Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."


А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."

Сообщений 21 страница 30 из 229

21

ДЕРЖАВНЫЙ ТЮРЕМЩИК

Желаю, чтобы впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности... ваших капризов или минутных настроений.
Н. Бестужев — Николаю I

Чинные и торжественные залы Зимнего дворца преобразились. Еще утром здесь царила зловещая тишина, и Николай мрачно бродил по ним в тяжелом раздумье: «Я царь или не царь?»
В ночь на 15 декабря дворцовые залы напоминали собою бивуаки военного лагеря после боя.
Командовал на этой «съезжей» сам царь, новый император всея Руси Николай I. Сразу же после кровавых событий первого дня своего царствования он приступил к расправе со всеми арестованными.
Доставленных в Зимний дворец декабристов направляли на дворцовую гауптвахту, обезоруживали и вели к царю. После первого допроса царь отсылал их в здание Генерального штаба, где для них отведены были особые комнаты, или в Петропавловскую крепость, комендантом которой был черствый и раболепный генерал-адъютант Сукин.
«Дом Генерального штаба,— писал позже декабрист В. И. Штейнгель,— некоторым образом походил на чистилище, а крепость на Дантов ад, над входом которой не хватало только надписи: «Оставь надежду всяк входящий сюда».
На дворцовой гауптвахте было шумно и суетно. Одних приводили, других уводили. Угол комнаты был огражден большим столом, и за ним, подложив под голову свернутый мундир, спал на диване арестованный офицер.
Из-за стеклянной двери можно было видеть, как конвой преображенцев окружил добровольно явившегося на гауптвахту писателя А. А. Бестужева (Марлинского). Когда за ним пришли, чтобы вести к царю, он сам, по старой привычке, скомандовал: «Марш!» — и пошел с конвоем в ногу.

Через полчаса повели на допрос к царю декабриста И. И. Пущина, близкого друга А. С. Пушкина. Один из офицеров, С. П. Галахов, неожиданно увидев своего товарища арестованным, прорвался через цепь конвоя и дружески обнял Пущина.
С декабристами во дворце обращались цинично и грубо. Царь задавал тон, придворная челядь подражала ему. Михаил Бестужев был свидетелем таких возмутительных сцен, что невольно спрашивал себя: «Неужели это люди? Блестящая толпа гвардейцев превратилась в наглую дворню буяна хозяина и, в подражание ему, заслуживая его милостивое внимание и ему в угоду, безнаказанно глумилась над связанными их собратьями по мундиру. Тут я увидел, как тлетворен воздух дворцов... Я тут видел, как самые священные связи дружбы, любви и даже родства служили только поводом, чтобы рельефнее выказать свою душевную низость и лакейскую преданность...»

* * *
Первый допрос арестованных проводился во внутренних царских покоях. Минуя Эрмитаж, декабристов вели из гауптвахты в просторную, ярко освещенную переднюю, через которую беспрестанно приходили и уходили генералы и флигель-адъютанты.
Рядом, в большом зале, под портретом папы Климента IX, стоял стол, за которым сидел генерал-адъютант Левашев. Он задавал вопросы и записывал ответы.
От времени до времени дверь из соседней комнаты открывалась, и на пороге появлялся Николай I. Он грозно оглядывал арестованного, прерывал Левашева и сам начинал задавать вопросы.
Левашев записывал.
Многих арестованных генералов и офицеров Николай I знал лично, других изучал при допросе. И с каждым разговаривал по-разному. Он был до крайности подозрителен, всего боялся, чувствовал, что около него нет ни одного преданного ему человека, ему всюду мерещились заговоры, он был настроен злобно и мстительно. Вникая во все подробности, Николай I пытался до конца распутать сложный клубок организации восстания. В зависимости от поведения арестованного он действовал то лаской, то угрозой.
Свои выводы в отношении каждого декабриста Николай I делал обычно уже после первого допроса. Они часто находили отражение в записках, которые царь писал на клочках бумаги и отсылал вместе с арестованными коменданту Петропавловской крепости генерал-адъютанту Сукину.
Всего было написано Николаем I во время следствия около ста пятидесяти записок. Они выдают натуру черствую и жестокую, между строк можно было уже прочесть будущие приговоры декабристам — царскую месть за участие в восстании и за их смелое, решительное и непримиримое поведение во время допросов.
В своем поединке с декабристами Николай I был и тюремщиком, и следователем, и судьей...
Нужно сказать, что Николай I прекрасно владел искусством перевоплощения. Как Наполеон — у знаменитого французского актера Тальма, он учился тому, как носить горностаевую мантию, подниматься на трон, придать себе гордую осанку, устрашающий, неприступный вид, надеть на лицо маску торжественности, благожелательности, приветливости, ласковости, даже интимной искренности.
Как хороший актер, Николай I сумел таким образом очаровать и обмануть некоторых декабристов. И потому он охотно разрешал им писать ему, надеясь, что кое-кто из этих стойких и мужественных людей поверит в его доброту...

