Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."


А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."

Сообщений 1 страница 10 из 229

1

А. Гессен 

"Во глубине сибирских руд..."

В ДОМЕ У СИНЕГО МОСТА
...Тактика революций заключается в одном слове:
дерзай, и, ежели это будет несчастливо, мы своей неудачей научим других.
К. Ф. Рылеев

ВСЕ НИТИ заговора тянулись к большому серому дому на набережной Мойки у Синего моста. В этом доме, в нескольких минутах ходьбы от Сенатской площади, жил общепризнанный глава и вдохновитель северных членов Тайного общества, «Шиллер заговора» — Кондратий Федорович Рылеев, человек с открытым сердцем и жаркой душой, мученик правды, как называли его друзья.
В одной квартире с ним временно жил в те дни его близкий друг Михаил Бестужев, и в том же доме — писатель Александр Бестужев (Марлинский), вместе с которыми Рылеев издавал альманах «Полярную звезду». Часто бывал здесь их третий брат — Николай Бестужев. Все они были членами Тайного общества.
В то время Рылеев писал свою поэму «Исповедь Наливайки». Дописав страницу, он зашел в комнату М. Бестужева и прочитал:

Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа,—
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?

Пророческий дух этих строк поразил Бестужева.
— Знаешь ли,— сказал он,— какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобою? Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах.
— Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении? — ответил Рылеев.— Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения спящих россиян...
Это было время, когда вся Европа только что пережила тяжкие испытания. Ставленник французской буржуазии Наполеон в результате захватнических войн подчинил влиянию Франции многие европейские страны. Под его пятой оказались Пруссия, Австрия, Швейцария, Италия. Из шестнадцати немецких государств был создан покорный ему Рейнский союз. Теперь Наполеон устремился к России.
Бетховен, посвятивший Наполеону написанную им новую, Героическую симфонию, воскликнул, когда узнал в 1804 году, что гражданин Бонапарт превратился в императора:
— Герой, превратившийся в тирана, погиб для меня. Черта с два я посвящу ему свою симфонию!..
И разорвал титульный лист с посвящением симфонии Наполеону...
Стремясь к мировому господству, Наполеон двинулся на Россию. Создав «великую армию», насчитывавшую 640 тысяч солдат, 1372 орудия и 156 тысяч лошадей, он напал летом 1812 года на Россию, сумевшую тогда сконцентрировать вдоль своих западных границ всего лишь 218 тысяч солдат. Захватчику удалось занять значительную территорию русской земли, но поднявшийся на священную Отечественную войну народ отразил вступившего уже в Москву врага. «Великая армия» была разгромлена. Наполеон бежал. Русские войска вошли в Париж.
Гордая своей победой над Наполеоном, русская гвардия возвратилась домой в ореоле славы. Перед ней была «немытая Россия, страна рабов, страна господ». Но это была родина. Население восторженно встречало своих сынов. Во главе гвардейской дивизии с обнаженной шпагой в руке гарцевал на коне император Александр I.
«Мы им любовались,— рассказывал впоследствии присутствовавший при этом герой Бородина и Кульма, будущий декабрист И. Д. Якушкин,— но в самую эту минуту почти перед его лошадью перебежал через улицу мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя. Это было во мне первое разочарование на его счет; я невольно вспомнил о кошке, обращенной в красавицу, которая, однако ж, не могла видеть мыши, не бросившись, на нее...»
За этим первым разочарованием последовало новое — второе, третье...

В Европе вскоре после окончания войны воцарилась реакция. «Феодальные аристократы,— писал Ф. Энгельс,— господствовали во всех кабинетах от Лондона до Неаполя, от Лиссабона до С.-Петербурга». И всюду начали стихийно вздыматься волны революционных восстаний — в Испании, Неаполе, Португалии, Пьемонте, Греции.

Начали пробуждаться и «спящие россияне». Вернувшись из заграничного похода домой, солдаты и офицеры победоносной русской армии сразу почувствовали, как мрачно и убого на родине.

Нигде на Западе феодально-крепостнические отношения не сохранили таких чудовищных и уродливых форм, как в России, где крепостное право глубоко укоренилось, где

...барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.

Нигде в Европе народ не был так скован жестоким произволом властей и беспросветным рабством, как в России.

Скоро русское оружие и само стало оружием мировой реакции... Для организации подавления революционного восстания Александр I выехал за границу, и собравшийся в октябре 1820 года в Троппау конгресс принял решение силой подавлять повсюду революционное движение.

0

2

Правой рукой царя был в то время временщик Аракчеев, которого Пушкин заклеймил эпиграммой:

Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель,
А царю он — друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести...

«Без лести предан» — слова эти Аракчеев написал на своем фамильном гербе. Жестокий и беспощадный, он повсюду насаждал военные поселения — худший вид крепостного права. Солдаты-крестьяне должны были проходить в этих поселениях 25-летнюю военную муштру и одновременно пахать землю и добывать своим трудом хлеб и пропитание. За всякую провинность их жестоко истязали.

Крестьянская Россия волновалась. За первую четверть XIX века вспыхнуло двести восемьдесят восстаний. То тут, то там с кольями и дубинами в руках крестьяне восставали против своих угнетателей и помещиков. На Дону в 1818—1820 годах развернулось широкое крестьянское движение, в 1819 году вспыхнуло чугуевское восстание аракчеевских военных поселений. Крестьяне села Грузино, поместья Аракчеева, убили в 1825 году его подругу, ненавистную им Настасью Минкину. В 1820 году в Петербурге разразилась так называемая «Семеновская история» — бунт солдат Семеновского гвардейского полка против командира полка, полковника Шварца, который собственноручно бил солдат, вырывал у них усы, заставлял их плевать друг другу в лицо и всячески унижал их человеческое достоинство.

