. Целью рейда Дверницкого был разгром русских войск,  находящихся на Волыни с последующим оживлением повстанческого движения в крае.
19 февраля началась первая битва при Грохуве. Первые атаки русских полков были отбиты поляками, но 25 февраля после ранения генерала Хлопицкого они оставили свою позицию и отступили к Варшаве. В ходе этого сражения поляки потеряли 10 тысяч против 8 тысяч русских (по более достоверной информации – 12000 против 9400).
20 февраля  поляки заняли и вооружили укрепления Праги – пригородного укрепления Варшавы. Для атаки этого рубежа обороны нужна была артиллерия крупных калибров, чем группировка Дибича не располагала. Группировка барона Крейца переправилась через Вислу у Пулав и двинулась по направлению к Варшаве, но подверглась нападению конницы генерала Дверницкого и отступила за Вислу.
В этой ситуации, Дибич прекратил активные боевые действия под Варшавой и отвел войска на зимние квартиры по окрестным городкам и деревням. Войска генерала Гейсмара расположились в Вавре, а группировка 6-го корпуса барона Розена – в Дембре-Вельке. Генерал Скржинецкий, от имени сейма, начал вести переговоры с Дибичем. Под прикрытием этих переговоров руководители мятежников послали отдельные группы войск в польские провинции с целью активизировать повстанческое движение. Конный корпус Дверницкого начал рейд в направлении Подолии и Волыни; корпус Серавского – в Люблинское воеводство.
3 марта конница Дверницкого в составе 6,5 тысяч при 12 конных орудиях переправилась через Вислу у Пулав, опрокинув мелкие русские отряды и направилась через Красностав на Войсловице. Дибич, получив донесение о движении конницы Дворницкого, силы которого в донесениях были очень преувеличены, выслал к Вепржу
3-й резервный кавалерийский корпус и Литовскую гренадерскую бригаду, а потом еше усилил эту группировку, поручив начальство над ней своему начальнику штаба – графу Толю. Узнав о его приближении, Дверницкий благоразумно укрылся в крепости Замостье.
В первых числах марта Висла очистилась ото льда, и Дибич начал приготовления к переправе, пунктом для которой был намечен Тырчин. При этом Гейсмар оставался в Вавре, барон Розен – в Дембе-Вельке (Демблин), для контроля ситуации на подступах к Варшаве. Со своей стороны  начальник польского штаба генерал Пронзинский разработал план разгрома русской армии по частям, пока Розен и Гейсмар не соединились с главными силами русской армии. Несмотря на то, что генерал Скроженецкий потерял на размышлении две недели, план был принят. В ночь с 31 марта 40-тысячная армия поляков скрытно перешла через мост, соединяющий Варщаву с Прагой и, достигнув полной неожиданности, напала на войска генерала Гейсмара и рассеяла их менее чем за час, захватив два знамени, два орудия и до 2000 пленных. Затем поляки повернули к Демблину  и атаковали войска барона Розена. Несмотря на тревогу в русском лагере, левый фланг русской позиции был «сметен» блестящей атакой польских улан  под предводительством Скржинецкого,  правый фланг успел отступить,  сам Розен чудом избежал плена. 1 апреля поляки настигли отступающую колонну Розена у Калушина и в жарком бою нанесли ей серьезные потери, захватив два знамени. Медлительность Скроженицкого, которого Прондзинский тщетно уговаривал немедленно атаковать группировку Дибича, привела к тому, что барон Розен успел получить сильные подкрепления. Тем не менее, 10 апреля при Игане войска Розена вновь понесли поражение, потеряв 1000 человек выбывшими из строя и до 2000 пленными. По совокупности  в последних боях русские войска потеряли 16 000 человек, 30 орудий и 10 знамен. Розен отступил за реку Костржин; поляки оставались у Калушина.
Сначала  Дибич сомневался в правдивости донесений от Розена и Гейсмара, но объективно оценив создавшуюся остановку, отменил планировавшееся наступление на Варшаву, и перевел свою группировку войск к городу Кельце на соединение с Розеном.
При сравнительном анализе событий 180-летней давности  невольно вспоминаются проблемы с которыми столкнулись наши войска при покорении Кавказа, позорнейший разгром двух советских армий под Варшавой осенью 1920 года…. Становятся более понятными и объяснимыми те проблемы, с которыми столкнулись наши войска в Афганистане, и тем более – в Чечне… Эта извечная проблема войны не просто с армией, а с народом, болезненно,  отчаянно и часто безнадежно, отстаивающим свою независимость…
В то время, как под Варшавой с обеих сторон  разворачивались бои регулярных войск, на Волыни и в Подолии  разгоралась  партизанская война. Кавалерийская группа генерала Дверницкого, базируясь на крепость Замостье, угрожала тыловым коммуникациям русских войск. В начале марта, прибыв во Владимир Волынский, генерал Ридигер привел в боеспособное состояние полки 11-й пехотной дивизии, с которыми ему предстояло действовать, и двинулся с ними к г. Дубно, но не смог удержать Дверницкого от переправы через Буг, и отошел сам через Локачи в Красное, не желая рисковать и намереваясь подтянуть свои войска. Генерал Дверницкий  решительно выступил из Замостья и нацелил свой рейд южнее Владимир-Волынского, но был встречен у местечка Боремля полками генерала Ридигера. Ридигер перевел свои полки через реку Стырь и атаковал Дверницкого. Во встречном бою конница Дверницкого была разгромлена и остатки расстроенных эскадронов отступили к Брест-Литовску и, перейдя реку Стырь, устремились в Подольскую губернию. Местные жители были агрессивно настроены по отношению к польским повстанцам и оказывали посильную помощь правительственным войскам в поиске и преследовании мятежников. Ридигер организовал преследование противника, оттесняя его в болотистые районы реки Сбруч.
15 апреля большая часть поляков была окружена у села Москалевки и у Люлинской корчмы, перешла границу с Австро-Венгрией и была разоружена. В результате разгрома конной группы генерала Дверницкого мятежники потеряли 24 эскадрона отборной кавалерии, большое количество снаряжения и артиллерию. И, самое главное, была пресечена попытка Дверницкого развернуть партизанское повстанческое движение против правительственных войск на Волыни и в Подолии. За грамотные и смелые действия в ходе операции по разгрому конницы генерала Дверницкого подполковник Орловского полка Павел Липранди был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени.
Если  внимательно и беспристрастно  проанализировать   ход событий в охваченной мятежом Польше  то следует признать,   что  это была первая  реальная победа  русских войск, а до этого момента русские войска преследовали сплошь одни поражения. Тем отраднее, что в сражении у Боромеля была разгромлена самая мобильная и одна из самых успешных в Европе – кадровая польская кавалерия. За грамотные и решительные действия против поляков 27 апреля 1831 года генерал-лейтенант Ридигер был пожалован званием генерал-адъютанта. Уничтожив конный корпус Дверницкого, Ридигер направился к Луцку и Владимир-Волынску, чтобы уничтожить образовавшиеся там многочисленные группы повстанцев. Он перешел реку Вепрж вброд и занял позицию у Мончина, чтобы иметь возможность контролировать отряд Хржановского, укрывшегося в крепости Замостье. Основной задачей генерал-адъютанта Ридигера являлась борьба с повстанцами и недопущение разрастания и объединения повстанческих группировок на обширной и трудно проходимой территории Волыни и Подолии.
