Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."


А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."

Сообщений 31 страница 40 из 229

31

* * *
В ночь на 15 декабря казематы «Секретного дома» Алексеевского равелина заполнили участники восстания на Сенатской площади.
«Меня привели в Алексеевский равелин,— вспоминал позже М. Бестужев.— Двери четырнадцатого номера распахнулись, чтобы принять свою жертву. Мне показалось роковым совпадением четырнадцатого номера моего гроба с четырнадцатым числом декабря... Меня раздели до нитки и облекли в казенную форму затворников. При мерцающем свете тусклого ночника тюремщики суетились около меня, как тени подземного царства смерти: ни малейшего шороха от их шагов, ни звука голоса — они говорили взорами и непонятным для меня языком едва приметных знаков. Казалось, это был похоронный обряд погребения, когда покойника наряжают, чтобы уложить в гроб. И точно, они скоро уложили меня в кровать и покрыли одеялом, потому что скованные мои руки и ноги отказывались мне служить.
Дверь, как крышка гроба, тихо затворилась, и двойной поворот ключа скрипом своим напомнил мне о гвоздях, заколачиваемых в последнее домовище усопшего...»

Это было страшное место: тюрьма в тюрьме. Если нужно было кого-нибудь заживо похоронить, его сажали в «Секретный дом». Если кто-нибудь слишком много знал и нужно было замкнуть его уста, его сажали сюда навечно или на десятилетия. Так случилось впоследствии с декабристом подполковником Г. С. Батенковым.
В сражении при Монмирале в 1814 году он получил десять штыковых ран; вернувшись в Россию в начале 1816 года, был уволен и перешел на службу в корпус инженеров путей сообщения. За участие в Тайном обществе был приговорен к двадцатилетней каторге и почти все эти двадцать лет провел в одиночном заключении, в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Сюда он был направлен по особому высочайшему повелению в июне 1827 года, из Свартгольмской крепости, где до того находился.
Причины, по которым Батенков не был отправлен на каторгу и содержался в крепости, были неизвестны даже III отделению. Можно предположить, что здесь сыграли роль его близкие отношения с членом Государственного совета М. М. Сперанским, крупным государственным деятелем, известным своим либерализмом. В его доме бывали некоторые члены тайных обществ, здесь они получали иногда серьезную и важную для них информацию, и Сперанского прочили в члены Временного революционного правительства.
До Николая I доходили эти слухи о связи Сперанского с декабристами, но именно ему, известному «законнику», он поручил проведение следствия и суда над ними. Это доверительное царское поручение явилось для Сперанского большой личной трагедией...
Находясь в крепости, Батенков хотел в 1828 году лишить себя жизни, но ему это не удалось. В 1835 году он отправил Николаю I через коменданта два запечатанных пакета, но оба они остались без ответа.
Так проходил год за годом. У Батенкова была с собою Библия, и он на протяжении двух десятилетий своего заточения мысленно переводил ее на разные языки. Он сам с собою вел громкие беседы, чтобы не разучиться говорить. В саду «Секретного дома» он посадил яблоньку, с которой собирал плоды...
Лишь в 1846 году о Батенкове «вспомнил» начальник III отделения А. Ф. Орлов и представил Николаю I доклад об облегчении участи Батенкова. На этом докладе царь положил резолюцию: «Согласен, но он содержится только оттого, что был доказан в лишении рассудка. Надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно».

Согласно заключению врача и представлению коменданта Петропавловской крепости, Батенкова отправили в том же 1846 году на поселение в Томск, откуда он вернулся лишь после амнистии, и в 1863 году закончил свои дни в Калуге...