0

22

Суду преданы были 121 человек. Среди них было много бесстрашных героев, закаленных в боях с Наполеоном, героев Аустерлица, Прейсиш-Эйлау, Бородина, Кульма, Лейпцига. Все они беззаветно любили родину и хотели видеть ее счастливой. Это были в большинстве своем молодые люди. Многим из них не было еще двадцати лет, когда они вступили в Тайное общество. «Дети 1812 года» — генералы, полковники, капитаны, поручики, прапорщики блестящих гвардейских полков,— они всем сердцем стремились к свержению самодержавия и освобождению русского народа от позорного ига крепостничества.
На допросах почти все они держали себя стойко и независимо, не покинули сплоченных рядов товарищей по восстанию и бесстрашно вступили на путь каторги и ссылки.
Декабристу И. И. Пущину его лицейский товарищ, князь А. М. Горчаков, принес на другой день после восстания заграничный паспорт и предложил бежать. Пущин отказался.
Мог спастись и находившийся в то время в Варшаве подполковник М. С. Лунин. Его начальник, великий князь Константин, относился к нему с большим доверием и уважением.
Он знал, что Лунин причастен был к делам Тайного общества, вызвал его к себе и, вручая заранее приготовленный заграничный паспорт, предложил бежать и тем избегнуть суда и кары. Лунин отказался.
— Бежать за границу, избегая той участи, которой подвергнутся товарищи, было бы малодушием,— сказал он.— Я разделял с товарищами их убеждения, разделю и наказание.
Отказались покинуть товарищей и другие декабристы, имевшие полную возможность скрыться...
Николая I не любили. Не любили его отца, Павла I, брата, Александра I, мать, жену. Он был груб и злопамятен, в бытность свою великим князем собственноручно бил солдат и сумел восстановить против себя офицеров и армию. И потому декабристы бросали ему в лицо во время допроса ответы, полные достоинства, ненависти и презрения.
— Вы знаете, что все в моих руках,— сказал Николай I Н. А. Бестужеву.— Я могу простить вас и если бы мог увериться в том, что впредь буду иметь в вас верного слугу, то готов простить...
Николай Бестужев был храбрый офицер, моряк, человек очень образованный, исключительно и разносторонне талантливый, бесстрашный и решительный, самый старший из четырех братьев Бестужевых, бывших в день 14 декабря на Сенатской площади.
— Ваше величество! — смело ответил он царю.— В том и несчастье, что вы все можете сделать, что вы выше закона. Желаю, чтобы впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности... ваших капризов или минутных настроений...
Из уст в уста передавался потом в петербургских гостиных этот смелый ответ царю Николая Бестужева, который одной фразой обрисовал неприглядную картину тогдашнего бесправия и беззакония в стране...
Когда доставили младшего брата Николая Бестужева, Михаила, с него сорвали во дворце мундир и так крепко стянули веревкою руки, что он только из гордости не кричал. Сторож, старый солдат, накинул на него из жалости шубу. Двое суток М. Бестужева днем и ночью мучили допросами. Он устал и сел.
— Как смеешь ты садиться в моем присутствии? Встань, мерзавец! — закричал на него присутствовавший при допросе великий князь Михаил Павлович, младший брат царя.
— Я устал слушать! — ответил М. Бестужев и решительно перестал обращать на него внимание и отвечать на вопросы.
М. Бестужеву, который 14 декабря первым пришел во главе Московского полка на Сенатскую площадь, спасения не было, он это прекрасно понимал, и ему даже доставляло удовольствие бесить своих мучителей.
В зал вошел в эту минуту царь. Обращаясь к присутствовавшему при допросе военному министру генерал-адъютанту Чернышеву, он кричал:
— Видишь, как молод, а уже совершенный злодей! Без него такой каши не заварилось бы! Но что всего лучше, он меня караулил перед бунтом. Понимаешь?.. Он меня караулил!..
Царь вспомнил, что 12 декабря, накануне восстания, Михаил Бестужев стоял со своей ротой в карауле у его спальни. При смене караула часовые нечаянно сцепились ружьями, и железо довольно громко звякнуло.
Николай ждал в это время с большой тревогой известий из Варшавы, от Константина. Из доноса Ростовцева он уже знал, что готовится восстание. Бледный, испуганный, очевидно вспомнив, как был убит своими приближенными его отец, император Павел I, он приоткрыл дверь из спальни и спросил:
— Что такое? Кто тут?..— сказал он, увидев начальника караула.— А, это ты, Бестужев? Что случилось?
Бестужев объяснил причину, и царь успокоился:
— Ничего больше? Ну хорошо... Ступай!
Когда М. Бестужева привели после допроса в Петропавловскую крепость, Сукин прочитал присланную вместе с ним царскую записку: «Бестужева по присылке, равно и Оболенского и Щепина, велеть заковать в ручные железы. Бестужева посадить также в Алексеевский равелин».
— Жалею, вас приказано заковать в железы...— сказал Су-кии, отправляя М. Бестужева в Алексеевский равелин.
В одну из камер этого страшного равелина посадили и Николая Бестужева, привезенного с запиской: «Присылаемого при сем сего Николая Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строгий арест, дав писать, что хочет».
Третьего брата, Александра Бестужева (Марлинского), царь отправил с запиской: «Присылаемого Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строжайший арест».
При допросе морского лейтенанта Д. И. Завалишина речь зашла о конституции.
— Жаль, жаль,— сказал ему Левашев, приступая к допросу,— испортили дело. А кажется, сам государь расположен был дать конституцию в свое двадцатипятилетние.
Завалишин улыбнулся.

