Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."


А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."

Сообщений 221 страница 229 из 229

221

* * *
Необходимо сказать, что нравственный облик 3. Г. Чернышева привлек к себе внимание не только Толстого. О декабристах уже при их жизни начали слагаться в Сибири легенды, и об одной из них, относящейся к тому же Чернышеву, говорится в сибирском рассказе В. Г. Короленко «Последний луч». В центре легенды — Чернышев, вышедший из народа генерал, возвысившийся при Петре I, но затем впавший в немилость, попавший в опалу, пострадавший и опростившийся.
В начале века Короленко приехал как-то в небольшой сибирский поселок и ночевал в убогой лачуге на берегу Лены. В хижине жил старик с двумя детьми, мальчиком и девочкой.
Утром дед вышел с мальчиком посмотреть на восход солнца, на последние лучи его, перед тем как оно скроется и на Крайнем Севере наступит долгая зимняя ночь.
Блеснул последний луч, и старик спросил Короленко:
— Вы чьи? Российские?
— Да.
— Чернышевых там не знавали?
— Каких Чернышевых? Нет, не знавал.
— Проезжий тут один сказывал: при царице Екатерине служил Захар Григорьевич Чернышев. Он был потом сосланный...
— Да, был генерал при Екатерине. Только он не был сослан...
— Ну, не он, а видно, того же роду... При императоре Николае... При восшествии, что ли... Говорят, книгочей был. Умирая, все наказывал детям: главное дело — за грамоту держитеся крепче...

Показывая на детей, старик сказал:

— Они вот, дети, пожалуй что и не простого роду... настоящая им фамилия Чернышевы...
Имя Чернышевых было популярно в Сибири. В действительности существовало два Чернышевых, носивших имя Захара Григорьевича. Первый, генерал екатерининского времени, никогда не был в ссылке, второй, ротмистр кавалергардского полка декабрист Чернышев, был в ссылке, но затем направлен был солдатом на Кавказ, где дослужился до чина подпоручика, и умер не в Сибири, а в Риме.
Рассказ старика являлся отражением народной легенды, расцветившей память о декабристе Захаре Григорьевиче Чернышеве, человеке редкой скромности и детской незлобивости...

0

222

* * *
Увлеченный темой и собирая материал для «Декабристов», Толстой посетил дочь К. Ф. Рылеева, Настасью Кондратьевну, и долго расспрашивал ее об отце. Но та мало что могла сообщить Толстому: ведь ей было всего пять лет, когда казнили отца.
Толстой не раз бывал у дочери А. Г. Муравьевой, Софьи Никитичны Бибиковой, Нонушки, которая «пропасть рассказывала и показывала» ему о декабристах и их жизни на каторге и в ссылке.
Толстой подолгу беседовал с вернувшимися из Сибири декабристами М. И. Муравьевым-Апостолом, П. Н. Свистуновым, И. П. Беляевым, посетил Петропавловскую крепость и осматривал камеры, в которых находились в заключении декабристы.
От В. В. Стасова Толстой получил копию записки Николая I, в которой царь цинично намечал подробный церемониал казни пяти декабристов, и ряд других материалов. Особенно поразило писателя распоряжение Николая I пробить барабанами мелкую дробь, когда выведут заключенных. «Это какое-то утонченное убийство!» — возмущался Толстой царской запиской...
Толстой писал о Николае I:
«Когда какой-нибудь смельчак решался докладывать, прося смягчения участи сосланных декабристов или поляков, страдающих из-за той любви к отечеству, которая им же восхвалялась,— он, выпячивая грудь, останавливал на чем попало свои оловянные глаза и говорил: «Рано!» — как будто он знал, когда будет не рано и когда будет время».

Толстой начал уже писать «Декабристов» (три главы романа были даже опубликованы им в 1884 году), но в процессе работы автор, начав с эпохи 1825 года, перенесся мыслью к молодости своего героя, увлекся эпохой 1812 года, и его первоначальная мысль вылилась в создание «Войны и мира».
Собирая материал для «Декабристов», Толстой несколько раз ездил в Петербург, но затем мысль об этом романе оставил, хотя не переставал думать о нем.

