Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».


Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».

Сообщений 1 страница 10 из 76

1

Н. Я. Эйдельман

Тайные корреспонденты «Полярной звезды»

ВВЕДЕНИЕ
   
Везде, во всем, всегда быть со стороны воли — против насилия, со стороны разума — против предрассудков, со стороны науки — против изуверства, со стороны развивающихся народов — против отстающих правительств.
А. И. Герцен

   
Я убежден, что на тех революционных путях, какими мы шли до сих пор, можно лишь ускорить полное торжество деспотизма.
Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу: стой! — начнем с того, чтобы освободить самих себя…
А. И. Герцен

Герцен был, наверное, самым счастливым русским писателем прошлого века, так как в течение многих лет писал все, что хотел, в полную меру таланта и знания, не ведая иной цензуры, кроме собственного разумения, и не имея недостатка ни в средствах, ни в хороших читателях.

Такого счастья было лишено несколько поколений русских литераторов. Лучшие из них сетовали, что природа осудила их «лаять собакой и выть шакалом», обстоятельства же велят «мурлыкать кошкою, вертеть хвостом по-лисьи». За свое исключительное счастье Герцен заплатил сполна.

Мысль о Вольной типографии впервые зародилась у него в Париже в 1849 г., запущен же был Вольный станок летом 1853 г. в Лондоне.

Но за это четырехлетие Герцен сделался изгнанником и почти лишился связи с близкими друзьями; прожил черные годы, последовавшие за красным 1848-м и развеявшие многие его надежды; лишился жены, сына, матери. Однако именно в ту пору сорокалетний Герцен нашел в себе силы приняться за два главных дела своей жизни — «Былое и думы», Вольную типографию. Само название — Вольная русская типография — уже говорило о существовании русских типографий не свободных и не вольных.

В конце 40-х — начале 50-х годов число разного рода цензур в России приближалось к двадцати, и литература напоминала Герцену того героя из «Волшебной флейты» Моцарта, который поет с замком на губах.

В то время поговаривали о закрытии университетов, а министр народного просвещения Уваров советовал профессору-законоведу Калачову: «Читайте Ваши лекции без всяких умозрений, возьмите в одну руку акты, в другую — историю Карамзина и, опираясь на эти пособия, проводите главным образом ту мысль, что самодержавие — основа русской истории с древнейших времен»1.

Когда Герцену предложено было немедленно возвратиться из-за границы, он мог лишь гадать, поступят ли с ним,

— как с петрашевцами, отправленными на каторгу;

— или как со славянофилом Иваном Аксаковым, насчет которого Николай I распорядился шефу жандармов Орлову: «Призови. Вразуми. Отпусти»;

— или как с другим славянофилом, Хомяковым, которому московский генерал-губернатор передал приказ Николая сбрить бороду и не писать стихов. «А матушке (читать стихи) можно?» — спросил Хомяков. «Можно, но только с осторожностью», — ответил губернатор2;

— или как с И. С. Тургеневым, сосланным в деревню за несколько «лишних слов» в некрологе Гоголя3.

«Горьким словом моим посмеюся», — написано на могиле Гоголя.

«Где не погибло слово, там и дело еще не погибло», — напишет Герцен.

Замысел Вольной типографии может показаться простым и естественно вытекающим из истории русского просвещения за сто предшествовавших лет, в течение которых власть пресекала Новикова, Радищева, Пушкина, декабристов, Лермонтова, наконец, самого Герцена.

Издавна в обход отечественной цензуры кое-что печаталось за границей и импортировалось как контрабандный товар. По словам Герцена, «до 1848 г. русская цензура была крута, но все-таки терпима. После 1848 года там уже нельзя было печатать ничего, что мог бы сказать честный человек».

Однако простота идеи — печатать за границей — была иллюзорной.

Особых организационных затруднений, правда, не было: Герцен, располагая достаточными средствами, сумел при помощи польских эмигрантов за несколько месяцев найти все необходимое для типографии: станок, помещение, русский шрифт. О продаже и рассылке готовой продукции он договорился с солидной лондонской книготорговой фирмой Н. Трюбнера и с некоторыми другими европейскими фирмами (А. Франк — в Париже, Ф. Шнейдер — в Берлине, Вагнер и Брокгауз — в Лейпциге, Гофман и Кампе — в Гамбурге).

За границей Герцен познакомился и близко сошелся со многими замечательными деятелями европейской демократии — Кошутом, Маццини, Гарибальди, Виктором Гюго, Прудоном, Мишле и другими — и мог рассчитывать на их содействие и помощь.

Наконец, сам Герцен был в расцвете таланта, полон энергии, желания работать: «За утрату многого искусившаяся мысль стала зрелее, мало верований осталось, но оставшиеся — прочны…»

Все только что перечисленное было «активом» Вольной печати. К «пассиву» же относилось в сущности только одно обстоятельство — связь с Россией. С самого начала весь смысл Вольной типографии заключался в формуле «Россия — Лондон — Россия», которую Герцен понимал примерно так:

— из России все, кто хотят, но не могут свободно говорить, будут писать и посылать корреспонденции;

— в Лондоне рукописное сделают печатным; напечатанные корреспонденции вместе с новыми сочинениями самого Герцена нелегально возвратятся в Россию, где их прочтут, снова напишут в Лондон — и цикл возобновится!

Цикл, однако, не начинался. Россия не отзывалась. Николай I слишком всех запугал. К тому же начиналась Крымская война.

Половина всех сохранившихся писем Герцена за 1853–1856 гг. (184 из 368) адресована в Париж Марии Каспаровне Рейхель, близкому другу Герцена, его семьи и оставшихся в России друзей. Через М. К. Рейхель, не вызывавшую подозрения у русской полиции, Герцен переписывался с родиной. Из этих писем мы узнаем, что он считал отправку корреспонденций из России и получение там вольных листков и брошюр делом вполне осуществимым:

«Литературные посылки идут преправильно в Одессу, в Малороссию и оттуда <…>. Неужели наши друзья не имеют ничего сообщить, неужели не имеют желания даже прочесть что-нибудь? Как доставали прежде книги? Трудно перевезти через таможню — это наше дело. Но найти верного человека, который бы умел в Киеве или другом месте у мной рекомендованного лица взять пачку и доставить в Москву, кажется, не трудно. Но если и это трудно, пусть кто-нибудь позволит доставлять к себе; неужели в             50 000 000       населения уж и такого отважного не найдется…» (письмо от 3 марта 1853 г. XXV, 25)4.

Некоторые из московских друзей Герцена, запуганные николаевским террором, считали Вольную печать делом не только бессмысленным, но и опасным. М. С. Щепкин, приезжавший в Лондон осенью 1853 г., тщетно уговаривал Герцена уехать в Америку, ничего не писать, дать себя забыть, «и тогда года через два, три мы начнем работать, чтоб тебе разрешили въезд в Россию» (XVII, 272). Щепкин при этом пугал Герцена теми опасностями, которыми Вольная типография угрожает его старым друзьям: «Одним или двумя листами, которые проскользнут, вы ничего не сделаете, a III отделение будет все читать да помечать. Вы сгубите бездну народа, сгубите ваших друзей…» (XVII, 270).

М. К. Рейхель тоже сначала выражала опасения, как бы не пострадали друзья. Герцен, однако, точнее определял силы и возможности Николая, считая опасность «очень небольшой, ибо ничье имя не будет упомянуто, кроме моего и мертвых» (XXV, 25).

«О чем речь, — спрашивал Герцен в письме к Рейхель от 25 августа 1853 г., — разве я предлагаю что-нибудь безумное или что-нибудь больше, как раз пять-шесть в год обменяться письмами, рукописями… да как же это?» (XXV, 98).

Действительно, Николай I никого не преследовал специально за знакомство с «государственным преступником Герценом».

0

2

* * *

Решимость, с которой Герцен отвергал все увещевания друзей, поражает. Отрезанный от родины, в сущности совершенно одинокий, не знающий толком о всех российских «подводных течениях» в годы крымских поражений, лишь изредка получающий через М. К. Рейхель весточку из Москвы или из Пензенской губернии (от сосланного туда Огарева), он упорно, можно сказать упрямо, продолжает писать и печатать.

Типография приносит ему и издателю Трюбнеру одни убытки, но за два года напечатано пятнадцать листовок и брошюр5. Из Москвы прислали только одну вещь — крамольное стихотворение П. А. Вяземского «Русский бог», которое Герцен опубликовал. Пришла поэма Огарева «Юмор», но Герцен не решился ее издать, боясь повредить другу. Больше из России не шло ничего.

Получился заколдованный круг: без корреспонденции из России нет Вольной печати, а без Вольной печати не будет корреспонденций. Но видно, был у Герцена какой-то особенный дар ясновидения, подсказывавший, что печатать надо даже без ответа, а со временем все будет — и печать и корреспонденции.

Наступает момент, когда этот удивительный дар позволяет Герцену точно определить (январь 1855 г., письмо к В. Линтону): «Время уже на девятом месяце беременности, и я с огромным нетерпением жду событий» (XXV, 225). У него накапливается к этому моменту кое-какой интересный материал, но он придерживает его, словно ждет чего-то.

Что Крымская война проиграна, невзирая на героизм Севастополя, было ясно почти всем, но никто не брался точно сказать, что следует делать. Все выжидают, идут за событиями. По существу в эту пору (конец 1854 — начало 1855 г.) один Герцен готов к событиям.

Внезапная смерть Николая I (18 февраля 1855 г.; даты событий, происходивших в России, приводятся по старому стилю, событий, происшедших за границей — по новому) порождает в России множество надежд, иллюзий, но отнюдь не приводит к немедленному взлету общественного движения. Многими современниками отмечалось, что переломной датой был не 1855, а скорее 1856 год. «Кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь», — писал Л. Н. Толстой в «Декабристах». Герцен в предисловии «От издателя» ко второй книге «Голосов из России» отмечал «резкую и замечательную» разницу тона статей, написанных в 1856 г., по сравнению со статьями 1855 г. (XII, 331).

Тем не менее «Полярная звезда» была задумана сразу же после смерти Николая I. Под напечатанным отдельной листовкой «Объявлением о „Полярной звезде“» стоит дата — 25 марта 1855 г., но, возможно, что Герцен специально — для друзей, которые поймут, — поставил под «Объявлением» день своего рождения. Самое первое же известное упоминание о «русском журнале под названием „Полярная звезда“» содержится в письме Герцена Ж. Мишле от 31/19 марта 1855 г., т. е. Через 29 дней после смерти Николая I. Отметим, что в «Объявлении» уже приводится содержание 1 тома «Полярной звезды», т. е. само «Объявление» — результат немалой подготовительной работы. В одной из статей II книги «Полярной звезды» Герцен писал, что идея периодического обозрения ему пришла в голову «на другой или третий день после смерти Николая» (ПЗ, II; 2536 Курсив мой. — Н.Э.).

