Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.


С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.

Сообщений 41 страница 50 из 50

41

Он же большую часть времени сидел у себя в кабинете, занимаясь рисованием плана дома собственно для своего семейства, который предполагал строить в саду, на берегу той же реки. Дом этот, чудной архитектуры, в течение года был уже почти готов вчерне, и они наперед уже восхищались мысленно, как все хорошо будет там устроено и с каким восторгом они в нем поселятся!

Часто приезжая к ним и проживая у них несколько времени, я, по просьбе брата Петра Николаевича, проводила с милой женой его целые дни; как восхищалась я чудным этим существом, имевшим в душе своей начало всего прекрасного и готовым любить всей душой того, кому поручила счастье своей жизни. Все могло бы осуществиться, если бы не несчастная система Петра Николаевича, которая послужила впоследствии к несчастию всей их жизни. Любя страстно жену, он старался удаляться от нее и быть с нею как можно реже, полагая, что это самое усилит ее любовь к нему. Вот тут-то он и ошибся!

Будучи всегда одна, она, конечно, начала скучать и тосковать, желая других развлечений. Он привез ее к нам в Обуховку; все семейство наше было в восторге от ее красоты; в особенности братья мои так восхищались ею, что шутя просили брата Петра увезти ее поскорее, страшась влюбиться в нее!

В самом деле, она была очаровательна, и иногда вдали, в легком наряде своем, с светлыми локонами на плечах, она казалась нам каким-то нежным воздушным существом. Не могу не сказать, что в то же время была у нас и другая красавица, баронесса Бервик, которая в красоте своей ни в чем не уступала жене брата Петра Николаевича. Она была совершенная брюнетка с огненными чудными черными глазами, с густыми, как лес, ресницами, необычайной правильности и приятности в лице — она очаровывала всех как красотою своею, так еще более умом и любезностью характера. Шестнадцати лет, она была прекрасного роста, стройна и грациозна в изящном наряде своем; так как и она только что кончила курс свой одного из парижских пансионов, то, по желанию мужа своего, оставалась все в пансионерском костюме своем, т. е. с распущенными черными, как смоль, локонами по плечам, в легком коротеньком белом платьице, с изящно вышитыми панталонами, из-под коих виднелись прелестные ножки в парижских башмаках. Муж ее был молодой человек лет тридцати, серьезный, хладнокровный англичанин, смотревший, как казалось, равнодушно на прелестную жену свою и углубленный всегда в какие-то размышления. Брат мой Иван, увлеченный ее красотой, ухаживал за нею не на шутку. Часто утром, приходя к ней, я заставала его там, читавшего ей вслух или игравшего с нею в шахматы и зажигавшего ей иногда трубку с длинным чубуком, из коего она с наслаждением курила, и в утреннем белом наряде своем, с коротенькими рукавами и с открытой шеей, казалась еще прелестнее. Она была так хороша, что в том же году государь Николай Павлович, будучи на маневрах в Херсонской губернии, увидя ее у окна, спросил, кто она; узнав, что она жена барона Бервика, которого мать он знал, велел сказать, что будет пить чай у нее, и, точно, провел вечер с нею. Вот эти-то две красавицы были в одно время у нас в Обуховке, и мы, смотря на них, не знали истинно,— которой из них дать преимущество. Как часто, гуляя в саду, сидя на зеленом лугу, близ реки, при захождении солнца и иногда при лунном свете, мы видели прелестную баронессу, ездившую по реке и приближающуюся в небольшом челночке с которым-нибудь из братьев моих. Это была тогда истинно чудная картина, на которую, впрочем, к большому нашему удивлению, барон смотрел с необыкновенным своим равнодушием. Но это воспоминание мое о прелестной баронессе отвлекло меня от настоящего моего рассказа.

Жизнь жены брата моего Петра Николаевича текла однообразно, в совершенном уединении, в Манжелее; она скучала, несмотря на развлечения, которые старался Петр Николаевич доставлять ей подарками и разными сюрпризами, к коим она так привыкла, что принимала их, как я выше сказала, довольно равнодушно.

Зная женино желание ездить верхом, Петр Николаевич купил для нее дорогую лошадь, велел ее выездить лучшему берейтеру и, выписав из Петербурга последней моды чудный наряд для верховой езды, разложил его в гостиной, велел привести к балкону оседланную лошадь и с нетерпением ожидал своей жены, чтобы показать ей все это и обрадовать ее. Но когда она пришла и с обыкновенным хладнокровием сказала: «Oui, c'est joli, ce n'est pas mal!»* — он с досады был готов все изорвать и все уничтожить. Натурально, при таком расположении духа и прогулка его была не весьма приятная. Он после говорил мне, что с досады хотел ее завести куда-нибудь в лес и бросить там на произвол судьбы. Такие сцены у них нередко происходили, но все он любил ее страстно.

На следующий год она обрадовала его рождением сына, прекрасного и здорового мальчика. Это была большая радость для Петра Николаевича, который в наследнике своем видел все свое счастье, находил его необыкновенным ребенком и заранее строил планы о его воспитании.

Ребенок рос и укреплялся; вся любовь и все попечения отца обратились к нему одному, прелестная жена его оставалась в стороне, в совершенном одиночестве; одно утешение находила она в своем малютке, но, будучи сама ребенком и неопытной матерью, она не умела обращаться с ним; немудрено, что его как-то простудили, держа в осеннее время перед открытым окном, вследствие чего ребенок заболел и ничто не могло его спасти. Несчастный брат был в это время на службе при генерал-губернаторе и, возвратясь нечаянно, нашел ребенка своего на столе.

Он потерял совершенно рассудок, хотел лишить себя жизни, предлагал то же и жене своей, на что она, натурально, не согласилась; он пришел в совершенное негодование, приписывая это ее равнодушию, и с того времени совершенно охладел к ней. В тоске и горе провели они несколько месяцев. Часто они проводили в молчании целые дни, сидя друг подле друга. Я не могла равнодушно видеть, как с каждым днем брат все больше и больше охладевал к своей жене. Часто, смотря на нее, я говорила ему: «Неужели тебя более не восхищает красота этого ангела?» И он с горькой улыбкой мне отвечал: «Все пройдет, она постареет, красота ее исчезнет!»

В таком грустном и тяжком положении прожив у нас зиму, он решился весною ехать за границу, как для развлечения, так более еще для поправления расстроенного здоровья своей жены. И эта-то поездка послужила к совершенному их несчастию. Прожив за границей лет восемь, как брат с сестрою, пользуясь каждый отдельно удовольствиями большого света, они совершенно охладели друг к другу, оставаясь все-таки в дружеских отношениях. Брат мой не переставал гордиться красотою жены своей, не щадил ничего для ее нарядов. Она, имея за границей довольно знатных родных, выезжала много и была всегда в высшем кругу, где очаровывала всех красотою своею. Видя обращенное внимание всего общества на красоту жены своей, он издали любовался ею.

*  Да, это красиво, это неплохо!  (фр.)

0

42

Впоследствии он говорил мне, что часто в то время за его женою ухаживали такие личности, против которых никакая женщина не могла бы устоять; но жена его всегда удалялась и, нередко видя, что ее преследуют, спешила уезжать в другое место.

Между тем, встретясь однажды с одним русским путешественником, молодым человеком Бобарыкиным, они познакомились с ним, прося его бывать у них почаще, чем он и воспользовался, приходил к ним почти всякий день, проводя большую часть времени с Екатериной Армановной, занимаясь с нею то чтением, то музыкой, хотя и не имел, впрочем, ни особенного ума, ни особенного образования. Привыкши к нему, брат мой не считал его иначе как комнатной своей собачкой. Между тем начал он замечать, что Екатерина Армановна делалась задумчива, грустила постоянно, худела и впадала в какую-то меланхолию.. Вначале Петр Николаевич не обращал на это внимания; но, наконец, видя, что это продолжается несколько месяцев, решился допросить ее и узнать о причине столь явной перемены в ее характере. Она молчала. Когда несчастный брат мой, убедившись в мысли, что она, должно быть, влюблена, начал допрашивать ее, называя всех молодых людей, обращающих на нее свое внимание, и видя, что мысли ее не останавливались ни на одном из них, наконец, с ужасом спросил: «Уж не Бобарыкин ли?» Она бросилась к ногам его и в ту же минуту созналась, что любит этого молодого человека и что не может быть счастлива без него.

Петр Николаевич говорил мне, что в эту роковую минуту страшная пропасть разделила их, и он смотрел уже на нее не как на жену, но как на совершенно стороннюю женщину. Видя ее отчаяние, он решился, наконец, посоветовать ей выйти замуж за Бобарыкина. Она с восторгом и удивлением спросила его: «Неужели это возможно?» Он отвечал ей, что это возможно только в том случае, если Бобарыкин даст клятву, что не возвратится никогда в Россию: тогда она может называться женою Бобарыкина и носить его имя, иначе в России второй брак не признается законным. Она с восторгом передала это своему возлюбленному, и тот немедля у ног Петра Николаевича дал клятву, что навсегда останется за границей и не возвратится уже никогда на родину. Вскоре брак их совершился в греко-российской церкви. Таким образом решилась участь и ее, и несчастного брата моего.

Но странная и почти невероятная вещь, если я скажу, что, несмотря на все случившееся, брат мой и Екатерина Армановна оставались всегда друзьями, постоянно были в переписке и даже путешествовали вместе все трое в одном экипаже. Когда я спросила брата, зачем он это делал, он отвечал мне, что он делал это из одного любопытства, чтобы наблюдать, так ли счастлив с нею Бобарыкин, как и он был в прошедшее время. В то же время он рассказал мне, как один раз, будучи в Париже, тот просил поехать с ним в магазин, чтобы помочь ему купить туалетные вещи для сюрприза жене своей.

Петр Николаевич поехал, и они вместе выбрали, что было лучшего; когда Бобарыкин привел жену свою, чтобы ей показать все, что он для нее купил, брат в стороне смотрел с любопытством на эту сцену и в душе порадовался, когда увидел, что она с такою же холодностью принимала все это, говоря равнодушно: «С est joli, се n 'est pas mal!»— как и в прежние времена, получая подарки от него. В таких отношениях он прожил с ними еще года два за границей, не помню в каком месте, говорил он мне, что одно озеро разделяло их и что они часто и днем и ночью при лунном свете переезжали друг к другу.

Незадолго до отъезда брата моего в Россию у Екатерины Армановны родился сын, Михайло Бобарыкин. Возвратясь на родину, брат Петр Николаевич привез с собою молодую, очень хорошенькую итальянку, у которой через год родилась дочь Д., для которой впоследствии брат мой и посвятил жизнь свою. Между тем у Бобарыкина родились еще две дочери.

Прожив года два в деревне в совершенном уединении, брат постоянно был в переписке с своей женою, которая не переставала называть его своим другом и благодетелем, поверяя ему все тайны своего сердца, описывая все подробности своей семейной жизни и жалуясь иногда на поступки второго мужа, на холодность его к детям. На письма ее он часто при мне отвечал, и в одном из них, я помню, написал ей, что в случае какого-либо несчастья она всегда найдет в нем друга и брата и приют в доме его.

Если бы я сама не читала переписки их, то, конечно, никогда не поверила бы таким странным и неимоверным отношениям их друг к другу. В продолжение целого года Петр Николаевич жил в имении своем в совершенном уединении, и мы даже редко видели его. Вдруг мы узнаем, что Бобарыкин с женою, с тремя детьми своими и с матерью своею приехали прямо в деревню к Петру Николаевичу. Известие это нас всех поразило, и мы не могли придумать причины такого нечаянного их приезда. Впоследствии оказалось то, что старуха-мать Бобарыкина, имея в нем единственного сына и наследника всего ее значительного состояния, узнав о непростительном поступке его и желая вырвать его из сетей Екатерины Армановны, поехавши за границу, успела уговорить их ехать к Петру Николаевичу. Какова была их встреча и как принял он их,— нам ничего не было известно, впоследствии только узнали мы, что Екатерине Армановне удалось умолить Петра Николаевича в том, чтобы, окрестя  всех троих ее детей, дать им чрез то имя свое и вместе с тем средства для их воспитания, а впоследствии для службы в России сыну ее.