«Отечественная война всколыхнула народные массы и явилась школой политического воспитания для первых русских революционеров,— читаем мы в статье академика М. В. Нечкиной и П. А. Жилина, написанной в дни недавнего празднования 150-летия Бородинской битвы.— Многие из них, в том числе все инициаторы движения декабристов, были активными участниками войны 1812 года. И в дыму великих битв, и в повседневных трудностях военных будней молодые офицеры общались с народом, видели воочию его героизм, стойкость, готовность пожертвовать жизнью во имя победы. «Между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле»,— писал декабрист И. Д. Якушкин.
Декабристы вспоминали потом, как спали под одной шинелью со своими солдатами в лютые морозы, как выручала их народная сообразительность, как народ горел мечтой о воле. Самое сопоставление народного героизма с тяжелой долей крепостных, самый вид героя под палкой крепостника взывали к чувству чести».

«Я роптал на бога и царя,— заявил декабрист Я. М. Андреевич на следствии,— и в сем ожесточении старался исследовать источник всего неистовства, коим терзают моих соотечественников — еще в то время, когда не знал ни о каких (тайных) обществах... Скажите, чего достойны сии воины, спасшие столицу и отечество от врага-грабителя, который попирал святыню? Так они, никто другой спас Россию... А такое ли возмездие получили за свою храбрость? Нет, увеличилось после того еще более угнетение...»

Такова была обстановка, в которой зрело после Отечественной войны 1812 года движение декабристов. Его возглавили, по выражению М. И. Муравьева-Апостола, «дети 12-го года».

«Мы... имели слово, потрясающее сердца равно всех сословий в народе: свобода»,— писал уже из крепости своим судьям П. Г. Каховский. «Дух преобразования заставлял, так сказать, везде умы клокотать»,— говорил П. И. Пестель.
Эти слова погибших на виселице декабристов отражают тогдашние прогрессивные общественные настроения в России и на Западе...

0

3

* * *
19 ноября 1825 года в Таганроге неожиданно скончался император Александр I. Члены Тайного общества считали, что наступил «час пробуждения спящих россиян», что можно наконец свершить то, к чему они много лет готовились.
Момент для этого был подходящий. У Александра I не было детей, царем должен был стать его брат, Константин, но он был женат на особе нецарской крови, на польской графине Иоанне Грудзинской, что, по закону о престолонаследии, лишало его права стать царем. Занимая должность главнокомандующего польской армией, он фактически был наместником царя в Польше, жил в Варшаве и давно отрекся от престола.
В запечатанных конвертах в Государственном совете, Сенате и Синоде в Петербурге и в Москве — в кремлевском Успенском соборе хранились документы отречения Константина. На пакете, находившемся в Государственном совете, имелась надпись Александра I: «Хранить в Государственном совете до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия в чрезвычайном собрании».
Отречение Константина держалось в глубокой тайне, о нем знал лишь очень ограниченный круг придворных.
При таких условиях царский престол должен был перейти к следующему брату Александра I — Николаю. Тот рвался к короне, но боялся сразу объявить себя императором, ибо народ считал законным наследником Константина и все ему уже присягнули. Притом Николай был груб, жесток, тупо ограничен. Армия его ненавидела.
Николай стал выжидать. Он хотел получить новое, формальное отречение Константина. Но Константину, видимо, тоже не хотелось упускать ускользавшую от него корону, хотя он и не очень к ней стремился. Николай ждал приезда Константина, но тот ограничивался лишь письмами чисто семейного характера.

Формально уже царствовал Константин I, были отчеканены монеты с его профилем, в витринах появились его портреты. Но фактически Россия жила без царя, создалось междуцарствие, и это продолжалось семнадцать дней, до 14 декабря. События между тем назревали. Рано утром 12 декабря Николай получил рапорт от начальника штаба генерала Дибича, где излагалось содержание доносов унтер-офицера Шервуда и капитана Майбороды, выдавших своих товарищей и назвавших в составленных ими списках имена главных заговорщиков. И подпоручик Яков Ростовцев подтвердил это своим доносом. Медлить было нельзя. Николай нервничал. В этот день за обедом пришел наконец долгожданный пакет из Варшавы, от Константина. Но это было снова лишь частное письмо, причем составленное в резких, не подлежавших обнародованию выражениях.
При таких условиях Николай решил не считаться больше с формальностями. 12 декабря, вечером, он приказал изготовить манифест о его восшествии на престол; 13 декабря, утром, подписал манифест и приказал Сенату 14 декабря, в семь часов утра, присягнуть ему, новому императору Николаю I...

...Декабристы Батенков и Н. Бестужев в тот же день, 13 декабря, узнали о новом манифесте и назначении новой присяги — «переприсяги», как ее называли в народе. Они давно уже готовились к действию — с того дня 27 ноября, когда в Петербурге получено было известие о смерти Александра I.

— Теперь или никогда! — воскликнул тогда Рылеев.

В девятнадцать лет окончив кадетский корпус, Рылеев отправился в чине прапорщика в армию, действовавшую против Наполеона. В 1818 году вышел в отставку в чине подпоручика, поступил на гражданскую службу и занялся литературной деятельностью.
Талантливый поэт, Рылеев стал известен своими «Думами» — небольшими историческими картинами в стихах, поэмами «Войнаровский» и «Наливайко» и одами на гражданские темы.

Один из деятельнейших членов Северного тайного общества, Рылеев не скрывал на следствии своей главной роли в организации восстания:

— Я мог бы предотвратить оное,— сказал он,— но, напротив, был гибельным примером для других.