0

23

— Тсс! — сказал Левашев, указывая пальцем на дверь, из которой каждую минуту мог появиться Николай I...
Один из основателей Общества соединенных славян, А. И. Борисов не столько давал на следствии показания, сколько бросал вызов своим обвинителям. Он решительно заявил:
— Может быть, я в заблуждении, но я твердо уверен, что законы ваши неправы, твердость их основана на силе и предрассудках...

* * *
Очень смело вел себя на допросе отставной капитан И. Д. Якушкин, один из самых замечательных и мужественных людей в рядах восставших, автор великолепных, лучших по краткости, ясности и правдивости записок о движении декабристов. Офицер Семеновского полка, Якушкин был близок со всеми виднейшими членами Северного и Южного тайных обществ. Герой Бородина и Кульма, он ненавидел Александра I, о котором писал, что этот император, «в Европе покровитель и почти корифей либералов, в России был не только жестоким, но, что хуже того, бессмысленным деспотом». Ненавидел Якушкин и Николая I.
Приступая к допросу Якушкина, Левашев предупредил его, что следствию все известно.
— Я даже расскажу, милостивый государь,— добавил он,— подробности намериваемого вами убийства: из числа бывших тогда на совещании ваших товарищей на вас пал жребий.
— Ваше превосходительство,— ответил Якушкин,— это не совсем справедливо: я вызвался сам нанести удар императору и не хотел уступить этой чести никому из товарищей...
Левашев записал его слова.
— Теперь, милостивый государь,— продолжал он,— не угодно ли будет вам назвать тех из ваших товарищей, которые были на этом совещании?
— Этого я никак не могу сделать,— ответил Якушкин,— вступая в Тайное общество, я дал слово никого не называть.
— Так вас заставят их назвать. Я приступаю к обязанности судьи и скажу вам, что в России есть пытка.
— Очень благодарен вашему превосходительству за эту доверенность, но должен вам сказать, что теперь еще более, чем прежде, я чувствую моей обязанностью никого не называть,— ответил Якушкин.
Стоявший поодаль Николай I все это слушал и затем подошел к Якушкину.
— Вы нарушили присягу? — спросил он.
— Виноват, государь.
— Что вас ожидает на том свете? Проклятие. Мнение людей вы можете презирать, но то, что ожидает вас на том свете, должно вас ужасать. Впрочем, я не хочу вас окончательно губить: я пришлю к вам священника... Что ж вы мне ничего не отвечаете?
— Что вам угодно, государь, от меня?
— Я, кажется, говорю вам довольно ясно: если вы не хотите губить ваше семейство и чтобы с вами не обращались, как со свиньей, вы должны во всем признаться.
— Я дал слово не называть никого; все же, что знал про себя, я уже сказал его превосходительству генералу Левашеву.
— Что вы мне с его превосходительством и с вашим мерзким честным словом! — сказал царь Якушкину.
— Назвать, государь, я никого не могу.
Царь отскочил на три шага назад и, указав пальцем на Якушкина, крикнул:
— Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог!
Через несколько минут Якушкина везли в Петропавловскую крепость с царской запиской на клочке бумаги:
«Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железы; поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея».
Генерал-адъютант Сукин, постукивая по каменному полу своей деревянной ногой, принял Якушкина и запиской же немедленно раболепно донес царю:
«При высочайшем вашего императорского величества повелении ко мне присланный Якушкин для содержания, как злодея, во вверенной мне крепости мною принят и по заковании в ножные и ручные железы посажен в Алексеевской равелине, в арестантский покой № 1, о чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу...»