Поступок  этот брата моего был истинно великодушным, но впоследствии послужил ему к большому вреду, ибо, желая все состояние свое оставить собственной дочери своей и страшась, в случае нечаянной смерти своей, иметь наследниками детей Бобарыкина, он должен был продать все значительное и прекрасно устроенное имение в Малороссии и для увеличения капиталов своих уехать навсегда за границу. Посещение семейства Бобарыкина окончилось тем, что мать увезла своего сына в Москву под предлогом (впрочем, справедливым), что в России второй брак не считается законным и что поэтому Екатерина Армановна в Москве не могла бы носить имя Бобарыкина. Петр Николаевич и тут показал свое редкое великодушие. Он согласился оставить у себя жену Бобарыкина с тремя детьми ее, с тем условием, однако ж, чтобы Бобарыкин не возвращался уж к ней и чтобы разлука их была вечная, на что тот и согласился. Они расстались, но Бобарыкин, как человек бесхарактерный и ограниченного ума, прожив две недели в Харькове, внезапно явился опять к брату Петру Николаевичу, объявляя, что он не мог долее выдержать разлуки и, соскучившись, решился опять возвратиться. Тут негодованию Петра Николаевича не было меры, и он вместе с Екатериной Армановной требовали, чтобы тот немедленно выехал, что он и должен был сделать волей или неволей. Приехав в Москву, он вскоре женился на какой-то красавице, но недолго жил с нею; расстроясь с ним, она, говорят, вскорости умерла.

Между тем добрый мой брат, устроив в своем доме бывшую жену свою по-прежнему как хозяйку, был ласков с нею и любил ее детей; она, со своей стороны, ласкала его малютку и заботилась о ней, как о своих детях, вместе с итальянкой, которая по-прежнему находилась в доме. Когда все в доме его устроилось и успокоилось, он просил меня приехать к нему, приласкать Екатерину Армановну и быть с нею, если можно, в прежних отношениях. Хотя и трудно и не совсем приятно было исполнить это его желание, но, видя, что он ее простил, я невольно должна была согласиться на его желание, и вскоре мы отправились к нему в деревню. Это было весною, в самое лучшее время года в Малороссии. Подъезжая к дому, мы удивились, что никто нас не встречал.

Узнав,    что   Петр   Николаевич   с    Екатериной   Армановной   поехали   с   визитами   к   соседям,   прежним   своим знакомым, мы взошли на балкон и там, усевшись, наслаждались  и  чудным   весенним  вечером,   и  ароматом  цветов, коими  была укрыта целая терраса близ  дома,  и  звонким пением   соловьев,   полагая,   что  мы   совершенно  одни,   как вдруг  явилась к  нам  молоденькая и хорошенькая особа и поклонившись, начала говорить с нами едва понятным французским языком; мы догадались, что это была итальянка. Она просила нас погулять в саду, срывала и подавала мне лучшие   цветы,   говоря   весьма   жалобно,   что   она   очень скучает,   что с тех  пор,   как  Екатерина Армановна  здесь, она все одна.  Она суетилась и хлопотала о том,  что уже поздно, что, конечно, они скоро приедут и что надо им послать лодку для переезда через реку, и, узнав, что они уже возвращаются,   побежала  к  ним  навстречу.   Это  существо показалось нам каким-то идеальным и романтическим, которое весьма удачно можно бы поместить в лучшем романе. Чрез несколько минут нас с радостью встретили и хозяева дома; не видя столько лет Екатерины Армановны, я была поражена не изменившеюся ее красотою; при ней хорошенькая итальянка, которою мы так недавно любовались, казалась нам не чем иным, как простой субреткой,— так благородна и величественна была наружность Екатерины Армановны.

0

43

Мы нашли, что с присутствием Екатерины Армановны дом Петра Николаевича оживился более еще шумом и играми детей, которые подбегали к нему, ласкались, называя его отцом. Она равномерно целовала и ласкала его малютку; все это казалось нам часто непонятным и неестественным. Дети все четверо жили в одной комнате, роскошно убранной и украшенной цветами. Отец и мать равномерно заботились и о здоровье их, и об их воспитании. Казалось, что гармония водворилась там, где никогда не могла существовать. Все это казалось нам странным и загадочным, тем более что и итальянка казалась в дружбе с хозяйкой дома. Нередко я заставала, что последняя давала первой уроки французского языка и что они вдвоем, беседуя, вышивали в пяльцах.

Я никогда не забуду одну прогулку нашу у них на острове. Впереди шел брат, показывая Василию Антоновичу (мужу моему) разные виды в какое-то черное стекло; итальянка, шедшая с нами назади, увидев их, побежала к ним и, положив весьма наивно руку свою на плечо брата моего, громко сказала: «Pietro, Pietro, montre moi!»* Я в эту минуту посмотрела на Екатерину Армановну и увидела в первый раз какую-то язвительную улыбку на ее лице. Таким образом прожили мы с ними несколько дней. Хотя у меня не было искренних отношений с Екатериной Армановной, которая некоторым образом потеряла во мнении моем и которую я не могла уже любить по-прежнему, но, видя ее постоянно грустною и задумчивою, я невольно жалела о ней, тем более потому, что во всем случившемся я более винила самого брата, который вначале если бы не следовал своим каким-то странным системам, конечно, сделал бы из нее все, что хотел, и оба они были бы счастливы.

Конечно, он сам это чувствовал и потому многое прощал ей, оказывая столько великодушия. Таким образом прожили они целое лето; к осени мы узнали, что итальянка вышла замуж за какого-то учителя рисования в Харькове, что Екатерина Армановна сама заботилась о ее приданом и сама хлопотала о том, чтобы устроить ее судьбу. А между тем сама грустила и худела до того, что Петр Николаевич, страшась слишком большого уединения для нее зимою в деревне и заботясь о ее здоровье, решился переехать с нею на зиму в Харьков. Это было сделано совершенно напрасно, ибо на этот раз великодушие его послужило к окончательному их расстройству, и тут уже она, как неблагодарная и непризнательная женщина, была всему сама причиной.

* Пьетро, Пьетро, покажи мне! (фр.)

376

Несмотря на то что он ее простил, водворив в доме как хозяйку, заботясь о ней, о ее здоровье, любя и лаская ее детей, так что она могла бы спокойно и счастливо прожить всю жизнь под его покровительством, разумеется не как жена, но как друг и сестра. Но, к сожалению, случилось иначе. В Харькове он нанял отличную квартиру; Екатерина Армановна была всегда в обществе, несколько месяцев они жили открытым домом. Брат мой радовался; видя, что она так поправляется в здоровье, совершенно успокоился; но вдруг, как громовым ударом, он был поражен следующим происшествием. В один вечер, когда собралось у него многочисленное общество, отворилась дверь, и вошла внезапно одна пожилая женщина, какая-то княгиня, с большим пакетом в руках, и, подавая его Петру Николаевичу, просила распечатать; он открыл пакет и с ужасом увидел, что это были письма Екатерины Армановны к сыну этой женщины, к какому-то князю и студенту Харьковского университета; Петр Николаевич был страшно поражен; незнакомая дама просила его войти в ее положение и спасти, если можно, ее сына.

Сцена была ужасная, и гости, натурально, разъехались. В справедливом негодовании брат мой велел неблагодарной женщине выехать немедленно из города, что она и сделала. Грязь и погода в то время были страшные; спустя сутки он, по доброте сердца своего, страшась, чтобы чего не случилось дорогою, поехал вслед за нею.

Таким образом они почти в одно время возвратились в деревню; но в Петре Николаевиче она не видела уже более того доброго и снисходительного человека, который так великодушно прощал ее,— нет, он в глазах ее казался каким-то извергом, раздраженным и охладевшим существом. Она, истинно, как бы умерла для него; он ее не видел и не слышал! Таким образом провели они остаток зимы. Весною он велел ей готовиться ехать за границу. Тогда же он просил нас приехать к нему, и тут-то увидела я всю горечь его души и его негодование!

Нельзя все-таки не подивиться еще раз его великодушию. Несмотря на все происшедшее, на холодность и на презрение, которое питал к ней в душе своей, он, видя, что она одна, с тремя детьми, без денег и без всяких средств, должна пуститься в дорогу, на произвол судьбы, не зная сама, куда ехать и где устроить жизнь свою, он решился провожать ее и поехал за границу с своею малюткой вслед за ней. Приехав туда и устроив ее с детьми в одном итальянском семействе, поехал сам путешествовать и, наконец, купив прекрасный дом в Венеции, поселился в нем с дочерью своею. Прожив там года четыре, он возвратился в Малороссию для того, чтобы окончательно продать здесь все свои имения, желая оставить все состояние дочери своей. В то время он привез с собою и вторую дочь Екатерины Армановны, Изабеллу, которая была чрезвычайно хороша — совершенный портрет матери своей; я всегда удивлялась, как он мог равнодушно смотреть на существо, которое так живо должно было напоминать ему ту, которая отравила всю жизнь его; но он, напротив, любовался ею, ласкал и любил ее. Между тем они продолжали быть в переписке, и только когда она стала требовать, чтобы он привез обратно к ней ее дочь, что его чрезвычайно огорчило, он, продавши здесь все состояние свое, поехал за границу навсегда и посвятил всю жизнь свою для своей дочери и для ее воспитания.

Екатерина Армановна между тем не переменила образа беспутной жизни своей; живя в итальянском семействе, где устроил ее Петр Николаевич, назначив ей сумму для содержания, она завладела совершенно итальянцем, хозяином дома, который, в свою очередь, воспользовавшись случаем, обирал ее со всех сторон, отнимал все деньги, отчего она и находилась в совершенной нищете. Брату моему все это было известно, он искренно жалел об ее детях и, желая как-нибудь спасти несчастных дочерей ее, предложил ей переехать жить в его дом в Венеции; натурально, сам он уехал оттуда. Она согласилась на его предложение, переехала в Венецию; но и там повела себя так худо, предаваясь гибельным страстям своим, что бедный брат мой, наконец, должен был выслать ее из дому своего. Что было с нею далее, где и как она жила, я не знаю; известно только, что впоследствии она отдала двух дочерей своих замуж: красавицу свою Изабеллу за какого-то старого адвоката, а вторую — за содержателя какого-то итальянского театра; сын же ее помещен был в пансион.

Между тем дочь Петра Николаевича росла и образовывалась; он ничего не жалел для ее воспитания, любил ее искренно, и она была его единственным утешением. Он продолжал сохранять дружеские отношения к беспутной жене своей, жалел о ней, был в переписке с нею, всегда старался ее оправдать, приписывая болезни все ее поступки.

Прошло уже более тридцати лет, как они расстались; в настоящее время (1859 г.) они оба живут в разных местах за границей, оба устарели; красоты ее, говорят, и тени не осталось; она продолжает жить почти в нищете, хотя и получает содержание от Петра Николаевича. Бобарыкин же наделил ее такими билетами, которые впоследствии оказались недействительными. Говорят, что и теперь она приезжает иногда к Петру Николаевичу, который принимает ее, как стороннюю женщину.