Таков был «Секретный дом». Помимо общих ужасных условий, в которых находились заключенные в нем декабристы, было еще одно обстоятельство, тяжело отражавшееся на их здоровье. За год до восстания, 7 ноября 1824 года, во время страшного наводнения вода поднялась в Петербурге во многих местах выше двух метров над улицами города. До сих пор на многих зданиях набережной Невы сохранились отметки, до какой высоты доходила в те дни вода...
Вода залила тогда казематы, пропитала крепостные стены и валы, и все отсырело. К тому же, ввиду большого количества арестованных, к каждой амбразуре крепостной стены были пристроены для заключенных клетки из сырого леса. Они были так тесны, что в них едва можно было поместить кровать, столик, чугунную печь. Когда печь топилась, клетка наполнялась таким густым дымом, что, сидя на кровати, нельзя было даже видеть дверь на расстоянии полутора метров. Как только закрывали печь, клетка наполнялась удушливым смрадом, а пар, охлаждаясь, стекал со стен, и в течение дня из каждого каземата выносили ведрами воду. Естественно, что декабристы часто болели.

0

32

* * *
По Петербургу быстро распространялось содержание царских записок коменданту крепости. О них говорили втихомолку, с опаской, в аристократических салонах Петербурга и в дворянских гостиных, в обывательских квартирах и в народе. Впечатление, произведенное на умы декабрьскими событиями 1825 года, было очень велико и не ослабевало на протяжении десятилетий.

«На декабриста, к какой бы категории он ни принадлежал,— писал в своих воспоминаниях декабрист А. Г. Гангеблов,— смотрели как на какого-то полубога».
И перед этими «полубогами» заговорили даже некоторые суровые, безмолвные, ко всему привыкшие тюремщики Петропавловской крепости. Встретившись лицом к лицу с декабристами, они относились к ним снисходительнее и старались, когда могли, облегчить их тяжкую долю. Низшие исполнители часто оказывались мягче их суровых высших распорядителей. Это объяснялось отчасти общим недоверием к царским судам и сочувствием народа к осужденным.

* * *
В камерах Алексеевского равелина, в условиях особо строгого и сурового режима, сидели декабристы, приговоренные впоследствии к смертной казни.
Во внутреннем треугольном дворике «Секретного дома», у каменной стены, росло несколько кленовых деревьев. Весь огромный человеческий мир сосредоточился для заключенных в этом видимом из окна крошечном тюремном дворике... Поднявшись к окошечку камеры, они могли видеть кусочек неба.
Это случилось вскоре после ареста. Немая охрана, немая прислуга, немые стены действовали угнетающе. Беспросветный мрак окутал душу вернувшегося с допроса Е. П. Оболенского. Неожиданно в камеру вошел тюремщик и молча положил в дальний угол два зеленых кленовых листочка.
В этот угол не достигал глаз часового, и Оболенский сразу же бросился к листочкам.
На них были написаны стихи:

Мне тошно здесь, как на чужбине,
Когда я сброшу жизнь мою?
Кто даст крыле мне голубине,
И полечу, и почию.
Весь мир, как смрадная могила!
Душа из тела рвется вон...

Оболенский узнал по почерку, что это писал К. Ф. Рылеев, с которым он был очень дружен.
Бумага и чернила давались заключенным под расписку лишь тогда, когда они хотели писать лично царю или должны были отвечать на заданные Следственным комитетом вопросы. Оболенскому удалось пронести с собою иглу и клочок серой оберточной бумаги. В течение двух дней он накалывал на этой бумаге ответ Рылееву. Тот же тюремщик зашел в камеру, безмолвно взял у Оболенского наколотый им листок и отнес Рылееву.
Через два дня Оболенский получил от него ответ:

О милый друг!
Как внятен голос твой,
Как утешителен и сердцу сладок;
Он возвратил душе моей покой
И мысли смутные привел в порядок...

Один из декабристов рассказывал, что, переведенный однажды в другую камеру, он нашел в ней оловянную тарелку, на оборотной стороне которой прочитал стихи Рылеева:

Тюрьма мне в честь — не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за Отчизну?

Необходимо сказать, что, как ни тяжела была жизнь декабристов в казематах Петропавловской крепости, они, разъединенные каменными стенами и железными решетками, но находясь рядом, стали как-то еще ближе друг другу. И в одиночных камерах процветала так называемая «казематская литература» — большей частью стихи...