А теперь, представьте себе целый край, покрытый дремучими лесами и непроходимыми болотами, имеющий слаборазвитую систему дорог, с большим количеством местечек, городков, замков, фольварков и селений, со смешенным польским, украинским и еврейским населением. Все населенные места, в том числе и города, имели владетельных хозяев, – польских аристократов. В большинстве своем польские дворяне имели солидный боевой опыт, участвуя в боях в составе Польского корпуса армии Наполеона; многие из них продолжили затем службу в составе Польского и Литовского корпусов, расквартированных в царстве Польском и в западных губерниях Российской империи. Сразу же после начала мятежа в Варшаве большое число польских дворян-помещиков вооружили свою дворню  и во главе этих импровизированных отрядов находились в полной готовности, либо, в зависимости от обстоятельств, принимали участие в повстанческой деятельности. Отдельные польские магнаты вооружили и привели в стан восставших целые дружины «косаньеоров». Мелкие мелкие польские шляхтичи, в центральной России их бы называли, «однодворцы», составили мобильные, хорошо вооруженные конные отряды, активная деятельность которых создавала серьезную угрозу тыловым коммуникациям наших войск, не говоря уже о крупных повстанческих соединениях, возглавляемых опытными офицерами-фронтовиками… Хорошо уже то, что деятельность таких повстанческих групп обычно не выходила за пределы волости или уезда.
Осталось много воспоминаний участников тех событий, как офицеров русской армии, так и бывших повстанцев. Рафаил Липранди, со слов отца, приводит характерный пример, когда штаб 9-й пехотной дивизии квартировал в фольварке графа Смульского, отставного полковника армии Наполеона. Приветливый, хлебосольный хозяин  не  скрывал  того очевидного факта, что его старший сын, штабс-ротмистр ушел вместе с Дверницким в Австрию, а два младших сына – студенты, находятся в мятежной Варшаве. За столом сидели две дочери полковника, женихи которых были среди повстанцев. Большая половина  дворовых людей, со слов хозяина, «разбежалась по лесам, испугавшись русских солдат». Следом за нашими полками, в поисках скрывающихся мятежников, следовали эскадроны жандармерии, но законы офицерской чести не позволяли строевым офицерам злоупотреблять гостеприимством хозяина усадьбы. Со слов очевидцев, такая обстановка наблюдалась на всей территории края, и отголоски этих событий еще долго будоражили Польшу. О чем здесь говорить, если даже в 1845 году, великосветская красавица Софья Потоцкая, в число безнадежных поклонников которой, в свое время, входили Пушкин и Вяземский, Паскевич и Горчаков, продолжая числиться супругой генерала Павла Киселева, могла себе позволить дерзко ходатайствовать перед императором Николаем Павловичем об освобождении своего брата Мечислава Потоцкого, арестованного и сосланного за активное участие в деятельности польских повстанцев. Не все было так просто, как зачастую пытались представить польские события проправительственные источники информации.
В задачу генерала Ридигера входило, «используя все доступные средства, удерживать от мятежа Люблинскую губернию и пространство между реками Вислой, Бугом, Вепржем и Замостьем». Насколько задача эта была важна можно судить уже из того, что, сосредотачивая основные воинские силы мятежников под Варшавой, генерал Скржинецкий отдал приказ о немедленном окружении и уничтожении корпуса Ридигера.
Генерал Ридигер, усматривая угрожавшую ему опасность, форсировал вброд реку Вепрж у местечка Лисобок и атаковал польский отряд генерала Янковского, находившийся у Будиска. В ходе упорного боя, понеся значительные потери, Янковский отступил, оставив артиллерию и обоз. В числе пленных был захвачен адъютант Скриженецкого – ротмистр князь Сангушко. Воспользовавшись рейдом русских полков против Янковского, из Замостья, для борьбы на наших тыловых коммуникациях вышли драгуны Хржановского. Узнав о поражении Янковского, Хржановский начал отход к Пулавам и переправился через Вислу. Оставив мобильные гарнизоны в Подолии, Ридигер, преследуя Хржановского, с основными силами корпуса направился в сторону Вислы. Пока русские саперы устраивали мост через Вислу в районе Юзефова, на перехват частей корпуса устремились польские корпуса генералов Скржинецкого и Ромарино. В создавшейся ситуации  Ридигер отказался от переправы и совершил переход к Коцку для соединения с войсками генерала Головина, для последующих совместных действий против мятежников. Ромарино, узнав об этом, отвел свои войска к Праге. Войска Ридигера заняли наблюдательную позицию у Маркушева, с целью контролировать постройку моста и отражать возможные попытки мятежников со стороны Праги. Сооружение этого моста было замечательно уже тем, что оно было выполнено на быстрой реке, при ширине ста восьмидесяти сажен, без привлечения саперной техники и понтонеров, с использованием подручных средств. 20 июля 1831 года, несмотря на противодействие поляков, войска генерала Ридигера перешли по мосту на левый берег Вислы и нанесли поражения полякам, защищавшим южные подступы к Варшаве. Своими активными действиями Ридигер блокировал южные подступы к польской столице, прервав сообщения с Краковом, являвшимся на тот момент основным источником поступления вооружения и снаряжения восставшим. После этого Ридигер спустил мост по реке от Юзефова к Казимиржу для восстановления прямого сообщения с Люблинским воеводством.
В то время как генерал Ридигер обеспечивал тыл основной группировки русских войск, разгромив корпус генерала Дверницкого, нанеся значительный урон генералу  Янковскому, успешно противодействуя генералам Скржинецкому и Раморино; основная группировка русских войск под командованием Дибича действовала не столь успешно. Только к концу апреля, с большим трудом, Дибичу удалось организовать охрану коммуникаций и обеспечить удовлетворительное обеспечение войск, прежде всего продовольствием. Император был крайне недоволен ходом боевых действий против мятежников, и активно вмешивался в руководство армейской группой. 9 мая отряд генерала Хршановского, направленный в поддержку Дверницкому, был близ Любартова атакован генералом Крейцем, но успел отойти на Замостье. В это же время Дибич получил информацию о намерении генерала Скржинецкого атаковать левый фланг русских войск с выходом на Кельце. Для упреждения маневра противника Дибич во главе усиленного корпуса двинулся навстречу полякам и оттеснил их до Янова и дальше к самой Праге. Во время 4-недельного пребывания русских войск у Кельца под влиянием скверных гигиенических условий в русских полках быстро распространилась холера, резко снижая боеспособность войск.
Генерал Скржинецкий предпринял отчаянную и вместе с тем продуманную операцию по атаке лагеря российской гвардии. Наши гвардейские дивизии были расположены между Бугом и Наревом, в деревнях вокруг Остроленки. Силы гвардии составляли более 27 тысяч человек. В расчет Скржинецкого входило не допустить соединение войск гвардии с группировкой войск Дибича. Выслав в район Сельдце в режиме заслона войскам Дибича дивизию в 8 тысяч человек, сам Скржинецкий с 40 тысячами решительно двинулся против гвардии. При появлении авангарда польских войск, Великий князь Михаил Павлович и генерал Бистром, возглавлявшие войска гвардии, отдали приказ о спешном отступлении. Накануне рейда Скржинецкого, для создания сумятицы в тылу русских войск, в интервал между войсками Дибича и войсками гвардии, была послана конная группа генерала Хлаповского с задачей активизации борьбы литовских повстанцев. Немедленно атаковать гвардейскую группировку Скржинецкий не решился, а счел целесообразным сначала овладеть Остроленкой, занятой отрядом генерала Сакена, чтобы обеспечить себе возможные пути отступления. 18 мая к Остроленке была направлена польская дивизия, но Сакен успел спешно отойти на Ломжу. Преследуя войска генерала Сакена, повстанческая дивизия Гелгуда, продвигаясь к Мясткову, очутилась в тылу войск гвардии. В это же время генерал Лубенский занял Нур  и вынудил великого князя Михаила отойти на Белосток и закрепиться у деревни Жолтки, прикрывшись Наревом. Попытки поляков форсировать Нарев успеха не имели. Между тем, Дибич долго не верил столь успешному наступлению поляков против войск гвардии, и убедился в точности донесений, лишь получив очередное известие о занятии Нура сильным польским отрядом. Войска Дибича спешным маршем были направлены в сторону Остроленки. Отряд русских войск вытеснил из Нура войска генерала Лубенского и преследовал их до Замброва, где поляки соединились со своими главными силами. Скржинецкий, узнав о приближении войск Дибича, стал поспешно отступать, преследуемый русской кавалерией. 26 мая последовало сражение под Остроленкой; польская армия, имевшая 40 000 против 70 000 русских, потерпела жестокое поражение.
