Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.


С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.

Сообщений 11 страница 20 из 50

11

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прототипы «Старосветских помещиков».-— Отзвуки 1812 года.— Троицын день в Обуховке.-— Д. П. Трощинский и его окружение,— Беженцы из сожженной Москвы.— Встреча Г. Р. Державина с Д. П. Троилинским.— И. М. Муравьев-Апостол и его семья.— Молодой Гоголь.— Княгиня   Хилкова  и ее дочь.— Генерал А. А. Троилинский.— Отъезд молодых Капнистов в Петербург.-— Смерть брата Владимира.— Усадьба Муравьевых-Апостолов.

Между братьями Николаем Васильевичем, Петром Васильевичем и отцом моим были положены семейные праздники. К дяде Николаю Васильевичу должны были съезжаться все родные и знакомые к 17 сентября, ко дню именин дочерей его. Семейный праздник у дяди нашего Петра Васильевича назначен был 20 июля, в день именин его сына.

Мы обыкновенно выезжали рано утром, чтобы попасть к вечеру в деревню дяди. На половине дороги, в маленьком городке Миргороде, мы останавливались обедать и кормить лошадей у старичков, наших знакомых, Бровковых, которые славились в то время удивительной добротою и хлебосольством.

Старик и старушка встречали нас всегда с большим радушием и не знали, чем и как нас угощать. Чуть ли не их описал Н. В. Гоголь в своей повести «Старосветские помещики». Подъезжая к маленькому домику их, мы видели всегда старика с трубочкой в руках, высокого роста, с правильными чертами лица, выражавшими и ум и доброту, сидевшего на простом деревянном крылечке с небольшими столбиками; он приветливо встречал нас, вводил в маленькую, низенькую и мрачную гостиную с каким-то постоянным особенным запахом и с широкой деревянной дверью, издававшей при всяком входе и выходе ужасный скрип. Тут нас радостно встречала, переваливаясь с ноги на ногу, добрая старушка, его жена, небольшого роста, толстенькая, с маленькими светло-карими глазами и с зубами напереди выдававшимися, шатавшимися, как клавиши, во время разговора. Одета она была всегда в ситцевое платье, с чистеньким белым платочком на груди и на голове. Она жила, можно сказать, только для добра. Каждую субботу пеклись у нее всякого рода калачи, хлебы, и пироги и полной телегой отправлялись в городскую тюрьму [и] для раздачи нищим, толпа которых окружала дом ее в этот день. При наших посещениях она больше всего хлопотала о том, чтобы изготовить нам чудный малороссийский стол и накормить людей и лошадей наших.

Ее муж, от природы человек умный, будучи раньше простым казаком, сумел приобрести порядочное состояние, приписав к своей земле людей, живших на ней, в том числе и нескольких своих родственников, которые впоследствии и оставались у него крепостными.

Старушка-жена его делала [много] добра в жизни своей, и неудивительно, что когда она скончалась, то никто в городке том не запомнит таких трогательных похорон. Дом и двор их до того были наполнены плачущими и облагодетельствованными ею людьми, что стороннему человеку трудно было добраться до ее гроба. О сю пору память о ней сохраняется в Миргороде.

Отдохнув у этих добрых людей, мы продолжали путь наш. Дорогою мать наша любила слушать наши рассказы; заставляла нас петь и сама пела с нами хором иногда русские песни, как, например: «Ты зачем сюда влетела, скажи, бабочка, скажи?» или же любимую свою французскую песню: «Frere Jacques, frere Jacques, dormez-vous?»*30.

Не доезжая верст пяти, мы останавливались в казачьем селении, чтобы умыться от пыли и переодеться. С какою радостию подъезжали мы к длинной песчаной плотине, ведущей к дому дяди, усаженной по обеим сторонам, близ канавы, высокими деревьями, покрытыми гнездами множества ворон, которых Петр. Васильевич строго запрещал истреблять и которые при въезде нашем наполняли обыкновенно воздух криком своим и как бы давали знать хозяевам о нашем приезде. С какою радостию издали мы видали бежавших к нам навстречу и брата Илью Петровича, и товарища его и, встав из экипажей, отправлялись вместе пешком в дом доброго дяди нашего. Подходя к нему, мы видели уже сидевшего на красном крылечке дома в большом кресле дядю Николая Васильевича, окруженного семейством своим, и множеством гостей, гулявших на зеленом лугу перед домом и по цветникам.

*  Брат Жак, брат Жак, спите ли вы?  (фр.)

0

12

На другой день, рано утром, множество экипажей стояло  уже  у  крыльца,   чтобы  ехать  к   обедне.   Возвращаясь из церкви, мы видели толпы крестьян, бежавших в нарядных и пестрых одеждах к господскому дому и на остров, где в разных местах, между деревьями, приготовлялись столы для их угощения, где уже играла музыка и были устроены различные качели. Приятно было видеть, с каким радостным видом и с каким усердием подходили к дяде и тетке и сединой покрытые старики, и молодые крестьяне поздравлять их с праздником. Между тем к вечеру зала в доме, украшенная цветами, освещалась, музыка гремела, и молодежь с нетерпением ожидала танцев. Отец мой обыкновенно открывал бал польским с теткой по всем комнатам; потом начинались экосезы, кадрили с вальсом, манимаски; оканчивался бал всегда матродурой и малороссийским танцем «горлицей».