В 1877 году Толстой снова вернулся к этой теме и внимательно знакомился с записками, воспоминаниями и письмами М. Н. Волконской, И. Д. Якушкина, А. Е. Розена, братьев Бестужевых и других.
В дневнике дочери писателя, Татьяны Львовны, имеется запись от 3 февраля 1898 года о том, что Лев Николаевич предложил И. Е. Репину сюжет картины: С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин идут на казнь.

Много позже Толстой писал, что декабристы больше, чем когда-нибудь, занимают его и возбуждают его удивление и умиление:
«Это были люди все на подбор — как будто магнитом провели по верхнему слою кучи сора с железными опилками, и магнит их вытянул».

«Декабристы» остались незаконченными...

Своего рода историей тридцатилетней жизни декабристов на каторге и в ссылке являлась «Библиотека добрых листков» декабриста И. И. Пущина, а также его тетрадь «Заветных сокровищ», хранящихся сегодня в Центральном Государственном историческом архиве.
Пущин был по своему высокому моральному облику одной из центральных фигур на каторге и в ссылке.

К нему тянулись отовсюду сердца декабристов, и к нему шли письма со всех концов Сибири, где декабристы поселены были после каторги. К нему потоком шли письма и «с того света», из России.

В «Библиотеке добрых листков» Пущина насчитывалось больше тысячи писем. Они были разного формата, написаны на разной бумаге, разными почерками, и все хронологически подобраны и переплетены. Большая половина этих писем — из России, от родных и старых знакомых. Остальные — сибирские письма декабристов и многочисленных сибирских друзей и знакомых Пущина. Письма первого, «каторжного», периода писались на имя жен декабристов, так как сами декабристы, находясь в тюрьме, лишены были права личной переписки. Лишь перейдя на поселение, они уже писали сами.

Пущин провел в Сибири двадцать восемь лет. Написанные и полученные им за эти годы письма охватывают огромный круг интересов. Он пользовался исключительным уважением и любовью своих товарищей. «Рыцарем правды» назвал его декабрист Волконский за высокую честность и принципиальность, за всегда ровный, спокойный и жизнерадостный, стойкий во взглядах и убеждениях характер.

Свою переписку с товарищами по восстанию и друзьями Пущин не прерывал до своего последнего часа. Письма эти дают представление о той большой роли, какую декабристы сыграли в деле подъема культурной и экономической жизни Сибири.

0

223

* * *

Всегда, когда декабристы о чем-нибудь писали, просили или настойчиво добивались, перед ними неизменно вставала мрачная и зловещая фигура Николая I.
«Государственными преступниками» назвал Николай I декабристов, и это звание закреплено было за ними во всей дальнейшей официальной переписке.
И когда директор Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардт, не считаясь с приговором Верховного уголовного суда, прислал своему питомцу в Сибирь письмо, адресованное «его благородию Ив. Ив. Пущину», декабрист был тронут и просил своего лицейского товарища Ф. Ф. Матюшкина «обнять директора и директоршу».
Настойчиво боролись за свое человеческое достоинство и жены декабристов. Когда декабрист И. А. Анненков, перейдя на поселение, находился уже на службе, жена его получила от губернатора письмо с неподобающим обращением. Женщина энергичная и решительная, она так подписала свой ответ губернатору: «Полина Анненкова — жена чиновника гражданской службы, а не государственного преступника. Обозначать людей по имени и их положению есть минимум вежливости, обязательной для каждого».
Потребовалось тридцать лет каторги и ссылки, горя и страданий, чтобы декабрист уже после своей смерти был назван в официальном документе по имени, отчеству и своему прежнему званию: «3 апреля 1859 года дворянин Иван Иванович Пущин умер»,— в этих выражениях московский губернатор доложил III отделению о смерти декабриста.

Зато передовое русское общество всегда относилось с большим уважением к деятелям восстания 14 декабря 1825 года. О смерти И. И. Пущина А. И. Герцен напечатал на первой странице издававшегося в Лондоне «Колокола» от 22 июня 1859 года извещение в черной рамке:
«Мы только теперь получили известие о кончине в подмосковной деревне 3 (15) апреля Ивана Ивановича Пущина. Мы упрекаем наших корреспондентов, что они так поздно известили нас. Все касающееся до великой передовой фаланги наших вождей, наших героических старцев, должно быть отмечено у нас...»

Исключительный интерес для характеристики политических взглядов декабристов в последние годы их ссылки представляют материалы о связях декабристов с Герценом, о распространении в Сибири Горбачевским, М. Бестужевым и другими герценовских нелегальных изданий, о попытках Якушкина организовать еще до амнистии переписку с Герценом.