С остатками разгромленных войск генерал Скржинецкий поспешно отступил к Варшаве, а дивизия Гелгуда, преследуемая осмелевшими гвардейцами, отступила с боями в Литву для поддержки тамошних повстанцев.
В начале июня наша армия располагалась между Пултуском, Голымином и Маковом. На соединение к ней шел корпус генерала Крейца и войска ранее контролировавшие Брестское шоссе. Генерал Ридигер, оставив часть войск своего корпуса в распоряжении генерала Дибича, с полками конных егерей устремился в район Люблина, как и раньше, обеспечивать тылы русской группировки… В июне подвижная группа генерала Ридигера начала преследование в районе Кунавских лесов крупного польского отряда под командованием Ружицкого. Настигнув и разбив его аръергард, он нанес окончательное поражение всему отряду у местечка Липск. К этому сроку Ридигером было получено известие о заключении главнокомандующим князем Паскевичем перемирия с мятежниками в Варшаве, вследствие чего он прекратил активные военные действия. Между тем, один из командиров отрядов мятежников, ранее входивших в корпус Раморино, не признал условий перемирия и, продолжая военные действия, пошел на прорыв в сторону Люблинского воеводства с намерением перебраться на правый берег Вислы. Ридигер выступил из Родома против Ромарино и у местечка Ополье загнал его в пределы Галиции, а затем направил свой рейд на соединение генерала Ружицкого, также не сложившего оружия. 10 августа у местечка Лагово повстанцы Ружицкого были настигнуты Ридигером и разгромлены. Последние разрозненные группы этого отряда были уничтожены в районе Кракова. В конечном итоге, полки Ридигера вошли в Краков, окончательно завершив на этом боевые действия.
Как уже отмечалось, начиная с апреля русские войска несли большие потери от эпидемии холеры. Потери в отдельных полках достигали 50% боевого состава. Император Николай Павлович, раздраженный задержкой окончательного разгрома польских мятежников, считал основной причиной неудачного ведения кампании, слабое руководство армии генералом Дибичем. Для решения вопроса с командованием на месте, в войска с широчайшими полномочиями прибыл генерал-адъютант граф Алексей Орлов. Фельдмаршалу Дибичу было предложено подать в отставку. В столь решительных действиях императора по отношению к недавнему герою войны с Турцией, прослеживалась интрига графа Паскевича, ненавидящего Дибича. На предложение выйти в отставку, Дибич ответил Орлову: «Я сделаю это завтра». Сказано это было 9 июня, а 11 числа прославленный фельдмаршал скоропостижно скончался от холеры… На место командующего армией в Польше был тут же назначен граф Паскевич.
Подводя промежуточный итог боевых действий частей корпуса генерала Ридигера, остается уточнить, что в составе 9-й дивизии корпуса успешно сражался Елецкий полк под командованием Павла Липранди, в июне утвержденного в командовании полком с присвоением очередного звания - «полковник».
25 июня новый главнокомандующий, граф Паскевич, прибыл к основной группировке войск, силы которой достигали 50 тысяч. В число полков, переданных из корпуса генерала Ридигера, был и Елецкий полк под командованием полковника Павла Липранди. Кроме этих войск, ожидалось прибытие на Брестское шоссе отряда генерала Муравьева в числе 14 тысяч. Поляки к тому времени стянули для обороны Варшавы до 40 тысяч войск и для усиления средств обороны объявили поголовную мобилизацию в ополчение. Руководители восставших не могли навести должного порядка в Варшаве, попытка мобилизации желаемого результата не дала. Кроме поляков на защиту «свободной Польши» собрался весь европейский революционный сброд, люто ненавидящий Россию, но не спешащий подставлять свои умные головы под русские пули…
Готовясь к решительному штурму Варшавы, пунктом переправы через Вислу Паскевич избрал местечко Осек, близ прусской границы. Скржинецкий,   зная о выдвижении войск Паскевича, ограничился выставлением против них небольшого заслона, да и тот вскоре возвратил на исходный рубеж, решившись, основные свои силы бросить на уничтожение отряда генерала Муравьева, стоящего особняком на Брестском шоссе для демонстрации против пражских укреплений. 1 июля началось устройство мостов у Осека, а между 4 и 8 июля совершилась переправа русской армии через Вислу. Между тем, Скржинецкий, не сумев нанести поражение русскому отряду в районе Брестского шоссе, возвратился к Варшаве и, уступая «общественному» мнению, решился выступить всеми наличными силами к Сохачеву и дать там сражение русским войскам. Рекогносцировка, произведенная 3 августа, показала, что русская армия находится уже у Ловича. Опасаясь маневра Паскевича на Варшаву через Болимов, Скржинецкий 4 августа направился к этому пункту и занял Неборов. 5 августа поляки были оттеснены за реку Равку. На этих позициях обе армии находились до середины августа. За это время Скржиневский был смещен с должности, и на его место временно назначен генерал Дембинский, сразу отведший свои войска к Варшаве.
Известия о поражениях армии вызвали волнения среди населения Варшавы. Первый мятеж возник еще 20 июня, при известии о поражении генерала Янковского войсками генерала Ридигера. Под давлением толпы  власти отдали приказ об аресте генерала Янковского, его зятя генерала Бутковского, еще нескольких генералов и полковников, заподозренных в измене. Среди арестованных оказались и совершенно случайные люди: камергер Феншау, заподозренный в шпионаже, жена русского генерала Базунова и пр. Арестованные были помещены в подвал королевского замка. При известии о переходе русских войск через Вислу, волнения в Варшаве вспыхнули вновь. Генерал Скржинецкий подал в отставку, Варшава осталась без военного руководства и была охвачена мятежом. 15 августа разъяренная толпа ворвалась в подвалы Замка и растерзала содержащихся там арестантов, включая и генеральшу Базунову. Затем началось избиение арестантов по остальным тюрьмам. Всего было убито 33 человека. На следующий день генерал Круковецкий, по праву коменданта крепости, рассеял мятежную толпу с помощью войск, закрыл заседания Патриотического общества и назначил следствие над виновниками беспорядков. Правительство подало в отставку. Сейм назначил главнокомандующим генерала Дембинского, но затем и он был обвинен в присвоении себе диктаторских полномочий и сменен генералом Круковецким. Круковецкий, по вступлении в должность, тут же приказал повесить основных виновников беспорядков.

0

18

ОСАДА ВАРШАВЫ РУССКИМИ ВОЙСКАМИ

19 августа началось обложение Варшавы русскими войсками. Со стороны городка Воля против городских укреплений были размещены основные русские силы; со стороны пражского предместья подступали войска корпуса барона Розена.
В Варшаве не прекращалась правительственная чехарда – генерал Дембинский был заменен Малаховским. Главари повстанцев собрали военный совет, на котором Круковецкий предложил дать бой русским войскам перед Волей, используя все наличные силы; генерал Уминский предложил ограничиться защитой города и крепости; генерал Дембинский предложил прорываться в Литву. В конечном итоге, было принято предложение Уминского. Между тем, мобильный конный отряд Лубенского, в количестве 3000 сабель, был послан в Плоцкое воеводство, для сбора запасов и создания угрозы мостам у Осека, а корпус Ромарино в 20 000 сабель – на левый берег Вислы против корпуса Розена.