0

33

* * *
Сидя в камере Алексеевского равелина, Михаил Бестужев захотел выяснить, не здесь ли сидит и его брат Николай. Он стал насвистывать хорошо знакомую брату мелодию. Николай услышал и начал вторить. Так он узнал, что брат сидит в соседней камере.
Помогая как-то Бестужеву вымыть скованные толстым железным болтом руки, сторож тихонько предложил ему переставить табурет к теплой печке и неожиданно ласково заговорил:
— Посмотрите на себя, на кого вы похожи, ваше высокоблагородие... Вам скучно... Попросите книг...
— Да разве можно?
— Другие читают, почему же вам не можно?..
— Кто подле меня сидит? — решился спросить его Михаил Бестужев.
— Бестужев,— ответил сторож. Это был брат Михаила, Николай.
— А подле него и далее?
— Одоевский и Рылеев.
— Не можешь ли ты отнести записку к брату?
— Пожалуй, можно... Но за это нашего брата гоняют сквозь строй...
М. Бестужев готов был стать на колени перед тюремщиком, который, находясь в таких тисках, соглашался передать его брату записку.
Не желая подвергать тюремщика опасности, Бестужев записки не послал, но книгу затребовал и получил: ему принесли девятый том «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.

0

34

* * *
Два раза в неделю заключенных в Алексеевской равелине выводили гулять в крошечный внутренний дворик.
В одном из уголков здесь находилась могила, где, по преданию, похоронена была княжна Тараканова, дочь императрицы Елизаветы Петровны и Разумовского. На самом деле она похоронена была в Новоспасском монастыре, а в Петропавловской крепости похоронили самозванку Тараканову, которая, живя в Ливорно, назвалась дочерью Елизаветы Петровны и объявила себя претенденткой на российский престол. По приказу императрицы Екатерины II ее привезли обманным путем в Россию, заключили в Алексеевский равелин, и здесь она, по преданию, погибла во время наводнения. Эпизод этот изображен на известной картине художника Флавицкого, висящей в Третьяковской галерее.
Рассказывая об этой могиле, сторожа даже показывали, до какой высоты доходила вода во время наводнения.
— А кто же поставил этот крест над могилой? — спросили как-то сторожа.
— Да все мы же. Как один сгниет, упадет, мы и поставим новенький.

0

35

* * *
Среди крепостных тюремщиков были, конечно, и подосланные провокаторы, действовавшие с благословения и по прямому указанию администрации. Но были среди них и добрые люди, которых нужда и солдатчина вынудили пожизненно похоронить себя в мрачных стенах Петропавловской крепости. О некоторых из них декабристы вспоминали с благодарностью.
С первых же дней заключения декабристов наладилась тайная передача их писем на волю, получение от родных продовольствия и вещей. Уже через несколько дней после восстания Николай I предложил коменданту крепости Сукину выяснить, как попало на волю письмо от заключенного в крепости М. Пущина. М. И. Пущин был брат лицейского товарища Пушкина, И. И. Пущина, тоже декабрист. «За то, что знал о приготовлении .к мятежу», был разжалован в солдаты и сослан в Сибирь, а затем служил в армии Паскевича при взятии Арзрума.

К декабристу поручику Н. В. Басаргину как-то зашел в камеру унтер-офицер и тихо сказал:
— Жаль мне вас, господа, от всего сердца. Хотелось бы очень кому-нибудь из вас помочь чем могу. А могу я многое, могу даже помочь вам вырваться из этих стен и уплыть на корабле в Англию...
Басаргин находился в мрачном настроении. Он служил в Тульчине при штабе Второй армии. Незадолго до восстания, оставив крошечного ребенка, скончалась его юная жена. Он не переставал думать о них. Как-то он читал своей невесте только что вышедшую тогда поэму Рылеева «Войнаровский». Перед ними прошла исповедь друга и родственника Мазепы, Войнаровского, сосланного Петром I в далекую Якутию. Прервав чтение. Басаргин задумался.
— О чем ты думаешь? — спросила его девушка. Басаргин давно хотел ей открыться. Прочитав поэму, он
сказал, что хорошо знает автора, Рылеева, который является руководителем Северного тайного общества. И сообщил ей, что сам он тоже принадлежит к Южному тайному обществу.
— Не о нас ли думал Рылеев, когда писал свою поэму? — заметил он.— Может быть, и меня ожидает ссылка... Это разрушит наше счастье...