0

24

* * *
Привезли майора Н. И. Лорера, одного из деятельных членов Южного тайного общества.
Не успели еще его обыскать, как в комнату вбежал фельдъегерь и, запыхавшись, крикнул:
— Пожалуйте арестанта к государю императору!
Восемь конвойных солдат окружили Лорера, но он резко отстранил их и сказал конвойному офицеру:
— Покуда я еще майор русской службы и ношу мундир, который носит с честью вся армия, а не преступник, осужденный законом, и с конвоем я не сделаю шага добровольно.
— Здесь такой порядок! — извинился офицер.
— Вольно же вам из дворца сделать съезжую! Кто дежурный генерал-адъютант? — спросил Лорер.
— Левашев...
— Потрудитесь послать кого-нибудь, хоть фельдъегеря, просить генерала дозволить мне предстать пред государем без конвоя.
Посланный скоро принес разрешение, и Лорер встретился с Николаем I.
— Знаете ли вы наши законы? — спросил царь.
— Знаю, ваше величество.
— Знаете ли вы, какая участь вас ждет? Смерть! — сказал Николай I и провел рукою по своей шее, как будто показывая, что голова Лорера должна отделиться от туловища.
Лорер ничего не ответил.
— Чернышев долго убеждал вас сознаться во всем, что вы знаете и должны знать,— продолжал Николай I,— а вы все финтили. У вас нет чести, милостивый государь!
— Я в первый раз слышу это слово, государь! — ответил Лорер.
Царь опомнился, стал разговаривать приличнее, затем взял Лорера за плечи, повернул к свету лампы и стал смотреть ему в глаза. Он почему-то боялся черных глаз, полагая, что у всех революционеров черные глаза...
На этом аудиенция окончилась.
После ухода Николая I допрос продолжался.
— А знаете ли,— сказал Лореру Левашев,— что у нас, господа, есть средства принудить вас говорить!..
Лорер, улыбаясь, ответил:
— Вы, вероятно, генерал, хотите напомнить о пытке? Но я и, конечно, все мои товарищи помним, что в девятнадцатом веке она не существует в образованных государствах, и не думаю, чтобы Николай Первый начал свое царствование тем, что отменили еще Елизавета и Екатерина Вторая.
Левашев позвонил и, передав вошедшему фельдъегерю пакет с черной печатью, коротко приказал:
— В крепость!..
На клочке бумаги, с которым Лорера направили в Петропавловскую крепость, рукою Николая I было написано: «Содержать под строжайшим арестом...»