Из писем его ко мне я вижу, что они в лучших отношениях и что он, отдав дочь свою замуж за какого-то итальянского графа, очень хорошего человека, обязан, как видно, этим бывшей жене своей, которая, по словам его, оказала в этом случае искреннее участие и которая на свадьбе дочери брата Петра Николаевича играла роль матери, благословила ее и ездила сама с нею в Париж, чтобы закупить все ее приданое.

Теперь брату моему лет под семьдесят, он живет один в Висбадене, где у него собственный дом и где он отдыхает от прошедших тревог жизни своей и утешаясь за все прежние страдания устройством и счастием дочери своей, если только она счастлива... История жизни двоюродного брата моего так интересна и так необыкновенна, что могла бы служить сюжетом какому-нибудь отличному писателю. Окончив ее, я думала, что пришел конец и Запискам моим, но, вспомнив, что я почти ничего не сказала о несчастной судьбе доброго друга и товарища детства моего Николая Ивановича Лорера, и считая за грех не изложить на бумагу хотя часть тех интересных событий, которые отравляли всю жизнь его и сколько-нибудь остались в памяти моей из его рассказов, постараюсь изложить их здесь, пока худое зрение мое мне еще это позволяет.

0

44

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Н. И. Лорер в Петропавловской крепости.— Ссылка его в Сибирь на 10 лет.— Два года каторги в Чите.— Жизнь и занятия декабристов в Петровском остроге.— Отправка Н. И. Лорера на поселение в Мертвый Култук и неожиданное возвращение в г. Курган.— Служба рядовым на Кавказе.— Судьба Н. И. Лорера после амнистии.

Я выше, кажется, говорила, что в молодости Лорер служил в гвардии, в Московском полку, потом он переведен был в Варшаву, к великому князю Константину Павловичу; впоследствии, перешедши в армию майором, служил в полку Пестеля, которого, к несчастию, любил и единственно из доверия к нему и к другим товарищам своим попал  в известную историю 14 декабря.

В 1825 г. он был еще у нас в Обуховке, как я уже писала; потом в числе декабристов был схвачен и посажен в Петропавловскую крепость, где и оставался целый год. Это его заточение, как он говорил нам после, было для него самое тяжкое в продолжение восемнадцатилетнего изгнания. Каземат его был не более трех аршин в длину и ширину, слабо освещенный сверху; от сырости одежда была всегда холодная и мокрая, постель жесткая и пища самая скудная; один благодетельный сон облегчал его тяжкое положение: он спал с утра до ночи и, просыпаясь, с изумлением сбрасывал обыкновенно с себя несчетное множество крыс, которые разбегались в ту же минуту по углам его каземата. Он говорил, что в течение этого тяжкого года он жил только одними воспоминаниями прошедшего; часто мыслями переносился на родину свою и к нам в Обуховку; читал наизусть стихи покойного отца моего и часто даже пел те романсы, которые в прошедшее время любил слушать. Проживя таким образом целый год и будучи осужден, как государственный преступник, к ссылке в Сибирь на 10 лет в каторжную работу, он был отправлен в цепях с другими преступниками, вместе с товарищем и другом своим Нарышкиным75, в главный город Забайкальской области, Читу, где и оставался два года в весьма тесной и дурной крепости, откуда всякий день водили преступников на разные земляные работы.

В этот ужасный край последовали и многие из жен несчастных изгнанников, как-то: жена Нарышкина, урожденная графиня Коновницына, которая очень любила Николая Ивановича Лорера и была постоянно в дружеских отношениях с ним; княгиня Волконская, урожденная Раевская76, жена Никиты Михайловича Муравьева, урожденная графиня Чернышева, и многие другие.

Но что перенесли эти несчастные и великодушные женщины в этом страшном крае, этого описать невозможно. Довольно, если я скажу, что они жили близ крепости в простых избах, сами готовили себе есть, ходили за водой, рубили сами дрова, топили печи и сами мыли свое белье. Подходя иногда в страшные морозы к частоколу, который окружал крепость, они беседовали по нескольку минут с мужьями, и это еще считали большим счастием для себя. Я забыла сказать, что по прошествии года государыня Мария Федоровна, умирая, упросила императора Николая снять цепи с преступников, что и исполнили, и когда сняли их с 120 человек, то привыкшим к шуму их, несчастным изгнанникам тишина, окружающая их, казалась им мертвою тишиною.

Таким образом прошли два года; преступников (коих числом было 120) перевели в Петровский острог Иркутской губернии, который был вновь выстроен для них, где Н. И. Лорер прожил шесть лет, где для каждого «преступника» была особенная комната с окном в общий коридор, куда все сходились и обедали вместе; тут у них была общая артель и хороший стол.

Занимались они, кто чем хотел. Так как правительством позволено было родным присылать преступникам все, чего они пожелают, то в течение года приходило туда несколько обозов со всеми возможными вещами: целые библиотеки книг, всевозможные журналы, фортепьяны и другие музыкальные инструменты и проч., так что было занятие для каждого из них. Но тут же были назначены и часы для работ; в летнее время водили их на земляные работы: чистить дороги, копать рвы, а впоследствии и делать шоссе, отличная работа которого, в протяжении на версту, и теперь служит памятником несчастных изгнанников. В зимнее же время их заставляли несколько часов в день молоть муку на жерновах, поставив двух к каждому жернову. Тут некоторые из них отличались тем, что мололи самую тонкую конфетную муку и этим хвастались; Лорер молол всегда с Луниным, с которым был постоянно в дружбе, самую крутую муку, лишь бы поскорее, на квас, и это их забавляло, нисколько не утомляя.

В свободные же часы каждый из них занимался каким-нибудь ремеслом; у них были и сапожники, и слесари, и портные, и столяры, и живописцы, и музыканты, и так как у них был большой двор, то они разводили сад, сажали деревья, сеяли цветы, устроили оранжереи и занимались огородами, для чего были у них и садовники, и огородники. Зимою же во дворе устроены были снежные горы. Я забыла сказать, что в этой же крепости было отделение из нескольких комнат для жен преступников, но они, кажется, не занимали их, имея хорошие квартиры близ крепости и пользуясь несравненно большими удобствами жизни, получая от родных деньги и все нужное и нанимая прислугу. Свидания же с мужьями и здесь имели через ограду.

Лорер нам рассказывал много про Лунина, которого он очень любил и к которому часто ходил единственно для развлечения в самые грустные для него минуты. Он находил его всегда в веселом расположении духа, всегда довольным, счастливым и занятым то чтением, то письмом, то иногда чисткою своего самовара или комнаты, которая, будучи украшена большим образом распятия спасителя, в вышину комнаты, до самого потолка, отличалась изящною чистотою и даже некоторою роскошью. Он всегда встречал Лорера словами: «Eh bien, eher ami, tout va bien! Nous sommes heureux et plus heureux, que Nisolas meme»... иногда прибавляя: «Dommage pourtant qu'il ne me reste qu'une seul dent contre lui»*. Этот замечательный умом своим и оригинальностью Лунин, говорят, написал какую-то статью насчет истории декабристов, с описанием жизни каждого из них, и успел переслать посредством какого-то миссионера за границу, где она была напечатана и за которую он был вскорости сослан еще в страшнейшее заточение, где, говорят, умер с голоду. Не могу без ужаса вспоминать об этом, тем более что я лично знала этого умного и во всех отношениях отличного человека.

По прошествии двух или трех лет в Сибири скончалась жена Никиты Муравьева, которую любили и уважали все изгнанники, считая ее своей благодетельницей, за искреннее участие ее ко всем несчастным, за пособие, которое она делала каждому, кто только в чем нуждался, и за то, что она была всегда их единственным корреспондентом, писала и отправляла письма к их родным.

Можно легко себе представить и отчаяние бедного мужа и общее горе изгнанников, которые в память и из признательности к ней собственноручно сделали для нее гроб изящной работы и с воплем и рыданием отнесли на руках своих прах ее к вечному ее жилищу в снегах страшной и холодной Сибири.

Проживя таким образом шесть лет в Петровском остроге, Лорер в числе пяти преступников, где находился и друг его Нарышкин с женою, должен был отправиться на поселение, о чем объявил им добрый Лепарский 77, который в продолжение шести лет был чрезвычайно как ласков и снисходителен ко всем преступникам и о котором память с признательностью сохранили в душе своей все декабристы.

* Ну, что ж, дорогой друг, все идет хорошо! Мы счастливы и даже более счастливы, чем сам Николай! Досадно, однако, что у меня остался только один зуб против него (фр.).

0

45

Губернатор78,   в   свою   очередь,   объявил   им   высочайшее повеление — поселить каждого особенно в самых отдаленных местах края. Так как в числе этих мест находилось одно почти  необитаемое,  куда  еще  никого  не  отправляли и где жизнь должна была быть самая ужасная, то он, не решаясь сам назначить там жительство кому-нибудь из них, советовал им бросить жребий, что они и сделали; к несчастью, судьбе угодно было, чтобы бедный друг наш Лорер попал в это ужасное место изгнания и, что еще хуже, должен был расстаться в первый раз с другом своим Нарышкиным  и с  женою его,  коих  дружба  одна  услаждала  его тяжкое   положение.   Но   нечего   делать,   надо   было   покориться  злой участи своей. Начальник  губернии  принял в нем искреннее участие, помог ему запастись всем, чем было возможно,   до  последнего  гвоздя,   ибо,   говорил  он,   что  в стране изгнания своего он не найдет ничего нужного для жизни.  Нарышкин и другие товарищи тоже помогли ему, снабдив его всеми возможными запасами.

Между тем он, грустный и отчаянный, ходя по городу, встретил немца пожилых лет, который, подойдя к нему, спросил: не он ли тот преступник, которого отправляют на поселение [в Мертвый Култук]; узнав, что это он, стал просить, чтобы он взял и его с собою, что, будучи двадцать лет невинно изгнан, он рад куда-нибудь выехать из этого страшного для него места.

Тут   он   рассказал  ему,  что,   когда  он   служил   в   России ктитором при какой-то лютеранской церкви, которая была обкрадена, подозрение совершенно несправедливо пало на него, вследствие чего он и сослан был на вечное поселение в Сибирь. Н. И. Лорер из одной жалости согласен был взять его с собой, не говоря уже о том, что самому ему как-то легче было разделить с кем-нибудь свое тяжкое положение. Он объявил об этом начальнику, который сказал, что он может взять его с собою, как товарища, но не как слугу, ибо это запрещено, что он сам почти уверен в невинности этого несчастного и рекомендует его как доброго и честного человека.

Легко можно себе представить, как отрадно это было для бедного друга нашего, который, в отчаянии, простясь с друзьями своими, с сердцем, преисполненным горечи, в сопровождении фельдъегеря отправился в страшное место нового своего изгнания. Дорогою фельдъегерь с участием смотрел на него и не переставал жалеть о нем, говоря, что еще никто не был отправлен туда, куда его везут.

Несколько суток ехал он по узкой дороге, между стенами глубокого снега. Наконец, спросил, где же то селение, куда его везут? Но фельдъегерь отвечал, что трудно его увидеть, ибо маленькое селение это лежит при Байкальском озере, в ущелье гор, что построек там никаких нет и что семейства тунгусов живут там в землянках. Наконец, вечером они подъехали к тому ужасному месту, где несчастный друг наш должен был похоронить себя живым. Звук колокольчика вызвал навстречу к ним несколько тунгусов, которые с ужасом и сожалением на лице смотрели на несчастного изгнанника. Он, страшась сырости, просил их об одном, чтобы дали ему хоть самый малый уголок, но только на поверхности земли, а не в землянке. Ему предложили самую маленькую комнатку в каком-то деревянном строении, чему он был очень рад, и начал с товарищем своим вносить туда все свои запасы, коих было так много, что половина маленькой комнатки его была заложена ими от низу доверху.