С нашей стороны генерал Ридигер, находящийся в Люблинском воеводстве, еще 6-7 августа  переправился с отрядом в 12,5 тысяч сабель при 42 конных орудиях через Верхнюю Вислу и для подкрепления главных сил 30 августа направил к Надаржину 10-ю пехотную дивизию. При присоединении ее к основной войсковой группировке русские силы возросли до 86 тысяч. На этот момент на защите Варшавы оставались до 35 тысяч польских войск, не считая ополчения. 31 августа генерал Раморино решительными действиями оттеснил войска корпуса Розена к Бресту, но, после двукратного приказания не удаляться от Варшавы, отошел к Мендзыржику, а Розен, следуя за ним, занял Белу.
С запада Варшава была защищена двумя линиями укреплений. Первая представляла собой ряд редутов в 600 метрах от городского рва, тянувшихся от укрепленного предместья Чисте до деревни Мокотов. Вторая линия, в километре от первой – опиралась на форт «Воля» и укрепленную деревню Раковец. Первую линию защищал генерал Генрих Дембинский, вторую – Юзеф Беем.  С последним нам еще предстоит встретиться в 1849 году в Валахии. Генерал граф Ян Круковецкий, реально оценивая ситуацию, вступил в переговоры с Паскевичем. Паскевич предложил некоторые гарантии и амнистию, которая не распространялась, однако, на поляков «восьми воеводств». Со своей стороны, Круковаецкий выставлял требование возвращения Литвы и Руси, заявив, что поляки «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые отделяли их от России».
На момент начала штурма в распоряжении Круковецкого было 50 000 человек, из них 15 000 национальных гвардейцев. Паскевич имел 78 000 при 400 орудиях.
На рассвете 6 сентября, после ожесточенного артиллерийского обстрела, русская пехота пошла на приступ редутов первой линии. Во время жесточайшей штыковой атаки из строя выбыло значительное число офицеров, в их числе был и командир сводной дивизии, в которую входил Елецкий полк, генерал Гейсмар. В этой ситуации, полковник Павел Липранди возглавил атаку четырех полков, посланных командующим на выручку колонны генерала Сулимы, атаковавшей укрепление № 54. Речь идет о штурме укреплений форта «Воля», сопротивлявшегося дольше всех в первой линии укреплений. Командир форта, генерал Совинский, на предложение сдаться, ответил парламентеру: «Одно из ваших ядер оторвало мне ногу под Бородиным, и теперь я не могу сделать ни шугу назад». Так это было или иначе, но при очередной атаке отважный генерал был убит. Капитан Высоцкий, один из руководителей осеннего, 1830 года, путча, был тяжело ранен и попал в плен. При очередной, решительной атаке, полковник Липранди, со знаменем в руках, во главе Елецкого полка, первым взошел на вал укрепления и захватил и удержал его. Генералы Дембинский и Круковецкий лично возглавили контратаку, пытаясь вернуть укрепления первой оборонительной линии, но были отбиты.
После захвата первой линии укреплений  Паскевич перешел со своим штабом в форт «Воля»  и на протяжении всей ночи бомбардировал укрепления второй линии польской обороны. В 3 часа ночи в форт «Воля» прибыл в качестве парламентера от Круковецкого  генерал Прондзинский. В письме Круковецкого содержалось изъявление покорности «законному государю». Но когда Паскевич потребовал безусловного выполнения условий капитуляции, то Пронзинский заявил, что эти условия слишком унизительны и он не имеет на то полномочий от Сейма. Во время,  отведенное для перемирия, в Варшаве собрался сейм, который, однако, обрушился на Круковецкого и министров с обвинением в измене. По истечении сроков перемирия, в половине второго, Паскевич отдал приказ о возобновлении бомбардировки. Русские полки, собранные в три штурмовые колонны пошли на приступ укреплений второй линии обороны. Поляки предпринимают отчаянную контатаку, которая была отбита картечными залпами русской артиллерии.
В ходе штурма польских укреплений второй оборонительной линии  полковник Павел Липранди повторил свой подвиг. По первоначальному замыслу, полковая колонна Елецкого полка должна была действовать против укрепления № 21, но в начале атаки генерал Крейц, заметив, что укрепление № 21 неприятель оставляет, перенацелил колонну Липранди на поддержку колонны генерала Сулимы, атаковавшей укрепление № 22. Атакуя укрепление, как и накануне при штурме укрепления № 54, Павел Петрович во главе Елецкого полка, со знаменем полка в руках, был одним из первых на вражеском бруствере. Об ожесточении схватки и интенсивности огня с обеих сторон говорят понесенные потери. При штурме второй линии укреплений Паскевич получил ранение в руку. После взятия означенного укрепления, обе колонны стали продвигаться к городскому валу, в пространстве между Вольской и Иерусалимской заставами, штыками прокладывая себе путь среди множества баррикад  и отражая многочисленные контратаки. К 10 часам вечера городской вал на всем своем протяжении был взят и,  дальнейшее наступление приостановлено. После этого вновь в штаб Паскевича прибыл Прондзинский с письмом Круковецкого, заявившего, что получил полномочия на подписание капитуляции. Паскевич послал в Варшаву своего адъютанта Берга, который наконец и принял капитуляцию у Круковского. Однако сейм не утвердил ее, предложив другие условия. Круковецкий, в знак протеста, вышел из состава правительства и, воспользовавшись временным перемирием, и тем, что капитуляция не была утверждена, вывел за Вислу тридцатидвухтысячную армию, сказав напоследок депутатам сейма: «спасайте Варшаву – мое дело спасти армию». На рассвете следующего дня Варшава безоговорочно капитулировала.
Остатки армии Круковецкого отступили к Плоцку. Узнав, что польская армия отвергла капитуляцию, Паскевич выслал для переговоров в Модлин Берга  с тем, чтобы дать время Розену и Ридигеру завершить разгром Раморино и Рожнецкого. Раморино, вопреки приказанию Малаховского, присоединился к главной польской армии и ушел с ней за Верхнюю Вислу, но войсками Ридигера был оттеснен в Галицию и интернирован австрийцами. Рожнецкий отступил под защиту вольного города Кракова. Остатки основной польской армии в количестве 20 000 человек под начальством генерала Рыбинского в начале октября перешли границу Пруссии и там были разоружены. Оставались только гарнизоны Модлина и Замостья, всего около 10 тысяч человек. Модлин капитулировал 8 октября, Замостье – 21 октября.
После капитуляции Варшавы  Елецкий полк в числе других полков 9-й дивизии был передан под начало генерала Ридигера и отличился при блокаде Модлина и Замостья, закончив боевые действия 28 октября на границе с Пруссией.
При введении почетных надписей на головных уборах солдаты 33-го Елецкого пехотного полка получат первую надпись: «За Варшаву 25 и 26 августа 1831 года». А значительно позже к ней прибавятся: «За Севастополь 1854-1855» и «За взятие турецких редутов под Шипкой 27 и 28 декабря 1877 года».
При оценке подвига командира Елецкого полка  георгиевская дума  своим постановлением использовала исключительное право, наградив его не 4-й, а сразу 3-й степенью ордена Святого Георгия за № 453. Обратите внимание на порядковый номер. Статут и прочих орденов Российской империи предусматривал награждение в исключительных случаях  через степень. Так, за десант в Неаполь  и освобождение города от французов в 1799 году, капитан лейтенант Белли  был представлен адмиралом Ушаковым к награждению орденом Георгия 4-й степени. На представлении к награждению  император Павел Петрович написал: «Белли хотел удивить меня, так я удивлю его»  и повелел наградить капитан-лейтенанта генеральским по статуту орденом Святой Анны 1-й степени» – высшей степенью утвержденного Павлом и самого любимого им ордена. Среди высшего генералитета русской армии были исключительные случаи награждения орденом Святого Георгия через степень. В нашем же случае к награждению орденом представлялся обычный армейский командир полка, значит подвиг его, действительно был выдающийся.