К восстанию 14 декабря и его деятелям Герцен проявлял большой интерес. На обложке «Полярной звезды» он поместил профили портретов пяти казненных декабристов. Начало деятельности Вольной русской типографии в Лондоне Герцен отметил революционной прокламацией «Юрьев день! Юрьев день!», в которой напоминал читателям о восстании 14 декабря и именем Пестеля и Рылеева призывал к сокрушению крепостничества. В «Историческом сборнике» Герцен поместил публикацию «Смерть Милорадовича», убитого Каховским 14 декабря на Сенатской площади, использовав для этого рукопись его адъютанта, сына коменданта Зимнего дворца, А. П. Башуцкого.

В «Полярной звезде» Герцен опубликовал написанное Сперанским «Донесение Следственной комиссии» и написанный декабристом Луниным знаменитый «Разбор донесения Тайной следственной комиссии». Герцен опубликовал и лунинские пропагандистские письма к сестре, и его «Взгляд на русское Тайное общество с 1816 до 1826 года».

Герцен разоблачил в своем журнале и видимую «законность» приговора над декабристами, доказав, что ссылка приговора на закон была обманом, фальшивкой.

В «Колоколе» за 1862 год Герцен упомянул о «Записках» одного из основателей Общества соединенных славян Ю. К. Люблинского и затем предпринял издание «Записок декабристов» в Вольной русской типографии в Лондоне. Оповещая об этом читателей, Герцен писал:
«Мы предполагаем издавать «Записки» отдельными выпусками и начать с записок Якушкина и кн. Трубецкого. Затем последуют записки Оболенского, Басаргина, Штейнгеля, Люблинского, Н. Бестужева, далее о 14 декабря... «Белая церковь», «Воспоминания Оболенского о Рылееве и Якушкине», статьи Лунина и разные письма».

Записки Якушкина о 14 декабря были впервые напечатаны Герценом в 1863 году.

После амнистии Герцен встречался с некоторыми декабристами в Париже и Женеве.
Знаменитая клятва Герцена и Огарева в исходе лета 1827 года на Воробьевых горах в Москве явилась символом продолжения революционной борьбы молодой сменой. Вспоминая 14 декабря, Герцен писал:

«Я еще помню блестящий ряд молодых героев, неустрашимо, самонадеянно шедших вперед... В их числе были поэты и воины, таланты во всех родах, люди, увенчанные лаврами и всевозможными венками... и вся эта передовая фаланга, шедшая вперед, одним декабрьским днем сорвалась в пропасть и за глухим раскатом исчезла...»

И позже:

«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? Поймут ли они?.. О, пусть они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем, — мы заслужили их грусть...»