Когда все устроилось и когда он, с признательностью в сердце и наградив деньгами доброго фельдъегеря, простился с ним, он, изнеможенный, упал на жесткую постель свою и горько-горько заплакал. Потом велел товарищу своему зажечь восковые свечи, которые были с ним, поставить для себя самовар, ибо сам он не хотел и не мог ничего есть.

Когда комнатка его осветилась, то он увидел у дверей своих несколько человек русских тунгусов с женами и детьми, которые с любопытством и с большим сожалением на лице смотрели на него, и, когда он их спросил, отчего они о нем так жалеют, они отвечали, что ужас ожидает его здесь, что обыкновенно в летнее время набегают на жилища их шайки, которые убивают жителей и, ограбив все их имущество, скрываются опять в ущелья гор, что вследствие этого, чтобы спасти свою жизнь, все население отправляется обыкновенно летом в леса, где и занимается ловлей зверей, что если эти разбойники увидят его здесь с его имуществом, то, конечно, не оставят его в живых. Можете себе представить, с каким ужасом слушал их бедный наш Лорер!

Когда он решительно объявил им, что он в летнее время отправится с ними в леса, то они с горестью отвечали, что это невозможно, что он не в силах будет выдержать ту жизнь, которую ведут они там, скитаясь по лесам и проводя большею частью ночи в болотах, где никак не могут укрыться от множества комаров и других насекомых, которые невыносимо их терзают.

Слушая их, бедный наш друг погрузился в тяжкую задумчивость и, видя безвыходное свое положение, с горем в душе готов был уже с смирением покориться воле божией и жестокой участи своей, как вдруг услышал звук колокольчика. С изумлением вскочил он с постели, полагая и страшась, что не пришло ли повеление услать его еще дальше куда-нибудь. Но в вошедшем человеке он узнал бывшего своего доброго фельдъегеря, спасителя своего, который подал ему пакет и объявил, что он должен ехать обратно в Иркутск. С восторгом распечатав пакет, он узнал, что, по просьбе племянницы своей Розетти80, ныне Смирновой, которая была в то время фрейлиной при дворе, государь император согласился, чтобы он не был разлучен с другом своим Нарышкиным и чтобы их отправили вместе на поселение.

Легко понять можно радость и восторг бедного Лорера! Он впоследствии говорил нам, что подобная радость не может существовать на этой земле и что он истинно в ту минуту сам себя не помнил. Обратясь же к дверям, он тронут был до глубины души, увидев добрых тунгусов с женами и детьми, стоявших на коленях и со слезами благодаривших бога за его спасение! Он, от сердца поблагодарив их и отдав им все свое имущество, простился с ними и немедля, с радостью в душе, поскакал обратно...

По возвращении в Иркутск он отправлен был с Нарышкиным и с другими товарищами на поселение в город Курган, Тобольской губернии, близ границы Европейской России, где они жили на квартирах почти свободные, могли даже отлучаться из города верст за двадцать, с тем только, чтобы к ночи возвращаться.

Начальник города их любил и ласкал; они везде были приняты как нельзя лучше, начали привыкать к новой жизни и некоторым образом мирились со своей участью. Так как им каждому назначен был небольшой надел земли, то некоторые из них, выстроив себе дома, занимались хлебопашеством и садами, совершенно свыкшись и помирившись с своим положением. Прожив там четыре года, они отосланы были на Кавказ. Нынешний государь, Александр II, будучи еще наследником престола, путешествуя по России и проезжая город Курган, видел их в церкви и тогда же просил отца своего, государя Николая Павловича, о их прощении; но государь Николай I отвечал, что так как положение у него, что декабристы не могут возвратиться на родину иначе, как через Кавказ, то и    повелевает   отправить   их   туда   солдатами   до   выслуги.

0

46

Привыкши почти к жизни своей в Кургане, трудный переход на Кавказ и тяжкая служба там рядовым казалась Лореру невыносимостью. Он говорил, что часто, от усталости и от страшного зноя, стоя под ружьем, кровь лилась у него носом и ушами. Таким образом прослужил он там тяжких шесть лет.

Надо рассказать один интересный случай, бывший с ним в продолжение этой службы. Кажется, я говорила в начале моих Записок, что в детстве нашим товарищем был и сын друга дяди моего — адмирала Мессера81, и что когда каждый из мальчиков говорил, кем он предполагал быть со временем, служа России, Мессер в свою очередь утверждал, что он непременно будет капитаном корабля, и в чем он совершенно убежден.

Спустя после этого, быть может, 30 или 35 лет Лорер, будучи рядовым на Кавказе, отправлен был с другими солдатами на корабле, не помню куда; находясь в самом низу корабля, в толпе солдат и страшной тесноте, он, положа свою шинель под голову, прилег в уголке и, увидев проходящего матроса, от скуки и от нечего делать спросил у него, кто капитан этого корабля. Когда тот отвечал, что Петр Фомич Мессер, Лорер, как сумасшедший, вскочил с места, надел поспешно шинель свою, прося убедительно матроса провести его к капитану. Тот в изумлении сказал, что это невозможно, что солдат не может без ведома являться к начальнику и что за это он сам может быть наказан. Тогда Лорер умолял его доложить капитану, что разжалованный солдат просит позволения к нему явиться, и, когда тот пришел ему сказать, что он может идти, он с каким-то неизъяснимым чувством и радости и горя побежал к Мессеру и, войдя, смело сказал: «Вы ли тот самый Петр Фомич Мессер, с которым я играл в детстве и который с такою уверенностью утверждал, что со временем будет капитаном корабля?»

Мессер, узнав его более по голосу, с восторгом и с чувством живого участия и сострадания бросился к нему на шею, стал спрашивать, каким образом он видит его в таком положении. Тот в коротких словах рассказал ему несчастную историю своей жизни. Мессер, обласкав его, как товарища своего детства, поместил в своей каюте и все время путешествия по морю не расставался с ним.

На Кавказе начальники любили Лорера и, стараясь всячески облегчить его участь, посылали в разные экспедиции, где он впоследствии за отличие был произведен в офицеры, вышел в отставку и возвратился на родину, в Херсонскую губернию, к родному брату своему.

Легко можно представить себе радость нашу, узнавши, что, наконец, старый друг наш возвратился и что он теперь в тихом уголке своем отдыхает от тяжких восемнадцатилетних страданий. Так как вначале ему никуда не было дозволено выезжать из своей губернии, то мы и не видели его несколько лет и довольствовались одною мыслию, что он более не страдает, что [он] на родине, в кругу своих родных.

В 1849 г., ехавши в Крым и проезжая станцию Водяную близ Николаева, вспомнила, что это селение принадлежит Лорерам, и, проезжая мимо их дома, велела остановить экипаж и послала человека своего отыскать Николая Ивановича и сказать ему, что проезжая дама желает его видеть, строго запретив человеку называть меня. Хотелось мне видеть, узнает ли он меня после 24-летней разлуки нашей, и крайне удивилась, когда, подойдя к экипажу, он с восторгом назвал меня по имени. Он с радостью в душе убедил нас заехать к нему хоть на несколько часов; мы вошли в маленький его флигелек в саду, где нас встретила милая и красивая жена его, которую он мне представил, а также и трех прелестных малюток своих: двух дочерей, лет трех и четырех, и маленького сына.

Возвратясь из Сибири, он женился на воспитаннице своей сестры, прекрасной и отлично образованной девушке, с которою, впрочем, жил недолго; злая участь и тут его преследовала, жена его после четырех лет замужества впала в чахотку, от которой через три месяца после нашего свидания с ними скончалась, повергнув Лорера в отчаяние и оставив на его руках трех малолетних детей, из коих вторая дочь, прелестное существо, и маленький сын вскоре умерли.

Между тем выезд из Херсонской губернии был позволен Лореру, и тогда он с оставшеюся старшей малюткой своей приехал к нам в Обуховку, где и встречен был с искренней дружбой, любовью и с живым участием людьми, которые с детства привыкли его любить и не переставали горевать о нем во все тяжкие годы его изгнания. В это-то время он рассказал нам историю жизни своей, которой подробности я старалась описать здесь, сколько память моя мне позволила.

Впоследствии мы часто виделись с ним и в деревне нашей, и в Полтаве, и в Москве, и здесь, в Петербурге, когда ему въезд и в столицы был уже позволен.

Теперь он живет с дочерью своею, очень милой девушкой, которая кончила воспитание свое в Киевском институте в деревне у брата своего Дмитрия Ивановича, который, не имея детей, вскоре после возвращения брата своего с Кавказа просил государя, в случае смерти своей, сделать брата своего и дочь его своими наследниками, на что государь Николай I и согласился единственно за службу Николая Ивановича на Кавказе.

Теперь он живет в деревне с дочерью своею, которую нежно любит, и в полной мере отдыхает от страшных страданий и тревог прошедшей жизни. Наслаждаясь совершенным здоровьем, будучи несколькими годами старее брата своего Дмитрия Ивановича, он на вид кажется теперь моложе его, несмотря на то что тот жил в роскоши и в совершенном спокойствии в деревне своей во время его восемнадцатилетнего изгнания. Не служит ли это доказательством, что каких тяжких испытаний ни перенесет человек, если совесть его чиста и если он убежден в невинности своей? Лорер же был истинно невинен и пострадал единственно из дружбы и преданности друзьям, которые умели увлечь его за собою в свои, быть может, и истинно благодетельные для России предприятия.

Тут оканчиваются несчастные события его жизни и вместе с ними Записки мои. Я старалась изложить их единственно в память детям моим, по их желанию. Но, испытав тяжкое несчастие в потере незабвенной дочери, я посвящаю их единственному сыну моему Василию, желая от души, чтобы он мог извлечь из них для себя что-либо полезное.
[b]

0

47

Глава I

1 ...край Малороссии...— Название Украины с середины XVII в. в официальных актах царской России.

2 ...я имела старшую сестру... и четырех братьев.—

Капнист Екатерина Васильевна (1785—1837), с 1818 г. замужем за Александром Ивановичем Полетикой (1776—1843).

Капнист Семен Васильевич (1791 —1843), секретарь Патриотического общества с 1814 г., в Гос. канцелярии с 1818 г., чиновник особых поручений при новороссийском генерал-губернаторе М. С. Воронцове с 1824 г.; был членом Союза благоденствия (тайная организация декабристов в 1818—1821 гг.), но это обстоятельство в 1825 г. высочайше Николаем I было повелено оставить без внимания; кременчугский уездный предводитель дворянства (1829—1838), директор училищ Полтавской губернии с 1838 г. Жена (с 1823 г.) Елена Ивановна, урожд. Муравьева-Апостол (дочь Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола, сестра декабристов Матвея и Сергея Ивановичей).

Капнист Владимир Васильевич (1793—1817).

Капнист Иван Васильевич (1794—1860), чиновник министерства юстиции с 1814 г.; был знаком с П. И. Пестелем и пользовался авторитетом в кругу декабристов, которые намечали И. В. Капниста в будущий состав временного правления (П авловский И. Ф. Из прошлого Полтавщины. К истории декабристов. Полтава, 1918. С. 24); миргородский уездный предводитель (1826), полтавский губернский предводитель (1829—1842); смоленский (с 1842 г.) и московский губернатор (1844—1855); сенатор; собирал документы по подготовке крестьянской реформы 1861 г. Его жена Пелагея Григорьевна, урожд. Горленко.

Капнист Алексей Васильевич (1798—1867), подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка, адъютант генерала H. H. Раевского с 4 ноября 1821 г., подполковник Воронежского пехотного полка с 29 апреля 1825 г. Член Союза благоденствия (1820), был арестован в Киеве 14 января 1826 г., доставлен в Петербург и после трехмесячного заключения в Петропавловской крепости освобожден «со вменением ареста в наказание»; почетный смотритель миргородского уездного училища (1833); миргородский уездный предводитель дворянства (1829—1835, 1841 — 1844); в 1836 г. открыл в селе Обуховке школу для крестьянских детей. Жена (с 1833 г.) Ульяна Дмитриевна, урожд. Белуха-Кохановская.