Кстати, после героического боя «Варяга» и «Корейца» с японской эскадрой, император Николай II, заслуженно, но весьма щедро наградил орденом Святого Георгия 4-й степени всех офицеров героического крейсера, начиная с командира, хотя коллективные награждения не предусматривались статутом  этого ордена. Так, впоследствии, весьма уважаемый и, несомненно заслуженный, командир «Варяга» контр-адмирал Руднев, сетовал на то, что в известном бою он командовал не одним крейсером а соединением кораблей и, в этой связи, его следовало наградить «через степень», т.е. он претендовал на награждение Орденом Святого Георгия 3-й степени. Но одно дело чего-то желать, а совсем другое – заслужить столь высокую боевую награду…
Дотошного читателя, немного знакомого с военной историей и униформологией, поначалу многое должно было насторожить в портретах генерал-лейтенанта Павла Липранди. А именно, в орденской колодке на груди просматриваются только медали, а орден Святого Владимира 4-й степени прикреплен с левой стороны. Орден Святого Георгия 4-й степени, полученный за 25 лет выслуги в офицерских чинах,  демонстративно не включен в орденскую колодку на груди, а вставлен лентой в петлицу с правой стороны мундира. Оба эти, достаточно распространенные в армии приема обращают наше внимание на исключительный факт награждения орденом Святого Георгия 3-й степени.

0

19

КОМАНДОВАНИЕ ПОЛКАМИ В МИРНОЕ ВРЕМЯ

Во все времена существования регулярного флота и армии  основным критерием при выдвижении офицера на высшие командные должности, считался стаж командования полком для общевоинских начальников и кораблем – для морских офицеров. Американцы по сей день своих перспективных офицеров стараются «обкатать» и на самостоятельных должностях в авиации, морской пехоте и на штабных должностях. Ну, на то они и американцы…
Павел Петрович Липранди прокомандовал полками семнадцать лет, с 1831 по 1848 год. Для любой эпохи – это срок исключительно большой. Служба в мирный период Павла Петровича очень хорошо отражена в воспоминаниях его сына, Рафаила Павловича, поэтому, я без особых комментариев их продублирую.
«Елецкий полк перешел к мирной обстановке и тут-то Павел Петрович приступил к проявлению на деле тех начал по улучшению солдатского быта, которые он разрабатывал совместно с генералом Сабанеевым. В первый же год командования полком Павел Петрович был поражен, что для всякого вида довольствия солдата отпускается денег не мало, как все утверждали, а скорее более, чем нужно; он тогда же с цифрами в руках мог доказать, что около 50 тысяч в год, не достигая солдата, где-то и у кого-то остаются. Чрез два года Елецкий полк по своему внешнему щегольскому виду, строевому образованию, хозяйственному благоустройству, отсутствию бежавших и главное, по малому проценту больных и умерших, составляющему половину сравнительно с другими полками, настолько выделился, что Павел Петрович, за примерное состояние полка, был назначен в январе 1833 года флигель-адъютантом».
Мы уже вели речь о том, что в 1816 году, еще в бытность адъютантом при Федоре Ивановиче Талызине, Павел Петрович начал учить грамоте его пятилетнюю дочь Марию; уроки продолжались несколько лет и Федор Иванович постоянно шутил, говоря, что Павел Петрович так усердствует потому, что подготавливает себе невесту. Так и случилось: в 1833 году Павел Петрович женился на своей бывшей ученице, Марии Федоровне Талызиной. Рафаил Павлович напрасно не уточнил, что в этот период его будущий дед и, соответственно, тесть Павла Петровича, генерал Федор Иванович Талызин с 1828 года по обвинению в неправильном расходовании казенных сумм был отставлен от службы «без мундира, с запрещением впредь служить»; и только в 1839 году во время смотра войск на Бородинском поле был прощен императором Николаем Павловичем, и ему была дана отставка «с мундиром и пенсионом в 3000 рублей в год». Факт женитьбы на дочери, отставленного с таким обвинением генерала, для офицера, делающего блестящую карьеру и имеющему безупречную репутацию, во многом характеризует душевные и человеческие качества Павла Петровича. По утверждению Рафаила Липранди в 1835 году, за выдающееся состояние Елецкого полка, Павлу Петровичу из государственных имуществ Царства Польского было пожаловано майоратное имение Радзеховице. Приведенный факт требует некоторых уточнений.
Практически, во всем мире, за исключением России, восстание поляков было встречено с большим сочувствием. Французский поэт Казимир Делавинь откликнулся на события в Польше стихотворением «Варшавянка», которое было немедленно переведено на польский, положено на музыку и стало одним из самых известных польских патриотических гимнов. В России большая часть общества было настроено против поляков, но нашлись и их защитники. Так, поэт, ближайший лицейский товарищ Пушкина, издатель альманахов «Северные цветы», «Подснежник» и «Литературной газеты» барон Антон Дельвиг, не только высказывал свое негативное мнение по действиям правительства, но и опубликовал в «Литературной газете» стихотворение французского поэта Делявиня, посвященное событиям Июльской революции во Франции, при том очевидном факте, что именно эти события инициировали польское восстание. И Дельвиг был не одинок в своих протестных акциях… Мы уже вели речь о позиции по этой проблеме светской красавицы, графини Киселевой-Потоцкой и пр. Итак, с мнением барона А. Дельвига мы уже ознакомились. И в то же время нам знакомы стихи А. Пушкина, посвященные польским событиям.
Подавление польского восстания поэт приветствует в своих стихах, написанных летом 1831 года. В стихотворении «Перед гробницею святой…» поэт восхваляет Кутузова и выражает уверенность в том, что, будь он жив, то немедленно подавил бы восстание. Стихотворение «Клеветникам России» было написано 26 августа, т.е. уже после взятия мятежной Варшавы. Поводом к его написанию послужили выступления депутатов Французской палаты, требовавших оказать помощь польскому народу в его борьбе с русской тиранией. Поэт утверждает, что польская проблема – это дело «семейное», и другие державы не вправе навязывать здесь свое мнение, тем более – грозить силой. «Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря, мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы не был, впрочем, наш образ мыслей» (А. Пушкин. ПСС в 16 томах. т. 14. Переписка, 1828-1831).
Вяземский, придерживавшейся в те годы исключительно либеральных позиций, был в ужасе от «Клеветникам России». В то же время П. Чаадаев восхищался этим стихотворением. В письме Пушкину от 18 сентября 1831 года он пишет: «Вот вы, наконец, национальный поэт; вы, наконец, нашли ваше призвание. Я не могу передать вам удовлетворение, которое вы дали мне испытать. Мне хочется сказать вам: вот, наконец, явился Дант»…
В стихотворении «Бородинская годовщина», написанном 5 сентября, Пушкин напоминает «народным витиям», т.е. французским депутатам-демократам, требовавшим выступления в поддержку Польши, а также участникам русско-польских боевых действий о традициях русских воинов, не жаждущих крови побежденных:
В боренье падший невредим;
Врагов мы в прахе не топтали
Мы не напомним ныне им
Того, что старые скрижали
Хранят в преданиях немых;
Мы не сожжем Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца.
При всем, при этом, Пушкин выражает полное удовлетворение наказанием Польши:
Уж Польша вас не поведет –
Через ее шагните кости!
Мои оппоненты могли бы в противовес этим замечательным стихам Пушкина-патриота России противопоставить стихи на эту же тематику Адама Мицкевича, или того же Делавиня, но мне ближе по разуму и духу гражданский пафос стихов А. Пушкина… Тем более, что Пушкин был близко знаком с Павлом Липранди и, наверняка,  именно эти строки вселяли в него уверенность в правоте и значимости его бранного подвига на валах мятежной Варшавы.