У «Полярной звезды» Герцена и Огарева удивительная историческая судьба. Почти всем она известна: когда в 1964 г. московским школьникам-участникам телевизионной викторины показали титульный лист с изображением профилей пяти казненных декабристов, ребята чуть ли не хором воскликнули: «Это „Полярная звезда“!» Почти в каждой статье и книге, посвященной Герцену, Огареву, революционной печати в России, «Полярная звезда» обязательно упоминается.

Но с другой стороны, за столетие появилось всего несколько статей, специально посвященных истории этого замечательного альманаха. Подлинных изданий «Полярной звезды» не видали даже многие историки.

Одно из самых знаменитых революционных изданий прошлого века, таким образом, едва ли не самое неисследованное, таинственное. Многие обстоятельства истории «Полярной звезды» не раскрыты. Не расшифрованы имена подавляющей части тайных корреспондентов, с большим риском передававших ценные сведения и материалы из России в Лондон для «Полярной звезды», «Колокола» и других Вольных изданий.

Историки русского освободительного движения о декабристах знают довольно много из материалов судебного следствия и воспоминаний. Многие деятели народнического и пролетарского движения могли поделиться своими воспоминаниями после Октября 1917 г. Зато исследователи, которые занимаются революционным поколением 50–60-х годов XIX в., часто испытывают недостаток материалов: правительство ничего не добилось от Чернышевского, Н. Серно-Соловьевича и многих других революционеров, не сумело добраться до Герцена. Выдающиеся борцы той эпохи унесли с собой в могилу немало важных тайн. В частности, бесследно исчезла значительная часть архива Вольной русской печати и вместе с нею имена многих ее тайных корреспондентов.

Перед самой Великой Отечественной войной советский исследователь М. М. Клевенский составил список тех сотрудников и корреспондентов Герцена и Огарева, которые открылись за 80 лет — с 60-х годов XIX в. до 40-х годов XX в. В списке Клевенского было ровно 100 человек, в том числе 91 корреспондент Вольной печати, способствовавший появлению примерно 130 статей и заметок в «Колоколе», «Полярной звезде», «Голосах из России» и других изданиях7. Между тем только в одном «Колоколе» было напечатано или использовано около полутора тысяч корреспонденций. После войны в СССР были доставлены сохранившиеся за границей архивы Герцена и Огарева (составившие затем 4 тома «Литературного наследства» общим объемом более 3500 страниц), но число статей «без автора» напечатанных в Вольной прессе, уменьшилось после этого ненамного.

Найти имена тайных корреспондентов Герцена и Огарева, узнать их судьбу очень важно.

Во-первых, этого требует историческая справедливость. Корреспонденты не искали славы. Каждая статья и заметка могла быть оплачена крепостью и Сибирью. Без этих людей, их решимости, риска, героизма Вольная типография не могла бы существовать.

Во-вторых, от статей и корреспонденций, помещенных на страницах Вольной печати, идут пути к еще не раскрытым страницам истории целого революционного поколения, тайные же корреспонденты «Полярной звезды» имеют отношение одновременно к двум крупнейшим революционным поколениям — дворянскому и разночинскому. Ведь именно в «Полярной звезде» в 50–60-х годах XIX в. впервые увидели свет крамольные стихи Пушкина, воспоминания декабристов, секретные материалы о петрашевцах и других запретных именах 20–50-х годов.

0

3

* * *

В этой книге автор хотел бы рассказать о поисках — иногда успешных, иногда бесплодных или сомнительных — тайных корреспондентов «Полярной звезды», которыми он занимался в течение нескольких лет.

Труды, которые использованы в этой книге, будут специально рассмотрены в заключении работы: ведь история многих сочинений о Вольной печати Герцена является своего рода продолжением истории самой Вольной печати, и об этих сочинениях уместно говорить лишь после того, как все рассказано.

В книге соблюдается хронологическая последовательность, но автор заранее предупреждает, что по двум причинам он будет раскрывать тайны не каждой корреспонденции, появившейся в «Полярной звезде».

Первая причина: многие тайны остаются загадкой и для автора.

Вторая причина: некоторые второстепенные детали и обстоятельства чрезмерно усложнили бы, рассеяли повествование, и автор находит, что их место — в комментариях к научному изданию «Полярной звезды».

Наш рассказ будет состоять из отдельных «новелл» о корреспондентах «Полярной звезды», что в совокупности, как полагает автор, составит нечто цельное.

О том, где и как производились поиски, легко рассказать в каждом конкретном случае. Метод же, которым автор пользовался, в самом общем виде выглядит так: сравнение опубликованного и неопубликованного.

Сопоставление «Полярной звезды», сочинений и материалов Герцена и Огарева и других книг, во-первых, между собой, а во-вторых, с архивными материалами (в первую очередь с личными фондами тех людей, которых автор «подозревал» в пересылке нелегальной корреспонденции в Лондон). Автор искал следы своих героев в Москве, среди материалов Центрального государственного архива Октябрьской революции, Центрального государственного архива литературы и искусства, Центрального государственного военно-исторического архива, Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, Отдела письменных источников Государственного Исторического музея; в Ленинграде — в отделах рукописей Института русской литературы (Пушкинского дома) и Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, а также в Центральном государственном историческом архиве.

Автор неоднократно консультировался с исследователями истории и литературы интересующего его периода и хочет выразить свою признательность всем, кто в той или иной форме способствовал появлению этой работы.

0

4

Глава I. ЗАПРЕЩЕННЫЕ СТИХИ

   
Открываем настежь все двери, вызываем, на все споры.
А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга I.

«Полярная звезда» Рылеева и «Полярная звезда» Герцена. Герцен пытается привлечь корреспондентов и сотрудников из России. Обращение к московским друзьям. Московский кружок; старики и молодежь. П. Л. Пикулин доставляет Герцену список запрещенных стихотворений и увозит в Москву первую книгу «Полярной звезды». Большинству московских друзей книга не нравится. Сибирские встречи Б. И. Якушкина с декабристами.

13 июля 1826 г. на Кронверской куртине Петропавловской крепости был повешен, сорвался и — вопреки древним обычаям о милосердии, обязательном в подобных случаях, — снова повешен один из редакторов и издателей «Полярной звезды» —, Кондратий Федорович Рылеев. Через 11 лет, в июне 1837 г., после сражения с горцами близ Адлера не было найдено тело другого издателя «Полярной звезды» — Александра Александровича Бестужева (в связи с чем еще лет двадцать ходили легенды, что он не погиб, скрылся, сражается на стороне горцев и т. п.). Вместе с издателями была приговорена и погибла их «Полярная звезда».

Жители Петербурга гордились тем, что живут в самом северном из крупных городов мира — северной Пальмире, полнощной столице. Журналы и альманахи назывались «Северные цветы», «Северная почта», «Северный курьер»…

Рылеев и Бестужев призвали на землю ярчайшее светило Малой Медведицы, стоящее над невскими берегами на несколько градусов выше, чем в Москве, Париже, Лондоне и Риме.

Был, конечно, в этом названии и скрытый смысл. Ведь Полярная звезда еще со времен Одиссея был путеводной. Следящий за нею не собьется с пути и, по ней ориентируясь, достигнет цели. Заглавие было намеком: читай — и не собьешься. Читать же было что, ибо под «звездой» собрались немалые силы. В альманахе сотрудничали Пушкин, Баратынский, Батюшков, Николай Бестужев, Булгарин, Вяземский, Федор Глинка, Гнедич, Греч, Грибоедов, Денис Давыдов, Жуковский, Козлов, Крылов, Кюхельбекер, Сенковский, Хомяков, Шаховской, Языков и другие литераторы. Список столь же замечателен, сколь и пестр. Притяжение «Полярной звезды» действовало на объекты самые разнообразные. Именно на эту пестроту намекал Пушкин в шутливом восьмистишии по поводу петербургского наводнения 1824 г.:

Напрасно ахнула Европа:
Не унывайте, не беда!
От петербургского потопа
Спаслась Полярная звезда.
Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнаса блещут высоты,
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты.

Однако при всем этом настроение, направление в альманахе было одно. В «преддекабрьские» годы — 1823, 1824, 1825 — «Полярная звезда», конечно, — самое значительное и интересное русское издание. Тут отразилось характерное для той поры оптимистическое ожидание, надежда на близкие перемены, вера в то, что «ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума».

Много лет спустя Герцен говорил о «юной России, России будущего и надежд». Именно такая Россия открывается со страниц первой «Полярной звезды».

В конце 1825 г. издатели ее были очень заняты. Им было не до альманаха, и они собирались выпустить на 1826 г. маленькое приложение — «Звездочку». Однако сделать это не довелось. После 14 декабря ушли под нож и в огонь давно изданные тома и только что набранные листы.

Часть авторов и читателей была сослана в Сибирь, другая осталась дома и благодарила провидение, третья привилась к николаевскому времени и находила, что жизнь прекрасна.

Тридцать лет спустя несколько сотрудников первой «Полярной звезды» были еще живы: Федор Глинка, Хомяков — всегда на подозрении у власти; Булгарин, Греч, Сенковский — немало преуспевшие журналисты; наконец, Вяземский, Норов, Ростовцев, достигшие высочайших чинов и министерских должностей.

«„Полярная звезда“ скрылась за тучами николаевского царствования. Николай прошел — Полярная звезда является вновь <…> Юная Россия, Россия будущего и надежд не имеет ни одного органа. Мы предлагаем его ей» (XII, 265).

Это строки из первого «Объявления» о новой «Полярной звезде», под которым, как уже говорилось, стоит дата — 25 марта (6 апреля) 1855 г.

Герцен хотел выпустить первую книгу 13 (25) июля 1855 г., в день казни пятерых декабристов. Однако он этого сделать не успел, и книга вышла только в августе.

Почти полгода — с марта по август 1855 г. — Герцен собирает свою «Полярную звезду», и из немногих писем мы можем примерно представить, как это делалось.

Те материалы, что у него уже были, Герцен еще весной отдал в набор1. Вслед за тем он разослал письма товарищам по судьбе — демократам-эмигрантам — с сообщением о готовящемся издании. Затем Герцен стал работать и ждать. Ждать событий и корреспонденций.