0

224

* * *

Хранительницей живых традиций декабристов в Москве до конца своих дней оставалась Софья Никитична — Нонушка — Муравьева.
Уехав в Москву после смерти в Сибири родителей и окончив институт, она вышла замуж за М. И. Бибикова, племянника декабристов Муравьевых-Апостолов. Дом ее в Москве был своего рода клубом, где собирались друзья и почитатели декабристов.
Бибиковы жили на Малой Дмитровке (сейчас улица Чехова). Отец Бибикова был известный вельможа начала прошлого века, проделавший весь поход против Наполеона и присутствовавший на Венском конгрессе, человек очень образованный и оригинальный. Когда он тяжело заболел, врачи, чтобы не волновать больного и скрыть от него его тяжелое положение, говорили между собою на консилиуме по-латыни.
Бибиков внимательно вслушался в их разговор и, открыв глаза, сказал окружавшим его врачам:
— Меня приводит в отчаяние не безнадежность моего положения, а те ошибки, которые вы делаете, говоря по-латыни...
Правнучка Александры Григорьевны Муравьевой, А. Бибикова, рассказывает в своих воспоминаниях, что «дом бабушки, Софьи Никитичны Бибиковой был настоящим музеем, и особая прелесть этого музея была в том, что у него была душа, что все эти картины и миниатюры, старинная тяжелая мебель и огромные молчаливые и таинственные книжные шкафы, точно скрывавшие в себе невысказанные истории, мраморный бюст прадеда, декабриста Никиты Михайловича Муравьева,— все это жило, все было полно воспоминаний. Каждая вещь имела свою историю и сохраняла в себе тепло семейной обстановки, печать привычек, вкусов, мыслей своих обладателей. Это все были живые свидетели прошлого, блестящего и трагического прошлого в шитых мундирах и арестантских шинелях, свидетели, связывавшие это прошлое с настоящим и неразрывно с самой Александрой Григорьевной Муравьевой.
Здесь царил особый культ воспоминаний. Каждая вещь была с кем-то и с чем-то связана: старинное кресло, на котором умер в Сибири прадед Никита Михайлович; старинный массивный п тяжелый рабочий столик в виде жертвенника, подаренный им жене, Александре Григорьевне; часы, сделанные Н. А. Бестужевым в Сибири и подаренные Муравьевой незадолго до ее смерти; всевозможные портреты и миниатюры родных и близких работы знаменитых художников Левицкого, Тропишша, Соколова, Изабэ. Все это были страницы жизни декабристов, собиравшихся по пятницам у Софьи Никитичны на Малой Дмитровке.
Среди всех этих немых свидетелей прошлого сидела бабушка, Софья Никитична, «в своем неизменно черном простом платье, с крупными морщинами на характерном лице, с белыми, как серебро, волосами. От всего ее облика веяло необычайной благородной красотой...».
А. Бибикова вспоминает, что как-то ей пришлось встретиться у бабушки с известным московским коллекционером П. И. Щукиным, которому удалось приобрести у нее ценные миниатюрные портреты Никиты Михайловича и Александры Григорьевны Муравьевых. Щукин был образованный и культурный человек, бесспорный ценитель и тонкий знаток искусства, но, получив эти миниатюры из дома бабушки Софьи Никитичны и вставив их в музейную оправу, он вынул из них душу. У бабушки тоже был музей, но этот ее музей жил, и главной его артерией была она сама, Софья Никитична, Нонушка, как звали ее все декабристы.

Декабрист И. И. Горбачевский навсегда остался доживать в Сибири свой век. В своих письмах к вернувшимся в Россию товарищам Горбачевский как бы водил их по казематам покинутой Петровской тюрьмы, и письма эти насыщены были трогательными воспоминаниями и грустными настроениями оставшегося на старом пепелище одинокого декабриста.
«Мы только в разлуке узнаем цену наших товарищей, в разлуке только узнаем потерю их...—писал Горбачевский Оболенскому.— Часто гляжу здесь на наше прежнее жилище... вы все для меня теперь какие-то мифы... Жившие когда-то здесь,— где они? Где их искать? Когда их увидишь?.. Сижу на одном и том же месте, как гвоздь, забитый в дерево,— такие мои обстоятельства и такое положение. Куда ехать? и на какие деньги... Сестра моя живет в Петербурге при детях; в Малороссии все умерли; конечно, будь способы, поехал бы туда хоть подышать тамошним воздухом, но это «не наша еда лимоны», как некогда писал ко мне В. Л. Давыдов».
Горбачевский пишет товарищам, что их каторжную тюрьму в Петровском заводе посещают разные люди и часто просят его показать, где кто жил и что делал. Он много рассказывает им, а они продолжают задавать всё новые и новые вопросы. Какой-то господин из Петербурга подобрал в камере Оболенского все брошенные когда-то декабристом перья; потом подобрал и положил в бумажник все валявшиеся на полу бумажки. Какой-то генерал, сослуживец Якубовича, вырвал все гвоздики из стен в его каземате. Кто-то выкопал в садике и увез с собою столик в кустах, за которым пили чай Ивашевы.

Отредактировано AWL (06-03-2012 11:50:24)

0

225

Горбачевский рассказывает, как выглядят бывшие казематы Пущина, Штейнгеля и других декабристов, сообщает, что когда-то посаженные Мухановым в тюремном дворе деревья сделались уже большими.
«Все заросло травой,— пишет он Оболенскому в письме от 17 июля 1861 года,— мрак и пустота, холод и развалина; все покривилось, а особенно левая сторона, стойла разбиты, одни решетки и толстые запоры железные противятся времени. Недостает тут одного — наших кандалов. Грудь у меня всегда стесняется, когда я там бываю: сколько воспоминаний, сколько и потерь я пережил, а этот гроб и могила нашей молодости или молодой жизни существует. И все это было построено для нас, за что?.. И кому мы все желали зла? Тебе кланяется Ив. Ив. Первухин, дряхлый уже старик, наш страж бывший и живая хроника обо всех нас; его конек — во всех рассказах о былом времени...

