Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."


А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."

Сообщений 51 страница 60 из 229

51

* * *
На рассвете тюремщики загремели ключами и начали открывать двери камер: приговоренных выводили к смерти. В неожиданно наступившей тишине раздался возглас Рылеева:
— Простите, простите, братья!
Сидевший в соседней камере Оболенский бросился к окну и увидел внизу всех пятерых, в окружении гренадеров с примкнутыми штыками. Они были в длинных белых рубашках, руки и ноги закованы в тяжелые кандалы.
Все пятеро простились друг с другом. Они были спокойны и сохраняли необычайную твердость духа.
— Положите мне руку на сердце,— сказал Рылеев сопровождавшему его священнику Мысловскому,— и посмотрите, бьется ли оно сильнее.
Сердце декабриста билось ровно... Пестель, глядя на виселицы, сказал:
— Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно было бы нас и расстрелять!..
Осужденных возвели на помост, подвели к виселице, накинули и затянули петли. Когда из-под ног повешенных выбили скамейки, Пестель и Бестужев-Рюмин остались висеть, а Рылеев, Муравьев-Апостол и Каховский сорвались.
— Бедная Россия! И повесить-то порядочно не умеют! — воскликнул окровавленный Муравьев-Апостол.
В старину существовало поверье, что люди из народа, сочувствуя приговоренным к повешению, нарочно делали петли из гнилых веревок, так как сорвавшихся во время казни с петель обычно миловали. Но не таков был Николай I и его ретивые исполнители.
Генерал-адъютант Чернышев, «по виду и ухваткам гнусный инквизитор», гарцевавший на коне вокруг повешенных и рассматривавший их через лорнет, приказал поднять их и снова повесить.
Эти трое осужденных умирали вторично.
Весь окровавленный, разбив при падении голову и потеряв много крови, Рылеев имел еще силы подняться и крикнул петербургскому военному генерал-губернатору Голенищеву-Кутузову:
— Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, скажите ему, что его желание исполняется: вы видите — мы умираем в мучениях.
— Вешайте их скорее снова! — крикнул в ответ на это палачу Кутузов.
— Подлый опричник тирана! — бросил Голенищеву-Кутузозу в лицо неукротимый Рылеев.— Дай же палачу твои аксельбанты, чтобы нам не умирать в третий раз!..
На рассвете тела казненных положили в гробы и тайком увезли на остров Голодай, где и похоронили. Подробности казни стали в тот же день широко известны, о них говорили во всех кругах Петербурга.
Могила казненных позднее не была найдена. На острове был сооружен в 1939 году обелиск.

0

52

* * *
Передавали, что сразу после казни генерал-адъютант Дибич привез из Царского Села приказ Николая I провести всех участвовавших в экзекуции солдат и осужденных участников восстания мимо тел повешенных.
Но даже угодливые царские генералы растерялись, получив этот дикий царский приказ. Они не решились на это — приказ остался невыполненным...
Заключенные в крепости декабристы находились во время казни их пяти товарищей в своих казематах. С площади до них доходил лишь глухой шум, но все они знали, что там совершается казнь.
Розена перевели в тот же день в четырнадцатую камеру, где провел свою последнюю ночь перед казнью Рылеев. Здесь, на столике, писал он жене свое последнее письмо. В оловянной кружке осталась недопитая им вода.
Лорер попал в камеру, оставленную Пестелем. Постель была в беспорядке и, казалось, хранила еще контуры его тела. Никакого письма или нацарапанной на стене надписи Лорер не нашел.
Вечером 13 июля, в день казни декабристов, Е. И. Бибикова зашла в Казанский собор и была поражена, услышав провозглашение вечной памяти Кондратию, Павлу, Сергею, Михаилу и Петру: облачившись в черные ризы, протоиерей собора Мысловский служил панихиду по пяти казненным декабристам.
Сергей, имя которого провозгласил Мысловский, был ее брат, Сергей Муравьев-Апостол...
В тот же день, вечером, группа офицеров Кавалергардского полка устроила на Елагином острове праздник с фейерверком в честь своего шефа, императрицы Александры Федоровны. Пестель и Бестужев-Рюмин, как и многие другие декабристы, служили когда-то в рядах этого полка, тела казненных еще не успели остыть, и этот раболепно устроенный группой офицеров праздник вызвал среди многих военных и передовой части населения Петербурга гнев и возмущение...