Друзья называли его «наш первый поэт-гражданин», и в его квартире находился революционный штаб подготовки восстания. В течение двух недель члены Тайного общества в «решительных и каждодневных совещаниях» собирались у Рылеева для обсуждения и выработки плана действий. В жарких спорах рождался этот план, и все сошлись на необходимости открытого выступления и революционного переворота для сокрушения самодержавия и крепостничества и провозглашения в России конституционного строя.
Ночь напролет Рылеев и братья Николай и Михаил Бестужевы обходили перед восстанием улицы Петербурга, останавливали солдат, разъясняли им создавшееся положение. Они говорили, что «переприсяга» незаконна и что, если воцарится Николай, ждать каких-либо льгот населению и снижения срока двадцатипятилетней солдатской службы уже не придется. Солдаты с жадностью слушали их. Население волновалось.

За два дня до восстания, в субботу 12 декабря, Рылеев зашел к Н. Бестужеву.
— Николаю известно о готовящемся заговоре,— сказал он.— Яков Ростовцев, старший адъютант гвардейской пехоты, сообщил ему...

Рылеев держал в руках листок, на котором недавно принятый в члены Тайного общества Ростовцев изложил содержание своего разговора с Николаем: он сообщил царю о «таящемся возмущении», не назвав имен. Бестужев, однако, усомнился: не сказал ли Ростовцев Николаю больше, чем написал на этом листке?

— Что же, ты полагаешь, нужно делать? — спросил Рылеев.
— Никому ничего не говорить о том, что Николаю все известно... Лучше быть взятым на площади, нежели на постели. Пусть лучше узнают, за что мы погибнем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества и никто не будет знать, где мы и за что пропали...
Рылеев обнял Бестужева.

— Я уверен был,— сказал он,— что это будет твое мнение. Итак, с богом! Судьба наша решена! К сомнениям нашим теперь, конечно, прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей свободы отечества!..

Трогательное прощание Рылеева с Николаем Бестужевым дало А. И. Герцену основание писать, что, поднимая восстание, декабристы шли на верную гибель. Между тем подавляющее большинство восставших — и офицеров и солдат — отдавало себе полный отчет в грозящей им опасности и возможности личной гибели, но они верили в успех своего дела. Все они были «истинными и верными сынами отечества» и подняли восстание во имя родины.

«Мы так твердо были уверены, что или мы успеем, или умрем, что не сделали ни малейших сговоров на случай неудачи»,— говорил брат Николая Бестужева, Александр. Все чувствовали и свое моральное обязательство выступать. «Случай удобен,— писал московским друзьям И. И. Пущин.— Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Так были настроены и солдаты. Слишком тяжела и невыносима была двадцатипятилетняя солдатчина, без семьи, без родных и близких. Солдат в николаевской армии был существом безличным, его можно было бить и истязать, прогонять сквозь палочный строй, издеваться над ним. У всех еще свежа была в памяти жестокая расправа с восставшими солдатами Семеновского полка. В следственных делах сохранились показания ряда участвовавших в восстании нижних чинов: фейерверкеров Фадеева, Гончарова, Зенина, Анойченко и других. Их ответы на следствии показывают, что это были подлинные революционеры — пылкие и горячие, твердые и непоколебимые, быстрые в решениях, уверенные в правоте и успехе своего дела. 14 декабря солдатская масса не слепо шла на Сенатскую площадь за офицерами, с которыми плечом к плечу прошла по полям сражений до Парижа. Они шли сознательно, выражая тем решительный протест против попрания родины, против крепостничества, насилий и унижения человеческого достоинства русских людей. И они, конечно, верили в успех восстания.

0

4

Наоборот, Николай чувствовал себя в те дни растерянным и, как писал он впоследствии в своих «Записках», мысль о возможной победе восставших не оставляла его...

...В ночь на 14 декабря, накануне восстания, на бурном собрании в квартире Рылеева был утвержден окончательный план действий.
Диктатором восстания был выбран полковник князь С. П. Трубецкой, участник Отечественной войны 1812 года. Он начал ее подпоручиком лейб-гвардии Семеновского полка, находился в армии во все время отступления от Вильны до Бородина, участвовал в Бородинском бою, затем в преследовании отступавших французов и в заграничном походе; был в сражениях под Люценом и Кульмом, под Лейпцигом был ранен. Вступив в члены Северного тайного общества, управлял его делами вместе с Н. М. Муравьевым и Е. П. Оболенским.

Командование войсками при занятии Зимнего дворца поручено было капитану А. И. Якубовичу. Это был смелый и решительный человек, которого знал весь Петербург. За участие в качестве секунданта в дуэли графа А. П. Завадовского с В. В. Шереметевым из-за известной в то время балерины А. И. Истоминой он был переведен из уланского полка на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк. В связи с этой дуэлью Якубович и сам дрался на дуэли с А. С. Грибоедовым, которому прострелил левую ладонь. На Кавказе Якубович отличался лихими набегами против горцев. В одном из таких набегов он был ранен в голову, из-за чего впоследствии постоянно носил повязку. Якубович не принадлежал к Тайному обществу, но на Сенатскую площадь вышел 14 декабря вместе с декабристами и уже из крепости направил Николаю I свое замечательное письмо, в котором писал о разорительном мотовстве дворянства и противопоставлял ему беззащитное положение перед сильными трудового человека: «Нет защиты угнетенному, нет грозы и страха утеснителю!»