В доме Муравьевой теперь казарма солдат, в доме Давыдовой — казарма ссыльных, в доме Трубецкой — квартира управляющего заводом, в доме Анненковой — контора, в доме Волконской — школа; в доме Фонвизиной живет священник отец Поликарп, дом Ивашевой занят квартирою дьякона здешнего. Дом Юшневской упал в развалины...»

Больному Пущину Горбачевский писал:
«Смотри, любезный Пущин, держись... и не пренебрегай своим недугом... Иногда я смотрю на окошко в твоей бывшей комнате; много в голове тогда рождается воспоминаний, сердце сжимается, думая, где вы все, что с вами? Увижу ли я тебя когда-нибудь, мой любезный Иван Иванович? Долго мы были вместе, я привык к тебе,— теперь довольствуюсь и тем, что посмотрю на то место, где ты жил, — и я тому рад. Прощай, Пущин... прошу тебя, пиши ко мне, это есть единственное утешение получать известия от тех, которых любишь...»
Книги являлись для Горбачевского большим утешением в его безрадостном существовании, и он был счастлив, когда получал от Фонвизиной посылки с книгами.
Горбачевский пишет М. А. Бестужеву, как радостно для него в его одинокой, заброшенной жизни общение с простым русским народом, с ссыльными.
«Что за народ любопытный,— пишет он,— оклеветанный, убитый, но люди умные, рассудительные, даже — скажу тебе странную вещь — люди очень добрые и честные. Многих я из них видел, говорил с ними, многим я был даже приятель; что они рассказывают — это поэзия...»

0

226

* * *

Память об Александре Григорьевне Муравьевой бережно сохраняется в Сибири до наших дней. Над ее могилой всегда горела неугасимая лампада, а уезжая из Петровского завода на поселение, декабристы всегда приходили поклониться перед отъездом ее праху.
«Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму»,— написал А. С. Пушкин своему другу П. А. Вяземскому, когда снова приехал в Михайловское, где он «провел изгнанником два года незаметных».
Такое же поэтическое наслаждение испытал И. И. Пущин, посетив в 1849 году, по пути на Туркинские минеральные воды, Петровский завод. Об этом он писал из Ялуторовска в Петербург:
«... Я был в Петровском; подъезжая к заводу, увидел лампаду, которая мне светила среди туманной ночи. Этот огонек всегда горит в часовне над ее могилой. Тут же узнал от Горбачевского, поселившегося на старом нашем пепелище, что, гуляя однажды на кладбищенской горе, он видит человека, молящегося на ее могиле. Подходит и знакомится с генералом Черкасовым. Черкасов говорит ему, что счастлив, что имел возможность преклонить колени перед могилой, где покоится прах женщины, которой он давно в душе поклоняется, слышал о ней столько доброго по всему Забайкалью. Вот уже с лишком двадцать лет, что светится память нашей первомученицы!..»
В 1862 году, через тридцать лет после смерти Муравьевой, Горбачевский получил от декабриста Оболенского письмо с просьбой сообщить, в каком состоянии находилась тогда ее могила.
В трогательных подробностях Горбачевский сообщил в письме от 18 января 1862 года, что могила в порядке, что он сам следит за ней и от дочери Муравьевой, Нонушки, получает письма по этому поводу. Уже тридцать лет, писал он, лампада горит неугасимо, но вот беда: на 1862 год осталось на масло всего 42 руб. 58'А> коп. и еще сторожу нужно платить 6 руб. 84 коп. жалованья. Этих денег может не хватить на неугасимое горение лампады, и Горбачевский просит Оболенского сообщить об этом кому следует...