0

53

* * *
В петербургском «Дневнике» Пушкина, который поэт вел в 1833—1835 годах, мы читаем следующую запись о том, чем занимался Николай I в день казни декабристов: «13 июля 1826 года в полдень государь находился в Царском Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. В эту минуту слуга прибежал ему сказать что-то на ухо. Царь бросил и собаку и платок и побежал во дворец. Собака, выплыв на берег и не нашел его, оставила платок и побежала за ним. Фр... подняла платок в память исторического дня...»
...Расправа Николая I с декабристами потрясла Пушкина.
Находясь в Михайловской ссылке, он писал своему другу П. А. Вяземскому: «...повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна...»
Все передовое общество того времени было на стороне декабристов, и все прекрасно знали, зачем царь вызвал Пушкина в Москву в дни своего коронования.
И потому Москва особенно восторженно встретила любимого поэта. Его приятель, В. В. Измайлов, писал ему 29 сентября 1826 года: «Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта... Извините, я забываюсь. Пушкин достоин триумфа Петрарки и Тасса; но москвитяне не римляне, и Кремль не Капитолий».
Древних римлян Пушкин высоко чтил: «Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода»... «Свободой Рим возрос, а рабством погублен»,— писал он...
Царь расправляется с декабристами, фельдъегери один за другим увозят осужденных на каторгу, жены их с огромным трудом получают разрешение следовать за ними в Сибирь.
А Пушкин в это время, 27 декабря 1826 года, провожает уезжающую к мужу на каторгу М. Н. Волконскую и «в римском палаццо у Тверских ворот» Зинаиды Волконской читает на прощальном вечере свое обращенное к декабристам послание «В Сибирь». На другой день он посылает его декабристам с уезжающей в Сибирь Александриной Муравьевой.
Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье...
Стихотворение это широко распространялось в то время по всей России, под разными названиями: «В Сибирь», «Послание в Петровский завод», «Послание к друзьям», «В Сибирь, сосланным после 14 декабря»...
С Муравьевой же Пушкин направляет в тюрьму Петровского завода послание своему лицейскому товарищу Пущину. Вспоминая, как тот посетил его в Михайловской ссылке, Пушкин называет его «первым другом, другом бесценным».
Пущин сидел в это время в Шлиссельбургской крепости. «Отрадно отозвался во мне голос Пушкина!» — писал он позднее.
Почти в те же дни, находясь в доме уцелевшего декабриста В. П. Зубкова, Пушкин пишет свои «Стансы».
Была тенденция истолковывать это стихотворение, как проявление реакционности последекабрьского Пушкина. Известный ученый Д. Д. Благой пишет, что цель его была совсем иная: «опираясь на политические обещания Николая и некоторые его либеральные мероприятия, поэт и выражает «надежду» и даже, больше того, побуждает его искупить казнь декабристов («мрачили... казни») последующей прогрессивной, просветительной, подобно Петру, деятельностью на благо — «славу и добро» — «страны родной»:
Семейным сходством будь же горд; Во всем будь пращуру подобен: Как он, неутомим и тверд, И памятью, как он, незлобен!
13 июля 1827 года, в годовщину казни декабристов, Пушкин, ставя себя в их ряды, пишет стихотворение «Арион»:
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали,
Другие дружно упирали
В глубь мощны веслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн;
А я — беспечной веры полн,—
Пловцам я пел... Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный...
Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