Захватить Петропавловскую крепость поручено было полковнику А. М. Булатову, старому школьному товарищу и «приятелю с детских лет» Рылеева. Булатов долго служил в лейб-гренадерском полку, солдаты очень любили его и в 1812 году вынесли его, раненого, с поля сражения. На них он крепко надеялся при осуществлении порученного ему дела.
Товарищ многих декабристов по Московскому университетскому благородному пансиону поручик П. Г. Каховский соглашался «открыть путь» к восстанию и, как бы совершая самостоятельный террористический акт, проникнуть утром 14 декабря в Зимний дворец и убить Николая.

14 декабря, в день «переприсяги», восставшие войска должны были выйти на Сенатскую площадь и силою оружия заставить Сенат отказаться от присяги Николаю. На Рылеева и Пущина возложена была обязанность предложить Сенату опубликовать революционный манифест к русскому народу. В этом манифесте царское правительство объявлялось низложенным, уничтожалось крепостное право, устанавливалось равенство всех сословий перед законом, объявлялась свобода печати, совести и занятий, обеспечивалась гласность судов, чиновники заменялись выборными лицами, сокращалась двадцатипятилетняя военная служба, уничтожались рекрутство и военные поселения, вводилась всеобщая воинская повинность и учреждалась внутренняя народная стража, отменялась подушная подать, слагались недоимки, уничтожались правительственные монополии на соль, водку. Для решения вопроса о будущем политическом строе России — республике или конституционной монархии — предполагалось созвать Великий Собор.

Восставшие войска должны были с утра занять Зимний дворец и арестовать всю царскую семью. Судьбу ее тоже должен был решить Великий Собор.

...До выхода на Сенатскую площадь оставались часы. Снова и снова на квартире Рылеева подсчитывались силы, проверялись принятые решения, готовились к восстанию.
«Как прекрасен был в этот вечер Рылеев! — вспоминал позже Михаил Бестужев.— Он был нехорош собою, говорил просто, но не гладко; но когда он попадал на свою любимую тему — на любовь к родине,— физиогномия его оживлялась, черные, как смоль, глаза озарялись неземным светом, речь текла плавно, как огненная лава, и тогда, бывало, не устанешь любоваться им.
Так и в этот роковой вечер, решавший туманный вопрос «быть или не быть», его лик, как луна, бледный, но озаренный каким-то сверхъестественным светом, то появлялся, то исчезал в бурных волнах этого моря, кипящего различными страстями и побуждениями. Я любовался им...»

План переворота был выработан на этом собрании довольно подробно, но в нем отсутствовала самая главная, самая действенная сила всякой революции — народ. Это не сулило успеха...

0

5

...Рылеев не скрывал от друзей и близких своих настроений и предчувствий. О существовании Тайного общества была осведомлена и мать его, Анастасия Матвеевна. Как-то, еще задолго до восстания, уезжая в деревню, она зашла к сыну попрощаться. В кабинете у него сидел Николай Бестужев.

— Вот я уезжаю в деревню,— сказала она,— а мне так грустно! Меня тревожит мысль, что я не увижу тебя больше. Мне кажется, что я оставляю тебя, обреченного на какую-то гибельную судьбу... Дай мне спокойно закрыть глаза. Я хочу видеть тебя счастливым и желаю умереть с тою же мыслью, что ты останешься счастлив и после меня... Побереги себя, ты неосторожен в словах и поступках.

Рылеев подошел к матери, нежно поцеловал ее и сказал, что он скрытен с чужими, но откровенен с друзьями, с теми, кто разделяет его взгляды и настроения.

Мать прервала его:
— Милый Кондратий, эта откровенность и убивает меня; она и показывает, что у тебя есть важные замыслы, которые ведут за собою важные последствия. С горестью предвижу, что ты вызываешься умереть не своею смертью. Зачем ты открываешь эту ужасную тайну матери?

Глаза матери наполнились слезами.

— Он не любит меня,— сказала она, обращаясь к Николаю Бестужеву.— Вы друг его, пользуетесь его расположением — убедите его: может быть, он вам поверит, что убьет меня, ежели с ним что-нибудь случится...

Н. Бестужев взял ее за руку, начал успокаивать. Она недоверчиво качала головой. Рылеев, взяв ее за другую руку, сказал:
— Матушка, до сих пор я видел, что вы говорили только об образе моих мыслей, и не таил их от вас, но не хотел тревожить, открываясь в цели всей моей жизни, всех моих помышлений. Теперь вижу — вы угадываете, чего я ищу, чего хочу... Мне должно сказать вам, что я член Тайного общества, которое хочет ниспровержения деспотизма, счастья России и свободы всех ее детей...

Мать Рылеева побледнела.

— Не пугайтесь, милая матушка, выслушайте, и вы успокоитесь... Я служил отечеству, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластного деспота... В наше время свет уже утомился от военных подвигов и славы героев, приобретаемой не за благое родное дело помощи страждущему человечеству, но для его угнетения... Нет, матушка, ныне наступил век гражданского мужества, я чувствую, что мое призвание выше,— я буду лить кровь свою, но за свободу отечества, за счастье соотчичей, для исторжения из рук самовластия железного скипетра, для приобретения законных прав угнетенному человечеству — вот будут мои дела. Если я успею, вы не можете сомневаться в награде за них; счастие россиян будет лучшим для меня отличием. Если же паду в борьбе законного права со властью, может быть, потомство отдаст мне справедливость, а история запишет имя мое вместе с именами великих людей, погибших за человечество. В ней имя Брута стоит выше Цезарева... Итак, благословите меня!..

Рылеев был прекрасен. Глаза его сверкали, лицо горело каким-то необыкновенным для него румянцем. В беседе с матерью он выразил настроения подавляющего большинства друзей...

Матери передался энтузиазм сына. Она улыбалась, хотя слезы не переставали катиться из ее глаз. Она наклонила голову сына и благословила его. Горесть и чувство внутреннего удовлетворения боролись в ней.