0

25

* * *
Николай I допрашивал М. Ф. Орлова. Это был боевой генерал, подписавший в 1814 году, после окончания войны с Наполеоном, акт о капитуляции Парижа, один из самых ярких и замечательных представителей русской общественно-политической мысли декабристского периода, член образовавшегося после Отечественной войны литературного содружества «Арзамас», активный деятель Союза Благоденствия, друг Пушкина. Он пользовался позже глубоким уважением молодого Герцена и его друзей. Они писали, что большая часть молодого поколения того времени поклонялась ему, сохранившему и после суда и высылки из Петербурга свои вольнолюбивые настроения.
Царь очень благоволил к Орлову, но тот не оправдал его надежд. После ареста ему предъявлено было обвинение в том, что, являясь командиром дивизии Второй армии, он, «поручив Раевскому юнкерскую школу, оставлял без внимания действия его относительно внушения юнкерам вредных правил, из чего произошли все неустройства в 16-й дивизии и буйственный поступок нижних чинов Камчатского пехотного полка, коим Орлов объявил прощение, не имея на сие никакого права».
Николай I решил говорить с Орловым, как с товарищем, начал допрос с замечания, что ему больно видеть у себя Орлова без шпаги, и просил чистосердечно рассказать все, что ему известно о Тайном обществе и заговоре.
— Я ничего не знаю, ни о каком обществе и заговоре не знал и не слышал,— ответил Орлов.
Он хорошо знал своего императора, не доверял ему и говорил с ним с язвительной улыбкой на лице. В тоне его явно чувствовалась насмешка. Царь, рассчитывая на свои добрые отношения с Орловым, настаивал и требовал признания.
— Что же, разве об обществе «Арзамас» хотите вы узнать? — иронически спросил его Орлов.
— До сих пор с вами говорил старый товарищ,— сказал царь,— теперь вам приказывает ваш государь. Отвечайте прямо: что вам известно?
— Я уже сказал, что ничего не знаю и нечего мне рассказывать.
— Вы слышали? — сказал царь генералу Левашеву.— Принимайтесь же за ваше дело,— и, обращаясь к Орлову:— А между нами все кончено.
У Михаила Орлова был брат Алексей, который не был членом Тайного общества, пользовался большим доверием Николая I и впоследствии заменил Бенкендорфа на посту шефа жандармов. Снисходя, очевидно, к просьбам своего любимца, Николай I решил пощадить Михаила Орлова. Он приказал отправить его в Петропавловскую крепость, а коменданту Сукину послал записку: «...Генерал-майора Орлова посадить в Алексеевский равелин... и содержать хорошо... Дать видеться с братом Алексеем и перевести на офицерскую квартиру, дав свободу выходить, прохаживаться и писать, что хочет, но не выходя из крепости». Через полгода М. Орлов был освобожден и направлен под надзор полиции в Калужскую губернию...

0

26

* * *
Левашев допрашивал поручика Финляндского полка А. Е. Розена, который до восстания уже присягнул с полком Константину, но, услышав о возмущении Московского полка, вернулся в казармы, поднял свою часть и направился с нею к Сенатской площади.
Встречая по пути солдат, шедших на подкрепление к Николаю, он удерживал их, угрожая первого, кто пойдет, заколоть шпагою.
Во время допроса из соседней комнаты вышел Николай I. Розен сделал несколько шагов вперед, но царь повелительно и резко остановил его:
— Стой!
Он подошел к Розену, положил ему на плечо руку и, заставляя его шаг за шагом отступать и вернуться на прежнее место, повторял:
— Назад, назад, назад!
Горевшие на столе перед Левашевым восковые свечи слепили глаза.
Больше минуты Николай I пристально смотрел в лицо Розена и затем начал задавать ему вопрос за вопросом. Вспоминая безупречную службу Розена, царь требовал от него чистосердечных признаний и, уходя, крикнул:
— Тебя, Розен, охотно спасу!
Когда Левашев записал все показания Розена и предложил подписать лист допроса, Розен отказался.
— Я прошу уволить меня от подписи,— сказал он,— ибо не мог показать всю правду.
Левашев начал вторичный допрос, но Розен снова решительно отказался подписать акт.
Николай I припомнил ему это: при смягчении вынесенного Верховным уголовным судом приговора декабристам эта царская «милость» не коснулась Розена. Розену были оставлены все десять лет каторги без всякой скидки.
Такая же участь постигла братьев Николая и Михаила Бестужевых, дававших смелые и резкие ответы на вопросы царя.

* * *
Совсем другой характер носил допрос С. П. Трубецкого. Николай I принял в беседе с ним такой дружеский и ласковый тон, что Трубецкой поверил ему.
— Что было в этой голове,— сказал Николай I, тыча пальцем в лоб Трубецкого,— когда вы, с вашим именем, с вашей фамилией, вошли в такое дело!.. Князь Трубецкой! Гвардии полковник!.. Какая милая жена! Вы погубили жену!.. У вас есть дети? Нет? Это ваше счастье, ваша участь будет ужасна! Ужасна!..
Царь подвел Трубецкого к столу и, подавая листок бумаги, сказал:
— Пишите вашей жене! Трубецкой сел. Царь стоял.
«Друг мой, будь спокойна и молись...» — начал писать Трубецкой.
Царь прочитал эти строки через плечо Трубецкого и прервал письмо.
— Что тут много писать! Напишите только: я буду жив и здоров,— сказал Николай I.
Трубецкой написал:
«Государь стоит возле меня и велит написать, что я жив и здоров».
Трубецкой подал царю листок. Тот прочитал и сказал:
— Я жив и здоров буду. Припишите буду, сверху. Трубецкой вписал сверху: «буду».
Царь взял листок и знаком руки велел увести Трубецкого.
Пока Трубецкой был на допросе, исчезла его шуба. Ему дали какую-то чужую шинель на вате и увезли в Петропавловскую крепость с запиской царя:
«Трубецкого, при сем присылаемого, посадить в Алексеевский равелин. За ним всех строже смотреть; особенно не позволять никуда не выходить и ни с кем не видеться».