0

54

К своим заживо погребенным на каторге лицейским товарищам, декабристам Пущину и Кюхельбекеру, Пушкин обращает свое посвященное лицейской годовщине 19 октября стихотворение:
Бог помочь вам, друзья мои, И в бурях, и в житейском горе, В краю чужом, в пустынном море И в мрачных пропастях земли!
Воспоминание о казни пяти декабристов не оставляло Пушкина и позднее, в 1828—1829 гг., когда он писал «Полтаву». На рукописи поэмы он нарисовал виселицу с пятью повешенными и написал: «И я бы мог, как...»
Приступая к изданию «Современника», Пушкин открыл первый номер своего журнала, вышедший 11 апреля 1836 года, стихотворением «Пир Петра Первого».
В нем поэт вспомнил исторический эпизод примирения Петра I с опальным Долгоруким:
...Он с подданным мирится; Виноватому вину Отпуская, веселится; Кружку пенит с ним одну; И в чело его целует, Светел сердцем и лицом; И прощенье торжествует, Как победу над врагом.
Этим стихотворением Пушкин снова призывал Николая I примириться с декабристами, но царь остался глух к словам поэта, чей голос в то время был «эхом русского народа».
В восьмой главе «Евгения Онегина» Пушкин прямо говорит о круге вольнолюбивых друзей, среди которых он вращался до
изгнания:
И я, в закон себе вменяя Страстей единый произвол, С толпою чувства разделяя, Я музу резвую привел На шум пиров и буйных споров, Грозы полуночных дозоров; И к ним в безумные пиры Она несла свои дары И, как вакханочка, резвилась, За чашей пела для гостей. И молодежь минувших дней За нею буйно волочилась, А я гордился меж друзей Подругой ветреной моей.
«Молодежь минувших дней» — это, конечно, о декабристах говорил Пушкин после расправы с ними Николая I и последнюю
главу «Евгения Онегина» закончил в 1830 году воспоминанием
о том, что
...те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече...

Декабристы, со своей стороны, внимательно и любовно следили на каторге за новыми, появлявшимися в печати стихотворениями Пушкина. Они, по выражению Петра Бестужева, согревали их и в вьюгу зимы, и в зной летом, и в пылу битвы.
Сидя в тюрьме в кругу декабристов, Пущин часто рассказывал им о своих лицейских годах, о Пушкине, показывал имевшиеся у него рукописи и письма поэта.

Необходимо сказать несколько слов и о судьбе тех, кто предал своих товарищей декабристов, кто явился виновником их тридцатилетних мук и страданий.

Унтер-офицер И. В. Шервуд, принятый в члены Южного тайного общества и осведомивший Аракчеева о существовании заговора, был произведен в офицеры и награжден царским подарком — брильянтовым перстнем. Царь переименовал его в Шервуда Верного, а товарищи по полку называли его Шервудом Скверным и «Фиделькой». За новые ложные доносы он был посажен в Шлиссельбургскую крепость, откуда, однако, был впоследствии освобожден.

Капитан А. И. Майборода, выдавший своего полкового командира П. И. Пестеля, был награжден императором Николаем I за донос, но в 1844 году покончил жизнь самоубийством.

Нерехтский предводитель дворянства А. К. Бошняк, шпионивший по заданию Николая I за Пушкиным и служивший во время польских событий 1831 года «с пользой отечеству», как сказано было в официальном документе, был убит в 1831 году за открытие в 1825 году заговора декабристов.

Подпоручик Я. И. Ростовцев, сообщивший Николаю I накануне восстания 14 декабря намерения заговорщиков, был избит товарищами, но Николай I высоко оценил его донос и впоследствии приблизил к себе, назначив генерал-адъютантом...

Гром пушек возвестил 14 июля 1826 года, на другой день после казни декабристов, что готовится какое-то чрезвычайное торжество.
На Сенатской площади, на месте восстания 14 декабря 1825 года, состоялся большой парад, а в Москве, куда царь приехал для коронования, 19 июля 1826 года — «очистительное молебствие» по случаю расправы Николая I с декабристами. По случаю того, как сказано было в царском манифесте, что «преступники восприняли достойную их казнь... отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся».
Об «очистительном молебствии» в Москве спустя четверть века А. И. Герцен писал на страницах «Былого и дум»:
«Победу Николая над пятью торжествовали в Москве молебствием. Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства. Вся царская фамилия молилась, около нее — Сенат, министры, а кругом, на огромном пространстве, стояли густые массы гвардии, коленопреклоненные, без кивера, и тоже молились; пушки гремели с высот Кремля.
Никогда виселицы не имели такого торжества: Николай понял важность победы!
Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками...»