— Все так, но я не переживу тебя...— сказала она, заливаясь слезами и выходя из кабинета сына.

Ей и не пришлось пережить казнь сына: она скончалась за год до восстания.

...В день восстания, 14 декабря 1825 года, Рылеев встал на рассвете. В ту минуту, когда он выходил с Н. Бестужевым, навстречу ему выбежала жена, Наталья Михайловна, и преградила им путь.

— Оставьте мне моего мужа, не уводите его! — вскрикнула она, обращаясь к Н. Бестужеву.— Я знаю, что он идет на погибель.
Оба они, Рылеев и Н. Бестужев, старались ее успокоить, но слова их не доходили до ее сердца. Она смотрела на них своими большими, полными ужаса черными глазами, и они не могли вынести ее взгляд. Рылеев был в замешательстве. Вдруг жена его отчаянным голосом вскрикнула:
— Настенька, проси отца за себя и за меня!

Маленькая пятилетняя дочь Рылеева, рыдая, обняла колени отца, и мать почти без чувств упала к нему на грудь. Рылеев бережно положил ее на диван и убежал...

0

6

ДЕТИ 1812 ГОДА
Ни Пушкина нельзя понять без декабристов, ни декабристов без Пушкина.
М. В. Нечкина

ДЕКАБРИСТЫ... Кто были эти люди, возглавившие в мрачную эпоху самодержавия первое революционное движение против царизма и выступившие 14 декабря 1825 года с развернутыми боевыми знаменами на Сенатскую площадь?
«Лучшие люди из дворян помогли разбудить народ»,— отвечает на этот вопрос В. И. Ленин.
«...Фаланга героев, вскормленных, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники»,— писал А. И. Герцен.
Как возникли у этих «лучших людей из дворян» смелые, звавшие на подвиг, революционные мысли? Что питало их? Кто был их певцом и вдохновителем?
Рассказывая в своем капитальном труде «Движение декабристов» о том, как родились и созрели в России тайные общества, академик М. В. Нечкина пишет: «Ни Пушкина нельзя понять без декабристов, ни декабристов без Пушкина»...

* * *
«Имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями... Мне кажется,— говорил декабрист П. И. Пестель на следствии,— что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными...»
«Главное стремление» русской революционной мысли на перевале XVIII и XIX веков сводилось к борьбе с крепостничеством и самодержавием.
Уже в «великую весну девяностых годов XVIII века», как назвал А. И. Герцен первые шаги передового отряда русского революционного движения, возник смоленский кружок офицеров, который вел значительную антиправительственную агитацию против сословного неравенства граждан и власти церковников. Членом этого кружка был, между прочим, знаменитый герой Отечественной войны, вольнодумец А. П. Ермолов, впоследствии командир Кавказского корпуса и управляющий гражданской частью на Кавказе, позволивший себе в приказе по войскам от 1 января 1820 года назвать солдат «товарищами». С ним поддерживал тесную связь и отец декабриста П. Г. Каховского. В ноябре 1797 года и в конце декабря 1798 года А. П. Ермолов был в связи с этим дважды арестован и в январе 1799 года отправлен в ссылку, из которой его освободила лишь смерть Павла I.
Каховский пытался даже вовлечь в «план к перемене правления» А. В. Суворова при вступлении на российский престол Павла I. Суворов, услышав это, подпрыгнул, перекрестил рот Каховского и сказал: «Молчи, молчи, не могу. Кровь сограждан!..»
Отражая недовольство широких общественных кругов, зрело и политическое сознание будущих декабристов. Все они охвачены были большой любовью к родине и подлинным патриотизмом, резко отличавшимся от казенного «квасного» патриотизма.

0

7

* * *
Одна за другой начали возникать после войны 1812 года ранние преддекабристские организации. Две офицерские артели возникли в Семеновском полку и среди офицеров Главного штаба в Петербурге. Возникла «Священная артель», к которой были близки многие лицеисты. Вслед за ними начали образовываться все новые декабристские организации.

В Петербурге родилось тайное общество, Союз Спасения, учредителями которого явились будущие декабристы: А. Н. Муравьев, С. П. Трубецкой, Никита Муравьев, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, И. Д. Якушкин. Первоначально оно ставило себе целью освобождение крестьян от крепостной зависимости, но скоро поставило перед собою и другие задачи: борьбу с самодержавием, с абсолютизмом и создание конституционной монархии.

Союз Спасения, малочисленная, тщательно законспирированная организация, просуществовал всего два года: в 1818 году он распался, и вместо него был создан Союз Благоденствия, который значительно расширил свой круг и решил, опираясь на самые разнообразные слои общества, подготовить общественное мнение к борьбе за политический переворот и свержение монархии, за учреждение республики.

Прошло еще два года, а Союз Благоденствия, казалось, дремал. Его программа и тактика перестали удовлетворять членов общества. Руководители Союза признали необходимым разработать новую революционную тактику и, опираясь на армию, наметить планы близкого выступления.

Созванный в 1821 году в Москве съезд постановил ликвидировать Союз Благоденствия. Радикально настроенные члены Союза имели в виду, прикрываясь этим решением, освободиться от его слабых и колеблющихся членов и организовать новое
тайное общество.