3  Мать моя...— Александра Алексеевна, урожд. Дьякова (1759— 1830), дочь обер-прокурора Сената Алексея Афанасьевича Дьякова и Авдотьи Петровны,  урожд.  кн.  Мыщецкой;  ее  родные сестры  были замужем за поэтами Н. А. Львовым и Г. Р. Державиным.

4  ...в деревне  Обуховке...—родовое  поместье  Капнистов в  Миргородском уезде, Полтавской губернии.

5  Отец у нас...— Капнист Василий Васильевич (1758—1823), известный   драматург  и   поэт,   автор   «Оды   на   рабство»   (1783),   сатирической   комедии   «Ябеда»   (1794—1796);   предводитель   дворянства Миргородского уезда  (1782), а в  1785 г.— Киевской губернии; член Российской Академии (1785); в 1812 г. выбран местным дворянством кандидатом губернского маршала, а в 1817 г.— маршалом Полтавской губернии (до 1822 г.).

6 ...в семействе нашем...— Прадед Софьи Васильевны Капнист, уроженец греческого острова Занте, граф Петр Христофорович Капниссис боролся против турецкого ига и участвовал в русско-турецкой войне 1710—1713 гг. на территории Молдавии. После неудачи Прутского похода в 1711 г. бежал на Украину вместе с малолетним сыном Василием и поселился в г. Изюме. Василий Петрович (1700— 1757), рано потеряв отца, был взят в казачью семью Павлкжа, служил добровольцем в войсках на крымской границе, в 1736 г. стал полковником Миргородского полка, участвовал в 1737 г. во взятии Очакова. В 1743 г. «яко иностранный человек, за выезд из отечества» получил царские грамоты на владение мызой Манжелеей, селами Обуховкой, Турбайцами и Поповкой. Фамилия его из Капниссисов превратилась в Капнистого, а потом — в Капнист. В 1757 г. Василий Петрович Капнист в чине бригадира Слободских полков участвовал в Семилетней войне и был изрублен в Восточной Пруссии (см.: Сочинения гр. П. И. Капниста. М., 1901. Т. 1. С. l—CCLVII).

7 Бабушка наша.. — Софья Андреевна Дунина-Борковская, вторая жена Василия Петровича, сестра украинского генерального обозного. По семейному преданию, сообщенному праправнучкой поэта М. Р. Капнист, матерью Василия Васильевича была крымская турчанка Сальма, покончившая с собой после гибели горячо ею любимого В. П. Капниста. Перед смертью Сальма будто бы передала своего ребенка от В. П. Капниста Дуниной-Борковской, которая усыновила его (Благой   Д. Д. Василий Капнист // Капнист В. В. Сочинения. М.,  1959. С. 4).

8 ...четырем сыновьям своим...— Капнист Николай Васильевич, старший брат поэта Василия Васильевича, надворный советник с 1802 г., жена Мавра Григорьевна, урожд. Требинская.

Капнист Петр Васильевич (ум. 1826), брат Н. В. и В. В. Капнистов, прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка с 1771 г., в отставке с 10 июля 1775 г. Его жена англичанка Елизавета Тимофеевна, урожд. Гаусман.

Капнист Андрей Васильевич, младший брат поэта Василия Васильевича, отставной подпоручик (1802), стал сумасшедшим.

9  ...на     фижмах...— Фижмы,     принадлежность     женской     моды XVIII—начала XIX вв.,— широкий каркас в виде  обруча из китового уса, вставляемый под юбку у бедер.

10  Роброн — очень  широкое  старинное  женское   платье  с  округленным шлейфом.

11 Повойник — платок, повитый вокруг головы.

12 Хемницер Иван Иванович (1745—1784), поэт, баснописец, участник Семилетней войны; в 1769 г. оставил военную службу; в 1776—1777 гг. путешествовал по Германии и Франции вместе со своим другом Н. А. Львовым, поэтом, переводчиком и архитектором; известность в литературе завоевал своими баснями, в которых высмеивал общественные пороки; в 1782 русский консул в Смирне (ныне Измир) в Турции, где и скончался в 1784 г.

13 ...с Николаем Александровичем Львовым — Василий Васильевич Капнист подружился с Н. А. Львовым в военной школе при гвардейском Измайловском полку, куда Капниста приняли в 1771 г. с чином капрала. Их сблизили литературные интересы. В 70-е годы XVIII века Капнист вошел в литературный кружок, существовавший до 1800 года, главными участниками которого были Н. А. Львов, Г. Р. Державин и И. И. Хемницер. К этому литературному содружеству принадлежали поэты и писатели, художник Д. Г. Левицкий, архитектор Д. Кваренги, известные композиторы, выступавшие за национальные формы русской музыки,— В. А. Пашков, М. А. Матинский, Е. И. Фомин, Д. С. Бортнянский и др.

Н. А, Львов пользовался непререкаемым авторитетом, об этом вспоминал Г. Р. Державин: «Люда, словесностью, разными художествами и даже мастерствами занимавшиеся, часто прибегали к нему на совещание и часто приговор его превращали себе в закон» (Объяснения на сочинения Державина, им самим диктованные. СПб., 1834. Ч. 1. С. 60).

14 Дьяков Алексей Афанасьевич (1721 —1791), обер-прокурор Сената, закончил Сухопутный шляхетный корпус — специальное учебное заведение для детей высшего дворянства и, как свидетельствует академик Я. К. Грот, был «человеком довольно образованным: знал четыре языка, любил чтение, особенно исторических книг и путешествий. Женат он был на княжне Авдотье Петровне Мышецкой, сестра которой была замужем за Бакуниным, братом известного дипломата. Это родство доставило Дьяковым несколько знакомств в высшем петербургском обществе. Красавицы дочери его блистали на вечерах у Л. А. Нарышкина и составляли кадриль вел. кн. Павла Петровича, По-тогдашнему они воспитаны были недурно: Александра Алексеевна, вышедшая за Капниста, получила образование в Смольном монастыре; другие две, Мария (жена Львова)  и Дарья, были воспитаны дома: они говорили по-французски, но, как водилось в то время, очень неправильно писали по-русски. У них были еще две сестры, из которых Екатерина была за графом Стейнбоком, а пятая, самая старшая и красивая из всех, Анна Алексеевна, была за Березиным» (Грот Я. Жизнь Державина. СПб., 1880. С. 682—683).

15 ...Марию Алексеевну...— Николай Александрович Львов (1751— 1803) женился в 1780 г. на Марии Алексеевне Дьяковой (1755— 1807), старшей сестре А- А. Капнист и Д. А. Державиной. М. А. Дьякова отличалась большой привлекательностью, сценическими дарованиями и сердечностью. Д. Г. Левицкий написал два ее портрета в 1778 и 1781 гг.

16 Забыла лень прибить замок.— Здесь приведена вторая строфа стихотворения В. В. Капниста «Обуховка» (К а п н и с т В. В. Избранные произведения. Л.: Сов. писатель, 1973. С. 261—265), далее также даны строфы из этого стихотворения.

17  ...уничтожила  в   России  название   раба.— Автор   «Воспоминаний»  ошибочно  объединила  в  одну  две  оды  В.   В.  Капниста:   «Оду на   рабство»   (1783)   и   «Оду   на   истребление   звания   раба»   (1786). В первой оде выражен гнев по поводу закрепощения вольных украинских  крестьян  по  указу  Екатерины   II  от  3  мая   1783  г.  и  надежда об отмене указа. Ода была известна только в списках. Е.  Р. Дашкова предложила напечатать ее в «Новых ежемесячных сочинениях», но Капнист, послушав совет Державина, не передал ее в журнал. Державин писал Капнисту в  1786 г.:   «При сем препровождаю тебе...  твои сочинения, с которых копии княгине Дашковой я отдал. Она требовала оды и о рабстве, но я сказал, что ты оной не оставил по причине, что не нашел в своих бумагах; а притом изъяснил ей, что ни для нее, ни для твоей  пользы  напечатать  и  показать  напечатанную императрице тое оду не годится и с здравым рассудком не сходно» (Д е p ж а-в и н   Г.  Р.  Соч.  СПб.,   1876.  Т.  5.  С. 848—849). Ода увидела свет лишь в 1806 г., а в 1849 г. при издании «Сочинений Капниста» (СПб.: изд. Смирдина) цензура запретила печатать эту оду.

Вторая —«Ода на истребление в России звания раба» была написана в связи с «высочайшим» указом от 15 февраля 1786 г. о запрещении в прошениях именоваться «рабом», а вместо того использовать слова «верноподданный» или «всеподданейший».

18 ...«Ябеду»...— Сатирическая      комедия      «Ябеда»      доставила В.   В.   Капнисту   литературную   славу.   Комедия   была   напечатана   в 1798  г., а 22 августа того же года впервые поставлена на сцене Петербургского Каменного  (Большого)  театра в бенефис  известного комедийного актера А. М. Крутицкого.

Пьеса смело изображала злоупотребления судебного аппарата России того времени. После четырех успешных представлений «Ябеда» была запрещена Павлом I и изъята из продажи. Пьеса появилась вновь на сцене лишь в 1805 г. и сохранялась в репертуаре театров до 1840-х г. Современники узнавали в персонажах комедии Капниста знакомых им судейских чиновников. Биограф Капниста Д. Н. Бантыш-Каменский написал о случае, свидетелем которого он был сам. В театре одного губернского города во время спектакля «Ябеда», после исполнения прокурором Хватайко куплета:

Бери, большой тут нет науки,
Бери, что только можно взять.
На что ж привешены нам руки,
Как не на то, чтоб брать?

— зрители стали аплодировать. «И многие из них, обратясь к чиновнику, занимавшему соответственное место Хватайке, произнесли в один голос, называя его: «Это вы! это вы!» Вот лучшая похвала Капнисту, который как искусный живописец срисовал с натуры переданные нам портреты» (Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей Русской земли. М., 1836. Ч. 2. С. 67).

В дальнейшем некоторые фразы комедии превратились в пословицы. Поэт пушкинского времени М. А. Дмитриев писал о «Ябеде», что «это одна из тех комедий, которые делают честь не только автору, но всей литературе» (Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти // Московские элегии. М.: Моск. рабочий, 1985. С. 170).

19   ...отец получил  место  директора  всех  императорских  театров в Петербурге.— В.  В.  Капнист возглавлял  театральную дирекцию с 1799   до    14   августа    1801    года   и   приложил    много   усилий   для укрепления актерской труппы талантливыми артистами из Москвы и обогащения репертуара новыми пьесами.

20  Вертеп — так называлось в XVIII—XIX вв. театральное представление  пьес  религиозного  и  светского содержания  передвижным кукольным театром.

21   Куракин Алексей Борисович (1759—1829), князь, с  1802 по 1807 г.  генерал-губернатор Малороссии, с  1807 по  1811  г.  министр внутренних дел, заместитель председателя Верховного суда над декабристами.

22  ипохондрия...— чрезмерная мнительность и угнетенное, мрачное состояние духа.

23  калькулус... (лат.са1си!из)— счетный камешек.

24  ...антикварий...— антиквар, любитель и собиратель старинных или редких предметов художественной работы.

25  «Авелева смерть»— мистико-нравоучительная поэма швейцарского поэта Соломона Геснера (1730—1787), в конце XVIII — начале XIX  вв.   было  три  издания  ее  переводов  с  немецкого   (Г ее не p С. Авелева смерть, в пяти песнях. М.,  1780 и др.).