0

55

* * *
Николай I расправлялся с декабристами злобно и мстительно. Через шесть лет, в 1831 году, он начал писать свои записки о декабрьских событиях 1825 года, через несколько лет продолжил их и закончил в 1848 году. В них царь хотел, видимо, доказать свое право на престол и тем оправдаться перед потомством за пролитую им на Сенатской площади кровь. Но это ему не удалось — он не нашел тех доводов и слов, которые могли бы оправдать его.

0

56

НА КАТОРГУ
Повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна...
А. С. Пушкин

ЧЕРЕЗ несколько часов после казни пяти декабристов, 13 июля 1826 года, Николай I всенародно объявлял в своем манифесте: «Дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено; преступники восприняли достойную их казнь... туча мятежа взошла как бы для того, чтобы потушить умысел бунта».
Царь писал, что «горестные происшествия, смутившие покой России, миновались навсегда и безвозвратно». И все же опасался, как бы «потушенный умысел бунта» не вспыхнул вновь и не «заразил сердца развратные и мечтательность дерзновенную».
Ненадежной казалась даже суровая Петропавловская крепость, где за обращенными на Зимний дворец крошечными окнами сидели в кандалах декабристы. И «мечтательность дерзновенная» вызывала сочувствие армии и народа, им сочувствовала даже суровая и молчаливая крепостная стража.
Декабристов начали увозить из Петропавловской крепости сразу же после казни пяти. Многие виднейшие декабристы были переведены в крепостные казематы Шлиссельбурга, Роченсальма, Свеаборга, Кексгольма, Динабурга, Нейшлота, Свартгольма, Выборга, Аландских островов. Среди них были: капитан И. Д. Якушкин, учредитель и составитель устава Союза Спасения, член Союза Благоденствия и Северного тайного общества; три брата Бестужевы — Николай, Михаил и Александр, ближайшие друзья К. Ф. Рылеева; подполковник М. С. Лунин, один из самых непримиримых врагов самодержавия, деспотизма и крепостничества; генерал С. П. Юшневский, член Союза Благоденствия и один из директоров Южного тайного общества; подполковник М. И. Муравьев-Апостол, один из основателей Союза Спасения и Союза Благоденствия, член Южного тайного общества; прапорщик Ф. Ф. Вадковский, член Северного, а затем Южного тайных обществ; И. И. Пущин и В. К. Кюхельбекер, товарищи и друзья Пушкина по Царскосельскому лицею, и другие.
Пятнадцать человек, приговоренных к ссылке на поселение, отправили в самые отдаленные и глухие места Сибири — Якутск, Туруханск, Киренск, Олекминск, Витим, Верхоянск, Верхнеколымск и другие безлюдные поселения Сибири.
И сразу же, в июле, отправили на каторгу первую партию декабристов: открылись двери восьми казематов Петропавловской крепости, восьми заключенным принесли вещи и предложили одеваться.
После семимесячного заключения и сожжения мундиров на плацу крепости декабристы имели странный вид: многие были в арестантских халатах, другие были одеты в сохранившееся у них платье. У тридцатилетнего поручика Е. П. Оболенского выросла длинная борода. Бывший «диктатор» восстания полковник С. П. Трубецкой, генерал-майор С. Г. Волконский и подпоручики братья Андрей и Петр Борисовы совершенно потеряли свой прежний военный облик.
Они покидали наконец казематы, вновь встретились друг с другом, обнялись, и настроение у всех было бодрое.
— Ну, Оболенский,— весело крикнул Якубович,— если я похож на Стеньку Разина, то ты — на Ваньку-Каина!..
Дверь неожиданно распахнулась, вошел комендант крепости Сукип и объявил:
— По высочайшему повелению вас велено отправить в Сибирь закованными.
Вошедший с комендантом солдат принес с собою и бросил на пол восемь пар кандалов. Они глухо брякнули об пол. Декабристов заковали в цепи, кольца скрепили замками и ключи передали фельдъегерю. Лязг кандальных цепей холодил душу, ходить в них было непривычно, и, чтобы спуститься с лестницы, декабристы вынуждены были воспользоваться помощью крепостной охраны.
У крыльца стояли запряженные тройки. При каждой из них был жандарм. Декабристов отправили двумя партиями, по четыре человека в каждой, по одному на тройке, чтобы они не имели возможности общаться друг с другом и с населением мест, мимо которых проезжали.
Декабристы быстро заняли свои места.
На гауптвахте крепости караул стал к ружью...
— Тройка фельдъегерская вперед! Жандармы, смотри не отставать от меня! — раздался окрик фельдъегеря, и кони понеслись.
На каторгу отправляли первых декабристов. Все они были в расцвете молодости. Одному только Волконскому было тридцать восемь лет, остальные были моложе. Петру Борисову было всего двадцать шесть лет. И все они осуждены были на двадцатилетнюю каторгу.
Тройки выехали через Петровские ворота и рысью пронеслись по мосту через Неву. Город был прекрасен в сиянии предрассветного июльского утра. Невские воды мерно плескались о гранитные набережные.
Декабристы прощались с Петербургом. Навсегда. Навечно. Взоры невольно обратились в сторону Сенатской площади, вспомнился холодный, сумрачный день 14 декабря, людская кровь на снегу. И злые глаза императора Николая I...
У Летнего сада, миновав Марсово поле, поворотили к Литейному, выехали на Невский и пронеслись мимо Александро-Невской лавры. Ехали быстро. Скоро показались мрачные стены Шлиссельбургской крепости. Ямщикам знакомы были эти стены, и они невольно сдержали лошадей.
«Не сюда ли везут нас?» — пронеслось в мыслях каждого из декабристов.
— В город, на станцию! — скомандовал фельдъегерь, и тройки свернули вправо, мимо мрачных, страшных стен крепости.