В марте 1821 года возникло Южное тайное общество, осенью 1822 года — Северное. Идеологами их стали: Южного — П. И. Пестель, Северного — Никита Муравьев. Пестель направил в Петербург составленный им конституционный проект — «Русскую Правду», но северяне признали его слишком радикальным, и Никита Муравьев разработал параллельно свой проект Конституции. Они значительно отличались друг от друга: проект Пестеля предусматривал уничтожение крепостного права и учреждение республики, проект Н. Муравьева — уничтожение крепостного права и установление конституционной монархии.
В Отечественную войну 1812 года между офицерами, бывшими московскими студентами, и солдатами устанавливались простые человеческие отношения. В лице тех, кого дворяне привыкли считать крепостными, рабами, кого можно было вместе с семьями купить и продать, они увидели таких же людей, как и сами они, людей, глубоко любящих свою родину, готовых отдать за нее жизнь.
Оппозиционные настроения окрепли в боевой обстановке. И солдаты, вернувшись на родину, стали роптать. Декабрист Александр Бестужев писал Николаю I из крепости:

«Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. Мы проливали кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа».
Побывав за границей, будущие декабристы воочию убеждались, как в результате революции утверждался представительный конституционный строй. Это дало им понятие «о пользе законов и прав гражданских». И еще утверждалось у них представление, что революционные завоевания прочны и возвращение после них к дореволюционным порядкам труднее, чем «проект перелить Женевское озеро в бутылки»...

Настроение в России было тяжелое. «Во всех углах виднелись недовольные лица,— писал А. Бестужев,— на улицах пожимали плечами, везде шептались — все говорили: к чему это приведет? Все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над вулканом».

Характеризуя настроения общества и дух того времени, А. И. Герцен писал:
«Не велик промежуток между 1810 и 1820 годами, но между ними находится 1812 год. Нравы те же, тени те же; помещики, возвратившиеся из своих деревень в сожженную столицу, те же. Но что-то изменилось. Пронеслась мысль, и то, чего она коснулась своим дыханием, стало уже не тем, чем было».

И уже на следствии А. Бестужев говорил:
«Едва ли не треть русского дворянства мыслила почти подобно нам, хотя была нас осторожнее».

И Пестель писал:
«...Породилась мысль, что революция, видно, не так дурна, как говорят...»

Где гнездились очаги нараставшего общественного брожения?
Одним из таких очагов был Московский университет, где в разные годы учились около сорока будущих декабристов, среди которых было много основателей и виднейших деятелей тайных обществ.

Если в годы детства и юношества крепостное право представлялось будущим декабристам правом естественным, вытекавшим из их привилегированного княжеского или дворянского происхождения, то уже в самые свои молодые годы они знакомятся с запрещенной литературой вольнолюбивых русских писателей и под влиянием лекций передовых профессоров того времени начинают задумываться над темными сторонами русской действительности. В их дневниках встречаются, например, записи о том, что нигде в мире не оказывается более презрения к простому народу, как в России, что многие скачущие в каретах «молокососы» позволяют своим форейторам безнаказанно бить бедных простолюдинов на улицах.

Таким же подлинным очагом воспитания декабристского мировоззрения явилась Московская школа колонновожатых, выросшая впоследствии в Академию Генерального штаба. Из этой школы вышли двадцать четыре будущих декабриста — участники и основатели Военного общества, ставшие затем членами Союза Спасения и Союза Благоденствия. Здесь на первом плане стояли общественные интересы, культивировалось товарищество, поощрялась самостоятельность и воспитывалось чувство равенства. Здесь родилось «Юношеское собратство» и возникла мысль создать на Сахалине, по планам «Социального договора» Жан-Жака Руссо, республику на основе равенства между собою людей.

И очень ярко зрели свободолюбивые настроения в Царскосельском лицее, где расцветал в то время гений Пушкина.
...Что питало в Лицее вольнолюбивые настроения Пушкина и его друзей?

Уже директор Лицея Е. А. Энгельгардт, на всю жизнь сохранивший дружеские отношения с своими питомцами, предупреждал их, знакомя с внутренним лицейским распорядком:
«Все воспитанники равны, как дети одного отца и семейства, а потому никто не может презирать других или гордиться пред прочими чем бы то ни было. Если кто замечен будет в сем пороке, тот занимает самое нижнее место по поведению, пока не исправится... Запрещается воспитанникам кричать на служителей и бранить их, хотя бы они были крепостные люди...»

В день открытия Лицея большое впечатление произвело на лицеистов прочитанное преподавателем нравственных и политических наук профессором А. П. Куницыным «Наставление воспитанникам Царскосельского лицея». Отрешившись от штампованного архаического казенного славословия, Кушщын ни разу не упомянул в своем наставлении имени присутствовавшего на торжестве императора Александра I. Он призывал юных лицеистов не к раболепным верноподданническим чувствам, а к гражданскому служению родине. Он приглашал их действовать так, как «думали и действовали древние россы: любовь к славе и отечеству должна быть вашим руководителем».

Не прерывавший связей даже со своими осужденными на каторгу питомцами, Энгельгардт вспоминал позже в своих письмах к Кюхельбекеру, что «Куницын на кафедре беспрестанно говорил против рабства и за свободу».

Рядом с Куницыным большую роль в развитии мировоззрения у Пушкина и его лицейских товарищей сыграли профессора А. И. Галич, И. К. Кайданов, Н. Ф. Кошанский. В свободные от занятий часы Кошанский читал лицеистам русские и иностранные журналы «при неумолкаемых толках и прениях», вспоминал позже Пушкин. «Профессора приходили к нам и научили нас следить за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное». Колоритной фигурой среди лицейских профессоров являлся профессор французской словесности Д. И. де Будри, родной брат Жана-Поля Марата, знаменитого деятеля французской революции. Лицеисты, надо думать, не раз тайком беседовали с профессором, слушая его рассказы о событиях Великой французской революции...

0

8

* * *
Пушкину только что исполнилось тринадцать лет, когда, охваченная патриотическим порывом и пламенной любовью к родине, мимо окон Лицея, на борьбу с Наполеоном,

...текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас...