События надвигались. Севастополь отбивался из последних сил, но Крымская война шла к концу. По России распространялись различные рукописные записки, призывавшие нового императора Александра II к либеральным реформам. Еще ничего не было объявлено, но все чувствовали, что перемены надвигаются и что по-старому, «по-николаевски» больше жить нельзя.

Военный режим 1855 г. в Европе и России был не слишком строг. Война еще не кончилась, но выезд за границу был облегчен, и Герцен писал в одном из писем о множестве русских, заполнивших летом 1855 г. германские курорты. Почта из России во вражеские страны — Англию, Францию — и обратно шла довольно просто: через Германию или Швейцарию.

Однако корреспонденций из России все не было, что Герцена огорчало и раздражало.

1-ую книгу он решил завершить своего рода послесловием «К нашим», где были такие слова:

«Без статей из России, без читателей в России „Полярная звезда“ не будет иметь достаточной причины существования <…> Вопрос о том, поддержите ли вы нас или нет, чрезвычайно важен. По ответу можно будет судить о степени зрелости русской мысли, о силе того, что сгнетено теперь» (ПЗ, 1, 223).

В то же время Герцен резко, значительно резче, чем прежде, объявляет, что отныне уже нет никаких оправданий молчанию: «Ваше молчание, мы откровенно признаемся, нисколько не поколеблет нашу веру в народ русский и его будущее; мы только усомнимся в нравственной силе и годности нашего поколения» (там же).

Герцен приглашает свободно высказываться представителей самых различных течений, потому что не только крайним революционерам, но даже весьма умеренным либералам было очень трудно, часто невозможно печататься в России, не скрывая своих взглядов.

Восклицая «С нами революция, с нами социализм!», Герцен в то же время объясняет своим читателям, что неотъемлемой частью его убеждений является интерес, внимание, готовность полемизировать, открыто обсуждать иные убеждения. Он заявляет далее, что не имеет системы или учения, так как вместе с этими терминами в философию и политику того времени очень часто вторгались исключительность и нетерпимость к инакомыслящим:

«У нас нет никакой системы, никакого учения. Мы равно приглашаем наших европейцев и наших панславистов2, умеренных и неумеренных, осторожных и неосторожных. Мы исключаем одно то, что будет писано в смысле самодержавного правительства, с целью упрочить современный порядок дел в России, ибо все усилия наши только к тому и устремлены, чтоб его заменить свободными и народными учреждениями. Что же касается до средств, мы открываем настежь все двери, вызываем на все споры. Мы не отвечаем за мнения, изложенные не нами; нам случалось уже печатать вещи, прямо противоположные нашему убеждению, но сходные в цели3. Роль ценсора нам еще противна со времен русской жизни» (ПЗ, 1, 224).

И само издание, и все его главные особенности определяются одним желанием — разбудить, растормошить, вызвать отклик: «На другой или третий день после смерти Николая мне пришло в голову, что периодическое обозрение, может, будет иметь больше средств притяжения, нежели одна „типографская возможность“» (ПЗ, II, 253). «Типографская возможность» 1853–1854 гг. отныне заменялась изданием, которое Герцен первоначально назвал «третным обозрением» (т. е. обозрением, выходящим раз в треть года, через четыре месяца).

В «Объявлении» Герцен сообщал, что не будет открывать подписки прежде декабря месяца: «Для подписки нам необходимо знать, будут ли нам посылать статьи, будем ли мы поддержаны из России? Тогда только мы и будем в возможности определить, три или четыре тома можем мы издавать в год» (XII, 270). Однако уже во II книге «Полярной звезды» Герцен писал: «„Полярная звезда“ может только быть сборником, являющимся два раза в год без определенного времени, вследствие чего не будет и подписки» (ПЗ, II, 271).

В конце концов «Полярную звезду» удалось выпускать не больше одного раза в год, однако и при этой замедленной периодичности расчет Герцена оказался совершенно верным: регулярное издание было значительно более эффективно, чем «типографская возможность».

Сам тип издания — обозрение, журнал, альманах — соответствовал русской исторической традиции, учитывал ту большую роль, которую такие издания играли в общественной жизни страны, начиная со второй половины XVIII столетия. Журналы и альманахи — это был мир Новикова, Крылова, Карамзина, декабристов, Пушкина, Белинского.

Альманах, альманашник, читатель альманахов и журналов, разрезающий где-нибудь в университете, гостиной или кофейне только что полученную новинку, довольный «Обозрением» Бестужева или возмущенный охранительной руладой Греча, завлеченный рассуждением Пушкина или нападением Белинского, — вот какова была предыстория новой «Полярной звезды».

Даже из одного «Объявления» читатель мог догадаться, как богат и разнообразен будет альманах и как велики опыт и мастерство Герцена — издателя и редактора:

«Мы желали бы иметь в каждой части одну общую статью (философия революции, социализм), одну историческую или статистическую статью о России или о мире славянском; разбор какого-нибудь замечательного сочинения и одну оригинальную литературную статью; далее идет смесь, письма, хроника и пр. „Полярная звезда“ должна быть — и это одно из самых горячих желаний наших — убежищем всех рукописей, тонущих в императорской ценсуре, всех изувеченных ею…» (XII, 270).

0

5

* * *

Итак, все меры были приняты, все обращения сделаны. Программа, структура «Полярной звезды» — все было нацелено на завоевание русских читателей и сотрудников.

Однако прежде пришли ответы от западноевропейских демократов, приветствовавших начинание Герцена и объявивших, что готовы помогать и участвовать.

1 июля 1855 г. прислал письмо Ж. Мишле, затем Д. Маццини; 23 июля отозвался Прудон, 25 — В. Гюго; в те же дни пришла статья «Нет социализма без республики» французского революционера Альфреда Таландье, немало пострадавшего и отсидевшего при Луи Филиппе и Наполеоне III. Уже перед самым выходом 1 тома откликнулся герой польского восстания 1831 г. старый профессор-эмигрант И. Лелевель.

Иностранцы отозвались, но Россия молчала. Обещанный срок — годовщина казни пятерых — подходил, и Герцен понял, что пора 1 книгу выпускать в свет. Перелистывая сейчас, более века спустя, первый томик «Полярной звезды», мы можем только удивляться тому, что сделал один человек за сравнительно короткое время.

Вильям Линтон, английский рабочий-гравер, литератор и участник движения чартистов, выполнил по просьбе своего друга Герцена знаменитое изображение на обложке и титульном листе — пять профилей: Рылеева, Бестужева-Рюмина, Муравьева-Апостола, Пестеля и Каховского. В их лицах почти нет портретного сходства, они скорее напоминают античные скульптурные портреты, и сделано это, конечно, сознательно: ведь декабристы зачитывались Плутархом, они сами видели в себе героев и мучеников наподобие древних: Брута, Периклеса, Гракхов. К тому же за три десятилетия реальные образы пятерых сделались легендой и тайной…

Все это Линтон сумел передать в условной манере. Зато топор и плаха, чернеющие под медальоном с пятью изображениями, выписаны точно, реалистически.

«„Полярная звезда“, — писал один из современников, — альманах в память Рылеева и Бестужева и их трех несчастных товарищей; на обертке виньетка с их пятью медальонами, которые освещены лучами звезды, восходящей из туч»4. На титульном листе эпиграф:

Да здравствует разум!
    А. Пушкин

Один из русских корреспондентов позже требовал уточнить программу «Полярной звезды»; разум-де не «политическая категория».

«Вам не нравится эпиграф „Да здравствует разум!“ — отвечал Герцен. — А мне кажется, что это единственный возглас, который остался неизношенным после воззваний красных, трехцветных, синих и белых. Во имя разума, во имя света, и только во имя их победится тьма. Оттого-то и не удались все революции, что они шли не под хоругвию разума, а чувства, верований» (XII, 317).

Перевернув титульный лист, мы видим «Объявление» о «Полярной звезде», перепечатанное с отдельного листка.

Затем идет открытое письмо Герцена к императору Александру II, под которым выставлена дата — 10 марта 1855 г.

Большие возможности мирных преобразований, заложенные в самой русской обстановке этого периода, — вот основная мысль письма. Герцен увлечен идеей, что императорская власть, необычайно сильная в России, абстрактно говоря, может без особых препятствий направить свою мощь на «благодетельные реформы».

«Государь! <…> От вас ждут кротости, от вас ждут человеческого сердца. Вы необыкновенно счастливы!» (ПЗ, I, II).

Однако смысл и направление такого письма станут понятнее, если представить, в каком окружении оно появляется. Эпиграфом к «Письму» Герцен взял отрывок из «Оды на день тезоименитства его императорского высочества великого князя Александра Николаевича», написанной Рылеевым в 1823 г. Там были строки:

Люби глас истины свободной,
Для пользы собственной люби,
И рабства дух неблагородный,
Неправосудье истреби…

Вслед за письмом Герцена к царю впервые на русском языке печатается знаменитое «Письмо Белинского к Гоголю»:

«России… нужны не проповеди (довольно она слышала их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе…»

Герцен восьмью годами раньше присутствовал в Париже при чтении Белинским этого письма, но копии тогда не снял. В 1851 г. он получил текст письма от близкого к петрашевцам Александра Александровича Чумикова, в будущем известного литератора и педагога5. Четыре года письмо Белинского находилось у Герцена, и вот наконец он мог пустить его в ход.

На страницах альманаха В. А. Энгельсон6 подверг резкой критике государственный строй различных стран (статья «Что такое государство?»).

Таким образом, русскими корреспондентами первой «Полярной звезды» могут считаться А. А. Чумиков (так сказать, заочно, через пять лет после передачи материала), эмигрант В. А. Энгельсон и, как всегда, М. К. Рейхель, информировавшая из своей парижской «штаб-квартиры» о всех интересных новостях, письмах и гостях7.

Герцен понимал, что настоящей связи с родиной, ради которой он затеял свое издание, еще нет. 8 июня 1855 г. он написал М. К. Рейхель, почему-то решившей, что наконец нечто прислали из России: «По молодости лет думаете, что статьи присланы оттуда — одна Белинского, одна Энгельсона, третья моя — да смесь» (XXV, 269).

28 июля 1855 г., когда альманах уже почти был готов, Герцен снова жалуется Марии Каспаровне: «Россия двигается гигантски, а наши друзья что-то отстают <…>. Германия набита русскими, на водах и на горах, — что же, нельзя письма ни с кем послать, стихов Пушкина, книг?» (XXV, 285–286).