Небезынтересно вспомнить, сколько дебатов вызвали публикации известных пушкинистов: М. Нечкиной, Р. Иезуитовой, Л. Черейского с обсуждением и осуждением «участия генерал-лейтенанта П.С. Пущина в подавлении польского восстания… И это притом, что Павел Пущин в марте 1822 года был отправлен в отставку после ареста майора Владимира Раевского, и более на службу не возвращался. В боевых действиях против польских мятежников участвовал двоюродный брат Павла Сергеевича Пущина – Иван Николаевич, который в декабре 1830 года был назначен командиром бригады 5-й пехотной дивизии и во главе этой бригады отличился в боях, «за что был пожалован майоратом в Царстве Польском». Попутно восстановив, ошибочно запятнанное, «светлое имя» активнейшего масона и злостного заговорщика, Павла Пущина, все же, вернемся к его сослуживцу по Кишиневу, Павлу Петровичу Липранди. Итак, в числе 138 военачальников, пожалованных «за особые заслуги в подавлении польского мятежа майоратами и крупными денежными суммами», значится имя командира Елецкого пехотного полка, полковника Липранди Павла Петровича. Я считаю, что у Рафаила Павловича не было оснований замалчивать этот, наверняка ему известный  факт. Польские мятежники, восставшие против законной, государственной власти, пролившие кровь невинных жертв, в том числе русского населения Варшавы, понесли заслуженную кару. Поднимая свой меч против Руси в течение 300 лет, сформировали для захватчика Наполеона целый конный корпус, дошедший с боями до Москвы, не понеся за это никакого наказания.. Имея свой Сейм и армию, льготы и привилегии, каких не имели жители России еще в течение ближайших 35 лет, возжелали еще европейских свобод и восстановления своей государственности в границах Речи Посполитой… Воевали поляки отчаянно, они были достойными противниками. А проиграли они борьбу из-за своей извечной смуты и неразберихи. И то, что земельные владения польской знати, с оружием в руках воевавшей с русской армией, полегшей в боях и ушедшей с боями за рубеж, переданы их победителям, русским военачальникам – в этом тоже был определенный смысл. Шляхта требовала рыцарских прав и полномочий – она их и получила, как побежденная и наказанная сторона…
В 1835 году Павел Петрович присутствовал в Пруссии на больших маневрах. Прусский король пожаловал ему орден Красного орла, осыпанный бриллиантами, причем, лично вручая орден, сказал Павлу Петровичу: «Вы ваше имя начертали штыками на валах Варшавы». Прусский король в качестве наблюдателя присутствовал в ставке Паскевича при штурме фортов Варшавы и, будучи профессиональным военным, мог по достоинству оценить подвиг Павла Липранди. А его оценка дорогого стоила.
В марте 1839 года Павел Петрович произведен в генерал-майоры и назначен командиром Гренадерского, короля Фридриха-Вильгельма Третьего, полка, в составе гвардейского корпуса, а в 1842 году назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка.
В апреле 1843 года Павла Петровича постигло большое несчастье: скончалась его жена. В том же году Павел Петрович был назначен генералом свиты Его Величества с оставлением командиром полка. Во время кончины жены Павлу Петровичу было 47 лет и лишь миновал траур, как началось сватовство с той или иной девушкой высшего петербургского круга. Не мало озабочивались этим и некоторые высокопоставленные особы. Главным мотивом выставлялись оставшиеся сироты. Но Павел Петрович в течение дальнейшей жизни свято оберегал воспоминание о своей горячо любимой жене и с твердостью отвергал все эти искательства, направленные к выдающемуся жениху, любимцу государя. Независимо от не угасавшей любви к столь рано умершей жене, Павел Петрович по себе знал, что значит для детей мачеха.
В 1844 году, в день полкового праздника, Павел Петрович был награжден орденом Станислава 1-й степени за примерную службу, отличное состояние полка и особенную заботливость по устройству и улучшению солдатского быта. Орден этот лично возложил на Павла Петровича Наследник Цесаревич при сборе целого полка. Вскоре после такого чествования  Павлу Петровичу было суждено испытать неожиданный удар судьбы.
В декабре Наследник Цесаревич произвел Семеновскому полку подробный инспекторский смотр. При проверке книг и денег, все деньги в ящике оказались налицо. Вдруг, в 6 часов вечера, того же дня, приходит к Павлу Петровичу полковой казначей штабс-капитан N и объявляет, что в ящике недостает 30 000 рублей серебром. На вопрос Павла Петровича, где же они, казначей ответил: «Вы их взяли». А на вопрос Павла Петровича: «Как же вы могли мне их выдать», N ответил: «Я их вам дал на честное слово». «Хорошо», сказал Павел Петрович, «деньги будут мною пополнены, но вы завтра же подавайте в отставку». Затем Павел Петрович зашел к нам в детскую и сказал: «дети, вы мною разорены», заплакал и вышел. Немедленно были запряжены сани, и Павел Петрович отправился по всем знакомым, занимая у каждого, что можно было занять. В 12 часов ночи он вернулся и принес 30 000 рублей серебром. На другой день N подал в отставку и в должность вступил вновь избранный казначей штабс-капитан Клауди. Когда в присутствии Павла Петровича, нового казначея и дежурного по полку стали проверять деньги, то оказалось, что пачки были только обернуты сторублевыми билетами, а внутри была нарезанная чайная бумага. По поверке не доставало 30 000 рублей. Павел Петрович немедленно их пополнил привезенными накануне деньгами и взял слово с Клауди и дежурного по полку капитана Чихачева, что происшествие это не будет оглашено. Прошло две недели и штабс-капитан N был уволен со службы, по домашним обстоятельствам, с производством в капитаны.
Через пять дней после отставки казначея совершенно неожиданно приехал к Павлу Петровичу Великий Князь Михаил Павлович, войдя в кабинет плотно закрыл дверь и приказал Павлу Петровичу рассказать, как было дело с N. Павел Петрович ответил, что N вышел в отставку для раздела имения и больше дела никакого не было. Тогда Великий Князь приказал Павлу Петровичу рассказать ему всю правду, не как Великому Князю и начальнику, а как частному лицу, Михаилу Павловичу, и что это останется между ними. Павел Петрович рассказал, как было дело и что он поступил так, чтобы не запятнать славного Семеновского полка и не компрометировать Наследника Цесаревича, который при проверке считал только пачки, но их не разворачивал.
Не прошло и двух дней после этой беседы, Павел Петрович был потребован к Государю. Входя в его кабинет, Павел Петрович заметил, что в противоположной стороне приоткрыта дверь. Государь тоже потребовал, чтобы Павел Петрович рассказал все дело с N. Когда же Павел Петрович опять сказал, что никакого дела не было, Государь вызвал из другой комнаты, в которую была открыта дверь, Великого Князя Михаила Павловича и сказал: «Кто же из вас говорит правду?».
Припертый, так сказать к стене, Павел Петрович подробно рассказал всю историю. Внимательно выслушав всю исповедь, Государь обнял Павла Петровича и сказал: «Я поступил бы так же». На другой день фельдъегерь привез от Государя Императора толстый пакет. В пакете было 30 000 и записка: «Никому не говори». Вскоре N был разыскан и вместо суда, по повелению Государя был заточен в Петропавловскую крепость. Повелевалось содержать его там до тех пор, пока он не скажет, куда девал похищенные деньги. Через три года N заявил, что 30 000 он, в течение 1844 года проиграл в карты, но кому, отказался сообщить. Его продержали в крепости еще год и выпустили на свободу.