0

48

Глава II

25 ...дядя провел молодость в чужих краях...— Сын Петра Васильевича Илья Петрович Капнист вспоминал об отце: «Будучи в молодости очень красивым собой офицером, он привлек на себя особенное внимание императрицы. Вот как это случилось. Он стоял на часах в одной из зал дворца. В ожидании выхода императрицы толпилось много придворных и никто не обращал на него ни малейшего внимания. Вдруг все заволновались, и воцарилось напряженное минутное молчание, как всегда бывает в таких случаях. Вышла государыня и, милостиво всем поклонившись, подала руку стоявшему вблизи Потемкину, чтобы пройти в другую залу. Но около двери она внезапно остановилась, взглянула на красивого молодого офицера, дежурившего на часах, улыбнулась ему и, обратясь к Потемкину, сделала ему знак рукой, указывая на него. Эта минутная немая сцена не ускользнула, однако, от быстроглазых царедворцев. Внезапно все оживилось вокруг не замеченного никем до тех пор Петра Васильевича. Кто с ним любезно кланялся, кто жал ему руку, кто просил с ним познакомиться. Одним словом, все, даже люди гораздо старше и сановитее его, бросились к нему с улыбками и любезностями. Это весьма озадачило молодого человека; он понял, что попал в милость, однако удивлялся, что означают эти почести. По своей скромности и сердечной простоте он не предполагал, какое значение имело все с ним случившееся. Возвратясь домой, он рассказал этот странный случай своему брату — поэту. Тот, хотя моложе его, не был так наивен и сейчас же смекнул, в чем дело. Он взглянул на своего брата с иронией и сказал ему: «Что же, поздравляю. На днях ты будешь важной особой, не хуже Орлова или Мамонова!» Петр Васильевич пришел в ужас и смятение. Немедленно он подал в отставку и, не откладывая, уехал за границу на первом корабле, уходившем в Голландию. Он скитался несколько лет в чужих странах» (Сочинения гр. П. И. Капниста. М., 1901. Т. 1. С XVII). За границей П. В. Капнист жил в Париже, Берлине, Лондоне и возвратился на родину при имп. Павле I. П. В. Капнист отличался прогрессивными взглядами, в своем родовом имении Турбайцах дал полную свободу крестьянам, помогая им советами, если они к нему обращались.

Его сын Илья Петрович Капнист (1796—1861) был женат на Елизавете Ивановне, урожд. Магденко.

27 Лорер Николай Иванович (1797—1873), из дворян Херсонской губ., в 1812 г. выпущен прапорщиком из полка при 2-м кадетском корпусе, в составе лейб-гвардии Литовского полка участвовал в заграничных походах 1813—1814 гг. против наполеоновских войск и дошел до Парижа, в 1822 г. майор Вятского пехотного полка, командиром которого был полковник П. И. Пестель; член Северного (с 1824 г.) и Южного тайных обществ, после восстания декабристов заключен в Петропавловскую крепость-и приговорен к 12 годам каторги, с 1827 по 1832 г. на Нерчинских рудниках, с 1832 г. на поселении в Кургане, в 1837—1842 гг. определен рядовым в Кавказский корпус, в Тенгинский пехотный полк; в 1842 г. уволен от службы; поселился в имении своего брата Д. И. Лорера в селе Водяное, Херсонской губ.; освобожден от надзора и всех ограничений в 1856 г. по манифесту об амнистии; женат с 1843 г. на Надежде Васильевне, урожд. Изотовой (1820—1849). Н. И. Лорер оставил воспоминания «Записки декабриста».

28 ...почтенного старика.—- Наставником детей П. Н. Капниста был Нидерштеттер; гернгутер — последователь учения Яна Гуса (XV в.).

29 Петр Николаевич Капнист (1796—1865), двоюродный брат С. В. Капнист, юнкер Кавалергардского полка с 1815 г., адъютант при генерал-губернаторе Малороссии с 1821 г., полковник в отставке с 1827 г., богатый землевладелец.

0

49

Глава III

30  ...французскую песню.— Здесь упомянута детская песня о нерадивом монахе брате Якове «F,rere Jacques»  («Брат Яков»);

Frere Jacques, frere Jacques,
Dormez-vous?  Dormez-vous?
Sonnez les matines.  Sonnez les matines.
Din-din-don; din, din, don.

Ах, какой же, братец Яков, ты лентяй, ты лентяй,
Если по неделе ты лежишь в постели, ай-яй-яй,
аи, аи, яй!
Так поднимем поскорее звон-трезвон, звон-трезвон
И заставим братца делом заниматься, дин-дин-дон,
дин-дин-дон.

(Первый куплет песни дан в переводе И. Мазнина; см.: Французские песни-игры / Сост. О. Быстрицкая. М.:  Музыка,  1975.)

31 Родзянко Марфа Михайловна (р. 1772), урожд. Шрамченко, жена Гавриила Васильевича Родзянко (1754—1803), надворного советника и Хорольского уездного предводителя дворянства (1786— 1803); их дети: 1) Аркадий Гаврилович Родзянко (1793—1846), поэт, капитан, уволен со службы в 1821 г., был членом общества «Зеленая лампа». Его жена Надежда Иоакимовна, урожд. Клевцова; 2) Порфирий Гаврилович (р. 1794), впоследствии надворный советник; 3) Георгий Гаврилович (р. 1795), майор с 1840 г.; 4) Михаил Гаврилович (р. 1799), впоследствии капитан; 5) Платон Гаврилович (р. 1802), подполковник, предводитель дворянства Хорольского уезда (1844— 1846); 6) София Гавриловна (ум. 1877), муж генерал от инфантерии Павел Николаевич. Ушаков (1779— 1853); 7) Вера Гавриловна (р. 1796).

32 Муравьев-Апостол Иван Матвеевич (1765—1851), служил в лейб-гвардии Измайловского полка и состоял при вел. князьях Александре и Константине Павловичах; затем на дипломатическом поприще с 1797 по 1805 гг. (был посланником в Гамбурге, Копенгагене, Мадриде); с 1811 г. член Российской Академии и «Беседы любителей русского слова», печатал в «Чтениях Беседы» переводы памятников греческой и римской литературы, свои публицистические произведения, комедии; был близок со многими русскими писателями; с 1805 по 1824 г. Иван Матвеевич был удален Александром I от политической государственной деятельности, лишь в 1824 г. он был назначен сенатором и членом главного правления училищ; он был популярен среди декабристов независимостью своих суждений, поэтому его кандидатура была внесена в число членов «временного правительства».

Семьи Муравьевых-Апостолов и Капнистов находились в постоянном общении. Их родовые поместья — Хомутец и Обуховка, расположенные по соседству, были самыми крупными культурными центрами на Украине.

И. М. Муравьев-Апостол был женат с 1790 г. на Анне Семеновне Черноевич (ум. 1810), дочери австрийского генерала, родом серба, перешедшего на русскую службу; после ее смерти женился на  Прасковье  Васильевне Грушецкой (р. 1780).

33 Дмитрий Прокофьевич Трощинский (1749—1829), управляющий канцелярией генерал-аншефа кн. Н. В. Репнина; с 1793 г. член Главного почтового управления и статс-секретарь Екатерины II, недолго управлял канцелярией при Павле I, но в 1800 г. отставлен от службы, а в ночь убийства Павла I был вызван во дворец для составления манифеста о вступлении на престол Александра I и до 1806 г. оставался одним из ближайших сотрудников нового царя (статс-секретарь, министр почт и уделов, сенатор). В годы Наполеоновских войн Д. П. Трощинский находился в отставке, жил в своей усадьбе, был избран полтавским губернским маршалом дворянства. В 1814 г. Д. П. Трощинский вновь призван и назначен министром юстиции, но из-за разногласия с Аракчеевым, в 1817 г. вынужден был оставить свой пост навсегда. Декабрист В. Ф. Раевский писал в своей автобиографии: «Власть Аракчеева, ссылка Сперанского, неуважение знаменитых генералов и таких сановников, как Мордвинов, Трощинский, сильно встревожили, волновали людей, которые ожидали обновления, улучшений, благоденствия, исцеления тяжелых ран своего отечества» (Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 60. Декабристы-литераторы. Т. 2. Кн. 1. С. 117).

Хилкова  Надежда Дмитриевна, кн., дочь Д. П. Трощинского, ее муж кн. И. Е. Хилков, офицер, которого она скоро оставила. Н. В. Гоголь в письме к матери от З/Х-1827 г. писал о нем как о «старом греховоднике».

35 Державина Дарья Алексеевна, урожд. Дьякова (1767—1842), младшая сестра А. А. Капнист, вторая жена поэта Г. Р. Державина (с 1795 г.), воспетая им под именем Милены.

36 Львова  Прасковья  Николаевна, дочь Марии Алексеевны и Николая Александровича Львовых.

37   ...шемизетка.— Сборчатая или гладкая вставка-манишка в женских блузках (появилась в XVI веке в Венеции).

38   Старшая дочь И. М. Муравьева-Апостола вышла замуж за гр. Франца Петровича Ожаровского, камергера.

39  Гоголь-Яновский   Василий   Афанасьевич   (1781 —1825),   отец писателя  Н.  В.  Гоголя,  служил в  Малороссийском  почтамте,  владел хутором  Купчинским,  затем  отставной  коллежский  асессор,  дальний родственник  и  домашний   секретарь   Д.   П.   Трощинского,   автор  нескольких   комедий   на   украинском   языке,   ставившихся   в   домашнем театре   в   Кибинцах.   Благодаря   Д.   П.   Трощинскому   Н.   В.   Гоголь смог поступить в  Нежинский лицей.  Материальное  положение  писателя в Петербурге также было тяжелым,  и  он  вынужден  был жить на  средства  своего  дяди  А.  А.   Трощинского,   племянника  бывшего министра,   о   чем   он   писал   матери   в   письме   от   2  апреля   1830   г.: «Деньги,  которые  я выпрашивал у Андрея Андреевича,  никогда  не мог употребить на платье, потому что они все выходили на содержание,  а  много  и  просить  не  осмеливался,  потому  что  заметил,  что я становлюсь уже  ему в тягость.  Он  мне  несколько раз уже  говорил, что помогает мне до того  времени только,  пока  вы  поправитесь  немного состоянием, что у него есть семейство,  что его дела также не всегда в хорошем состоянии. И вы не поверите, чего мне стоит теперь заикаться ему о своих нуждах» (Письма Н. В. Гогол'я. СПб.:  Изд-во
А.   Ф.   Маркса,   1901.   Т.   1.   С.   148—149).   Мать   Н.   В.   Гоголя, Мария Ивановна, урожд. Косяровская (1794—1868).

40   ...дружбу к семейству нашему.— Н. В. Гоголь познакомился с семьей Капнистов еще до поступления в Нежинский лицей. Из переписки Н. В. Гоголя мы узнаем, что он был в 30—40-е г. более близок  с   Софьей   Васильевной   и  Алексеем   Васильевичем   Капнистами. Через них писатель отправлял письма, а иногда вещи своим родным в деревню, охотно бывал в гостях в Обуховке и Полтаве, интересовался их домашними делами и общественной деятельностью; в Москве в 1850—1851  гг.  Гоголь бывал также у Ивана  Васильевича  Капниста.

41   Водосвятие — обряд  в  христианстве,   заключается  в  том,  что священник троекратно погружает в воду крест,  придавая ей тем самым якобы сверхъестественные свойства.

42   Антраша (фр.)— особый прыжок в балетных танцах, когда танцующий быстро ударяет несколько раз ногой о ногу.

43    Хилкова   Прасковья   Ивановна , кн., внучка Д. П. Трощинского, жена  барона С. К. Остен-Сакена.