0

36

— Ну что же,— сказала девушка,— это не остановит меня. Я ведь выхожу замуж не за дворянина, адъютанта или будущего генерала, а за человека, которого люблю...
Он читал дальше о том, как жена Войнаровского последовала за мужем в Сибирь и, не выдержав ссылки, погибла.
Басаргин снова прервал чтение и посмотрел на девушку. Она поняла и ответила на его безмолвный вопрос:
— В каком бы положении ты ни находился — в палатах или в хижине, в Петербурге, при дворе, или в Сибири,—я примирюсь со своей судьбой.
Девушка взяла из рук Басаргина книгу и прочитала эпиграф на первой странице поэмы, на итальянском языке, из Данте: «Нет большего горя, как вспоминать о счастливом времени в несчастье».
— Ну что ж,— заметила она, улыбаясь,— тем более я приду утешить тебя и разделить в несчастье твою участь. Так о чем же думать?..

Об этом вечере вспоминал Басаргин, когда вошел тюремщик. Оторвавшись от своих мыслей, он спросил его:
— Каким же это образом, любезный друг, можно вырваться из этих прочных каменных стен?
— А вот как...— ответил тюремщик.— Для этого, разумеется, нужно поначалу иметь пять-шесть тысяч рублей, а потом родные пришлют туда. И мне самому ведь тоже пришлось бы отправиться с вами, потому что оставаться мне здесь после этого уже нельзя будет. Я бы переговорил с капитаном иностранного судна и обо всем условился с ним, тут затруднения не будет. Корабли обычно уходят ночью, когда мосты на Неве разводят. В известный вечер, после обхода казематов, я бы пошел с вами гулять, вывел бы за крепость и спрятал в дровах. А затем запер бы казематы и отнес ключи плац-адъютанту. Постель нужно будет приготовить и так взбить одеяло, чтобы часовому казалось, что вы спите. Раньше девяти часов утра вас бы не хватились, а мы в это время были бы уже далеко в море.
— Но как бы мы вышли с тобой из крепости, когда при каждых воротах стоит караул? — спросил Басаргин.
— А вот, не хотите ли полюбопытствовать? — ответил унтер-офицер.— Так, хоть для примеру...
И в одну из ночей он действительно вывел Басаргина за ворота крепости.

— Я уже предлагал это одному из ваших товарищей,— прибавил унтер-офицер,— и деньги у него есть, и родные в Петербурге, но вы все, кажется, не потеряли еще надежду на милость царя, а я так совсем не надеюсь на нее для вас. Не такой он человек...
У Басаргина не было денег, да он и не считал себя вправе воспользоваться предложением унтер-офицера. Еще в Тульчине, до ареста, он неожиданно обнаружил в ящике своего стола на службе чистый бланк заграничного паспорта, затребованного для одного уезжавшего в Париж француза.
Велико было искушение воспользоваться им и уехать. Тульчин находился всего в двухстах пятидесяти верстах от границы, и в течение каких-нибудь суток Басаргин мог уже быть вне пределов досягаемости.
Но долг чести и совести не позволил ему отделить свою судьбу от судьбы товарищей. Он изорвал и сжег документ, который давал ему возможность скрыться и избежать каторги...