И в это самое время друзья отозвались. Но прежде чем описывать это событие, столь важное для истории Вольной печати, надо рассказать поподробнее о тех друзьях, которых имел в виду Герцен.

0

6

* * *
Когда Герцен уезжал за границу (и кое-кто из близких предчувствовал, что — навсегда), друзья на нескольких тройках провожали его до Черной Грязи, первой станции по Петербургской дороге. «Мы там в последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались. Был уж вечер, возок заскрипел по снегу… Вы смотрели печально вслед, не догадываясь, что это были похороны и вечная разлука» (IX, 222).

Провожал Герцена московский кружок — Кетчеры, Грановские, Корши, Астраковы, Щепкины, Редкин. На проводах недоставало ближайшего из близких — Огарева, который из-за болезни не мог покинуть свое пензенское имение. Отсутствовали по разным причинам и некоторые другие приятели, постоянные гости и собеседники, с которыми Герцен давно был на «ты»; не было Белинского, молодого профессора Константина Кавелина, литератора и будущего издателя сочинений Пушкина Павла Анненкова, юного Ивана Тургенева, семейного врача и общего друга Павла Пикулина.

У Герцена было очень много общего с этими людьми — «нашими», как он их коротко называл: общая молодость, общие воспоминания; эти люди помогли романтической женитьбе Герцена. Много лет спустя он напишет:

«Такого круга людей, талантливых, развитых, многосторонних и чистых, я не встречал потом нигде: ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое» (IX, 112).

Однако не все было просто и безоблачно между своими. Одной из причин, ускоривших отъезд Герцена, были его разногласия с Грановским и некоторыми другими друзьями. Грановский не принимал далеко идущих выводов Герцена и Огарева, выводов, отрицающих личную религию и требующих коренного общественного переворота. Письма Герцена из-за границы, а затем его эмиграция углубили расхождения. Однако общего было еще много. Когда Михаил Семенович Щепкин уговаривал Герцена бросить типографию, тот не соглашался, молчал и жалел старика. «Он уехал; но неудачное посольство его все еще бродило в нем, и он, любя сильно, сильно сердился и, выезжая из Парижа, прислал мне грозное письмо. Я прочитал его с той же любовью, с которой бросился ему на шею в Фокстоне8 и — пошел своей дорогой» (XVII, 273).

Когда была оказия, друзья писали Герцену. Герцен отвечал:

«Прощайте. За одно объятие, теплое, братское с вами отдал бы годы, так бы один вечер провести вместе. Но влечет, куда не знаю… Но что бы ни было, верьте в меня, любите меня. Прощайте…» (7 августа 1852 г., XXIV, 319).

От них, от «наших», Герцен ждал первой помощи (ясно понимая, впрочем, что есть в России люди, которые идут дальше и решительнее и которые в свое время тоже ответят).

«Пусть книги пришлют да стихи Пушкина», — просит Герцен Марию Каспаровну Рейхель один раз, второй, третий… А Мария Каспаровна все передает в Москву, но книг и стихов оттуда не шлют.

«Я шесть лет говорю всем отправляющимся — жалуется Герцен, — у Христофорыча есть полный список запрещенных стихов Пушкина. Теперь знают в Москве о типографии, — при выезде никого не осматривают» (XXV, 70).

Христофорыч — это Николай Христофорович Кетчер. Кетчер был не трус; к нему в самые сумрачные годы тянулись молодые, которых привлекали его своеобразный характер и темперамент, столь красочно описанные в «Былом и думах». Однако и Христофорыч ничего не присылал. По субботам друзья обычно собирались на Петровке у доктора Павла Лукича Пикулина.

«Сынишка» — величал хозяина старший годами Кетчер. «Мой родитель» — отзывался Пикулин. Приходили все те же, только немного постаревшие. Герцен, казалось, только что вышел и вдруг покажется в дверях…

Но кроме старинного состава (Щепкин, Корш, Кетчер, Грановский) появляется и несколько молодых лиц, через Кетчера сдружившихся с остальными. Один из них был Александр Николаевич Афанасьев, сын небогатого воронежского чиновника. Преодолевая бедность, он заканчивает Московский университет. Ему нет и тридцати, но он уже известный собиратель народных сказок и легенд (столь популярных и поныне «Сказок» Афанасьева).

В то время, о котором мы говорим, Афанасьев был старшим делопроизводителем Главного московского архива министерства иностранных дел, (фактически вторым лицом в этом учреждении), где хранилось множество важнейших и секретных государственных документов. В дальнейшем нам не раз придется возвращаться к этому обстоятельству.

Вместе с Афанасьевым на вечерах Пикулина регулярно появляется Евгений Иванович Якушкин. Он родился через месяц после того, как увезли в крепость отца его, декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина, и был назван Евгением в честь близкого друга отца декабриста Евгения Оболенского.

Когда Николай I хотел осчастливить семью ссыльного и взять его сыновей на государственный счет в казенное военное заведение, отец из Сибири решительно воспротивился, и Евгений Иванович закончил юридический факультет Московского университета. Уже в 1847 году, в том самом, когда Герцен уехал, в письмах молодого Якушкина встречается упоминание о Щепкине и других членах «кружка». Возможно, он успел познакомиться и с самим Герценом (в одном из писем к нему А. Н. Афанасьев говорит о Герцене как о «нашем приятеле»9).

Сын декабриста был принят друзьями Герцена очень тепло. Одна фамилия — Якушкин — уже вызывала интерес и сочувствие каждого порядочного человека; к тому же сам Евгений Иванович был человек в высшей степени замечательный, о чем еще будет немало рассказано в этой книге.

В 1853 г. 27-летний Е. И. Якушкин выхлопотал себе командировку в Сибирь, где впервые увидел своего отца и познакомился с разделявшими его ссылку в Ялуторовске Иваном Ивановичем Пущиным, Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом, Евгением Петровичем Оболенским и другими.

Ссыльным он, судя по всему, очень понравился: и в ту пору и позже декабристы всегда видят в молодом Якушкине близкого, даже родного человека, члена «Ялуторовской семьи».

Так устанавливалась непосредственная связь московского кружка и последних декабристов, доживавших тридцатилетнюю ссылку.

Летом 1855 г., как раз в ту пору, когда Герцен занимался первой книгой «Полярной звезды», два члена московского кружка пустились в путь. В начале августа Евгений Иванович Якушкин, добившись во второй раз сибирской командировки, отправился на восток. В Нижнем Новгороде он договорился о встрече с М. С. Щепкиным, вместе с П. В. Анненковым смотрел его игру в тамошнем театре, а затем пустился в длинную, более чем полугодовую, дорогу (сквозь все декабристские поселения на Иркутск, где в это время лечился отец, И. Д. Якушкин10). Евгений Якушкин вез последние новости: о битве за Севастополь, об ожидаемой амнистии и, конечно, о новом замысле Герцена.

А несколько раньше из Москвы в прямо противоположном направлении выехал Павел Лукич Пикулин. Хотя война еще не кончилась, но, поскольку известный врач и преподаватель университета объявил, что едет на лечение в Вену, столицу нейтральной Австрии, бдительная власть не усмотрела в этой поездке ничего особенного.

На прощание Никулина обняли друзья. Тяжело больной пациент его Тимофей Николаевич Грановский и Николай Христофорович Кетчер передают письмо и умоляют доктора быть максимально осторожным; им известны все три тайны этой поездки, но если бы чиновники и жандармы узнали хотя бы об одной, то доктору не миновать ссылки, тюрьмы или чего худшего.

Первая его тайна была в том, куда он на самом деле ехал: он отправлялся в Лондон, столицу воюющего с Россией государства.

Вторая тайна путешествия — к кому он ехал: к Александру Герцену, чье имя уж пять лет запрещалось произносить в пределах Российской империи.

Третья тайна Павла Лукича Пикулина — это сама цель поездки. Доктор вез Герцену кроме писем еще и тетрадь запрещенных стихов, скопированную, вероятно, «Христофорычем» или кем-либо из молодых (Евгений Иванович Якушкин уже в эту пору серьезно занимался Пушкиным).

Очевидно, в середине июля 1855 г. из Москвы передали Марии Каспаровне Рейхель, что доктор едет через Вену. Во всяком случае Герцен отвечал М. К. Рейхель11: «Господина из Вены жду с нетерпением <…>, смертельно хочется видеть» (XXV, 282). Хотя Герцен пишет М. К. Рейхель в Париж, но все же опасается лишних глаз да ушей и предпочитает не называть фамилии долгожданного путешественника. Позже он продолжает величать его «Венским», в память того маршрута, которым доктор ехал.

Проходят недели ожидания. Первая «Полярная звезда» уж вот-вот выйдет, а Павла Лукича все нет, и Герцен все не догадывается, что ему везут. Но вот наступает 16 августа. Доктор из Москвы, не знающий почти ни слова по-английски, благополучно достигает берегов вражеской державы (благо паспортов не спрашивают) и попадает в объятия «москвича» Герцена, с которым виделся много лет назад. В «Былом и думах» Герцен писал о докторе В-ском (т. е. «Венском»), который был для него «настоящим голубем ковчега с маслиной во рту <…>. Вести, привезенные Щепкиным, были мрачны; он сам был в печальном настроении. В-ский смеялся с утра до вечера, показывая свои белейшие зубы <…> Правда, он же привез плохие новости о здоровье Грановского и Огарева, но и это потерялось в яркой картине проснувшегося общества, которого он сам был образчиком» (XI, 298).

Спустя почти сто лет в Пражской коллекции материалов Герцена и Огарева специалисты обнаружили то самое письмо, которое было доставлено Никулиным из Москвы12. Письмо без обращения и подписи (на случай конфискации).

Почерком Т. Н. Грановского: «Годы прошли с тех пор, как мы слышали в последний раз живое слово об тебе. Отвечать не было возможности. Над всеми здешними друзьями твоими висела туча, которая едва рассеялась <…>. Наши матросы и солдаты славно умирают в Крыму, но жить здесь никто не умеет. Многое услышишь от П.» (т. е. Пикулина).

Грановский писал еще о том, что надеется увидеться, «может быть, через год», но при этом нападал на некоторые сочинения Герцена, «которые дошли и к нам с большим трудом и в большой тайне». Он находил, что разочарование Герцена в западном мире чрезмерно, так же как и его надежды на внутренние силы самой России.