0

27

* * *
Допытываясь во время допросов, почему некоторые декабристы, не принимавшие активного участия в восстании 14 декабря, не донесли правительству о существовании Тайного общества, Николай I давал своеобразное толкование понятию о чести.
— Если вы знали, что есть такое общество, отчего вы не донесли? — спросил царь поручика кавалергарда И. А. Анненкова.
— Тяжело, нечестно доносить на своих товарищей,— ответил Анненков.
— Вы не имеете понятия о чести! — крикнул Николай I.— Знаете ли вы, что заслуживаете?
— Смерть, государь! — ответил Анненков.
— Вы думаете, что вас расстреляют, что вы будете интересны. Нет, я вас в крепости сгною!..
Достойный ответ дал Николаю I по поводу его рассуждений о чести Александр Раевский, брат жены декабриста, М. Н. Волконской, отпущенный после первых допросов с оправдательным аттестатом.
— Государь! Честь дороже присяги; нарушив первую, человек не может существовать, тогда как без второй он может обойтись еще...
Такой же вопрос, почему он не сообщил правительству о существовании Тайного общества, задали, уже в крепости, на следствии, генералу М. Орлову. Сидя в крепости, Орлов думал о том, что при других обстоятельствах восстание могло победить, и потому ответил:
— Теперь легко сказать: «должно было донести», ибо все известно и преступление совершилось, но тогда не позволительно ли мне было по крайней мере отложить на некоторое время донесение? Но, к несчастию их, обстоятельства созрели прежде их замысла, и вот отчего они пропали...
Получив протокол этого допроса, Николай I дважды подчеркнул последнюю фразу, а над словами «но к несчастию» поставил ряд восклицательных знаков и на полях — еще один огромный восклицательный знак...
Между прочим, 14 декабря, в день петербургского восстания, Орлов находился в Москве. К нему пришел Якушкин, когда пришло известие о разгроме восстания.
— Ну вот, генерал, все кончено...— сказал он.
— Как это — кончено? — ответил Орлов.— Это только начало конца...

0

28

* * *
Декабристы не доверяли Николаю I, но у некоторых из них сложилось после беседы с царем неверное представление о личности, взглядах и намерениях императора. Они не сразу разглядели в нем сухого, холодного актера и беспощадного деспота, жестокого самодержца, всероссийского царя-жандарма. Возвращаясь после допроса в камеры, они готовы были видеть в нем человека, способного понять их мечты и увлечения и — простить.
И не все декабристы проявили поэтому во время следствия революционную стойкость. Николай I действовал на заключенных то угрозами, то ласкою и обнадеживающими обещаниями, то напоминанием о судьбе их семей, и нашлись среди дворянских революционеров люди, которые после поражения восстания потеряли почву под ногами, называли имена товарищей и написали царю письма с искренними и откровенными признаниями. Так поступили такие глубоко убежденные, революционно настроенные и деятельные декабристы, как Никита Муравьев, Оболенский, Якубович.
Так поступил Трубецкой, дружески встреченный и обласканный Николаем I при первом допросе. Вернувшись в каземат, уверенный в милостивом отношении к нему царя, он написал ему письмо с полным и чистосердечным признанием. Так поступил и Каховский, пуля которого сразила на Сенатской площади генерал-адъютанта Милорадовича. Вернувшись после допроса в каземат, он писал:
«Говоря с государем, я заметил слезы на глазах его, и они сильнее меня тронули, чем все лестные обещания и угрозы. К несчастью народов, история не много представляет нам людей на престолах». «Отцом отечества» назвал Каховский Николая I в своем письме из крепости.
Царь по-своему ответил на это рыцарское доверие декабристов: Каховского приказал повесить, Трубецкого приговорил к смертной казни «отсечением головы», заменив позже казнь вечной каторгой...
Ознакомление со следственными делами декабристов показывает, что их покаянные письма писались в минуты глубокого душевного уныния и моральных пыток, писались закованною в кандалы рукою. Но люди эти до конца дней оставались верны идеалам, которые привели их на каторгу. И уже своею освободившеюся от цепей рукою, в ответ на пушкинское послание, Одоевский писал с каторги:
Но будь покоен, бард: цепями, Своей судьбой гордимся мы, И за затворами тюрьмы В душе смеемся над царями.