Такое же предложение было сделано в крепости и декабристу М. А. Фонвизину, храброму генералу, племяннику знаменитого Дениса Фонвизина, автора «Недоросля». С пятнадцати лет он был в армии, в 1805 году под Аустерлицем был произведен в офицеры, в 1812 году был адъютантом начальника штаба армии А. П. Ермолова, в 1815 году командовал полком.
В 1814 году наполеоновский маршал Удино окружил и взял в плен весь его отряд, и Фонвизин оказался в Бретани. Узнав, что дело Наполеона проиграно, Фонвизин поднял там знамя восстания, захватил местный арсенал, обезоружил караул и объявил  город на военном положении. Когда Фонвизин прибыл после этого в Париж, Александр I принял его хмуро: царь недоволен был его самоуправством в Бретани...
Вместе с армией Фонвизин вернулся на родину. Здесь он столкнулся с аракчеевщиной, в 1822 году вышел в отставку и вступил в Тайное общество.
В одну из прогулок Фонвизина на тюремном дворе охрану в крепости несли солдаты полка, которым он когда-то командовал. Однополчане любили его: солдаты — за то, что генерал относился к ним по-человечески и отменил у себя в полку телесные наказания, офицеры — за честность, принципиальность, гуманность и храбрость. Когда он покидал полк, ему пожаловано было золотое оружие.
Видя своего бывшего командира полка в столь бедственном положении, солдаты предложили ему бежать. Генерал дружески поблагодарил их: нет, бежать он не хочет, он не желает подвергать опасности солдат, которые так самоотверженно хотят спасти его, и затем — он не считает себя вправе оставить находящихся в крепости товарищей по восстанию...

Особенно тепло и благодарно декабристы вспоминали в своих дневниках и записках охранявшего их унтер-офицера Соколова. Сначала он и его напарник Шибаев были немы, как рыбы, и на все вопросы декабристов отвечали молчанием.
Но вот как-то, будучи в хорошем настроении, декабрист А. Е. Розен запел в своей камере песню «Среди долины ровный, на гладкой высоте...». И вдруг услышал, что Соколов ему тихонько вторит. Он снова запел эту песню, и тюремщик снова вторил ему от начала до конца.
«Добрый знак! — подумал Розен.— Запел со мною, так и заговорит...»

Когда Соколов принес вечером ужин, Розен поблагодарил его. Тот вполголоса ответил:
— Хорошо, что вы не скучаете, что у вас сердце веселое...
С тех пор, когда никого не было близко, Соколов охотно вступал с декабристами в беседу.
Как-то Розен услышал в соседней камере странный шум: казалось, скрипело перо и кто-то всю ночь перелистывал книгу.
— Скажи мне, пожалуйста, Соколов,— спросил он тюремщика,— как сделать, чтобы мне тоже получить книги?
— Сохрани вас бог от таких книг! — ответил тот.— Он, сердешный, так много писал, что уже написал себе железные рукавички.
— Как так?
— Да надели железную цепь на обе руки весом фунтов в пятнадцать...

Эта участь постигла П. С. Бобрищева-Пушкина за то, что он отказался сообщить следствию, хотя и знал, где зарыли в землю написанную П. И. Пестелем Конституцию, так называемую «Русскую Правду».

Сохранился между тем точный план местности в поле, у села Кирнасовки, близ Тульчина, где «под берегом придорожной канавы» была зарыта «Русская Правда». Предполагая, что «Русская Правда» может быть еще использована, и не желая, чтобы погиб его двенадцатилетний труд, сам Пестель указал при допросе его местонахождение.

После долгих поисков рукопись нашли в мерзлой земле и передали в собственные руки Николаю I...

До наших дней дошло лишь несколько первых глав «Русской Правды»...
Через Соколова декабристы узнавали, что делается на воле.
Однажды — это было 6 марта 1826 года — плац-адъютант не пришел в обычное время.
Унтер-офицер Соколов и сторож Шибаев явились в новых шинелях и были гладко выбриты.
— Что сегодня, праздник? — спросил их Розен.
— Никак нет! — последовал ответ.
— Чего же вы так принарядились?
— Сегодня царя хоронят...
Все кругом было тихо. После обеда раздался пушечный выстрел, другой, третий: в это время в Казанский собор перевозили из Чесменской дворцовой церкви тело скончавшегося в Таганроге императора Александра I.
— Да здравствует смерть! — воскликнул Розен.