Вслед за тем несколько строк рукою Кетчера: «Да, сильно и горько чувствуют друзья твои, что тебя недостает нам. Скверно, тягостно и мучительно положение их в бесплодной и неприязненной или совершенно индифферентной стране; но я уверен, что тебе еще тягостнее, даже и в благодетельных климатах. Что там ни говори, а я убежден, что ты сросся с нами, как мы с тобой; что нас не заменит тебе никто — ни самая горячечная деятельность, в которую ты бросаешься. Если 6 ты был с нами или мы с тобой, ты поспорил бы, поругался, поставил бы несколько бутылок шампанского за прочет и, наверное, не напечатал бы многого или напечатал бы, да не так. И мы не доходили бы так часто до временной апатии. Податель, мой сынишка, передаст тебе все живее и даже представит в лицах»13.

Пикулин гостит неделю, рассказывает, расспрашивает, «представляет в лицах». Герцен не хочет спорить с некоторыми укорами и намеками насчет его деятельности, пришедшими из Москвы. Он радостно извещает Марию Каспаровну Рейхель: «С прошлого четверга живет здесь венский гость. Это первый дельный и живой человек со стран гиперборейских. Я очень и очень доволен посещением. Все живы и живее, нежели себя представляют» (XXV, 296).

«С половины прошлого года все переменилось, — писал Герцен в начале 1856 г. — Слова горячей симпатии, живого участия, дружеского одобрения стали доходить до меня» (ПЗ, II, 248).

Это, конечно, о Пикулине. В литературе неоднократно встречаются указания на то, что первая книга «Полярной звезды» вышла в начале августа 1855 г. (см. XII, 536 комм.) Однако это неточно, и для нас очень важно установить более правильную дату. 15 августа 1855 г. Герцен писал Ж. Мишле: «„Полярная звезда“ выйдет только 20-го» (XXV, 295). Значит, она вышла именно в те дни, когда гостил «Венский». В «Полярной звезде», в самом конце (после оглавления), имеются строки, явно добавленные «в последнюю минуту»: «Книжка наша была уже отпечатана, когда мы получили тетрадь стихотворений Пушкина, Лермонтова и Полежаева. Часть их поместим в следующих книгах. Мы не знаем меры благодарности за эту присылку… Наконец-то! Наконец-то!» (ПЗ, 1, 232).

Ясно, что именно П. Л. Пикулин доставил эти стихотворения.

22 августа доктор прощается и пускается в далекий обратный путь — в Москву. Он везет письмо Герцена: «Ну спасибо… спасибо вам. Это первый теплый, светлый луч после долгой темной ночи с кошмаром…» (XXV, 297).

Но храбрый «сынишка» захватил не только письмо. Из переписки с М. К. Рейхель в сентябре 1855 г. видно, как Герцен беспокоится, не попался ли доктор жандармам или таможенникам: «Теперь одно — получить весть о Венском — так сердце и замирает, иногда ночью вздумаю и озябну» (письмо от 20 сентября, XXV, 300).

А через пять дней Герцен в восторге: «Ваше письмо с приложением произвело в Вентноре, т. е. в моей норе, радость несказанную. Итак, сошло с рук. Вот вам и алгвазилы <…>. Теперь вы, должно быть, получите через некоторое время адрес купца, к которому я могу относиться по книжным делам» (XXV, 301).

Алгвазилами в Испании называют полицейских. Герцен имеет в виду, конечно, российских алгвазилов, под носом у которых храбрый доктор благополучно проехал вместе с каким-то опасным грузом и сумел, пусть с некоторым опозданием, сообщить в Лондон о своем успехе. Можно ли сомневаться, что доктор захватил с собою свежую — буквально с типографского станка — первую «Полярную звезду»? Ясно также, что Пикулин известил о благополучном возвращении Марию Каспаровну Рейхель, очевидно вложив в конверт записку для передачи Герцену («Приложение», к сожалению, не сохранившееся), и уж искал подходящий адрес для доставки литературы из Лондона и в Лондон. В письме к Рейхель от 6 октября 1855 г. Герцен выражает даже недовольство неосторожностью Пикулина, который «писал второй раз. Для чего? Ну да под севастопольский шумок сойдет с рук»14 (XXV, 305).

К сожалению, мы не очень хорошо знаем биографию смелого доктора. Архив его не сохранился или не обнаружен15. Крупным политическим деятелем или мыслителем он не был, и Евгений Якушкин добродушно подтрунивал над его особенным свойством «защищать свое мнение так, что, слушая его, другие убеждаются в совершенно противном»16. Однако Пикулин не раз еще ездил за границу, пересылал Герцену различные материалы и, видимо, получал посылки из Лондона на адрес «Журнала общества садоводства», который он одно время издавал в Москве.

В списке тайных злоумышленников и корреспондентов Герцена, составленном московским генерал-губернатором Закревским в 1858 г., рядом с Е. И. Якушкиным и Н. X. Кетчером значится и Пикулин, который «желает беспорядков и на все готовый»17.

Интересные сведения о Пикулине сообщал А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину от 12 ноября 1859 г. (из Москвы в Ярославль): «Новости наши плохи: Пекулина18 хватил удар, и он волочит одною ногою; не знаем, поправит ли его православный великобританец, а жаль, и крепко жаль. Пекулин человек добрый, благородных убеждений и в настоящее время один, около которого собирается кружок порядочных людей. Не будь его суббот, пожалуй бы, с иными и в полгода не увиделся бы ни разу»19.

Вряд ли под «православным великобританцем» подразумевается кто-нибудь иной, кроме А. И. Герцена.

Роль Пикулина как одного из центров притяжения лучших московских сил обрисована здесь довольно отчетливо.

Возвратившись к событиям лета 1855 г., еще раз отметим, что именно в присутствии Павла Лукича Пикулина была закончена и напутствована первая «Полярная звезда». Но рассказ наш был бы неполон без некоторых дополнительных подробностей не слишком радостного свойства. Около 1 октября 1855 г. Пикулин прибывает в Москву. Письмо Герцена и «Полярную звезду» друзья прочитывают — и многим недовольны. За восемь лет разлуки воззрения успели разойтись сильнее, чем им казалось. А. Н. Афанасьев пишет в те дни Евгению Якушкину в Сибирь: «Пекулин воротился из-за границы и привез много рассказов о нашем приятеле, у которого прогостил две недели. Утешительного и хорошего мало <…>. Грановский сердился за „клевету на Петра Великого“, за существование „сильной либеральной партии“ в России <…>. Представь себе, что при всем этом Александр Иванович мечтает о возвращении в Россию и даже хотел в следующем году прислать сына в университет. Каков практический муж!»20.

В этом письме Афанасьева имеются между прочим большие текстуальные совпадения с другим резким критическим отзывом о «Полярной звезде». 2 октября Т. Н. Грановский пишет К. Д. Кавелину и о сыне Герцена и о клевете на Петра: «Для издания таких мелочей не стоило заводить типографию <…>. Его [Герцена] собственные статьи напоминают его остроумными выходками и сближениями, но лишены всякого серьезного значения <…>. У меня чешутся руки отвечать ему печатно в его же издании (которое называется „Полярною звездою“). Не знаю, сделается ли это…»21.

Однако ни отвечать Герцену в его же издании, ни раскаяться в своей ошибке и недальновидности Грановскому было не суждено. Через два дня после отправки послания к Кавелину, 4 октября 1855 г., с ним случился удар и он умер на руках Пикулина.

Между тем осенью 1855 г. и в начале 1856 г. первая книга «Полярной звезды» появилась в книжных лавках главных западноевропейских городов и сквозь морскую и сухопутную границу начала контрабандно просачиваться в Россию — в Москву, Петербург и даже Сибирь.

В те самые недели, когда Пикулин возвращается домой, Е. И. Якушкин беседует с И. И. Пущиным, М. И. Муравьевым-Апостолом, Е. П. Оболенским в Ялуторовске, с В. И. Штейнгелем и другими декабристами в Тобольске, с Г. С. Батеньковым в Томске, вместе с С. Г. Волконским едет из Красноярска в Иркутск, в Иркутске встречается со своим отцом, а также с С. П. Трубецким, А. В. Поджио и другими ссыльными.

Может быть, друзья из Москвы ему послали с верной оказией свежие герценовские издания или «Полярная звезда» по какой-то иной орбите достигла дальних рубежей. Так или иначе, но в начале 1856 г. она уже была в руках Ивана Дмитриевича Якушкина в Иркутске, о чем речь еще впереди.

11 декабря 1855 г. Е. И. Якушкин писал А. Н. Афанасьеву из Иркутска в Москву: «Отсутствие Грановского <…> будет иметь большое влияние на многих из наших знакомых. Не изменится только К. [Кетчер], и зато он только один изо всех наших московских знакомых и может возбудить успокоительные чувства, а от других, право <…>, можно придти в отчаяние, и не исключаю из этого числа даже тебя»22.

Неизвестно, содержится ли в этих строках намек на ошибочное отношение московского кружка к герценовскому альманаху, но письмо это важно для нас потому, что характеризует настроения той группы людей, которая в недалеком будущем станет главным поставщиком тайной корреспонденции для «Полярной звезды».

0

7

Глава II. ДРУЗЬЯ ПУШКИНА

   
Любите свободу даже с ее неудобствами.
А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга II.

II книга «Полярной звезды» выходит в мае 1856 г. Оглавление альманаха. Отклики из России. Письмо от молодых людей из Петербурга пока не поддается расшифровке. Герцен полагает, что критическое письмо из Берлина прислал декабрист Н. И. Тургенев, однако автор письма — С. Д. Полторацкий. Черновик письма Полторацкого и печатный текст «Полярной звезды». С. Д. Полторацкий и другие приятели Пушкина через 20 лет после гибели поэта. Прибытие в Лондон Н. П. Огарева

Точную дату выхода II-ой «Полярной звезды» определить нетрудно, — 15 мая 1856 г. Герцен писал М. К. Рейхель: «2 книжка выходит в начале будущей недели» (XXV, 346), а 31 мая той же корреспондентке сообщалось, что «Полярная звезда» отправлена ей по почте «четыре или пять дней тому назад» (XXV, 354). Значит, день рождения II книги — около 25 мая 1856 г.

Она создавалась в течение девяти месяцев — с конца августа 1855 г. до конца мая 1856 г.

Та же обложка, тот же пушкинский эпиграф, что и в первой книге. Однако слова «книга вторая» обозначают если не успех, то во всяком случае упорство, традицию.