Во время танцев дяди мои сидели обыкновенно на крыльце, наслаждаясь чистым воздухом и ароматом цветов. По обеим сторонам крыльца разложен был огонь для того, чтобы избавляться от комаров, которых в летнее время там была гибель. Обыкновенно, когда отец мой присоединялся к старикам, разговор их оживлялся; суждениям и спорам не было конца. Иногда он рассказывал им такие забавные вещи, что старики умирали со смеху, от которого у Николая Васильевича часто слезы лились градом.

Я любила иногда, сидя в уголке, слушать беседы и суждения трех братьев, преисполненных ума и познаний, какие редко можно было встретить в то время.

Один раз, это было в 1812 г., я чрезвычайно была удивлена суждением дяди Николая Васильевича, который, обратясь к отцу моему, пресерьезно спросил его этими словами:

—  Скажите мне, Василий Васильевич, что выбудете делать, если Бонапарт пойдет на Малороссию? Какие будут ваши планы и куда вы утечете?

Мой отец отвечал:

—  Я никуда не  намерен уходить; зная хорошо Малороссию и будучи любим ею, я надеюсь поставить ее на ноги и,   вооружа,   изгнать  его  со  стыдом   из   наших   пределов.

— А я не так думаю,— сказал Николай Васильевич,— я сам пойду к нему навстречу с хлебом и солью, к этому умному человеку.

Можно себе представить удивление моего отца и дяди Петра Васильевича при таком оригинальном суждении и именно в то время, когда все страшились, чтобы Наполеон не пошел на Малороссию! Но дядя Николай Васильевич всегда отличался выходками и оригинальными суждениями своими.

Ко дню именин брата Ильи Петровича приезжал всегда из другой деревни несчастный и больной дядя наш Андрей Васильевич, которого мы страшно боялись, в особенности когда должны были подходить к его руке. Будучи большого роста, худой, смуглый, смеясь сам с собой и делая разные гримасы, он стоял обыкновенно у дверей, с большим серебряным образом на груди, сложив крестом руки.

Я никогда не забуду, как страшно испугал он меня один раз. Мне вздумалось в сумерки поиграть на фортепьяно; прибежав, я села и начала что-то фантазировать, как вдруг услышала за собой страшный хохот; я оглянулась и, увидев его, стоявшего в углу комнаты, не помня себя от страха, стремглав убежала; потом брала всегда осторожность, садясь за фортепьяно, осматривать всю комнату, не сидит ли он где-нибудь, ибо после такого испугу мне казалось, что я его вижу во всех углах.

Обыкновенно после обеда мы делали разные прогулки, то пешком, то верхом или в экипажах, в ближайшие деревни, где сады и баштаны были наполнены фруктами и где мы истинно прельщались. Братья мои часто ездили верхом к добрым соседям дяди Петра Васильевича, в особенности к вдове M. M. Родзянкиной 31, которая как родная любила все семейства наши, имела и сыновей, и прехорошеньких дочерей и племянниц, за которыми они ухаживали. Время шло незаметно, и мы всегда с грустью расставались с деревней Турбайцы, где с детства проводили так приятно время, где все дышало радушием, тишиною и истинным счастьем.

Я помню, как добрый дядя наш провожал нас всегда пешком верст пять со всеми своими; как шли мы все вместе впереди экипажей, которые ехали за нами шагом; и с каким чувством передавали друг другу все приятные впечатления прошедшего и сладкие надежды на будущее радостное свидание.

0

13

Но как приступить теперь к описанию нашего семейного праздника в чудной Обуховке!.. Торжественный праздник этот назначен был в весеннее время, в самый Троицын день, когда чудная зелень покрывала и луга, и роскошные группы деревьев, окружавших наш дом, которого соломенная кровля покрывалась, можно сказать, вся пушистыми ветвями столетнего клена, стоявшего у самой стены его.

Не стану говорить, с каким нетерпением ожидали этого праздника, как радовались, видя на всяком шагу разные приготовления к этому торжественному дню. Отец наш, вставая ранее обыкновенного, спешил в сад смотреть на работы, проводить разные новые дорожки, усыпать их песком и устраивать все по своему вкусу. Дома, беседки и все строения чистились и белились в это время, а мать наша с помощью своей Натальи Митрофановны заботилась о том, чтобы покрыть новой шерстяной материей домашнего изделия скромную, выкрашенную в черную краску и натертую воском, мебель свою. На другой стороне Псёла устраивались купальня и паром для приезда к ней; у павильона, близ реки, смолились опрокинутые лодки, готовившиеся для чудных прогулок по реке. Это все нас восхищало, и мы заранее радовались, помышляя о будущих удовольствиях. Накануне праздника дом наш убирался цветами, полы все заброшены были свежей травой, избы крестьян и двери у всех домов украшались большими ветвями деревьев. Цветники перед домом и в разных местах сада к этому времени покрыты были кустами роскошных цветущих роз, пионий и других цветов. Все было в полном блеске, все ожидало дорогих гостей.