Мимо Лицея проходила и победно возвращавшаяся из Парижа на родину русская армия. Лицеисты восторженно встречали ее, и юный поэт читал 8 января 1815 года на лицейском экзамене свои высокопатриотические «Воспоминания в Царском Селе»:
О вы, которых трепетали Европы сильны племена, О галлы хищные! и вы в могиле пали.
О страх, о грозны времена! Где ты, любимый сын и счастья и Беллоны, Презревший правды глас, и веру, и закон, В гордыне возмечтав мечом низвергнуть троны? Исчез, как утром страшный сон! /
В том же году он написал проникнутое патриотическим пафосом стихотворение «Наполеон на Эльбе», а позже — «Наполеон»:

Надменный! кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?
Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?
Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал...

И еще на лицейской скамье Пушкин четко и ясно определяет в стихотворении «Лицинию» свой дальнейший жизненный путь:

Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода;
Во мне не дремлет дух великого народа...
В сатире праведной порок изображу
И нравы сих веков потомству обнажу...

0

9

* * *
В Царском Селе лицеисты встретились с будущими членами тайных обществ. Пушкин и его друзья знакомятся с офицерами стоящего в Царском Селе лейб-гвардии Гусарского полка и посещают их квартиры. "Среди них — П. Я. Чаадаев и П. П. Каверин, с которыми Пушкин особенно сблизился, и А. Н. Зубов.
В Лицей приезжают: «прапорщик Муравьев», «адъютант Пестель», «полковник Глинка». Пушкин знакомится с будущими декабристами. В ряды декабристов вступают его ближайшие лицейские друзья — И. И. Пущин и В. К. Кюхельбекер.
«Лицейский дух», лицейские настроения были враждебны самодержавному крепостническому строю, и Ф. В. Булгарин — журналист, редактор «Северной пчелы» и одновременно агент ведавшего секретным политическим розыском III отделения — доносил, что в «Лицее начали читать все запрещенные книги, там находится архив всех рукописей, ходивших тайно по рукам, и, наконец, пришло к тому, что если надлежало отыскать что-либо запрещенное, то прямо относились в Лицей».
Н. В. Каразин, умеренно либеральный деятель пушкинской поры, интересуясь делами Лицея и «нравственностью» его воспитанников, записывает в своем дневнике и доносит министру внутренних дел Кочубею: «В самом Лицее Царскосельском государь воспитывает себе и отечеству недоброжелателей... Это доказывают почти все вышедшие оттуда... из воспитанников более или менее есть почти всяк Пушкин, и все они связаны каким-то подозрительным союзом, похожим на масонство, некоторые же и в действительные ложи поступили. Кто сочинители карикатур или эпиграмм, каковые, например, на двуглавого орла, на Стурдзу, в котором высочайшее лицо названо весьма непристойно и проч. Это лицейские питомцы!..»
Стурдзу, крайнего реакционера, Пушкин назвал в своей эпиграмме «холопом венчанного солдата», Александра I.

0

10

* * *
Лицейский товарищ и близкий друг Пушкина И. И. Пущин вошел в Союз Спасения еще в свои лицейские годы, а в 1818 году, когда Союз Спасения был ликвидирован и на его месте возник Союз Благоденствия, членами его, помимо И. И. Пущина, стали лицейские товарищи Пушкина, будущие декабристы — В. К. Кюхельбекер и В. Д. Вальховский.
Но все это они скрывали от Пушкина.
Зная «подвижность пылкого нрава» поэта, они не хотели подвергать его опасности и одновременно боялись, что каким-нибудь неосторожным словом Пушкин может погубить все их дело.
Между тем и сам Пушкин состоял членом литературного общества «Зеленая лампа», являвшегося «побочной управой», отделением Союза Благоденствия, и не раз бывал в кругу членов Союза Благоденствия у Ильи Долгорукова.
В своем показании, написанном 28 января 1826 года в каземате Петропавловской крепости, декабрист И. Н. Горсткин сообщил, что Пушкин «читывал», зимой 1819/20 года, на этих собраниях свои стихи.
Именно об этих своих юношеских встречах Пушкин писал в болдинскую осень 1830 года в незаконченной строфе сожженной им десятой главы «Евгения Онегина»:

Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов.

Казалось.......
Узлы к узлам......
И постепенно сетью тайной
Россия .........
Наш царь дремал.....

«Зеленая лампа», членом которой состоял Пушкин, была литературным обществом с ярко выраженной политической окраской. На собраниях ее за круглым столом, при свете зеленой лампы, обсуждались новости литературы и политики.
О характере этих бесед дает представление дошедшая до нас политическая утопия «Сон», написанная членом «Зеленой лампы» А. Д. Улыбышевым.
Автор утопии видит сон, который «согласуется с мечтами его товарищей по «Зеленой лампе». Перед ним послереволюционный Петербург. На фасаде Михайловского дворца большими золотыми буквами начертана надпись: «Дворец государственного Собрания». В зданиях переполнявших город бесчисленных казарм разместились общественные учреждения, академии, библиотеки. Аничков дворец стал «Русским пантеоном», но среди украшавших его бюстов великих людей не было бюста Александра I.
По этому новому Петербургу автора водит во сне почтенный старец, который говорит ему, что «великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения». Увеличилось благосостояние народа, невиданно расцвели земледелие, промышленность, торговля, все виды литературы и искусства.
Обе головы двуглавого орла на старом гербе России — деспотизм и суеверие — отрублены. На новом гербе изображен парящий в облаках феникс с венком из оливковых ветвей, эмблемой мира в клюве...