0

57

Декабристы облегченно вздохнули и поехали дальше. Скакали день и ночь. Сутки за сутками, быстро промелькнули Новая Ладога, Тихвин, Устюжна, Молога, Рыбинск, Ярославль, Кострома, Владимир, Нижний Новгород, Вятка, Пермь, Кунгур. Когда прозрачным ранним утром поднимались на гребень Урала, перед декабристами открылось необозримое море сибирских лесов.
— Вот и Сибирь! — сказал ямщик, указывая кнутом на синевшие впереди леса.
Население повсюду уже было осведомлено о событиях 14 декабря. И все хорошо знали, кто были эти восемь человек, первые восемь декабристов, которых везли из Петербурга в кандалах, под строгим конвоем. Их всюду встречали тепло и приветливо, и здесь, вдали от Петербурга, жандармы не очень мешали их общению с населением. Люди прибегали к различным уловкам, чтобы встретиться с декабристами и оказать им внимание.
Декабрист Розен рассказывал, что, когда их партия остановилась на ночной отдых в Рыбинске, одна из двух комнат с диваном и кроватью уже была занята проезжими, и они разместились в другой, на полу.
Неожиданно в комнату вошел адмирал с Георгиевским крестом на груди. С ним было два мальчика. Один из них нес подушки, другой — узел с вещами.
Декабристы извинились перед адмиралом: звон их кандалов, вероятно, мешал детям уснуть...
Тот прервал их.
— Прошу вас, господа,— сказал он,— в мое помещение: оно теплее, и вы там лучше отдохнете. Ваш путь велик, а мой только до Петербурга...
Пока декабристы отдыхали, люди заполнили всю площадь
перед домом. Утром, обнажив головы, все тепло провожали их.
Какой-то молодой человек, ворвавшись в комнату, крикнул:
— Господа, мужайтесь, вы страждете за самое прекрасное, самое благородное дело! Даже в Сибири вы встретите сочувствие!..
В Ярославле некоторые чиновники и другие значительные лица переоделись в простое платье, чтобы встретить декабристов и помочь им в гостинице, где они остановились, а вице-губернатор, надев чей-то тулуп, светил им с лестницы, когда они шли на рассвете садиться в повозки.
Во многих местах навстречу им выезжали родные, и некоторым удавалось даже устраиваться в тех же помещениях, где останавливались декабристы, и передавать им деньги и вещи.
В Тобольске они остановились в доме полицмейстера, а когда пожелали отправиться в баню, губернатор прислал им свою карету. Фельдъегерь сидел рядом с ними, на запятках стоял квартальный надзиратель. Купцы угощали их обедами, считая за честь принять у себя декабристов.
До Иркутска оставалось около трех тысяч верст. Промелькнули Колывань, Томск, Красноярск, Нижнеудинск...
В Иркутске чиновник Вахрушев неожиданно подошел к Оболенскому и протянул ему двадцать пять рублей:
— Не откажите, прошу вас, принять...
— Не беспокойтесь, у меня есть деньги, я не нуждаюсь,— сказал Оболенский.
Когда его отправляли с товарищами на каторгу и у подъезда стояли запряженные тройки, к нему подошел плац-адъютант Петропавловской крепости Подушкин и незаметно передал деньги...
— Это от вашего брата...— сказал он.
Большую часть этих денег Оболенский уже, правда, истратил в пути... Но Вахрушев настаивал:
— Очень прошу вас, примите!..