Кроме добрых родных, к нам приезжали и соседи наши, достойнейшие люди, о которых и теперь не могу я вспоминать без особенного чувства любви и уважения.

Иван Матвеевич Муравьев-Апостол32, о коем я буду говорить после, жил с семейством своим в двадцати верстах от нас.

Дмитрий Прокофьевич Трощинский33, вельможа и сановник во время царствования Екатерины II, Павла I и Александра I, известный умом и правотою души своей, жил в сорока четырех верстах от нас, в деревне своей Кибинцах, с семейством, которое состояло из единственной побочной дочери (он не был никогда женат) княгини  Хилковой, зятя и двух племянников, генералов Трощинских.

Он был родом из Малороссии, как говорят, сын казака. Будучи беден, дошел он почти пешком до Киева, чтобы учиться там  в так называемой в то время бурсе. Сам он говорил нам, что должен был писать целые дни для других, за то только, чтобы иметь право заниматься вечером в бурсе при чужой сальной свечке.

И этот-то человек достиг впоследствии без помощи чьей-нибудь, только трудами и умом своим до такого возвышенного сана, сделался вельможей, полезным для отечества и в особенности для родины своей, получив в награду от государыня Екатерины II богатые имения.

Он был очень дружен с отцом моим и вместе с ним заботился о благоденствии Малороссии. Эта любовь его к родине известна была не только дворянству, но и всему народонаселению. У нас в деревне во время гуляний народ обыкновенно бежал толпами, чтобы только посмотреть на него.

В 1812-м г., когда правительством велено было отправлять из Малороссии сухари для войск наших в Польшу, он с живым участием спешил помочь несчастному народу, который рисковал потерять в этой дальней дороге волов — единственное свое достояние и средство к жизни. Он упросил отца моего ехать немедленно в Петербург и хлопотать о том, чтобы правительство позволило это пожертвование сделать не натурою, но деньгами.

Отец мой, несмотря на болезнь свою и на страшный зимний холод, уехал в Петербург, взяв с собою и старшего брата нашего, Семена, для определения там его на службу. Он имел успех в деле своем и, возвратясь оттуда, по поручению начальства и всего дворянства, сделал сам закупку хлеба в Житомире и доставил его куда следовало.

Для Малороссии это было величайшее облегчение, и я помню, как однажды, во время прогулок наших, мы до глубины души были тронуты речью одного сединами покрытого старца, который вышел из толпы крестьян, окружавших нас, и, подойдя к Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому и к отцу моему, выразил благодарность свою за это пособие с таким чувством и в таких трогательных выражениях, что отец мой, старик Трощинский и все общество наше было тронуто до слез.

Такие трогательные минуты редко случаются на этой земле! Истинная признательность бедного, угнетенного и беззащитного народа возвышает душу и указывает настоящую цель жизни каждому добросовестному и человеколюбивому гражданину. Напрасно говорить, что этот неожиданный поступок доброго крестьянина утроил удовольствие нашей прогулки. Но воспоминание об этом невольно отдалило меня от цели моего рассказа.

0

14

Накануне праздника, с захождением солнца, зала наша наполнялась гостями. С каким удовольствием мы выбегали на гору, чтобы посмотреть на ряд экипажей, спускавшихся к деревне с горы и приближавшихся к дому нашему, и с какою радостию встречали мы добрых родных и знакомых наших!

Вечером, после чаю, отправлялись все в сад по разным направлениям. Надо знать, что сад наш был огромен и простирался версты на две. Прогулка по нем разделялась на три части. Можно было гулять вдоль сада на горе и любоваться с одной стороны обширными зелеными полями, а с другой — смотреть на открытый горизонт, на великолепную даль и на чудную картину, представлявшую обширные луга, покрытые, как я говорила выше, рощами, горами и селениями, между которыми протекала, извиваясь в разных направлениях, быстрая река Псёл.

Второе гуляние было посредине горы, между -куртинами великолепных дубов, фруктовых деревьев, долин и холмов, из-за которых открывалась иногда чудная даль. Тут обыкновенно садились мы для отдохновения, кто на скамьях, кто на траве, чтобы более наслаждаться и прелестным видом, и чистым воздухом, и ароматом цветов.

Третья и любимая моя прогулка была по берегу Псёла, который протекал вдоль всего нашего сада, окружая острова, покрытые великолепным лесом чудных дубов и сребристых тополей, при взгляде на вершины которых (сказал граф А. К. Разумовский) «невольно отдается честь падением шляпы с головы». Между ними проходила змейкой чистенькая дорожка, усыпанная желтым песком, с скромными в иных местах скамьями, призывавшими нас к отдохновению и к истинному наслаждению.

О, как очаровательна была эта прогулка, в особенности при лунном свете, когда и группа деревьев, и звездное голубое небо, и блестящая луна отражались в быстрой и прозрачной реке при тихом ее журчании.