44   Андрей  Андреевич   Трощинский   (1774—1851),   племянник  и наследник Д. П.  Трощинского,  генерал-майор в отставке,  управляющий имениями своего дяди, в  1821  г. женился на Ольге Дмитриевне Кудрявцевой (1804—1839).

45   ...ривализировали...  (от rivaliser — фр.)—соперничать.

46   ...Юнговы ночи...— речь идет о поэме  «Жалоба,  или  Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии» (Кн.  1—9. 1742—1745) английского поэта-сентименталиста Эдуарда Юнга (1683—1765).

47  ...в доме дяди нашего Г. Р. Державина.— В 1791 г. Державин купил дом сенатора, писателя и переводчика И. С. Захарова; по проекту близкого друга и родственника Н. А. Львова Державин произвел реконструкцию усадьбы на набережной реки Фонтанки, у Измайловского   моста   (ныне   Ленинград,   наб.   р.   Фонтанки,   д.   118,   дом был перестроен в  1846 г.).

48   Матвей Иванович  Муравьев-Апостол   (1793—1886),  воспитывался   (до   1802  г.)  вместе  с  братом   Сергеем  в  Париже  в  пансионе Хикса, затем в Петербурге в корпусе инженеров путей сообщения (с 1810 г.); участник Отечественной войны  1812 г. и заграничных походов,  в   1817  г.  поручик,  с   1818  г.   назначен  адъютантом  к  малороссийскому генерал-губернатору кн. Н. Г. Репнину-Волконскому; с 1823 г. вышел в отставку подполковником; один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия и Южного общества, участник восстания Черниговского  полка,  осужден  по  1  разряду и  приговорен  к 20 годам  каторги,   по  высочайшему  повелению  в   1826  г.   выслан  сразу на поселение в Сибирь, по амнистии  1856 г. восстановлен в прежних правах   и   ему   разрешено   было   жить   в   Москве.   Оставил   рукопись «Воспоминания и письма».  Его жена  (с   1832  г.)   Мария  Константиновна Константинова (1810—1883), дочь священника.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол (1796—1826), младший брат Матвея Ивановича, участник Отечественной войны 1812 г., награжден золотой шпагой за храбрость, участник заграничных походов, с 1814 г. находился при генерале от кавалерии H. H. Раевском; переведен в лейб-гвардии Семеновский полк в 1815 г., после восстания этого полка переведен в 1820 г. подполковником в Полтавский пехотный полк, а в 1822 г. в Черниговский пехотный полк; один из основателей Союза спасения и Союза благоденствия, один из директоров Южного общества, руководитель восстания Черниговского полка, был тяжело ранен при разгроме полка правительственными войсками 3 января 1826 г. и в кандалах доставлен в Петропавловскую крепость в Петербург; осужден вне разрядов и приговорен к повешению; 13 (25 по н. ст.) июля 1826 г. казнен и похоронен вместе с другими повешенными декабристами на острове Голодае.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол часто беседовал и спорил с поэтом В. В. Капнистом и его сыновьями — Семеном, Иваном и Алексеем по острым политическим вопросам современности. В письме от 6 февраля 1821 г. он сообщает о своем прибытии из Петербурга в Хомутец В. В. Капнисту и намекает на имеющиеся у него политические новости, о которых можно сказать лишь конфиденциально: «...приятнейшею обязанностью себе поставлю приехать в Обуховку, дабы лично засвидетельствовать Вам, милостивый государь, истинное мое почтение, (...) а новостей-то, новостей!..— с три короба! Только что они тяжелы, нельзя с нарочным верховым послать» (П а в л о в-с к и и И. Ф. Из прошлого Полтавщины. К истории декабристов. Полтава, 1918. С. 19).

0

50

Глава IV

50   Александр Иванович  Полетика  (1776—1843),  капитан артиллерии в отставке с 1798 г., коллежский советник с 1830 г., полтавский помещик;   его   первая   жена   Татьяна   Фроловна   Зарецкая,   вторая — Екатерина Васильевна Капнист.

51   Репнин  Николай Григорьевич (1778—1845), кн., генерал-адъютант, генерал-губернатор Малороссии с 1816 по 1834 г. Н. Г. Репнин был старшим братом С. Г.  Волконского, в  1801  г. получил фамилию отца своей матери — фельдмаршала Н.  В.  Репнина,  как последний в роде Репниных.

52  Полетика  Петр  Иванович  (1778—1849),  сенатор,  видный  чиновник  Коллегии иностранных дел (с  1798 г.), русский посланник в Северо-Американских Соединенных Штатах с  1817 по  1822 г., автор нескольких политико-экономических трактатов. Образованный и литературно одаренный, он был замечательным рассказчиком о временах Екатерины II и Павла I, о чем есть упоминание в «Дневнике» А. С. Пушкина (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Т. 8. С. 51).

53 Демикотон (франц.)— плотная узорчатая или полосатая хлопчатобумажная ткань.

54 Раевский Николай Николаевич (1771—1829), генерал от кавалерии, один из крупных военных деятелей своего времени, участник русско-турецкой, русско-польской и русско-кавказской войн конца XVIII в., друг и соратник П. И. Багратиона. В Отечественной войне особенно отличился в боях у деревни Салтановки, под Смоленском, и в Бородинской битве, где его корпус защищал центр русской позиции; в заграничных походах русской армии (1813—1814) сражался в боях под Бауценом, Дрезденом, Лейпцигом, принимал участие в штурме Парижа; после войны Раевский командовал корпусом, штаб которого стоял в Киеве; в ноябре 1824 г. ушел в отставку и до 1829 г. проживал в своем наследном имении в селе Болтышке, Чигиринского уезда, Киевской губернии (ныне Александровского р-на, Кировоградской обл.).

Его жена-(с 1795 г.) София Алексеевна Константинова (1769— 1844), внучка М. В. Ломоносова; у них были два сына и четыре дочери.

55 ...быть примерному сражению на бывшем при Петре I поле брани...— Речь идет о разгроме русской армией во главе с Петром I шведской армии Карла XII в сражении под Полтавой 27 июня (8 июля н. ст.) 1709 г. Карл XII бежал в Турцию. В Северной войне 1700—1721 гг. полтавское сражение стало решающим в пользу России.

56 Муравьев Никита Михайлович (1795—1843), капитан гвардии Генерального штаба, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии 1813—1814 гг.; один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия, правитель Северного общества, один из главных идеологов движения декабристов, автор проекта Конституции. Во время восстания 14 декабря он находился в деревне, но был арестован и приговорен к смертной казни, которую заменили двадцатью годами каторжных работ. Его жена (с 1823 г.) графиня Александра Григорьевна, урожд. Чернышева (1804— 1832) разделила судьбу мужа — в 1827 г. последовала за ним в Сибирь, где оказывала помощь не только мужу, но и другим узникам. Через нее А. С. Пушкин передал декабристам «Послание в Сибирь» и «Мой первый друг, мой друг бесценный...» (посвящено И. И. Пущину). «Довести до сведения Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся,— вспоминал декабрист И. Д. Якушкин,— было всякий раз оказать ей услугу, и можно было оставаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен» (Из переписки декабристов //Голос минувшего. 1915. № 4. С. 187—188).

Никита Михайлович в 36 лет поседел у гроба жены; он, по общему признанию, обладал «редкими достоинствами ума» и «прекрасными свойствами души благородной». После его смерти на поселении в селе Урик, Иркутской губ., декабрист М. С. Лунин сказал: «Смерть моего дорогого Никиты — огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии».

57 Муравьев Александр Михайлович (1802—1853), корнет лейб-гвардии Кавалергардского полка, брат H. M. Муравьева; член Союза • благоденствия (1820) и Северного общества; в восстании 14 декабря ] 1825 г. не участвовал и принял присягу на верность императору Николаю I вместе с офицерами своего полка, но был арестован на квартире 19 декабря 1825 г и приговорен к 12 годам каторги, после сокращеия срока он в 1832 г. подлежал освобождению, но остался по собственной просьбе и жил на поселении вместе с братом, с 1844 г. служил в канцелярии Тобольского губ. правления, умер в Тобольске до получения известия о разрешении выехать из Сибири; оставил «Записки», которые опубликованы в переводе с французского в кн.: Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х го-дов. М., 1931. Т. 1. С. 117—135.

58 Лунин Михаил Семенович (1787—1845), А. М. и H. M. Муравьевы — его двоюродные братья по матери; подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, участник Отечественной войны и заграничных походов; член Союза спасения (1816), Союза благоденствия (участник петербургских совещаний 1820 г.) и Северного общества, один из крупнейших деятелей декабристского движения, осужден по 1 разряду и приговорен к 20 годам каторги; в Сибири писал острые политические памфлеты и исторические статьи.

За обнаруженное при обыске сочинение «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1826 год» Лунина арестовали в 1841 г. и, по указанию Николая I, выслали в Акатуйский рудник, где воздух был очень отравлен; ему запретили писать и получать письма, содержали «в строгом заключении» до его смерти.

59   ...Фильда...— Филд Джон (1782—1837), ирландский композитор, пианист-виртуоз и учитель музыки; с  1802 г. успешно работал в Петербурге и Москве; в 1831 —1835 гг. совершил концертную поездку   по   городам   Европы;   по   возвращении   в   Россию   жил   в   Москве;   его   учениками   были   А.   Верстовский,   М.   Глинка,   А.   Гурилев и др.

60  Н. М. и А. М. Муравьевых с матерью Екатериной Михайловной.— Правильнее Екатерина Федоровна Муравьева, урожд. баронесса Колокольцева  (1771 —1848),  жена Михаила  Никитича Муравьева (1757—1807), женщина редких душевных качеств, помогала не только своим сыновьям, но и их товарищам по каторге.

61   Ланжерон Александр Федорович (1763—1831), граф, генерал от инфантерии  (1811). А.  Ф.  Андро де  Ланжерон  эмигрировал  в Россию в 1790 г. и стал служить в русской армии: был участником войн против Швеции, Турции, Франции  (с  1790 по  1814 г.);  после Отъезда герцога Ришелье во Францию в 1815 г. Ланжерон стал новороссийским генерал-губернатором. Он был интересным собеседником и острословом, любил блистать в салонах, но не умел управлять подчиненным ему краем и не пытался изучить новое для него дело. Очевидец  последних лет деятельности  Ланжерона  писал,  что его  «едва терпели на месте, где он не принес ни малейшего блага и где,  потеряв всякое значение, сделался игрушкой в руках всех,  кому выгодно было им вертеть». В 1823 г. он получил отставку, но продолжал жить в Одессе и заниматься сочинением пьес. В эти годы А. С. Пушкин переехал в Одессу и часто беседовал с Ланжероном о бывших временах,   политических  событиях   и  др.   В   1828 — 1829  гг.   он   принял участие  в  русско-турецкой  войне,  после  которой  окончательно  ушел от  дел  и  в   1831   г.   приехал  в  Петербург,   где 4  июля  умер  от  холеры.  Ланжерон  оставил  «Записки»  о войнах,  в  которых  принимал участие.  Его сын Федор Александрович женился на Анне Алексеевне  Олениной   и  в   1844  г.   переехал   в  Варшаву,   где   был   сначала адъютантом   Паскевича,   а   затем   в   течение   14   лет — президентом Варшавы.

62   Сажень — русская  линейная  мера   (до  введения   метрической системы мер), равная в XVIII—XIX вв. трем аршинам, или 2,134 м.

Глава V

63  Письма С. И. Муравьева-Апостола (к отцу от 21 января 1826 г. и предсмертное к брату Матвею Ивановичу от 12 июля 1826 г.), упоминаемые  С.  В.  Капнист, были  опубликованы  в  «Русском  архиве» (1887. Кн. 1. С. 47—54).