0

58

* * *
Начальство в Иркутске не знало, как поступить с этими необычными каторжниками и куда их направить. Инструкций из Петербурга еще не было, и декабристов отправили: Оболенского и Якубовича — в Усолье, на соляной завод, в шестидесяти верстах от Иркутска, Муравьева, Давыдова и братьев Борисовых — на Александровский, а Трубецкого и Волконского — на Николаевский винокуренный завод.
В Усолье горный начальник Крюков отнесся к Оболенскому и Якубовичу приветливо. Им дали по топору и предложили отправиться в лес на рубку дров, но тихонько сказали, что они могут не работать — работу за них выполнят другие.
Якубович был нездоров, и Оболенский с топором за поясом отправился в лес один. Хотелось двигаться, приняться наконец, после длительного заключения, за какую-нибудь работу. С большим трудом он срубил одно дерево.
Возвращаясь домой, Оболенский увидел на дороге незнакомого, одетого в добротный, крытый сукном полушубок человека, который делал ему таинственные знаки и манил в лес.
Оболенский пошел за ним.
— Мы давно знаем о вашем прибытии,— сказал он,— и вас ожидали. Наших здесь много, надейтесь на нас, мы вас не выдадим...
Перед Оболенским стоял человек, принадлежавший к религиозной секте духоборов, который и декабриста принял за сектанта.
Вдали послышался скрип телеги, и Оболенский поспешил оставить незнакомца. В Усолье декабристам уже было известно, что вслед за ними в Сибирь выехала и находится в Иркутске жена декабриста Е. И. Трубецкая. Когда телега отъехала, Оболенский подозвал сектанта.
— Ты ошибаешься, мой друг,— сказал он ему,— но если хочешь сослужить мне службу, то исполни. Берешься ли доставить письмо к княгине Трубецкой в Иркутск? Только за труды я не могу тебе заплатить, у меня нет денег...
— Будьте покойны,— ответил незнакомец,— завтра, в сумерки, я буду на таком-то месте. Принесите туда письмо — оно будет доставлено.
Вернувшись к себе и посоветовавшись с Якубовичем, Оболенский написал и на другой день отнес в указанное место письмо. Незнакомец ждал его и в ту же ночь отправился в Иркутск.
Через два дня он принес ответ Трубецкой. Она сообщала, что дома все благополучно, и через несколько дней прислала второе письмо, в которое вложила пятьсот рублей. Одновременно писала, что секретарь отца, доставивший ее в Иркутск, возвращается в Петербург и с ним можно будет переслать письма к родным.
Так уже с первых дней начала налаживаться через жен декабристов переписка заключенных с родными и близкими.
В начале октября, после шестинедельного пребывания в Усолье, Оболенскому и Якубовичу неожиданно предложили собираться, чтобы ехать в Иркутск. Якубович был совершенно уверен, что их в связи с коронацией ждет помилование. Он даже не взял своих оставшихся у хозяйки дома, где он жил, двадцати пяти рублей медных денег. Оболенский был настроен более пессимистически и оказался прав: их не освобождали, а отправляли в Нерчинские рудники. На пути они встретились с остальными своими шестью товарищами и вместе прибыли в Иркутск.
За Верхнеудинском, в избе у перевоза, декабристы остановились ночевать. Поставили самовар. Неожиданно вошел молодой, хорошо одетый парень с корзиной, наполненной белым хлебом и сухарями.
— Дедушка просит вас принять его хлеб-соль! — сказал он.
Тронутые таким приветливым отношением, декабристы попросили юношу передать деду, что очень хотели бы его видеть. Старик скоро явился, и декабристы долго беседовали с ним...
Декабрист Басаргин рассказывал, что, когда они проезжали мимо сибирских сел, жители бросали им в повозки медные деньги. А однажды в избу, где отдыхали декабристы, вошла нищая старуха и, протягивая несколько медных монет, сказала:

0

59

— Вот все, что у меня есть. Возьмите это, батюшки, отцы наши родные. Вам они нужнее, чем мне...
Одну такую старую стертую монету Басаргин хранил у себя как некую большую ценность во все время своего тридцатилетнего пребывания в Сибири.
В Благодатском руднике тройки остановились у приготовленной для них тюремной казармы. Перед ними была деревня, состоявшая из одной лишь улицы, окруженной изрытыми горами, в которых добывали серебряную и свинцовую руду. На много верст кругом лес был вырублен, чтобы беглые каторжники не могли найти в нем убежища. Вырублены были даже кустарники. Это были голые печальные места.
Тюрьма была расположена у подножия высокой горы. Ее охраняли три солдата и унтер-офицер. Два отделения тюрьмы разделялись холодными сенями. В одном содержались беглые каторжники, в другом — декабристы. В небольшом помещении находились солдаты и унтер-офицер, нимало не заботившиеся о чистоте помещений.
Вдоль стен тянулось нечто вроде конур или клеток, предназначенных для заключенных. Чтобы попасть в них, надо было подняться на две ступеньки.
Волконский, Трубецкой и Оболенский поместились в одной клетке, шириною в два и длиною в три аршина. Стоять в ней было невозможно — так низки были потолки. Это были маленькие тюрьмы в большой тюрьме. Трем заключенным трудно было поместиться в одной такой клетке, и Оболенский устроил для себя койку над койкой Трубецкого. Давыдов, Артамон Муравьев, Якубович и два брата Борисовы поместились рядом.
Из этих клеток декабристов выпускали на работу, на обед и ужин и затем снова запирали. Они были поставлены в худшие условия, чем остальные обитатели каторги. Те пользовались после работы полной свободой, декабристы вынуждены были оставаться в душной, переполненной насекомыми клетке. Их опекали два начальника — квартальный от иркутского губернатора и офицер от горного ведомства. Оба были грубы, боялись друг друга, и это тягостно отражалось на быте заключенных.
Декабристы были в кандалах и работали в шахтах на большой глубине. Напарниками у них были ссыльнокаторжные.
Работа начиналась в пять часов утра и в одиннадцать часов дня заканчивалась. Под землей было довольно тепло, а когда становилось зябко, брали в руки кирки и молоток и быстро согревались. С каторжниками у декабристов наладились простые человеческие отношения, те очень уважали их и нередко помогали выполнять дневную норму.

* * *
Нерчинские рудники считались в царской России самым страшным и губительным местом каторги. Редко кто возвращался оттуда живым.
И начальник рудников Бурнашев, «заплечный мастер», как называли его декабристы, очень удивился, когда к нему прибыли эти титулованные «каторжники», а затем их жены, две княгини, которых, несмотря на их тяжкую участь, каторжане и местное население продолжали именовать княгинями, а самих декабристов — «нашими князьями».