Утром, в Троицын день, отправлялись мы все с букетами цветов в церковь; возвратясь оттуда, находили уже столы, уставленные сельским простым завтраком, после которого, чтобы укрыться от солнца и зноя, спешили все к реке, в темные аллеи и в прохладный домик отца моего, и только по колокольчику сходились всё к обеду, который был всегда устроен в большой зале оранжереи, окруженной группами цветов, усыпанной свежею зеленою травою, и столы которой, увязанные обыкновенно роскошными дубовыми ветвями, представляли вид живых деревьев.

Обед наш был простой, но вкусный, и вместо дорогих вин подавались всегда выторочки из домашнего судацкого вина (у нас в то время был сад в Крыму) и чудные разные наливки. После обеда и после некоторого отдыха устраивалось обыкновенно гуляние в разнообразных окрестностях Обуховки. Туда заранее отсылались и ковры, и разные фрукты, и кислое молоко, и чай; мы же все отправлялись кто в экипажах, кто верхом, кто в лодках.

Там, на вершине горы или на берегу реки, находили мы устланные ковры, уставленные разными угощениями, и толпы любопытного народа, стекавшегося со всех сторон, иногда с музыкой, с народными песнями и плясками своими.

Тут мы оставались до позднего вечера, гуляя по рощам и лугам, иногда с удочками в руках для рыбной ловли, и возвращались домой всегда водою, на лодках, при звуках музыки, сопровождавшей нас, при чудном лунном сиянии. Вышедши на берег и поднявшись по террасам на гору, мы видели издали наш освещенный дом с открытыми окнами и с залой, готовой для танцев. Тут молодежь спешила веселиться, и только иногда со светом, после ужина, каждый уходил к себе на отдохновение. Таким образом проходили всегда не только дни этого чудного праздника, но целые недели.

В 1813 г. в день этого праздника мы поражены были такою радостию, какая редко случается в жизни.

В то время, когда мать моя обыкновенно отдыхала после обеда, пришли мне сказать, что какая-то бедная женщина пришла в дом и желает ее видеть. Я пошла сказать матери об этом; она вышла к ней и, посадив подле себя на диване, начала спрашивать, откуда она и что ей нужно. Та отвечала, что она бедная, из Москвы, разоренной французами, просит помощи, и при этих словах засмеялась; мать моя, испугавшись и полагая, что это какая-нибудь сумасшедшая, поспешно встала и хотела уйти, но та, схватив ее за руку и сняв поспешно с головы капюшон салопа своего, остановила ее и сказала: «Друг мой, Сашенька, неужели ты меня не узнаешь?»

Мать моя, узнав в ней сестру свою, Дарью Алексеевну Державину 35, которую более двадцати лет не видела, до того обрадовалась, что с ней сделалось дурно. Тетка наша и мы все не знали, что делать и чем ей пособить; но мать моя, пришед в себя и узнав, что и дядя наш Гаврила Романович тоже приехал и остановился на горе в экипаже с племянницей своей,  Прасковьей  Николаевной Львовой,36, обняв дорогую сестру, в сопровождении нашего отца и нас всех поспешила навстречу к нему.

0

15

Добрые родные обласкали нас как нельзя больше; с сестрой  Прасковьей  Николаевной мы вмиг познакомились и скоро подружились. Пришед в дом, они поражены были чудным местоположением, представившимся их глазам, и еще более обществом, которого вовсе не ожидали найти в Обуховке. Для нас в особенности интересна была встреча Трощинского и Державина, двух сановников царствования Екатерины II,  в прочем не совсем дружелюбных в то время. С каким взаимным уважением они раскланивались! Как величали друг друга вашим превосходительством и не хотели сесть один прежде другого! Эта сцена была истинно в высшей степени интересна.

Сначала заметна была в их отношениях некоторая холодность, но, прожив несколько дней вместе, они сошлись, и можно себе представить, как для отца нашего и для нас всех интересны и поучительны были беседы и суждения таких опытных, благонамеренных и умных людей. Дядя мой, Гаврила Романович, был в восхищении от Обуховки и несколько раз повторял, что он был бы счастлив, если бы мог жить в таком месте, где, по мнению его, дышит все поэтическим вдохновением.

Покрытый сединами Державин был чрезвычайно приятной наружности, всегда весел и в хорошем расположении духа; он обыкновенно припевал или присвистывал что-нибудь или адресовался стишками то к птичкам, которых было так много в комнатах моей матери, то к собачке своей Тайке, которую обыкновенно носил он за сюртуком своим. Отдавая всегда полную справедливость красоте, он полюбил очень двух девиц, проживавших у нас, прехорошеньких собою, блондинку и брюнетку, с которыми обыкновенно гулял под руку и много шутил.

Тетка наша была в то время еще хороша собою, большого роста, чрезвычайно стройна и с величественным видом своим имела много приятности. Меня она очень полюбила, уговаривала ехать с нею в Петербург и называла меня всегда «милой малороссияночкой».

Меня несказанно удивляло в ней то, что, несмотря на знатность и богатство свое, она, любя порядок, собственными руками мыла, когда было нужно, все кружева и шемизетку37 свои и гладила их. Впоследствии я часто спрашивала сама у себя, почему я не делаю этого.