Горбачевский начал писать свои воспоминания, но в какую-то нехорошую минуту сжег их, оставив лишь записки о восстании на юге Черниговского полка и судьбе его участников. В одном из писем к М. А. Бестужеву он рассказывал о своем последнем трогательном прощании, в ночь на 15 сентября 1825 года, с казненным впоследствии декабристом С. И. Муравьевым-Апостолом.
Когда они разговаривали, Муравьев-Апостол держал в руках свою головную щетку, любовно разглаживал ею бакенбарды Горбачевского, потом обнял его, горячо поцеловал и сказал:
— Возьмите эту щетку себе на память от меня. Ежели кто из нас двоих останется в живых, мы должны оставить свои воспоминания на бумаге; если вы останетесь в живых, я вам и приказываю, как начальник ваш по обществу нашему, так и прошу, как друга, которого я люблю почти так же, как Михаилу Бестужева-Рюмина, написать о намерениях, цели нашего общества, о наших тайных помышлениях, о нашей преданности и любви к ближнему, о жертве нашей для России и русского народа. Смотрите исполните мое вам завещание, если это только возможно будет для вас...
Муравьев-Апостол еще раз обнял и горячо поцеловал Горбачевского, и они расстались навсегда. Подаренную ему Муравьевым-Апостолом щетку Горбачевский положил в боковой карман шинели, и она уцелела у него от всех многочисленных обысков — в Зимнем дворце, в Петропавловской, Шлиссельбургской и Кексгольмской крепостях, в Сибири. Декабристы Трубецкой, Поджио и другие очень просили Горбачевского отдать им эту щетку, даже предлагали за нее тысячу рублей. Но старый декабрист, хотя и очень нуждался, не мог расстаться с этой драгоценной памятью казненного друга. От времени из этой щетки даже волосы выпали, осталось одно древко...
Памятный подарок С. И. Муравьева-Апостола не дошел до наших дней. Но в городе Пушкине, в экспозиции Всесоюзного музея А. С. Пушкина, можно видеть несколько подлинных, принадлежащих декабристам и хорошо сохранившихся вещей. Они помещаются в особой витрине.
Перстень золотой с сердоликовым камнем. Он был пожертвован А. С. Пушкиным для лотереи в доме Раевских. Его выиграла М. Н. Волконская, а внук ее, С. М. Волконский, подарил Пушкинскому дому.
Серебряная, позолоченная внутри чарка, поступившая в Пушкинский дом с сопроводительной запиской: «...от младшего поколения Муравьевых: Валериана — рожд. 1941, Сергея — рожд. 1947, Никиты — рожд. 1950 г. 22 декабря 50 г. Ленинград. Сергей Муравьев».
Круглая бронзовая чернильница декабриста Артамона Муравьева и песочница, вправленные в большую овальную перламутровую раковину с резьбой. На раковине — чеканный бронзовый ободок на четырех лапках с ажурным бортиком и плоским выдвижным ящичком. Сверху на раковине три литые бронзовые фигурки: амур и два дельфина.

0

227

Железная шкатулка декабриста В. П. Ивашева. На крышке изображена комната Ивашевых в сибирской ссылке. В. П. Ивашев стоит с письмом в руке, рядом с ним жена его, К. П. Ивашева. В комнате круглый стол, диван, кресло, клавесин, ширмы, шкаф.
Чашка В. П. Ивашева из сервиза, заказанного отцом декабриста в Париже и предназначавшегося для отправки сыну в Сибирь. Чашка фарфоровая, с подставкой и высокой золоченой ручкой со змеиной головкой. На чашке — золотая монограмма из начальных букв имен Ивашева и его жены.
Цепочка, сплетенная В. П. Ивашевым из волос его умершей в Сибири жены.
Пенал В. К. Кюхельбекера с надписью, удостоверяющей, что он был в свое время подарен А. С. Пушкиным одному из своих друзей.
Барометр Артамона Муравьева. На деревянной рейке укреплена стеклянная трубка с резервуаром для ртути.
Медальон Матвея Муравьева-Апостола — золотой, овальный, гладкий. На крышке с внутренней стороны вырезаны имена матери Анны, сестер Елизаветы и Екатерины, братьев Сергея и Ипполита и декабриста И. Д. Якушкина. Около имен поставлены даты их смерти: повешенного Сергея — 13 июля 1826 года, застрелившегося Ипполита — 3 января 1826 года, умершего в Москве Якушкина — И августа 1857 года. Судя по последней дате, надписи эти были сделаны уже после возвращения Матвея Муравьева-Апостола из ссылки.
Нательный крест Матвея Муравьева-Апостола на цепочке.
Два кольца декабриста И. И. Пущина, сделанные из его кандалов. Одно из них подложено золотом, другое — серебром.
Письменный стол декабриста Н. И. Тургенева, красного дерева, с тремя выдвижными ящиками и съемным шкафчиком с пятью ящиками. Доска стола покрыта темно-коричневой кожей с золотым тиснением по краям. У стола — вольтеровское, обитое желтой кожей кресло. Здесь же — подставка для бумаг, бювар из зеленой кожи с золотым тиснением и замком и портфель из красной кожи с двенадцатью отделениями и металлическим замком.
Все эти вещи поступили в дар музею от внуков и правнуков декабристов.