Оглавление тома является своеобразной краткой историей II «Полярной звезды».

Все статьи расположены в определенной хронологической последовательности. Кроме двух первых статей (некролог Чаадаеву, написанный Герценом в начале мая 1856 г., и вступительная статья «Вперед! Вперед!», которую Герцен сопроводил датой «31 марта 1856 г.») все прочие размещены по формуле — «чем дальше, тем позднее».

Стихи Пушкина, Лермонтова, Рылеева и других поэтов доставлены Никулиным раньше других материалов — в августе 1855 г.; они и расположены в начале, после передовой (см. ПЗ, II, 3–41).

Затем следуют материалы, датируемые последовательно: октябрем 1855 г. (главы из 1 части «Былого и дум»), январем 1856 г. (Герцен «Западные арабески»), 10 апреля 1856 г. («Письмо» и «Ответ» Герцена), наконец, 6 мая 1856 г. (статья Н. П. Огарева «Русские вопросы»). В последний момент можно было допечатать материал, естественно, либо к концу, либо к началу готового альманаха. Некролог Чаадаеву и оптимистическая, дерзкая вступительная статья «Вперед! Вперед!» (в связи с подписанием Парижского мира), конечно, должны были открывать книгу: Чаадаев был для Герцена дорогой тенью из прошлого, грустным воспоминанием о той эпохе, которая, казалось, завершилась 31 марта 1856 г. вместе с Крымской войной.

Оглавление свидетельствовало также об откликах с родины, о появлении тайных и явных корреспондентов Вольной печати. Кроме «контрабанды» Никулина, о которой уже рассказывалось, во II-ой книге — дельная и острая статья «Место России на Всемирной выставке» Николая Сазонова, некогда приятеля Герцена по московскому кружку. Сазонов не боялся подписать статью полным именем, так как после 1848 г. был в эмиграции и обосновался в Париже1.

Другая корреспонденция, достигшая II-ой «Полярной звезды», до сих пор остается нерасшифрованной, хотя мы довольно точно знаем некоторые связанные с нею обстоятельства.

1 января 1856 г. Герцен писал Рейхель: «Вчера пришло ко мне письмо анонимное из Петербурга, которое меня, да и не одного меня, потрясло до слез. Юноши благодарят меня за типографию и за „Полярную звезду“» (XXV, 325).

В «Полярной звезде» Герцен рассказывает, что письмо принес польский эмигрант Людвиг Чернецкий, заведовавший Вольной типографией (адрес типографии, так же как адрес издателя Трюбнера, Герцен печатал почти во всех своих изданиях).

Понятно, какое значение имел для Герцена один из первых русских откликов, притом от молодежи столицы, главного центра общественного движения.

Пока невозможно, хотя бы и условно, указать возможных авторов этого замечательного письма. Писал его как будто один человек (в письме есть фраза: «Я не могу послать ничего, кроме Вашей же статьи „Москва и Петербург“» (ПЗ, II, 245)), однако, возможно, он представлял какой-то круг единомышленников («Ваша Полярная звезда показалась на петербургском горизонте, и мы приветствуем ее…» (ПЗ, II, 243)).

Несколько раз автор упоминает о гонениях на просвещение и университеты при Николае, он следит за новой литературой, журналами, сочувствует либеральным веяниям, однако считает, что послабления — «это мелочи и увлекаться тут нечем, но после николаевских инквизиционных ужасов и мелочь ободряет» (ПЗ, II, 245).

В одном из примечаний к 1 книге «Полярной звезды» Герцен, упоминая свою статью «Москва и Петербург», написанную еще в России, добавил, что «рукописи [статьи] у меня нет» (ПЗ, 1, 212). Корреспондент II книги отозвался на это сообщение Герцена и прислал список. Через полтора года Герцен напечатал статью в «Колоколе».

Содержание II «Полярной звезды» свидетельствовало о пробуждении России и о том, что это пробуждение шло не так быстро, как хотелось бы Герцену. Корреспонденций все же недоставало, но Герцен справедливо находил, что в этих условиях надо больше действовать самому. Из 288 страниц второй книги им написано 190. И главное, разумеется, — очередная часть «Былого и дум»

Нам сейчас, спустя сто лет, нелегко понять, что означали для самых разных людей из категории думающих, читающих, беспокоящихся очередные главы «Былого и дум», обязательные в каждой «Полярной звезде».

Летом 1856 г. читатель II-ой книги встречался с Москвою 20–30-х годов, с отцом Герцена, «Сенатором», «Химиком», Корчевской кузиной; с Московским университетом, «шиллеровской» и «сенсимонистской» молодежью; с Европой надежд и утрат (1847–1848).

«Былое и думы» — это почти непереводимое на другие языки название2 — выражало сокровенные мысли Герцена. «Былое и думы» — это как бы невидимый подзаголовок, основная формула «Полярной звезды». Не только главами герценовской книги, но и всеми остальными статьями, публикациями, стихотворениями «Полярная звезда» была обращена к недавнему былому. Былое, прошедшее — один полюс; настоящее, текущее — другой. От сближения этих двух полюсов образуется электричество и магнетизм дум.

23 стихотворения, полностью или частично запрещенные в 20–50-х годах (посылка москвичей, доставка П. Л. Пикулина), как бы символизировали мощную власть свободного печатного слова. Лет за 400–500 до того рукопись, а иногда и простая декламация означали уже завершение труда. Гомер и Данте, создавая поэмы, тем самым уже и публиковали их. Печатный станок, давая жизнь миллиардам книг, образовал при этом новые понятия: сочинение напечатано или не напечатано. Но если рукопись еще слабо улавливалась государственным или всяким иным «контролером», то печать, величайшее орудие распространения слова, создала одновременно большие возможности для его ограничения — цензуру.

Вольная бесцензурная типография, отбросив ограничения, демонстрировала процесс книгопечатания, так сказать, в чистом виде.

Многое из того, что печаталось в «Полярной звезде», тысячи людей с 1820 по 1855 г. списывали и знали наизусть. Типичной фигурой тех лет был «студент с тетрадкой запрещенных стихов Пушкина или Рылеева». Такой студент, Иван Евдокимович Протопопов, давал некогда своему ученику Александру Герцену «мелко переписанные и очень затертые тетрадки стихов Пушкина — „Ода на свободу“, „Кинжал“, „Думы“ Рылеева…» (VIII, 64); а в 1834 г. титулярный советник Герцен, арестованный по обвинению в «поношении государя императора и членов императорского дома злыми и вредительными словами», писал в своих показаниях: «Лет пять тому назад слышал я и получил стихи Пушкина „Ода на свободу“, „Кинжал“, Полежаева, не помню под каким заглавием <…>, но, находя неприличным иметь таковые стихи, я их сжег и теперь, кажется, ничего подобного не имею» (XXI, 416–417).

Итак, большинство стихотворений, опубликованных во II книге, читателям было известно. Но для них имел громадное психологическое значение тот факт, что широко известные рукописи были впервые напечатаны: ведь в 1820 г. Пушкин за эти стихи был отправлен в ссылку; в течение 30 лет единственное стихотворение Рылеева, которое можно было свободно прочесть, находилось на Смоленском кладбище в Петербурге: эпитафия умершему в младенчестве сыну (да еще сильно искаженные стихи «На смерть Байрона» под своими инициалами (А. И.) «протащил» в один из альманахов 1829 г. литератор и чиновник III отделения А. А. Ивановский).

Только что, в 1855 г., П. В. Анненков, близкий приятель Герцена и Огарева, сумел напечатать шеститомное издание Пушкина, куда после жестоких баталий с цензурой включил много неизданных материалов, но вынужден был в десятках случаев уступить, отложить публикации «до лучших времен». И вот после всего этого Герцен открыто печатает:

«И на обломках самовластья напишут наши имена…»

«Вы, жадною толпой стоящие у трона…»

Такие публикации сметали труды нескольких поколений цензоров; власть переставала верить в незыблемость своих установлений и запретов. С запретных стихов начинается любопытная история второго «Письма», полученного и опубликованного Герценом в этой же книге «Полярной звезды».

0

8

* * *

Еще 20 сентября 1855 г., через месяц после выхода 1 книги, Герцен писал М. К. Рейхель:

«Получил по почте целую критику на „Полярную звезду“ из Берлина, а сдается, что это от Н. И. Тургенева» (XXV, 301).

«Критика», полученная 20 сентября 1855 г., могла попасть только во II-ую книгу «Полярной звезды». Даже предположительно подозревая, что его критик — Николай Тургенев, декабрист-эмигрант, заочно приговоренный к смертной казни, Герцен при его благоговейном отношении к декабристам непременно напечатал бы присланное письмо.

Из материалов II-ой «Полярной звезды» только к одной статье и подходят герценовские слова «получил целую критику на „Полярную звезду“»: это письмо «Г. издателю „Полярной звезды“» (ПЗ, II, 259–262), автор которого серьезно разбирает и критикует, иногда придирчиво, но в целом доброжелательно, первую книгу альманаха.

Н. И. Тургенев впоследствии писал критические и полемические статьи по поводу разных материалов, печатавшихся в герценовских изданиях. Писал порою анонимно, но обычно бывал узнан Герценом «ex ungue leonem» (по когтям льва — лат.)(см. XIII, 430).

Мы можем понять, отчего Герцену «сдавалось», что письмо от Н. И. Тургенева. Корреспондент, без сомнения, отличался исключительной эрудицией, острым критическим умом. При этом он досконально знаком с историей и литературой начала столетия, особенно 20-х годов: с большим пиететом относится ко всему, касающемуся Пушкина, со знанием дела толкует о «Телескопе» и «Телеграфе», о том, что Герцену следовало бы знать наизусть запрещенные стихи Пушкина, о неточной датировке в «Былом и думах» второго послания Пушкина к Чаадаеву.

Герцен, несомненно, с большим уважением относится к своему критику: тот советует перепечатать в «Полярной звезде» полный текст оды Рылеева великому князю Александру Николаевичу и «Русского бога» Вяземского. Эти пожелания выполняются. Отвечая на «Письмо», Герцен обращается к критику (перефразируя слова Фемистокла): «Бейте — только читайте» (ПЗ, II, 257).