Каждое утро ходила я с нею на наше семейное кладбище, где был похоронен прах отца ее. Там, севши на скамью, под тень роскошного каштанового дерева, она в молчании восхищалась чудной далью и розовым небосклоном при великолепном восхождении солнца.

Кузина наша,  Прасковья  Николаевна Львова, была очень мила, хорошенькая брюнетка, удивительно как приветлива и скромна. Она впоследствии созналась нам, что не совсем с приятным чувством ехала в Малороссию, как в дикий край, где и нас всех полагали встретить дикими и необразованными, и какой был для них приятный сюрприз, когда она в сущности нашла все противоположное.

Прожив у нас более месяца, они уехали, оставив по себе самые приятные воспоминания. Мы проводили их за 70 верст, к дяде нашему, Петру Васильевичу, откуда они и пустились в обратный путь, через Киев в С.-Петербург.

0

16

Соседство Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола, бывшего посланника в Испании, было для нас очень приятно. Он был Человек образованный, говорил на восьми языках, любил музыку и сам отлично пел и, будучи чрезвычайно приветлив и любезен, считался всегда душою общества. Но в семействе своем он был деспот и до крайности несправедлив с старшими детьми своими, которые, во всем нуждаясь, в молчании должны были переносить тьму неприятностей.

Не имея никакого состояния, он был так счастлив, что получил в самое для него критическое время в подарок, не будучи законным наследником, от своего двоюродного брата, Апостола, имение, состоявшее из 500 душ в Малороссии, которое вскорости он и прожил.

В то время возвратилась из Парижа его жена, которая жила там в страшной нужде несколько лет для воспитания детей: старшие две дочери помещены были в пансионе, а сыновья, Матвей и Сергей, в политехнической школе.

Возвратясь в Россию, никто из них не знал русского языка и только впоследствии выучились ему. Старшие две дочери были хороши собою, образованные и с талантами. Отец их был дружен с моим отцом и часто со всем семейством приезжал к нам. Но умная и истинно достойная уважения жена его недолго жила и вскоре по возвращении своем из Парижа умерла. Он поехал в Петербург, но так как, промотав имение свое, он не имел средств там жить, то отец мой посоветовал ему ехать опять к родственнику своему в Малороссию, что он и исполнил, получив от того опять четыре тысячи душ в потомственное владение и фамилию Апостола.

Тогда, поместив старших сыновей для окончания наук в учебные заведения и отдав старшую дочь свою замуж, за графа Ожаровского38, женился сам в Москве на Грушецкой, имевшей большое состояние в России, и возвратился на жительство в Малороссию. Вторая дочь его в то время сделана была фрейлиной и принята ко двору.

0

17

Дмитрий Прокофьевич Трощинский часто проживал у нас по целым месяцам и любил нас всех, истинно, как близких родных, распоряжался в доме нашем иногда совершенно как у себя, что доказывало искреннюю дружбу его к нам. Я очень помню, как один раз в жаркий летний день, вышед из своей спальни, ему показалось, что слишком душно обедать в столовой; он, несмотря на то что стол был уже накрыт, сказал, что надо все перенести в оранжерею, где была большая зала и где мы часто обедали, и, чтобы не утруждать слишком прислугу, сам взял, что мог, в руки, тащил в оранжерею; натурально, мы все бросились следовать его примеру и вмиг все перенесли; но в оранжерее оказалось еще жарче, ибо солнце грело со всех сторон. Он прехладнокровно продолжал идти вниз к реке, мы все следовали за ним, таща в руках, что только могли взять. Внизу он сам выбрал место, в тени, близ павильона отца нашего, и в несколько минут стол был накрыт, кушанье поспешно снесли с горы вниз (надо сказать, что в то время прислуги нашей было до шестидесяти душ во дворе), и все мы уселись обедать.

Но откуда ни возьмись — страшная гроза с вихрем и проливным дождем; все вскочили и, натурально, бросились было бежать; но Дмитрий Прокофьевич, будучи сам немного сконфужен, остановил, однако ж, нас, сказав, что начатое дело всегда надо оканчивать, несмотря ни на какие препятствия, и потому, схватив сам суповую чашку, скорыми шагами понес ее в павильон; мы за ним вслед со смехом и измоченные дождем потащили кто посуду, кто скатерти, кто столы, и в минуту опять стол был накрыт в павильоне, и тут уже мы спокойно кончили наш обед. Таким образом этот почтенный старик распоряжался у нас, как у себя; он иногда, для большего порядка, прятал в кармане своем ключи от купальни нашей и от парома,— единственно для того, чтобы все делалось в свое время.