0

29

* * *
Здесь необходимо сказать и о тех, кто не выполнил своего долга в день 14 декабря: о полковнике Трубецком, отставном поручике Каховском, капитане Якубовиче, полковнике Булатове.
Трубецкой, не явившийся 14 декабря на площадь, чтобы принять вверенное ему командование восставшими, был храбрый боевой офицер. Под Бородином он спокойно простоял четырнадцать часов под ядрами и картечью. Под Кульмом шел во главе своей части с одним холодным оружием и громким русским «ура», размахивая шпагой над головой, несмотря на свистевшие неприятельские пули. В «битве народов» под Лейпцигом, кровопролитном завершающем сражении 1813 года в войне с Наполеоном, был тяжело ранен.
Почему же изменил Трубецкой в день 14 декабря, хорошо зная, что «с маленькими эполетами без имени» никто не решится принять команду над восставшими? Храбрый на поле боя, Трубецкой был человеком нерешительным в особо серьезных случаях жизни. Один из основателей и деятельных членов Тайного общества на протяжении всех десяти лет его существования, он уже задолго до 14 декабря стал страшиться радикализма Пестеля и Рылеева. Выбирая его диктатором, декабристы, по словам члена Тайного общества Д. И. Завалишина, «недостаточно различали военную храбрость от политического мужества, редко совмещаемых даже в одном лице». Увидев, что на Сенатскую площадь вышли вначале лишь восемьсот человек Московского полка, Трубецкой решил не идти на площадь. Он стоял у Главного штаба, в нескольких минутах ходьбы от Сенатской площади, и наблюдал, не увеличится ли число восставших полков, предполагая, видимо, лишь в этом случае возглавить восстание. Он даже запасся ядом на случай неудачи.
Еще утром Трубецкой сказал Рылееву и Пущину, что придет на Сенатскую площадь. Но когда увидел, что события нарастают и может пролиться кровь, классово ограниченное мировоззрение одержало в нем верх, он грубо нарушил свой долг, изменил товарищам и позже, оправдываясь, писал: «Терзаем совестью, мучим страхом грозящих бедствий, я видел, что во всяком случае и я погиб неизбежно; но решился, по крайней мере, не иметь еще того на совести, чтобы быть в рядах бунтовщиков...»
Отказавшийся вести моряков в Зимний дворец, чтобы арестовать царскую семью, Якубович поступил честнее: он заранее сообщил руководителям восстания о своем отказе выполнить принятое на себя обязательство, но на Сенатскую площадь явился и присоединился к восставшему Московскому полку. Он даже направился в разведку, имея в виду выяснить, что делается в лагере противника, и встретился лично с Николаем. После этого он вернулся к восставшим и доложил обо всем виденном. Но в поведении Якубовича также сказалась ограниченность дворянской революционности. У него была личная ненависть к Александру I за перевод его из гвардии в армию, и он готов был его убить, но на Николая у него рука не поднялась, и он отказался вести матросов в Зимний дворец.
Между тем позже, уже находясь в крепости, Якубович направил Николаю I замечательное письмо, в котором писал по поводу невыносимого положения русского крестьянства:
«Вся тягость налогов и повинностей, разорительное мотовство дворянства, все лежит на сем почтенном, но несчастном сословии... Нет защиты угнетенному, нет грозы и страха утеснителю!»
Каховский отказался убить Николая по мотивам личного характера: обдумав свое поведение, он пришел к выводу, что готов жертвовать собою для блага отечества, но не может стать террористом-одиночкой, который после убийства Николая I окажется вне революционной организации, человеком, вынужденным уйти от товарищей и бежать из России. Он и доказал потом готовность жертвовать собою, явившись 14 декабря на Сенатскую площадь и сразив своею пулею генерал-адъютанта Милорадовича.
Наконец, о Булатове, храбром боевом офицере, отказавшемся выполнить взятое на себя обязательство захватить Петропавловскую крепость. Навсегда покидая 14 декабря свой дом и прощаясь с маленькими дочерьми, Булатов сказал:
— Может быть, увидят, что есть и в России свои Бруты и Риеги.
Брут, как известно, был инициатором заговора и участником убийства диктатора Гая Юлия Цезаря, стремившегося подавить восстание рабов в древнем Риме и ликвидировать республику. Риего, выдающийся деятель испанской революции 1820—1823 годов, был казнен. Пушкин и декабристы глубоко чтили его память.
Когда Булатова привели после поражения восстания на допрос в Зимний дворец, Николай I встретил его словами:
— Как, и вы здесь?
— Вас это не должно удивлять,— ответил Булатов,— но вот меня удивляет, что вы еще здесь... Вчера с лишком два часа стоял я в двадцати шагах от вашего величества с заряженным пистолетом и с твердым намерением убить вас; но каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало...
И здесь сказалась ограниченность дворянской революционности... Но Булатов тяжело переживал свою измену общему делу восстания; предполагали, что муки раскаяния привели его даже к самоубийству: 11 января 1826 года он разбил себе голову о стену каземата Петропавловской крепости, которую должен был захватить, и через несколько дней скончался от сотрясения мозга...
...Все эти срывы нанесли делу восстания огромный вред. Но, оказавшись на каторге, декабристы решили предать забвению эти факты и в личных взаимоотношениях друг с другом не касаться их. Как и во всяком человеческом обществе, среди них были разные люди, но движение декабристов в целом является значительнейшей страницей в истории русского революционного движения.
В. И. Ленин считал декабристов зачинателями русского революционного движения. Он писал: «Тогда руководство движением принадлежало почти исключительно офицерам и именно дворянским офицерам».