0

60

От иркутского губернатора Цейдлера Бурнашев получил распоряжение, «чтобы сии преступники были употребляемы, как следует, на работу, и поступлено было с ними во всех отношениях по установленному для каторжан положению, чтобы был назначен для неослабного за ними смотрения надежный чиновник и чтобы о состоянии их ежемесячно доносилось в собственные руки его величества через Главный штаб».
При этом Цейдлер добавлял, чтобы рудник был для декабристов избран в стороне от больших дорог и не близко к китайской границе и чтобы содержание их было обеспечено, дабы не допускать их «до свободы, которую каторжане по окончании работ имеют для снискания себе вольными работами средств к содержанию подкрепления».
Распоряжения эти были необычны и удивили даже ко всему привыкшего Бурнашева. Его особенно поразило, что о состоянии этих «каторжников», которым он говорил «ты», необходимо было, по полученной инструкции, ежемесячно доносить в собственные руки императора через Главный штаб.
«Черт побери! — говорил он.— Какие глупые инструкции дают нашему брату: содержать строго и беречь их здоровье! Без этого смешного прибавления я бы выполнил, как должно, инструкцию и в полгода вывел бы их всех в расход...»
Он и выполнил бы это, несмотря на инструкцию, если бы на его пути не встали жены декабристов. Приезд Трубецкой, а затем Волконской заставил его насторожиться.
Вскоре, однако, в Петербурге решено было для обеспечения более строгого надзора сосредоточить всех декабристов в одной общей тюрьме и послано было распоряжение перевести находившихся в Нерчинских рудниках декабристов в Читинский острог. Трубецкая и Волконская выехали туда двумя днями раньше, в сопровождении унтер-офицера, которому предписано было «от станции до станции давать для безопасного проезда княгинь по два или по три человека конных вооруженных крестьян».
Декабристы уезжали из Нерчинских рудников больными. Еще в феврале управлявший медицинской частью рудников лекарь Владимирский доносил, что из восьми покидавших рудники декабристов «Трубецкой страдает болью горла и кровохарканьем; Волконский слаб грудью; Давыдов слаб грудью, и у него открываются раны; у Оболенского цинготная болезнь с болью зубов; Якубович от увечьев страдает головой и слаб грудью; Борисов Петр здоров, Андрей страдает помешательством в уме, Артамон Муравьев душевно страдает».
Восемь декабристов, уезжавших в Читинский острог, не были последними, кого Николай I направил в Нерчинские рудники. Вскоре после их отъезда в это гиблое место прибыли отбывать каторгу три члена Общества соединенных славян, участники восстания Черниговского полка на юге России,— поручик И. И. Сухинов, подпоручик А. А. Быстрицкий и прапорщик А. Е. Мозалевский.
В невероятно тяжелых и мучительных условиях, закованные в кандалы, в ветхой одежде, без денег, голодные и холодные, прошли они семь тысяч верст, с юга России до Нерчинских рудпиков. Смрадные и тесные тюрьмы, в которых они по пути останавливались, были настолько перенаселены, что им приходилось не раз ночевать по очереди под нарами. Дорогою Быстрицкий заболел и отстал от товарищей.
Близ Тобольска Сухинова и его товарищей встретила Е. П. Нарышкина, одна из жен декабристов, направлявшаяся к мужу на каторгу. Ее муж страдал за то же дело, что и они, и она отнеслась к ним тепло и сердечно: посетила их в тюрьме, провела с ними несколько часов, рассказала им все, что знала о судьбе находившихся в Читинском остроге товарищей, и просила принять на дорогу деньги.
Лишь в феврале 1828 года Сухинов и его товарищи прибыли в Читу. Жены декабристов тепло встретили их, снабдили платьем, бельем и деньгами и проводили в дальнейший путь.
Через месяц они прибыли в Большой Нерчинский завод. Отсюда их направили в Зерентуйский рудник. Один год шесть месяцев и одиннадцать дней длилось их путешествие.
«Наше правительство,— говорили они,— не наказывает нас, но мстит нам... Это личное мщение робкой души...»
Сухинову было в то время тридцать три года. Под солдатским кивером, семнадцатилетним юношей, он принял участие в походе 1812 года, а в 1826 году, уже в чине поручика, был арестован за участие в восстании Черниговского полка. Он, между прочим, принял самое деятельное участие в освобождении арестованных С. Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » А. Гессен. "Во глубине сибирских руд..."