0

37

* * *
Тот же унтер-офицер Соколов облегчил крепостное заключение декабристу Н. И. Лореру. Когда его привезли из Зимнего дворца с запиской царя «содержать под строжайшим арестом», комендант Сукин встретил его вопросом.
— Вы майор Лорер?
— Я.
— Я получил высочайшее повеление содержать вас в крепости. Плац-майор проводит вас на вашу квартиру.
По крепостному двору Лорера повели мимо нескольких замазанных мелом маленьких окошечек, и скоро он оказался в темном, грязном коридоре. Едва мерцавший ночник коптил и чадил.
Подошли к первой двери.
— Занят! — сказал часовой.
Подошли ко второй, третьей... пятой. Все камеры были заняты.
— Пустой! — услышал наконец плац-майор, и Лорер оказался в своей «квартире».
Его охранял Соколов, в ведении которого было несколько камер.
С Лорера сняли мундир с золотыми эполетами и облачили в пестрый тюремный халат. Соколов заметно волновался.
— Добрая душа! — тихо сказал ему Лорер.
Он был голоден. Соколов дал ему кувшин кислого квасу и ломоть ржаного хлеба. Этот убогий завтрак показался ему необычайно вкусным.
Закрыли дверь. За скобы задвинули огромный железный болт, раздался режущий скрип двойного поворота, и в камере воцарилась гробовая тишина. Нервы не выдержали, и Лорер заплакал...

Унтер-офицер и декабрист сдружились. Лорер узнавал от Соколова, кто сидит рядом с ним, кто прибыл вновь, кого увезли.
Как-то он спросил Соколова, получают ли заключенные табак, книги, белье. Соколов ответил, что получают те, у кого есть родственники.
— Но вот вчера,— сказал он,— Михаил Фотиевич Митьков получил из дома большой узел с вещами. Он ведь больной, у него чахотка... А когда узнал от меня, что лишь немногие получают передачи, снова завязал узел и просил возвратить, так как не может разделить его с товарищами.
Соколову удалось однажды как-то пронести и раздать заключенным в его камерах декабристам корзину апельсинов и яблок. Лорер обнял его и поцеловал, а Соколов передал ему привет от сидевших рядом товарищей...

Как-то вечером к Лореру неожиданно вошел Соколов и предложил пойти гулять.
Час для прогулки был необычный, и Лорер удивился. К тому же настроение у него было грустное и не хотелось одеваться. Соколов настаивал. Чтобы не обидеть его, Лорер надел шинель и пошел.
Направляясь к крепостным воротам, Лорер увидел вдали человек двенадцать солдат в шинелях и фуражках.
— Что это за люди и для чего они здесь? — спросил Лорер. Соколов улыбнулся и предложил подойти ближе. Лорер был
поражен, увидев у ворот солдат роты Московского полка, которой когда-то командовал.
— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — приветствовал его один из солдат.— Рота послала нас проститься с вами... Она просит, чтоб вы крепились, чтобы имели силы перенести ваше несчастие и благополучно доехали до Сибири... Мы каждодневно молимся за вас...

Эта простая, сердечная речь солдата взволновала декабриста. Он поблагодарил всех, просил передать роте его привет, трижды облобызал усача-ефрейтора и сказал:
— Не могу, ребята, расцеловать вас всех, но с радостью обниму одного из вас, и пусть он передаст этот мой братский поцелуй всем остальным... Прощайте, друзья, служите счастливо!

Заступив однажды утром на дежурство, Соколов поделился с Лорером своей радостью: у него родился сын. Соглашаясь на просьбу тюремщика, Лорер стал восприемником его ребенка и из тюремной камеры дал ему имя.

0

38

Тепло и сердечно относились к декабристам и за стенами Петропавловской крепости.

Басаргин рассказывал, что как-то летом к нему зашел тюремный сторож, увидел, что он грустит, и сказал ему тепло, с участием:
— Знаю, что темно и тяжко сидеть в каземате, да куда же деваться?..