Дом его в Кибинцах деревянный, в два этажа, снаружи не казался великолепным, но внутри был отлично и богато отделан множеством картин, фарфора, бронзы и мрамора. Мы обыкновенно у него проживали по нескольку недель. Главный праздник был 26 октября, в день его именин. К этому времени съезжались к нему знакомые, родные, друзья с разных губерний и в особенности из Киевской. Театр, живые картины, маскарад и другие разные сюрпризы были приготовлены заранее к этому дню зятем его, князем  Хилковым, и дочерью, которая была так хороша, так мила и привлекательна, что сводила с ума всех молодых людей, а женщины все искренно ее любили. Муж ее тоже был очень красивый, любезный и образованный молодой человек, любил очень тестя своего, стараясь всегда угождать и забавлять его, чем только мог.

Так как старик любил в особенности малороссийские пьесы, то их сочинял и устраивал всегда дальний родственник его, Гоголь-Яновский39, отец известного Николая Васильевича Гоголя, которого я знала мальчиком десяти лет, всегда серьезным и задумчивым до того, что это чрезвычайно как беспокоило мать его, с которой мы были всегда очень дружны.

Я помню его и молодым человеком, только что вышедшим из Нежинского лицея. Он и тогда был так же серьезен, но с более наблюдательным взглядом..

Ехавши в Петербург, он заехал к нам, и, прощаясь со мною, он удивил меня следующими словами: «Прощайте, Софья Васильевна! Вы или ничего обо мне не услышите, или услышите что-нибудь очень хорошее». Эта самоуверенность в молодом человеке удивила нас до крайности, ибо в то время мы не видели в нем ничего особенного и не могли даже полагать, что уверенность эту хранил он, быть может, в душе своей по тайному предчувствию, что имя его не останется в безызвестности и что он будет талантом своим полезен и отечеству и семейству своему.

Незадолго до смерти его я напомнила ему эти его слова; он ничего не сказал мне на это, задумался, и слезы показались в глазах его. Он до смерти своей сохранил и привязанность, и дружбу к семейству нашему40 .

0

18

Ко дню именин Д. П. [Трощинского] иногда являлась какая-нибудь бедная старушка, родственница его, в платочке на голове и в простом ситцевом платье. Как ласково он ее принимал и, усадив подле себя, угощал за обедом! Это, истинно, трогательно было видеть! Он никогда не скрывал своего происхождения и часто рассказывал разные случаи из детства своего.

Один раз, я помню, в деревне Яреськах, где он родился и где в старости своей проводил всегда лето, сходя в жаркий день к водосвятию41 в саду с большой горы, в сопровождении родных и знакомых и с помощью внука и племянницы, державших и его и зонтик над его головою, покрытой сединами, он сказал: «Здесь я помню себя мальчишкой семи лет, бегавшим по этой же горе босым и в одной рубашке». Такое сознание в человеке, достигшем и почестей и высокого сана в свете, истинно трогало душу.

К этому еще надо прибавить, что он был благодетелем всего Малороссийского края, делал чрезвычайно много добра, не отказывал никому в помощи и весь значительный пенсион свой раздавал бедным.

Он обыкновенно до двенадцати  часов утра  занимался делами в своем  кабинете,   читал  и  принимал  посетителей, беседуя с  ними в особенности о России,  о правительстве, о политике и обо всем, что касалось его отечества и было близко  сердцу  его;   потом  выходил   к   завтраку,   где  ожидали  его  родные   и  гости   и   шуты,   которых   было   всегда несколько в доме для того,  чтобы шутками своими развеселять его. Так как обыкновенно он был серьезен и задумчив,   дочь   его   часто   давала   при   нас   деньги   которому-нибудь из шутов, чтобы он только был повеселее и усерднее забавлял старика. За обедом играл всегда оркестр музыки, угощениям не было конца; прислуги было столько же, сколько  и  сидящих   за  столом.   Надо  сказать,   что,   после господского   стола,   за   тем   же   столом   подавался   тот   же обед всем — и лакеям и горничным. После этого неудивительно, что в ближайшем городке Миргороде нельзя было иногда купить курицы, ибо все закупалось на кухню Трощинского — и это было еще одно из благодеяний его для обывателей.

После обеда и после отдохновения приготовлялась всегда партия в шахматы, при которой старик любил присутствовать и серьезно сердился и кричал на того, который делал, по мнению его, ошибки; в это время певчие обыкновенно пели разные песни. Иногда он заставлял их петь известную малороссийскую песню «Чайку», которая аллегорически представляла Малороссию, как птицу, свившую гнездо свое близ дорог, окружавших ее со всех сторон. Прекрасная музыка этой песни, а более еще значение слов ее до того были трогательны, что, слушая ее, почтенный старик Трощинский часто закрывал лицо свое рукою и проливал слезы.

К шутам его присоединялись обыкновенно и так называемые там шутодразнители, которые и приезжали только для того, чтобы дразнить первых и тем забавлять хозяина. Иногда выходили из этого пресмешные сцены, от которых старик бывал в совершенном удовольствии. У него был некто барон Шиллинг, ста четырех лет; он был еще так здоров и так бодр, что танцевал все танцы, и в особенности менуэт и французскую кадриль с разными антрашами42; пел дрожащим голосом разные немецкие песни и всегда был весел; зимою, в страшный мороз, ходил всегда в одном фраке, в летнее же время любимое занятие его состояло в том, чтобы ловить мух; его держали единственно для того, чтобы старик Трощинский, видя его силу и бодрость, не считал бы себя слишком старым.