В одной из фраз «Ответа», мне кажется, Герцен намекает, что догадывается, кто его критик: «Что касается до того, что я не вытвердил на память стихи Пушкина, ходившие в рукописи, то это, конечно, дурно; но что же с этим делать? Я особенно настаиваю теперь, чтоб мои дети твердили на память стихи, чтоб не заслужить лет через тридцать выговора за дурную память» (ПЗ, II, 256. Курсив мой. — Н.Э.). В этих словах мне видится следующая замаскированная мысль: дети Герцена через тридцать лет будут по отношению к своему отцу в таком же положении, в каком их отец теперь находится по отношению к его «отцам», декабристам. «Через тридцать лет» — прямой намек на даты — 1825–1855.

Однако А. И. Герцен ошибался. Н. И. Тургенев к этому письму не имел никакого отношения. Несколько лет назад советский исследователь В. Егоров обнаружил в бумагах литературоведа прошлого столетия академика П. П. Пекарского, хранящихся в Пушкинском доме (Ленинград), запись, свидетельствующую о том, что автором «критического письма» во II-ой книге «Полярной звезды» был Сергей Дмитриевич Полторацкий (1803–1874), близкий приятель Пушкина и известный библиограф3.

Открытие, сделанное В. Егоровым, вызвало у меня мысль отыскать дополнительные свидетельства о связях Полторацкого с Герценом среди бумаг Полторацкого, хранящихся в рукописных отделах Государственной библиотеки имени Ленина (ф. 233) и Государственной Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (ф. 603). Каково же было мое изумление, когда, просматривая опись ленинградской части архива Полторацкого, я нашел, что в ней с давних пор значится «Письмо С. Д. Полторацкого А. И. Герцену»4.

Это был написанный рукою Полторацкого черновик того самого критического письма, которое появилось во II книге «Полярной звезды». Многие исследователи, без сомнения, видели этот черновик, но не сопоставляли его с текстом альманаха. Тем же, кто изучал Вольную печать Герцена, черновик видимо не попадался на глаза.

Публикуя критическое послание Полторацкого, Герцен замечал: «Мы позволили себе выпустить несколько строк, не назначенных, вероятно, для публики» (ПЗ, II, 250).

Черновик письма открывает нам те строки, которые Герцен не счел возможным напечатать5.

1. В «Полярной звезде» (ПЗ, II, 250–252) после пункта 3 критических замечаний Полторацкого (где указывается на необходимость печатать в альманахе «обозрения русской словесности», как это было в «Полярной звезде» Бестужева и Рылеева) отсутствуют следующие строчки, сохранившиеся в черновике Полторацкого: «4. Вы просите (на стр. IX Вашего предисловия) о доставлении Вам списка с „Гаврилиады“ Пушкина. Но неужели Вам не известно, что сам Пушкин впоследствии не дозволял6, чтобы ему напоминали об этой поэме, что он негодовал на нее, жег все рукописные экземпляры, которые ему попадались; что эту ужаснейшую похабность едва ли можно напечатать, не краснея и не заставляя краснеть читателей».

2. В пункте 4 критических замечаний (ПЗ, II, 250) после слов «почему не перепечатали Вы вполне это прекрасное стихотворение [оду К. Ф. Рылеева великому князю Александру Николаевичу] отсутствует следующий текст, сохранившийся в черновике: „Стихотворение <…> находится в литературных листках Булгарина за 1823 год, издававшихся в виде прибавления к „Северному архиву““. Эти листки редки теперь даже и в России. Может быть, они находятся в библиотеке Британского музея в Лондоне?»

3. С особенной яростью Полторацкий обрушился на французского писателя Гале де Кюльтюр, о книге которого «Царь Николай и святая Русь» Герцен отозвался вскользь в I-ой «Полярной звезде» как о работе, заслуживающей внимания и частичного перевода в одной из следующих книг альманаха. Полторацкого возмутило, что автор печатает сплетню, будто бы в 1820 г. петербургский генерал-губернатор Милорадович приказал высечь Пушкина за его смелые стихи. В «Полярной звезде» были напечатаны следующие строки Полторацкого: «Но как же не заметили Вы, что в книге [Гале де Кюльтюр] оклеветан император Александр I и позорно очернен величайший из поэтов русских? Вы знали Пушкина, и его знала вся Россия. Допустил ли бы себя Пушкин до такого позора или пережил бы его?..»

В черновике же Полторацкого это место читается так:

«В книге, изданной этим жалким и едва знающим русскую азбуку публицистом, оклеветан император Александр I. Вы знали Пушкина, и его знала вся Россия. Сообразно ли было с благородными чувствами Александра I приказывать высечь поэта? Исполнил ли Милорадович такое никогда не бывалое приказание?7 Допустил ли бы себя Пушкин до такого позора или пережил бы его? Подлый клеветник Гале де Кюльтюр пустил по свету эту нелепую ложь, и вы не только не защитили в Полярной звезде столь нагло оскорбленную и оклеветанную память Пушкина, но еще лелеете читателей ваших надеждою найти в вашей второй книжке отрывки из творений о России такого писателя, который никакого понятия не имеет об истории, ни о литературе русской. Пощадите читателей. Писания Г. К. о России отвратительны своею нелепостью».

Таковы отличия писем Полторацкого — подлинного и напечатанного.

Легко заметить, что Герцен напечатал некоторые места, с которыми не мог согласиться, не вступая, однако, в полемику с одним из первых своих корреспондентов, в котором подозревал декабриста. Издатель «Полярной звезды», вероятно, знал, например, что отношение Пушкина к «Гаврилиаде» в последние годы его жизни изменилось. Сам Герцен, убежденный атеист, с большим вниманием и уважением относился к чистой, искренней вере таких людей, как, например, Печерин, Киреевские и другие. Не щадя государственную церковь, он избегал издевательств и насмешек над верой, противопоставляя ей всегда серьезное, спокойное изложение своих взглядов. Но при этом Герцен вряд ли разделял столь крайнее воззрение на поэму Пушкина, которого придерживался Полторацкий8. К тому же Герцен считал совершенно необходимой свободу мнений в этом вопросе, как и во всех иных, и находил естественной как публикацию «Гаврилиады», строжайше запрещенной в России, так и любую дискуссию «за» или «против» нее. Во всяком случае через пять лет в сборнике «Русская потаенная литература XIX столетия», изданном Вольной типографией, были опубликованы значительные отрывки из «Гаврилиады».

Замечания Полторацкого относительно Гале де Кюльтюр Герцен, видимо, учел, так как больше не возвращался к этой книге на страницах своих изданий. Однако он не счел нужным публиковать все крепкие эпитеты Полторацкого по поводу противоречивого, но небезынтересного труда Гале де Кюльтюр и, главное, не склонен был разделять убежденность корреспондента в неизменных благородных чувствах императора Александра и генерала Милорадовича. Герцен хорошо знал историю военных поселений и биографию Аракчеева.

Допуская максимальную свободу мнений на страницах Вольной печати, подчеркивая, что «роль ценсора нам противна», Герцен в то же время не мог, да и не желал, печатать все без разбору и уже с самого начала ввел по крайней мере три группы ограничений на присылаемые корреспонденции (не считая исключения просто плохих и пустых статей):

1. Не печатались материалы «в защиту существующего положения в России»: авторы такого рода статей могли легко располагать вполне легальной подцензурной печатью.

2. Ограничивались или исключались такие материалы, которые власть могла бы использовать для преследования прогрессивных деятелей. Именно по этой причине Герцен отклонил предложение Полторацкого печатать регулярные обозрения русской словесности наподобие тех, что некогда публиковал Бестужев в «Полярной звезде» 1823–1825 гг.: «Нам не настолько известны новые порядки, чтоб слишком откровенно говорить о современных писателях и книгах; пожалуй, Мусин-Пушкин9 за это представит меня к аннинскому кресту» (ПЗ, II, 254).

3. Ограничивались или исключались из тактических соображений материалы, которые могли бы повредить распространению и влиянию Вольной печати в широких оппозиционных кругах русского общества. Именно по этой причине Герцен, очевидно, не публиковал полностью письма Прудона в первой «Полярной звезде» и некоторые места из письма Полторацкого во второй.

В конце чернового письма Полторацкого помещены явно замаскированные место отправления, дата написания и инициалы автора: «Ельня. 26 августа 1855 года. В. О.» (сначала было «Л. И.»). Истина заключалась бы в подписи: «Берлин. Сентябрь 1855 г. С. Д. П.»

Письмо Полторацкого примечательно тем, что оно (как и запрещенные стихи в той же книжке альманаха) открывает историю борьбы за пушкинское наследство на страницах Вольной печати.

Не прошло еще и 20 лет со дня гибели поэта, но уже закипали ожесточенные общественно-политические дискуссии о значении его творчества. Самые различные общественные группы — от революционно-демократических до религиозно-консервативных — считали Пушкина своим, находили в бесконечном мире его творчества то, что отвечало их мыслям и взглядам. Эту борьбу за Пушкина можно было в ту пору довольно отчетливо проследить среди людей, которые при жизни поэта были его близкими друзьями или приятелями. Поскольку с этим обстоятельством мы еще не раз встретимся, путешествуя по страницам герценовской «Полярной звезды», остановимся на нём несколько подробнее.

В Сибири доживали в ту пору тридцатилетнюю ссылку несколько приятелей Пушкина — декабристов, и в их числе первый лицейский друг — И. И. Пущин. На другом общественном полюсе сосредоточились другие лицейские: посол в Вене, а с 1856 г. министр иностранных дел А. М. Горчаков, крупнейший сановник и директор Императорской публичной библиотеки М. А. Корф. Товарищем министра просвещения был близкий приятель Пушкина П. А. Вяземский.

Взгляды и общественная позиция большинства других людей пушкинского круга — обычно не столь отчетливы и весьма противоречивы.

Между Сергеем Дмитриевичем Полторацким и Александром Сергеевичем Пушкиным — многолетние приятельские отношения, переписка, карточные долги, обмен книгами. В громадной библиотеке Полторацкого в с. Авчурине Калужской губернии имелись, между прочим, книги, подаренные Пушкиным10.

По просьбе С. Полторацкого Пушкин внес своей рукой в его альбом знаменитое стихотворение «Кинжал».

Полторацкий был в столицах весьма популярен — знал буквально всё и всех (в одном из писем он среди обычных своих шуток заметил, что его нашло бы письмо даже с таким адресом: «Москва. С. Д. П.»).

Библиографические познания Полторацкого были громадны, коллекция редких книг и запрещенных стихов — замечательна. Неудержимая любознательность и живость толкали норою этого человека на очень смелые операции, как финансовые (что привело его в конце концов к полному разорению), так и политические. У властей он был на весьма неважном счету, хотя всегда было довольно трудно установить, насколько каждый его поступок определялся убеждениями и насколько — простым любопытством.