День был праздничный. Басаргин вспомнил, как проводились праздники дома, и, усмехнувшись, поделился с тюремщиком своими воспоминаниями: в такие яркие летние дни он забирался, бывало, в малинник и лакомился крупными, сочными ягодами.
Сторож по-своему реагировал на эти воспоминания декабриста. Он отпросился у плац-адъютанта в город и через час вернулся с корзиной фруктов и малиной.
— Но у меня нет денег,— сказал Басаргин, увидев корзину,— и не знаю, буду ли вообще иметь возможность вернуть их вам.
— Кушайте на здоровье,— ответил сторож,— и ни о чем не беспокойтесь. Я не истратил на них ни копейки.
— Откуда же ты взял все это? — спросил Басаргин.
— Прихожу я в Милютины лавки,— рассказал сторож,— и прошу в одной из них дать мне на четвертак малины. Купец подает мне ягоды на листочке. Я прошу его прибавить и говорю: «Если бы ты знал, кому покупаю, то, верно бы, не поскупился...» — «Кому же?» — спрашивает он меня. «Одному из господ, заключенных в крепости. Ведь и четвертак-то мой, им не позволяют иметь денег».— «Что же ты прямо не сказал мне, для кого покупаешь? Возьми назад свои деньги и отнеси от меня все это. Да и впредь приходи ко мне брать полакомиться ему. Тяжко им там, бедным, да и вина их такая, что бог ее лучше рассудит, чем мы...»

Басаргина взволновал рассказ сторожа. Он разделил подарок купца между товарищами, и сторож все это разнес по камерам.
Каждый раз, когда сторож уходил в город, он спрашивал Басаргина, не зайти ли к купцу. Басаргин решительно запрещал...

0

39

* * *
После первых допросов декабристов в Зимнем дворце Николаем I дальнейшие допросы проводились уже в комендантском доме Петропавловской крепости. Как правило, допросы производились всегда ночью. Ни на минуту не прекращавшаяся ходьба по тюремным коридорам, громкий стук открываемых и запираемых дверей и лязг кандалов не давали покоя.
Эти ночные заседания Следственного комитета напоминали собою судилища средневековой инквизиции. Декабристов водили на допросы с завязанными глазами. В первом зале их сажали за ширмы со словами: «Можете теперь открыться». Сидя за ширмами, декабрист мог слышать шарканье ног многочисленных плац-адъютантов и жандармов. Слышался хохот, рассказывались веселые анекдоты, подчеркивалась полная безучастность к судьбе декабристов.
Через крошечную дырочку в ширмах, едва ли не нарочно проделанную, можно было видеть, как вели на допрос товарищей со скрученными назад руками и с кандалами на руках и ногах.

В другой комнате — те же ширмы, за ними — две горящие свечи на столе, и ни одного человека во всей комнате.
Наконец заключенного вводили, снова надев повязку на глаза, в третью комнату.
— Стойте на месте! — раздавался голос плац-майора.
И затем, после минуты мертвой тишины, отрывистый приказ великого князя Михаила Павловича, басом:
— Снимите платок!
Ослепленный множеством свечей, декабрист неожиданно оказывался перед Следственным комитетом.
В центре сидел председатель Следственного комитета военный министр А. И. Татищев, по бокам — великий князь Михаил, Павлович, генерал-адъютанты Дибич, Голенищев-Кутузов, Бенкендорф, Чернышев, Потапов, Левашев и гражданский сановник
князь А. Н. Голицын.

Декабристы лишены были возможности защищаться. Это было не следствие в обычном понятии судебного процесса, а допрос, где следователи были одновременно и судьями. Здесь продолжались начатые Николаем I в Зимнем дворце допросы, но только более углубленные, с бесконечными очными ставками.
После словесных вопросов декабристам направляли в запечатанных пакетах вопросные пункты, на которые они должны были дать ответы.

Пестеля, который был болен, до того замучили вопроспыми пунктами и частыми очными ставками, что он попросил лист бумаги и в заседании комитета сам написал для себя вопросные пункты.
— Вот, господа,— сказал он,— каким образом логически следует вести и раскрыть дело, если хотите получить удовлетворительные ответы.

Велся протокол, но он ни в какой мере не отражал того, что в самом деле имело место на заседании. От декабристов часто требовали признания в том, о чем они понятия не имели. Выведенный из себя этими требованиями, член Союза Благоденствия полковник П. X. Граббе резко сказал члену Следственного комитета Чернышеву:
— Ваше превосходительство, вы не имеете права так говорить со мною: я под судом, но еще не осужден, и вам повторяю, что я показал правду и не переменю ни единого слова из своих показаний.