В 40-х годах не было ни положения о ротном хозяйстве, ни правил о порядке увольнения нижних чинов на вольные работы. Увольнение нижних чинов на, так называемые, заработки, предоставлено было исключительно усмотрению начальников частей. Люди увольнялись на заработки совершенно произвольно в течение всего года для увеличения средств части. За их разнообразный труд им ничего не выдавалось на руки. Не имели они во время заработков и настоящего нравственного отдыха, потому что, по возвращении с заработков, их ожидали ужасы строевой выправки. Начальство после вольных работ усиленно принималось наверстывать строевые недочеты и от приемов, по тогдашней выправке, можно сказать, чисто хирургических, многие совершенно надрывались. Во все время командования Павлом Петровичем Семеновским полком ни разу ни один человек не был послан на заработки. В то же время Павлом Петровичем были выработаны инструкции ротному командиру по довольствию роты, которую, по примеру Семеновского полка, Высочайше было повелено принять к непременному руководству во всех войсках гвардии. Что полки гвардии, по размерам всех видов отпусков довольствия, имели значительный избыток и не нуждались в искусственном увеличении доходов посредством заработков, лучшим доказательством служит то, что Павел Петрович, видя, что полк пьет воду из Крюкова канала, постоянно загрязненную, воспользовался пребыванием в Петербурге французского инженера-гидравлика Дронсара, устроив на средства полка на берегу канала водонапорную башню для очистки в ней воды посредством фильтрации. Независимо от этого  Павлом Петровичем  также на средства полка  был учрежден приют для дочерей солдат Семеновского полка, которым всегда любовался Государь и Императрица, и который подготовил к дальнейшей честной и трудовой деятельности сотни девушек.
Не подлежит сомнению, что деятельность Павла Петровича в разных направлениях не могла не возбудить вражды всех тех, самолюбие и карман которых сильно затрагивала, а их в то время было много. Беззастенчивость некоторых доходила до того, что они прямо ему говорили: «Эх, Павел Петрович! ну, чего хорошего в ваших делах: и себя не обогатите, и врагов наживете». И действительно, оппозиция была так сильна, что, не смотря на то, что Павел Петрович имел все шансы продолжать службу в гвардии, ему устроили «золотой мост» по дороге из гвардии. В 1848 году он был произведен в генерал-лейтенанты и назначен начальником штаба гренадерского корпуса  с сохранением в списках Семеновского полка и с зачислением по гвардейской пехоте и генеральному штабу.
Подводя итоги 17-летнего командования разными полками, главное, что достойно внимания, это то, что за весь этот долгий период Павел Петрович не арестовал ни одного офицера и не подверг телесному наказанию ни одного нижнего чина. Солдаты, видя постоянную о них сердечную заботу, лезли, что называется из кожи, офицеры же были под обаянием его нравственного влияния и временное холодное обращение Павла Петровича с тем  или другим почиталось ими хуже всякого ареста..  Несмотря на такой исключительный по тем временам способ командования, полки под командованием Павла Петровича признавались всеми выдающимися. Сказанное может служить лучшим подтверждением, что повсеместно царившие в то время чрезмерно суровые способы командования были каким-то необъяснимым предрассудком.
Штаб гренадерского корпуса был в 1848 году расположен в Новгороде и его командиром был генерал-адъютант Набоков. Взгляды командира корпуса на солдата и на службу вообще были совершенно сходны со взглядами Павла Петровича и потому бытность его начальником штаба при Набокове была счастливейшим для него временем. С назначением же вместо Набокова командиром корпуса Н.Н. Муравьева  положение изменилось  и потому Павел Петрович был счастлив, когда в 1849 году фельдмаршал князь Паскевич предложил ему свое ходатайство о назначении его начальником 12-й пехотной дивизии, что и исполнилось 29-го сентября.

0

20

УЧАСТИЕ В ВЕНГЕРСКОЙ КАМПАНИИ 1849 ГОДА

Павел Петрович Липранди относился к категории офицеров российской армии, свято чтящим старые рыцарские традиции, согласно которым – монарх-сюзерен объявляет войну – дворянин-вассал обязан встать под его боевые знамена. Этой традиции свято следовали даже офицеры, по много лет  пребывающие в отставке, и становящиеся в боевой строй только во время войн. Из наиболее известных современников Павла Липранди, относящихся к этой категории, назову лишь двух – полковника Андрея Николаевича Карамзина и полковника Еропкина. Оба они выбраны мною не случайно, особенно Андрей Карамзин. В силу определенных обстоятельств Павел Петрович был, в известной степени, сопричастен к его трагической судьбе, о чем нам еще доведется поговорить.
Что же касается участия Павла Петровича в Венгерской кампании, то, проанализировав ряд документов, я, согласившись с фактом нахождения его на театре боевых действий, должен заметить, что 29 сентября, на момент принятия им дел и обязанностей командира 12-й пехотной дивизии, основные боевые действия были завершены. Так, в скоротечной кампании, одна часть войск, под командованием князя Паскевича, двинулась к Дуксу, а другая, под начальством генерала Ридигера – к Плавницу, чтобы затем соединиться в Эпериеше и действовать общими силами. Ридигер, командуя правой колонной, перешел 3-7 июня Карпатские горы и, оттеснив 9 числа венгров, содействовал занятию Эпериеша 11 июня, а затем двинулся через Кашау к Мишкольуц, составляя авангард главной армии. Один из наших генералов, Засс, вскоре вступил в дело с предводителем венгерских войск Гергеем, который, удерживая свою позицию, делал тщетные усилия, чтобы пробиться на соединение с другой венгерской армией (южной), находящейся под командованием Дембинского. 5 июля Ридигер руководил сражением под Вайценом, после чего, преследуя венгров, переправился через реку Тиссу и, соединяясь с главной армией при деревне Тисса-Фюрст, с 17 по 20 июля двигался к городу Дебречину и руководил атакой и захватом сего города 21 июля. Главнокомандующий поручил графу Ридигеру преследовать армию Гергея  в  направлении к Гросс-Вардейну. Гергей вскоре убедился в невозможности дальнейшего продолжения войны и решил сложить оружие перед Ридигером близ Вилягоша. Это свершилось 1 августа 1849 года. Венгры передали победителям: 34 знамени, 31 штандарт, до 24.000 рублей, всю артиллерию, парки и обозы. Пленено было 3000 венгерских воинов. После этого войска графа Ридигера заняли город Арад. Официальные боевые действия на этом были завершены, поэтому, если даже предположить, что месяц, полтора, Павел Петрович Липранди и был во главе 12-й дивизии, до официального утверждения в командовании, даже это не дает нам право утверждать, что он успел принять участие в боевых действиях с венграми. Видимо, этим и объясняется тот факт, что кроме серебряной медали за участие в Венгерской кампании других наград за этот период Павел Петрович не имел.
После возвращения из Венгерской кампании  12-я пехотная дивизия была расположена гарнизонами в городках Волынской губернии. Начиная с весны 1850 года, весь 4-й пехотный корпус сосредотачивался у города Луцка для лагерного сбора. Типовой корпусной лагерный сбор обыкновенно завершался Высочайшим смотром. В 1851 году 12-я дивизия была переведена в Царство Польское, в город Люблин., но основные мероприятия по подготовке в царскому смотру проводились по-прежнему в районе Луцка. В Люблине в это время губернатором был генерал Албертов, а воинским начальником генерал Гостомилов. Оба эти генерала испытывали на себе сильное влияние местного, немецко-польского общества. Все губернские и городские властные структуры были укомплектованы исключительно поляками. По прибытии в Люблин командиру 12-й дивизии  генерал-лейтенанту Павлу Липранди была предоставлена квартира в доме  рядом с трактиром,   непосредственно под квартирой располагался питейный дом. Если начальнику дивизии, генерал-лейтенанту отводится такая квартира, то несложно представить, какие квартиры отводились его подчиненным офицерам, не говоря уже об офицерах полкового звена. Жалобы на отведенные им квартиры поступали к Павлу Петровичу целыми пачками. Несмотря на настойчивые обращения Павла Петровича и к губернатору, и к местному воинскому начальнику, по должности своей, казалось бы, обязанному ему помочь, все обращения оставались без результатов. Дело доходило и до фельдмаршала Паскевича, но и у него не нашло поддержки. Между тем, после того, как Краков отошел к Австрии, Люблин считался в Польше после Варшавы лучшим городом  и изобиловал превосходными зданиями. В 1851 году 12-я дивизия опять стала лагерем под Луцком для смотра. После Высочайшего смотра  на Царском обеде  Государь обратился к Павлу Петровичу с вопросом: «ну что они поляки?». Павел Петрович ответил Государю: «поляки-то ничего, но в Люблине русские хуже поляков». Государь на это ничего не сказал. Но после обеда приказал графу Алексею Орлову спросить Павла Петровича, что означал его ответ. Тогда Павел Петрович подробно рассказал графу Орлову, как была принята и размещена в Люблине 12-я пехотная дивизия.