0

228

* * *
Пройдя тяжкий тридцатилетний путь каторги и ссылки, уцелевшие декабристы остались верны тем идеям, которые привели их 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь.
«Глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался»,— писал из крепости Г. С. Батенков.

Через тридцать лет после восстания С. Г. Волконский писал: «Мои убеждения привели меня в Верховный уголовный суд, на каторгу, к 30-летнему изгнанию, и, тем не менее, ни от одного слова и сейчас не откажусь».

Н. И. Лорер писал в своих «Воспоминаниях», что, если бы ему дано было теперь, через сорок лет после вступления в Тайное общество, изменить этот шаг и тем самым всю свою судьбу, он ни за что бы на это не согласился.

Поселившись после возвращения из каторги и ссылки в Нижнем Новгороде, И. А. Анненков писал декабристу А. Н. Муравьеву, что его старая ненависть к рабству пробудилась с тех пор, как он попал в Пензенскую губернию... отпечаток рабства на всех лицах и разбойничьи повадки управляющих и заседателей показались ему там в тысячу раз большими, чем в Нижнем.

Ненависть к самодержавию, крепостничеству и рабству развивалась, углублялась и охватывала все более и более широкие слои русского народа.

Давая оценку движению декабристов, В. И. Ленин писал:
«Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.
Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» — звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.
Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс. Поднялся во главе их и впервые поднял в открытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году»...

Из искры возгорелось пламя...

0

229

* * *

Окидывая мысленным взором десятки разбросанных по сибирским просторам могил декабристов, потеряв уже всякую надежду вернуться когда-нибудь на родину, С. Г. Волконский писал незадолго до амнистии:

«Не грустно умереть в Сибири, но жаль, что из наших общих опальных лиц, костей — не одна могила. Мыслю об этом не по гордости, тщеславию личному: врозь мы, как и все люди, пылинки; но грудою кости наши были бы памятником дела великого при удаче для родины и достойного тризны поколений».

Так думал и Александр Бестужев, когда говорил: «И самая смерть наша будет полезна отечеству...»

Декабристы страстно любили Россию.

Когда уже скончался Николай I, новый император Александр II благодарил в приказе по войскам «славную верную гвардию, спасшую Россию в 1825 году».

О декабристах царь в те дни не вспомнил, и один из друзей писал из Петербурга Пущину: «Грустно подумать, что время уничтожает следы всего былого».
Поседевший на каторге и в ссылке Пущин ответил на это Батенкову, проведшему двадцать лет в одиночном заключении Петропавловской крепости:
«Совестно это читать при бойне крымской, где мы встречаем врагов в больших силах. Что ж делать, добрый друг, настала тяжелая година... Как-то мудрено представить себе хорошее. Между тем одно ясно, что в судьбах человеческих совершается важный процесс... Верю, что из всех этих страданий должно быть что-нибудь новое. Сонные пробудятся, и звезда просветит. Иначе не могу себя успокоить».

Одновременно и Герцен, как бы связывая себя с людьми 14 декабря и обращаясь к грядущим поколениям, писал, что «наши страдания — почка, из которой разовьется их счастье».

— О нас в истории страницы напишут! — воскликнул юный поэт А. И. Одоевский, направляясь 14 декабря, после ночного совещания у Рылеева, на Сенатскую площадь.

Священные могилы декабристов стали в наше время «памятниками дела великого». Не страницы, а сотни книг написаны о декабристах и их героических женах, а сами они, вволю настрадавшись, сказали устами А. И. Давыдовой:
«Какие мы героини? Это поэты сделали из нас героинь, а мы просто поехали за нашими мужьями...»

«Тризна поколений», о которой мечтал С. Г. Волконский,— это необычайно возросшее могущество и величие России, нашего отечества, которое сегодня стоит, как утес, неся миру идеи свободы, идеи освобождения от цепей рабства и гнета.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."