Многие члены «Зеленой лампы» были и членами Союза Благоденствия. Пушкин не был его членом, но постоянное участие его на собраниях «Зеленой лампы» бесспорно накладывало свою печать на мировоззрение поэта.
Находясь позднее в ссылке, Пушкин вспоминал «Зеленую лампу»:

Горишь ли ты, лампада наша,
Подруга бдений и пиров?
Кипишь ли ты, златая чаша,
В руках веселых остряков?..

В этом окружении лучших сынов тогдашней России, в волнующей атмосфере нараставших революционных настроений Пушкин «действовал как нельзя лучше для благой цели». Уже тогда он стал ярким выразителем идеологии декабристов...
Поселившись после выхода из Лицея в Петербурге, Пушкин часто посещал дом Тургеневых на Фонтанке. Их было три брата: первый, Александр Иванович, был одним из очень близких Пушкину друзей, второй, Николай Иванович, — декабрист; он избежал каторги лишь потому, что в дни суда над восставшими находился за границей. Третий — Сергей Иванович.

В дневнике третьего брата, Сергея Ивановича Тургенева, появилась тогда запись о развертывающемся таланте юного Пушкина: «Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность, и вместо оплакиваний самого себя пусть первая песнь его будет: «Свобода».
Пушкин как будто подсмотрел эту запись С. И. Тургенева и, глядя из окон комнаты его брата, Н. И. Тургенева, на покинутую твердыню Михайловского замка, где был убит император Павел I, создал свою первую песнь Свободе — оду «Вольность».
Через год, одно за другим, появились три стихотворения Пушкина:

«К Н. Я. Плюсковой» —
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей...

«Noel» —
Ура! в Россию скачет
Кочующий деспот.
Спаситель громко плачет,
За ним и весь народ...

«К Чаадаеву» —
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Еще через год, в 1819 году, Пушкин написал «Деревню»:

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца...

Все эти смелые, вольнолюбивые стихи юный Пушкин писал в годы жесточайшей реакции, и Александр I выслал его за них на юг России.
Высланный из Петербурга, отбывая ссылку в Кишиневе, Пушкин не раз бывал в имении Давыдовых Каменке, которую позднее называли столицей южных декабристов.
24 ноября 1820 года в Каменке праздновали день именин хозяйки, Екатерины Николаевны. Сыновья, Василий Львович и Александр Львович Давыдовы, жили в Каменке постоянно. Старший сын ее от первого брака, знаменитый герой 1812 года генерал Николай Николаевич Раевский, приехал поздравить мать вместе с своим сыном Александром.
Один за другим прибыли в тот день в Каменку П. И. Пестель, М. Ф. Орлов, И. Д. Якушкин, К. А. Охотников. Все они, как и В. Л. Давыдов, были членами Союза Благоденствия и собрались в Каменке не случайно.

Якушкин был крайне удивлен, когда к нему неожиданно выбежал с распростертыми объятиями А. С. Пушкин. Они познакомились незадолго перед тем в Петербурге, у друга поэта, П. Я. Чаадаева, и, встретившись в Каменке, часто и подолгу беседовали.
Якушкин как-то прочитал Пушкину его вольнолюбивые стихи: «Деревню», «Noel» («Ура! в Россию скачет...»), «На Аракчеева», «К Чаадаеву» и другие. Пушкин удивился: откуда Якушкин знает их? Тот объяснил, что «они не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть»...
Пушкин оказался таким образом в самом центре южных заговорщиков, ежедневно встречался с ними, часто присутствовал при их беседах.
Поэту Н. И. Гнедичу он писал 4 декабря 1820 года: «Теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше... разнообразная и веселая смесь умов оригинальных людей, известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя... много острых слов, много книг».

Но время в Каменке протекало, конечно, вовсе не в «демагогических спорах». В связи с приездом Якушкина из Петербурга и приглашением собравшихся на московский съезд члены южного, более радикального крыла Союза Благоденствия должны были выработать в Каменке свою линию поведения на будущем съезде.
Для своих тайных бесед гости обычно собирались в комнатах В. Л. Давыдова или в гроте, над которым начертаны были слова К. Ф. Рылеева: «Нет примиренья, нет условий между тираном и рабом».

Сводный брат Давыдова, генерал Н. Н. Раевский, не принадлежал к Тайному обществу, но подозревал его существование и с большим любопытством наблюдал все происходившее вокруг него.
Чтобы сбить его с толку, собравшиеся члены Союза Благоденствия организовали однажды беседу на политические темы, а его выбрали президентом. С полушутливым и полуважным видом, рассказывает в своих воспоминаниях декабрист И. Д. Якушкин, генерал Н. Н. Раевский управлял беседой.
В этой беседе принял участие и Пушкин, который с жаром доказывал, что тайное общество могло бы принести России большую пользу.
Якушкин, настроенный очень радикально, стал, вопреки своим взглядам, нарочно доказывать, что в России совершенно невозможно существование тайного общества, которое могло бы быть хоть сколько-нибудь полезно.
Раевский не соглашался с ним, и Якушкин сказал ему:
— Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?
— Напротив, наверное бы присоединился! — ответил генерал Раевский.
— В таком случае, давайте руку! — сказал Якушкин. Генерал Раевский протянул Якушкину руку, а тот в ответ на это расхохотался и сказал:
— Разумеется, все это только одна шутка!..
Другие тоже рассмеялись, но Пушкин был очень взволнован: ему казалось, что он находится среди руководителей тайного общества и станет, наконец, его членом. Когда он увидел, что все это собрание было превращено в шутку, он встал и, раскрасневшись, сказал со слезой на глазах:
— Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь свою облагороженною и высокую цель пред собой, и все это была только злая шутка...
«В эту минуту он был точно прекрасен»,— вспоминал Якушкин...

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."