0

30

В АЛЕКСЕЕВСКОМ РАВЕЛИНЕ
— Как твое имя?
— Зачем, ваше высокоблагородие, знать мое имя! Я человек мертвый!..
Из беседы М. Бестужева с тюремщиком

УЖАС и смятение царили в Петербурге после событий 14 декабря. Никто не знал, что ждет арестованных. Знали лишь, что ведется строгое следствие и что руководит им сам Николай I. Это не предвещало ничего хорошего.
Тесно заселена была арестованными командирами, солдатами гражданскими чинами, неслужащими дворянами и людьми разного звания Петропавловская крепость со всеми ее равелинами и камерами. Были заполнены все петербургские гауптвахты, Шлиссельбургская крепость, крепости в Финляндии, Нарве, Ревеле.
О мрачном Алексеевской равелине Петропавловской крепости и расположенном на его территории страшном «Секретном доме» в городе ходили темные слухи. О тех, кто здесь сидел, говорили как о «забытых», заживо погребенных людях, о которых опасно было вспоминать и спрашивать. Из него редко кто выходил на волю. Смотритель дома, мрачный семидесятивосьмилетний старик Лилиенанкер был подчинен непосредственно коменданту крепости Сукину и не имел права выходить за пределы крепости без его разрешения.
Сторожа Алексеевского равелина лишены были права переступать мостик через наполненный водою ров, соединявший равелин с крепостью. Со стороны равелина на нем стояли два солдата инвалидной роты, а со стороны крепости — два гвардейских часовых из ежедневно сменявшегося в крепости гвардейского караула.
Здесь была своя кухня, свое хозяйство, своя баня. Закупщика провизии всегда обыскивали перед уходом в город и после возвращения, и он лишен был возможности сноситься с другими тюремщиками.
Это было мрачное царство тьмы и нечеловеческих страданий. Сами тюремщики, вынужденные обслуживать одиночные камеры Алексеевского равелина, чувствовали себя в их стенах живыми мертвецами.
Тюрьма была строго секретной: имя арестованного и преступление, за которое он посажен, должны были оставаться неизвестными даже тюремщикам, и сам узник не должен был знать, где он находится. Здесь содержались лишь политические заключенные. Их уже не называли по имени, они значились под номерами камер, в которых содержались. Отсюда заключенных отправляли только на смертную казнь или в ссылку. Но декабристы, несмотря на такие строгости, скоро все же узнавали, кто сидит с ними рядом. И тюремщикам были хорошо известны их имена.
В «Секретном доме» царило вечное безмолвие. Переступавшие его порог тюремщики не имели права не только оказывать какие-либо услуги заключенным, но даже разговаривать с ними. На все их вопросы они обязаны были отвечать молчанием. За стены этого мрачного дома не проникали голоса жизни. Живыми мертвецами становились заключенные, переступив порог равелина.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."