Чернышев побледнел и в тот же вечер пожаловался государю на дерзость арестованного полковника.
Но Николай I уже знал об этом от секретаря Следственного комитета генерал-адъютанта Адлерберга, который обязан был ежедневно доносить царю обо всем, что произошло на заседании...

Многих декабристов содержали в темных казематах, куда не проникал ни один луч света, на руках и ногах у них были кандалы, по временам им уменьшали рацион пищи и питья до голодной нормы. Естественно, что некоторые из них, стремясь избавиться от мук, в отчаянии, под давлением комитета, показывали на себя то, чего на самом деле не было и о чем понятия не имели.

0

40

* * *
В ходе следствия выяснилось, что вольнолюбивые стихи Пушкина были широко распространены в армии. Среди декабристов было много личных друзей Пушкина. Он был знаком с пятью казненными декабристами. Из тридцати приговоренных по первому разряду — с тринадцатью. И еще многих осужденных знал он...
Пушкин находился во время следствия в Михайловском и волновался за своих «друзей, братьев, товарищей». Волновало его и собственное неопределенное будущее. Он стремился вырваться из своего заточения и 20 января 1826 года писал Жуковскому:
«...Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступничества перед государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел, но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто ж, кроме полиции и правительства, не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел, легко, может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно. (NB: оба ли Раевские взяты, и в самом ли деле они в крепости? напиши, сделай милость.) Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc.
Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве.
Вот они.
В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым.
Я был масон в Кишиневской ложе, то есть в той, за которую уничтожены в России все ложи.
Я наконец был в связи с большею частью нынешних заговорщиков.
Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии.
Письмо это неблагоразумно, конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покамест первое
мое желание.
Прежде, чем сожжешь это письмо, покажи его Карамзину и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?
Говорят, ты написал стихи на смерть Александра — предмет богатый! — Но в течение десяти лет его царствования лира твоя молчала. Это лучший упрек ему. Никто более тебя не имел права сказать: глас лиры — глас народа. Следовательно, я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба».

В письме к Жуковскому от 7 марта 1826 года Пушкин снова возвращается к этому вопросу. Он пишет:
«Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».

12 апреля 1826 года Жуковский ответил Пушкину на его письма и вопросы:
«В бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством...»

Николай I в это время настойчиво, но безуспешно пытался установить причастность Пушкина к восстанию. На прямо поставленный царем М. П. Бестужеву-Рюмину вопрос, когда и от кого он получил стихотворение Пушкина «Кинжал», декабрист ответил, что «рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих было столько по полкам, что это нас самих удивляло».
Такие же показания давали и другие декабристы, и почти все они, когда царь спрашивал их о Пушкине, давали ответы осторожные и уклончивые.

Николаю I не удалось, таким образом, добиться от декабристов определенных показаний о прямой и непосредственной связи с ними Пушкина, и он дал приказ из дел вынуть и сжечь все «возмутительные», с его точки зрения, стихи поэта.

Стихотворения Пушкина можно было найти почти в каждом следственном деле. Декабрист И. Ф. Шимков показал, что в августе 1824 года он нашел их в местечке Белой Церкви, во время сбора дивизии, и переписал. На них было написано «П. Ш. П.», что он «почел за Пушкин». Многие декабристы, уничтожая накануне ареста все, что могло выдать их, сжигали стихи Пушкина.

Николай I мог, конечно, приказать «из дел вынуть и сжечь» стихи Пушкина, но, жестоко расправившись со своими родовитейшими «друзьями 14 декабря», он все же не решился тронуть Пушкина.

Выяснившаяся во время следствия и суда над декабристами роль Пушкина в назревании событий 14 декабря давала Николаю I все основания расправиться и с поэтом, и с его несколько причастным к восстанию младшим братом, Львом. Но царь предпочел пойти по другому, подсказанному ему Бенкендорфом пути: «...если удастся направить его перо и его речи, в этом будет прямая выгода». Царь простил Пушкина и одновременно «милостиво» согласился стать цензором его произведений,..

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."