В числе шутов был и священник, отец Варфоломей, расстриженный (как он сам говорил) за то, что он будто бы обвенчал кого-то вместо венцов бубликами. Конечно, он выдумал это для большей забавы; вообще он был вовсе не глуп и из хитрости и от жадности к деньгам представлялся дураком, не умеющим иногда даже сказать, когда спрашивал у него старик Трощинский, сколько дней в неделе.

Дмитрий Прокофьевич, привыкнув с молодости, учившись сначала в киевской бурсе, а потом служа в канцеляриях, спать при шуме чтения и разговоров, сохранил эту привычку и до старости, имея у себя всегда или чтецов, или сказальщиков; когда приходила иногда очередь и отцу Варфоломею рассказывать ночью что-нибудь, то он всегда с пользой для себя употреблял этот случай, представляя иногда свое жалкое положение, и, тронув старика, получал на другой день денежное пособие, а иногда, сердясь на него за что-нибудь и говоря как бы о ком другом, представлял его таким угрюмым, сердитым и капризным вельможей, что старик легко мог узнать себя в этой особе и на другой день за завтраком, смеясь, рассказывал нам о хитрости отца Варфоломея, называя его при этом, по обыкновению, всегда скотиною.

0

19

Чтобы дать вам понятие о том, что позволялось делать в то время для забавы старика, я расскажу вам следующее. Помню, как один раз так называемые шутодразнители, сделав чучело в виде отца Варфоломея, во весь рост, в его рясе, совершенно с его физиономией и с седой бородой, повесили его на ближайшем дереве, близ балкона, предупредив, однако, об этом Дмитрия Прокофьевича, который немедля пришел и, усевшись на балконе, ожидал, улыбаясь, с нетерпением настоящего отца Варфоломея, чтобы посмотреть, какую фигуру он сделает при этом своем изображении.

Трудно представить себе страх и изумление несчастного Варфоломея, увидевшего себя висящим на дереве; перекрестясь, он встал на колени, с поднятыми руками к небу, и, скривив жалобно свою физиономию, сказал с большим умилением: «Благодарю господа, то не я!» Я и теперь живо представляю себе довольную улыбку на лице Дмитрия Прокофьевича и громкий смех всех окружавших его! Такими-то шутками нужно было иногда развеселять задумчивого, мрачного и всегда почти грустного старика Трощинского.

Он обожал дочь свою, и в доме она делала все, что хотела; будучи сама обворожительной кокеткой, она в то же время страшно ревновала ко всем своего мужа. Несчастная страсть эта довела их, наконец, до того, что они совершенно рассорились, и бедный князь, несмотря на любовь тестя и двух детей, должен был расстаться с ними и уехать навсегда из дому.

В 1813 г. государь Александр I призвал к себе Трощинского и сделал его министром юстиции. В 1816 г. скончалась в Петербурге дочь его, оставив ему единственную внуку двенадцати лет, а в 1817 г. он опять попал в немилость, как известно, за прямодушие свое и, вышед в отставку, возвратился, к большой радости нашей, в Малороссию.

Тогда опять оживился наш край: праздники и веселости начались по-прежнему, только в семействе его была большая перемена. Вместо красавицы дочери была при нем  внука его, княжна  Хилкова  43, тринадцати лет, которую он очень любил и которая, несмотря на детский возраст свой, оставаясь совершенно одна при нем, развилась и начала жить слишком рано.

Хотя она не была так хороша собой, как мать ее, но миловидностью, добротой сердца и необыкновенной грациозностью не менее матери сводила с ума всех молодых людей. Но это-то и послужило ей к большому вреду — характер ее испортился, она, в свою очередь, сделалась большой кокеткой, недолго жила и вскоре после замужества своего скончалась.

При ней хоть и была в то время очень хорошая гувернантка, швейцарка m-lle Guene*, но сколько ни старалась, не смогла ее исправить от ее дурных наклонностей. Иностранку эту я очень любила, как умную и образованную женщину, и всегда с удовольствием проводила с нею время.

Хозяйкой же в доме была тетка княжны, жена племянника Д. П. Трощинского, Андрея Андреевича Трошинского44. Он, будучи уже сорока лет, женился в Москве на шестнадцатилетней девице Кудрявцевой. Она, едва вышедшая из пансиона, была в то время совершенным ребенком. Согласилась за него выйти потому единственно (как она сама мне говорила), чтобы надеть чудное, приготовленное к венцу платье, и, одевшись в него, не помышляя ни о чем, с восторгом бежала впереди всех, через сад, для венчания в домовую церковь. Будучи хороша собою, с большими черными ресницами, с длинными густыми каштанового цвета локонами по плечам, она казалась скорее дочерью его, чем женою, в особенности когда она прибегала, как дитя, спрашивать у него позволения идти гулять или надеть платье, какое она желала.