64  Бестужев-Рюмин Михаил Павлович (1801—1826), подпоручик Полтавского пехотного полка; один из руководителей Южного общества (принят в 1823 г.); вместе с С. И. Муравьевым-Апостолом возглавлял Васильковскую управу, участвовал в съездах руководителей Южного общества в Каменке и Киеве и возглавил восстание Черниговского полка; был арестован на поле восстания; осужден вне разрядов и повешен 13 июля 1826 г.

65  Муравьев-Апостол Ипполит Иванович (1801—1826), младший брат Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов; прапорщик квартирмейстерской части; член Северного тайного общества, участник восстания Черниговского полка; после того как ему картечью раздробило левую руку, не желая сдаваться в плен, застрелился. Николай I приказал имя И. И. Муравьева-Апостола прибить к виселице.

66   Пестель   Павел  Иванович   (1793—1826),   полковник   Вятского пехотного полка; участник Отечественной войны   1812 г.  (награжден золотой шпагой за храбрость) и заграничных походов русской армии; член Союза спасения, Союза благоденствия, организатор и глава Южного    общества,    автор    Конституции;    был    арестован    по    доносу А. И. Майбороды, осужден вне разрядов и повешен 13 июля 1826 г., похоронен вместе с другими казненными декабристами на о.  Голодав в Петербурге.

67   Врангель Егор Петрович  (1800—1873),  штабс-капитан,  адъютант нач. штаба 4-го пехотного корпуса Афанасия Ивановича Красов-ского,  впоследствии  генерал-лейтенант,  попечитель  Виленского учебного округа.

68   ...назначали его, в случае удачи своего дела, членом временного правления.— Вероятно, Иван  Васильевич Капнист не знал об этом, а сам  он  отрицательно  относился  к  планам  социально-политических преобразований,  разрабатываемых  деятелями  Южного  общества.  Об этом  пишет в своей работе о  Капнистах И.  П.  Капнист:   «Страстно любя малороссийский  народ,  Иван  Васильевич  писал докладную записку   государю  о   причинах  упадка  благосостояния   малороссийских казаков, по которой видно, как близко был знаком ему весь их быт. Однако любовь к Малороссии не затемняла его ясного политического взгляда.   Еще  когда  он  был   совсем   молодым   человеком,   декабрист Пестель приезжал на Украину вербовать сообщников и набирать войско для предполагавшегося переворота.  Его идеи нашли себе отклик в   стране,   недавно   перешедшей   из   вполне   свободного   состояния   в «кайданы» закрепощения, и увлекли многих лиц, близких Ивану Васильевичу.   Но  когда  Пестель   приехал   в  Обуховку   и   изложил  ему намерения декабристов, Иван Васильевич указал на шаткость их системы. «Если бы вы имели дело с Англией или с Францией,— сказал он Пестелю,— вы действовали бы успешно; но для России ваша система немыслима,  она чужда ее  народному строю.  Вы  можете  совершить ваш переворот, но вы не предусмотрели народный бунт, который ему последует.  Вы создадите смутное время в России, а разъединяя Малороссию и Россию, вы ослабите обе стороны и бросите их в добычу внешним врагам. Я убежден,  что ваши намерения,  вдохновленные   великими  идеями   Запада,   для   России   ничего   кроме   вреда   не могут  принести»   (Сочинения   гр.   П.   И.   Капниста.   М.,   1901.   Т.   1. С. XXXIII).

69   Башуцкий Павел Яковлевич  (1771—1836), генерал от инфантерии, петербургский комендант.

70 ...сыновья генерала Раевского...— Александр Николаевич Раевский (1795—1868), участник Отечественной войны и заграничных походов, с 1817 г. полковник, с 1819 по 1824 г. служил в Кавказском отдельном корпусе, затем вышел в отставку. Был близок с А. С. Пушкиным, стихотворения которого «Демон» и «Коварность» запечатлели, по мнению современников, психологический портрет А. Н. Раевского. В 1826—1827 гг. был чиновником особых поручений при новороссийском генерал-губернаторе гр. М. С. Воронцове; в 1827 г. вышел в отставку, жил в Полтаве, Москве, умер в Ницце.

Его младший брат Николай Николаевич Раевский (1801 — 1843), участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов, за отличие в русско-турецкой войне 1828—1829 гг. получил чин генерал-майора; 14 декабря 1829 г. снят с командования Нижегородским полком и назначен состоять при начальнике 5 уланской дивизии в наказание за «излишнюю близость» с подчиненными ему ссыльными декабристами; в 1837—1841 гг. командовал военными действиями на Черноморской береговой линии, уволен от службы 26 ноября 1841 г. Находился в дружеских отношениях с А. С. Пушкиным, посвятившим ему «Кавказского пленника» и «Андрея Шенье».

Оба брата были арестованы в 1825 г. и привлечены к следствию по делу декабристов, но 17 января 1826 г. освобождены с оправдательным аттестатом. По некоторым свидетельствам декабристов, они были связаны с декабристским движением, но Николай I помиловал их, потому что не хотел восстанавливать против себя старейшие дворянские фамилии. Сохранилось воспоминание о том, что А. Н. Раевский на допросе ответил Николаю I: «Государь, честь дороже присяги; нарушив первую, человек не может существовать, тогда как без второй он может обойтись еще».

71 ...она была у несчастного брата накануне его смерти.— Сестра С. И. Муравьева-Апостола — Екатерина Ивановна (1795—1861), в замужестве Бибикова, подала Николаю I прошение: «Государь! Я только что узнала, что мой брат Сергей присужден к высшему наказанию. Приговора я не видала, и сердце мое отказывается этому верить.-Но если все же такова его несчастная участь, то благоволите разрешить мне видеть его в последний раз, хотя бы для того, чтобы я имела утешение выслушать его последние пожелания нашему несчастному отцу. Прошу еще об одной милости, государь,— не откажите мне в ней ради бога. Если, к моему вечному горю, слух подтвердится, прикажите выдать мне его смертные останки. С глубочайшим уважением Вашего императорского величества нижайшая подданная Екатерина Бибикова, рожд. Муравьева-Апостол. Вторник 12 июля». Свидание состоялось за несколько часов до казни, а в выдаче тела брата после казни царь отказал (см.: Сыроечковский Б. Е. Николай I и начальник его штаба в дни казни декабристов //Красный архив. М., 1926. Т. 17. С. 174—178).

Глава VI

72  ...разделив   между   собою   все   драгоценности...— Наследство Д. П.  Трощинского составляло:  70 тыс. десятин земли, 6 тыс.  душ крепостных крестьян, дома в Петербурге и Киеве, движимое имущество  на сумму около   1   миллиона  рублей  серебром   (Русская  старина. 1882. Кн. 6. С. 654).

73  С. В. Капнист (1797—1861) в 1833 г. вышла замуж за Василия Антоновича   Скалона   (1805—1882),   генерал-майора,   преподавателя Полтавского кадетского корпуса; их сын Василий Васильевич Скалой (1841—1876), майор с 1872 г.

74  ...графу Делонвиль — Аллонвиль Арман-Франсуа де (Armand-Francois  d'Allonville, 1764— 1853) в   1797  г.   вместе  с  эмигрантской армией принца Конде был принят в  России,  где  жил до воцарения Людовика XVIII.  На дочери Аллонвиля Екатерине Армановне женился П. Н. Капнист. VII

75   Нарышкин Михаил Михайлович (1798—1863), полковник Тарутинского пехотного полка, член Союза благоденствия (1818) и Северного общества декабристов, был осужден на 8 лет каторги, в 1837 г. отправлен   рядовым   на   Кавказ,   с   1844  г.   находился   под   надзором в Тульской губернии, умер в Москве. Его жена Елизавета Петровна (1802—1867),  дочь  генерал-лейтенанта,   героя  Отечественной   войны 1812 г., военного министра (1815—1819)  Петра Петровича Коновницына  (1764—1822); приехала в  1827 г. к мужу в Читинский острог. П.  Е.  Анненкова  писала,  что Е.  П.   Нарышкина  «приковывала  всех к себе  своею беспредельною добротою и  необыкновенным  благородством   характера»   (Воспоминания   Полины   Анненковой   /   Под   ред. С. Я. Гессена и А. В. Предтеченского. М.,  1929. С.  161). Е. П. Коновницына была дальней родственницей Н. И. Лорера.

76   Волконская  Мария   Николаевна   (1805—1863),  дочь  генерала Н.   Н.   Раевского   (старшего),   жена   декабриста   С.   Г.   Волконского (1788—1865), последовала к месту каторги мужа в 1826 г. и прожила с ним все 30 лет каторги и ссылки в Сибири. А.  С. Пушкин посвятил ей поэму «Полтава», а  Н. А.  Некрасов воспел ее в поэме «Русские женщины». После смерти Николая I, в феврале  1855 г. престол занял Александр  II, который дал амнистию декабристам.  Через год Волконские вернулись в европейскую часть России и поселились в селе Воронки, Черниговской губ., где Мария Николаевна и умерла. M. H. Волконская написала «Записки», которые ее сын Михаил Сергеевич опубликовал лишь в 1904 г.

77 Лепарский Станислав Романович (1754—1837), генерал-лейтенант; по личному выбору Николая I был назначен в 1827 г. комендантом Нерчинских рудников, а затем Читинского и Петровского острогов; был гуманным администратором, старался облегчить положение декабристов.

78 Губернатор — Лавинский Александр Степанович (1776—1844), генерал-губернатор Восточной Сибири с 1822 по декабрь 1833 г.

79 Ктитор — церковный староста в приходской церкви.

80   Розетты — Россет Александра Осиповна (1809—1882), отец ее итальянец де Россетти, мать Надежда Ивановна, урожденная Лорер, а бабка   по   матери   из   грузинского  рода   кн.   Цициановых.   С   1826  г. она была фрейлиной  императриц  Марии  Федоровны  и Александры Федоровны; в 1832 г. вышла замуж за дипломата Николая Михайловича  Смирнова   (1807—1870).  Ум  и красота Александры  Осиповны были воспеты  в  стихах  и  прозе  В.  А.  Жуковским,  А.   С.  Пушкиным,  П.  А.  Вяземским,  М.  Ю.  Лермонтовым,   Н.   В.  Гоголем  и  др. До выхода замуж она жила в Зимнем дворце во фрейлинских комнатах, где и принимала своих друзей; в 1832 — 1835 годах H. M. Смирнов с женой снимали дом на Большой Конюшенной ул. (ныне ул. Желябова,  д.9),  а в   1838 году  H.  M.  Смирнов  купил  дом  на  Мойке (ныне д. 78), в котором архитектор Пель надстроил 3 этаж,— в этих домах у Смирновых был литературный салон, в котором часто бывали писатели;   Н.   В.   Гоголь  доверял  Александре  Осиповне  свои  самые сокровенные    мысли,    делился    замыслами    будущих    произведений; А. С. Пушкин побудил ее написать «Записки».

Ее сын Михаил Николаевич Смирнов был крупным специалистом по ботанике, одним из исследователей кавказской флоры; в конце XIX в. Смирновы живут в Тбилиси, куда перевезли все книги, вещи, портреты и бумаги матери А. О. Смирновой. Правнук филолог Михаил Георгиевич Смирнов завещал свой особняк с ценными реликвиями государству, и сейчас там создан Дом литературных взаимосвязей — пушкинский мемориальный музей (см. альм. Памятники Отечества. 1985. № 2 (12). С. 99— 109).

81   Мессер  Петр  Фомич   (1795— 1864),   выходец   из  Англии,   в 1812 г.  мичман Черноморского флота,  с   1839 г.  капитан   1-го  ранга, командовал кораблем «Память Евстафия», впоследствии был командиром Севастопольского порта и умер в чине вице-адмирала.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.