На другой же день последовало повеление Государя фельдмаршалу Паскевичу удалить губернатора Албертова, воинскому начальнику объявить Высочайший выговор за непринятие должных мер  и всех чинов дивизии разместить в лучших домах Люблина. Этот, казалось бы, незначительный эпизод характерен для императора Николая Павловича, но для Павла Липранди он имел малоприятные последствия. В 1852 году генерал-адъютант Остен-Сакен оставил командование 4-м пехотным корпусом и, до назначения другого корпусного командира, обязанности командующего корпусом в течение многих месяцев исполнял Павел Петрович. Зимой, в разговоре с фельдмаршалом Паскевичем, государь рекомендовал ему в командиры 4-го корпуса – Павла Петровича, но фельдмаршал не забыл Люблинской истории и доложил Государю, что для командования корпусом генерал Липранди еще слишком молод. В результате этой интриги, Павел Петрович был возвращен для командования 12-й пехотной дивизией, а командиром корпуса был назначен генерал Данненберг, впоследствии разработчик и исполнитель Инкерманского сражения, имевшего столь роковые последствия в ходе Крымской войны.
Обратите внимание, только на сравнительно коротком отрезке времени, в четверть века, Иван Федорович Паскевич, интригует и способствует смещению с должности кавказского наместника, генерала Ермолова, занимая его место; интригует и способствует смещению с должности фельдмаршала Дибича, занимая его место; интригует против генерал-адъютанта Меншикова и способствует замене его на своего ставленника генерал-адъютанта Горчакова в должности командующего армией в Крыму. Не говоря уже о том, что и скоропостижная смерть Дибича, в известной мере на совести «отца-командира» – так, по старой памяти, называл его император Николай Павлович, вспоминая о том времени, когда он в качестве командира гвардейского пока служил в дивизии, которой командовал Иван Паскевич.
Большинство «назначенцев» графа Паскевича исключительно плохо проявили себя на высоких командных должностях. Кстати, во время польской кампании 1830-1831 годов, генерал-адъютант Карл Толь был начальником штаба действующей армии под командованием Ивана Дибича. После его скоропостижной кончины Толь временно исполнял обязанности главнокомандующего русскими войсками в Польше. Прибыв к армии, Паскевич сразу стал отменять все распоряжения Толя и между ними возникли принципиальные разногласия. Однажды в беседе с Толем, фельдмаршал раздраженно заявил: «Граф Дибич всегда был против меня и с ним вся его главная квартира, которая Бог знает, что обо мне писала! Генералы Красовский, Муравьев, Остен-Сакен, как недостойные, должны были оставить Кавказский корпус, а граф Дибич не только принял их к себе в армию и последних двух представил в генерал-лейтенанты, но и прочих Генерального Штаба полковников Вольховского, Гасфорта покровительствовал всеми мерами». Имея на то серьезные основания, Толь, признавая личную незаурядную храбрость фельдмаршала, был весьма невысокого мнения о полководческих способностях Паскевича. Каждый из начальников приписывал себе основную роль при взятии Варшавы, в результате между ними произошел окончательный разрыв. Оскорбленный Толь подал в отставку и, получив ее, отбыл из армии, даже не уведомив о своем отъезде Паскевича. Понятная тревога за судьбу своих сослуживцев побудила Толя составить для императора записку, где имелись вполне объективные характеристики генералов.
Нас же скандал между Толем и Паскевичем  интересует не только как дополнительный штрих к характеристике фельдмаршала – карьериста, скандалиста и интригана, сыгравшего столь негативную роль в судьбе нашего героя, но и как возможность ознакомиться с характеристикой, данной графом Толем на генерала Данненберга. Итак, «генерал-майор Данненберг: весьма образованный генерал, благоразумен, может быть отличный начальник корпусного штаба и имеет все способности генерал-квартирмейстера армии. Скромного характера и весьма трудолюбив. Храбр и решителен в действии».
Прошу вас обратить внимание, даже при всем желании как можно лучше охарактеризовать Петра Андреевича Данненберга, не просматривается в этой характеристике войсковой командир – военачальник, способный организовать и повести за собой войска. Да и откуда было взяться этим качествам? Может быть, они пришли к нему потом? И мы пытаемся бросить тень на память заслуженного боевого генерала, к которому просто не благоволила военная судьба?
Петр Андреевич получил образование в лесном институте со званием «ученого землемера» в чине 13-го класса. Пройдя годичный курс обучения в Школе колонновожатых, с производством в прапорщики, участвовал с 1812 года в боевых действиях с французами, исполняя должности в качестве офицера квартирмейстерской части штаба 24-й дивизии. Закончив войну штабс-капитаном, был назначен «состоять в свите» Великого Князя Константина Павловича, с прикомандированием к Гвардейскому генеральному штабу. При наследнике цесаревиче он состоял до 1830 года, получив за это время звания полковника (1818 г) и генерал-майора (1827 год), с назначением генерал-квартирмейстером главного штаба Цесаревича. При боевых действиях против польских мятежников был прикомандирован к штабу главнокомандующего, выполняя различные поручения по квартирмейстерской части, в том числе выполнял функции парламентера при переговорах с главарями мятежников. За двухдневный бой при Варшаве пожалован орденом Святого Владимира 2-й степени. Оставался в распоряжении князя Паскевича  по его должности наместника в Царстве польском  до 1834 года. И только в этом году был назначен командиром 1-й бригады 12-й пехотной дивизии.
Уже в 1836 году получил в командование 15-ю пехотную дивизию, в 1840 году назначен начальником штаба 5-го пехотного корпуса. В1844 году, при отправлении основных, боеспособных частей корпуса, для участия в боевых действиях на Кавказе, временно возглавил остававшиеся в Одесской губернии части корпуса. То же повторилось в 1848 году, когда командир корпуса, генерал Лидерс, с особым отрядом вступил в княжества Молдавию и Валахию. В 1849 году  по Высочайшему повелению  генералу Данненбергу были переданы все части корпуса, остававшиеся в Дунайских княжества, на время рейда остальных войск против венгров. И только, когда венгерский корпус генерала Бема неожиданно вторгся в пределы княжеств, генерал Лидерс приказал отряду Данненберга преследовать разбитого Бема до местечка Чик-Середы в Трансильвании.
Подводим краткий итог: генерал Данненберг, на первую командную должность был назначен 42-х лет в генеральском звании. Генерал Лидерс, очевидно, хорошо представляя «боевые» качества своего начальника штаба, при ведении боевых действий частями корпуса, доверял ему руководство только частями резерва. В 1852 году, на момент назначения командиром 4-го пехотного корпуса, генерал Данненберг был начальником всех пехотных резервных и запасных войск армии.
Ну, уж, что случилось – то случилось, генерал от инфантерии Петр Данненберг – командир 4-го пехотного корпуса, генерал-лейтенант Павел Липранди – командир 12-й дивизии в том-же 4-м  корпусе.

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".