Этот-то ребенок должен был в то время играть роль хозяйки в доме дяди своего, который ее очень любил и ласкал и за любовь которого часто ссорились тетка с племянницей. Вообще они во всем ривализировали45 и завидовали друг другу; но при нем скрывали это и часто, в угодность ему, танцевали вместе, как большие друзья, в богатых костюмах русскую пляску (любимый его танец) и мастерски играли вместе на театре. Обе они очень меня любили; но впоследствии я была более дружна с женой А. А. Трощинского, и эта дружба сохранилась у нас до ее смерти; она умерла несколько лет прежде своего старого мужа.

В 1813 г. я испытала, могу сказать, первое горе в моей жизни, разлуку с добрыми братьями моими, с братьями, которые искренно меня любили, баловали и которых дружба услаждала и детство и юность мою. Я с ними никогда не расставалась; до шестнадцатилетнего возраста моего мы жили всегда вместе, поверяли друг другу все мысли и чувства свои, разделяли в радости все впечатления и счастливы были взаимной любовью и дружбой. При таких душевных отношениях и при такой искренней привязанности разлука была для меня слишком тяжела,— сколько слез-пролила я заранее при одной мысли о ней. И какая пустота, какое горе и уныние окружали меня после их отъезда. В тоске моей я не находила места и долго не могла привыкнуть к одиночеству и к новой жизни моей.
*  Барышня Гюене (фр.).

0

20

Для доброй матери моей я старалась казаться веселою, она меня еще более ласкала, и нежные ласки оживляли меня, мы были с нею неразлучны, много читали вместе, играли в шахматы, прогулки и занятия наши были общие, и главное удовольствие наше состояло в переписке нашей с отцом, который был тоже в Петербурге, и с добрыми братьями моими. Свыкнувшись немного с моим одиночеством (в то время подруг моих уж не было со мною), я мало-помалу привыкла к уединению и как бы находила в нем что-то отрадное для души и сердца моего.

По возвращении своем из Петербурга отец мой, видя мое одиночество и сочувствуя горю моему, начал ласкать меня не менее сестры моей, которую привык любить, как старшую, более других детей, имея в ней всегда истинного друга. Эти ласки его и эта перемена обращения его со мною трогали меня до глубины души и заставляли забывать мое горе.

В уединении моем, часто гуляя совершенно одна по чудным местам нашим, я находила утешение останавливаться на любимых местах добрых братьев моих и, севши на скамью, поставленную ими, думала о прошедшем счастливом времени, о дружбе нашей, о личных планах наших в будущем и, наконец, о горькой разлуке нашей. Часы незаметно уходили, и я часто, очнувшись от сна, спешила возвратиться к матери моей и к общим нашим занятиям.

Добрый отец мой, зная страсть мою к верховой езде, выписал из завода нашего прекрасную гнедую, персидской породы, лошадь, которую князь Хилков по дружбе своей к нам, в бытность его еще в Кибинцах, сам для меня выездил. О, как я любила ее! С каким удовольствием просыпалась всегда рано утром, зная, что она стоит уже у окна моего и ждет меня для прогулки по чудным окрестностям деревни нашей! С каким восторгом я садилась на нее и при восхождении солнца отправлялась куда глаза глядят, и преимущественно в те места, где чудная природа и величественные виды приводили меня в восторг и возвышали мою душу. Иногда в хороший день, после обеда, любил и добрый отец мой ездить со мною. Тогда я была в совершенном восторге. Мы ездили обыкновенно то по полям, то, большею частью, по горам и лесам, без дороги, отыскивая новые виды, следственно и новые впечатления. Во время прогулок наших он был всегда весел, шутил много и насмехался надо мною, когда я трусила, съезжая с крутой горы, между кустарников, или переезжая какой-нибудь ров или канаву. Иногда, отыскав новое хорошее местоположение, мы сходили с лошадей и, сев на траву, наслаждались им до позднего вечера.

В саду нашем он часто гулял со мною при лунном свете по берегу реки и, возвращаясь назад, заходил обыкновенно на общее семейное кладбище наше, где любил отдыхать, любоваться лунным светом и беседовать о смерти, о том, что ожидает нас в будущей жизни. С каким твердым убеждением, с каким восторгом говорил он о том, что душа его никогда не умрет, что она будет всегда и везде с нами! Заметив, что я некоторым образом страшусь смерти, он старался представить мне ее в самом отрадном виде и для большего убеждения и для примирения с нею велел мне прочесть Юнговы Ночи46 и в особенности статью о бессмертии души. Чтение это имело, точно, надо мною самое благодетельное действие и как бы примирило меня с смертью.

Не стану описывать горестные минуты расставания моего с братьями. Мне и теперь даже тяжело и горько вспомнить о том, что происходило тогда в душе моей, и потому со сжатым сердцем скажу только, что, простясь с нами вечером, они на другой день рано утром уехали к дяде нашему Петру Васильевичу, чтобы оттуда вместе с сыном его и в сопровождении доверенного человека, старика, 21-го числа пуститься в дальний путь.

Я забыла сказать, что Николай Иванович Лорер, имея родного брата в Петербурге, уехал и определился гораздо ранее братьев моих в военную службу, в лейб-гвардии Московский полк.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.