Еще в 20-е годы Полторацкий подвергался преследованиям за похвалы запрещенным стихам Пушкина, напечатанным в парижском журнале «Revue encyclopedique». В 1830 г. Полторацкий стал не только очевидцем, но и фактически участником июльской революции во Франции, в чем, возвратившись, едва оправдался11. Он находился в дружбе и переписке с людьми самого противоположного толка, во всяком случае почти со всеми друзьями Пушкина, и часто его послания, подписанные шутливым «1½-цкий», содержали весьма крамольные вопросы и ответы12.

С. Д. Полторацкий подолгу жил за границей, имел там обширные литературные связи и использовал их для пополнения своих библиографических материалов неустанно пропагандируя Пушкина.

Понятно, он не мог не написать Герцену, поскольку дело касалось Пушкина.

В 1854 и 1855 гг. Полторацкий ведет из Берлина весьма любопытную переписку с тайным советником Модестом Андреевичем Корфом, директором Публичной библиотеки (некогда учившимся в лицее вместе с Пушкиным). Выполняя за границей различные поручения Корфа, Полторацкий проявляет пугающую Корфа инициативу.

Еще 23 апреля (5 мая) 1854 г. М. А. Корф пишет Полторацкому из Петербурга в Берлин, очевидно в ответ на предложение последнего, выслать брошюры Вольной типографии:

«Часть мерзостей Герцена из русской его типографии дошла уже до нас и хранится в библиотеке за моею печатью. Должно надеяться, что, по принятым вследствие моих указаний от правительства мерам13, немного экземпляров проскочит в Россию; но если бы и много, спрашивается, какое бы они произвели действие и для кого, для каких классов написаны эти напыщенные гадости, которых даже и образованному молодому человеку, не говоря уже о простолюдине, не достанет никогда терпения прочитать. Но как у нас еще не все, а именно нет и повестей14, то препроводите сюда этих пьес, равно как и всего другого <…>. Всего легче, проще и дешевле через берлинское наше посольство»15.

Примерно в то самое время, когда отправилось письмо Герцену, Полторацкий также послал какое-то запрещенное издание (очевидно, «Полярную звезду», книгу 1-ую) на «другой полюс» — в Петербург, Корфу. О некоторых особенйостях этого письма мы узнаем из ответного послания М. А. Корфа от 8/20 октября 1855 г.:

«Нет, любезный друг Сергей Дмитриевич, при всей благодарности за Вашу добрую о нас память не могу ни принять, ни передать другим последнее Ваше приложение. Библиотека и ее директор не могут и не должны служить проводником в частные руки печатаемых за границей, без нашей цензуры, русских книг, и потому, оставляя предназначенный вами для библиотеки экземпляр, остальные три долгом считаю возвратить»16. Но Полторацкий, очевидно, не прекращал попыток привлечь тайного советника Корфа к распространению запрещенных сочинений и изданий, потому что через месяц (12/24 ноября 1855 г.) Корф снова жаловался, что Полторацкий присылает на адрес Императорской публичной библиотеки «в виде писем множество безделок, из которых самая большая часть назначается не ей, а сторонним лицам»17.

Из этой переписки мы узнаем, что отчасти благодаря усилиям Полторацкого (и Корфа!), в Ленинграде в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина находится сейчас лучшая и наиболее полная коллекция Вольных изданий Герцена. Любопытно, что Полторацкий был таким человеком, который мог одновременно помогать Герцену и Корфу, в то время как последний подвергался регулярному и точному обстрелу Вольной печати. Верноподданные фразы в письмах «С. Д. П.» соседствуют обычно с ядовитыми выпадами по адресу «цензурных трубочистов».

Полторацкий не принадлежал к декабристам (хотя был к ним в свое время достаточно близок), однако письмо его при всем гиперкритицизме и некоторой узости было для Герцена чрезвычайно важно. Прежде всего это один из первых откликов на его пропаганду вообще. Во-вторых, отозвался — Герцен ясно видел — один из «отцов», человек из круга декабристов и Пушкина, сохранивший еще столько запала, что его можно было принять за Николая Тургенева18.

С Сергеем Дмитриевичем Полторацким читатель еще встретится на страницах этой книги. Ответ на его письмо Герцен закончил, как свидетельствует сопровождающая дата, 10 апреля 1856 г., т. е. на другой день после самого крупного события в истории Вольной печати с момента ее основания.

9 апреля 1856 г. к дому Герцена в лондонском пригороде Путней подъехала карета, из которой вышел чернобородый человек с изнуренным, болезненным лицом. Это был Николай Огарев, который сумел обвести российские власти и получить заграничный паспорт. С этого дня и до самого конца во главе Вольной печати стоят двое. «Полярная звезда» отныне альманах Герцена и Огарева.

Огарев привез массу новостей с родины, особенно из Москвы, а также «целый воз стихов» своих и чужих19. Герцен, конечно, очень хотел, чтобы Огарев немедленно выступил в «Полярной звезде», и статья «Русские вопросы» с замаскированной подписью «Р.Ч.» («Русский человек») была, как уже говорилось, помещена в альманахе буквально перед его выходом. * * *

Мы закрываем II-ую книжку «Полярной звезды». Герцен, Огарев, Пушкин, Рылеев, Лермонтов, Полторацкий, неизвестные петербургские корреспонденты…

Давно изданы и десятки раз переизданы те знаменитые стихи и главы, что впервые появились во II-ой «Полярной звезде».

Но нам никогда не прочесть их глазами читателей, которые получали все это впервые, с большим риском, конспиративно, вопреки всем цензурам и запретам.

0

9

Глава III. СЕМЁНОВСКИЙ ОФИЦЕР

   
Каменная плита, лежавшая на стране, сдвинулась, и русская мысль явным образом расправляет крылья. День, в который она окрепнет до того, что сделает ненужным и излишним печатание за границей, будет одним из счастливейших в нашей жизни.
А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга III

   
Еще не раз весну мы встретим
Под говор дружных нам лесов
И жадно в жизни вновь отметим
Счастливых несколько часов.
Н. П. Огарев «Полярная звезда», Книга III

III-я «Полярная звезда» выходит в апреле 1857 г. Новые корреспонденты Вольной печати — И. С. Тургенев, Н. А. Мельгунов. Новое издание Вольной печати — «Голоса из России». Возвращение ссыльных декабристов. Декабристы и московский кружок. «Семёновская история» — первая корреспонденция декабриста на страницах «Полярной звезды». «Семёновская история» написана примерно в 1856 г. и доставлена в Лондон, по-видимому, И. С. Тургеневым. Поиски автора статьи ведут к И. Д. Якушкину и М. И. Муравьеву-Апостолу

III «Полярная звезда» вышла в середине апреля 1857 г. Под предисловием Искандера «От издателя» помещена дата — 25 марта 1857 г. (ПЗ, III, стр. IV). «„Полярная звезда“ у переплетчика, совсем готова», — известил Герцен М. К. Рейхель 9 апреля 1857 г. (XXVI, 86). Своему другу К. Фогту Герцен сообщил, что «третий том „Полярной звезды“ выйдет 15 апреля» (XXVI, 88). Таким образом, III-я книга появилась почти через год после II-ой и была как бы итогом деятельности Вольной типографии с мая 1856 г. по апрель 1857 г.

Три события этих месяцев были для Герцена и Огарева особенно важными.

Первое — это изобилие в Западной Европе русских путешественников, знакомых и незнакомых (мир заключен!). Два приятеля с лета 1856 г. надолго обосновываются за границей, и свежие московские и петербургские новости, прежде поступавшие преимущественно от Марии Каспаровны Рейхель, теперь «утраиваются», благодаря Ивану Сергеевичу Тургеневу и Николаю Александровичу Мельгунову. С обоими Герцен встречался и в России и за границей, с обоими на «ты», от обоих ждет и получает немало. Тургенев, выехав в конце июля из Спасского-Лутовинова, 31 августа уже пристает к английским берегам, девять дней гостит у Герцена, затем переезжает в Париж, оттуда в Рим, но переписку с Лондоном ведет самую регулярную.

Н. А. Мельгунов, потерпев денежный крах, застревает в Париже и всю интересную информацию, почерпнутую из русских писем и парижских разговоров, отправляет Герцену1.

Второе событие (отчасти связанное с первым) — появление новых печатных представителей Вольной типографии. Сначала «Голоса из России», затем «Колокол». «Без довольно близкой периодичности, — писал Герцен в „Былом и думах“, — нет настоящей связи между органом и средой» (XI, 300). Уже начинались споры о главном типе Вольного издания. Через Мельгунова и другими путями поступают письма и рукописи от видных либеральных деятелей Б. Н. Чичерина и К. Д. Кавелина, предлагавших Герцену программу довольно умеренную: «Начните издание сборника другого рода, нежели ваша „Полярная звезда“, и у вас больше найдется сотрудников, и самое издание будет лучше расходиться в России, и найдет даже со стороны правительства менее препятствия, нежели в настоящее время»2.

Речь шла, конечно, о «перемене флага», отказе Герцена от изложения, прямого и решительного, своих воззрений. «России до социальной демократии нет дела, — писали в том же письме Кавелин и Чичерин, — укажите нам недостатки, раскройте перед нами картину внутреннего нашего быта».

Два видных русских либерала, один из которых (Кавелин) был в ту пору еще близким другом Герцена, почти не скрывали, что в «Полярной звезде» им не нравится именно ведущая, направляющая инициатива Герцена. Они желали иметь свой орган в Лондоне, где Герцен выступал бы только как их «типограф» или единомышленник. В заключительных, оскорбительных для Герцена строках приведенного письма авторы просили «не употреблять во зло» их доверие и «не скрывать или искажать их письмо и приложенные к нему статьи».

Герцен не мог не предоставить слово этому течению в своих изданиях, и с лета 1856 г. стали выходить «Голоса из России», само название которых, значительно менее активное и вызывающее, чем «Полярная звезда», как бы подчеркивало, что здесь личная роль издателей меньшая, иная. Два выпуска «Голосов» успели опередить III-ю «Полярную звезду», еще два — подготавливались.

Умеренных либералов вполне устроило, если бы типография Герцена полностью перешла на выпуск изданий хотя бы вроде «Голосов из России». 13 октября 1856 г. Н. А. Мельгунов писал Герцену: «При всем уважении к твоему авторскому самолюбию, я полагаю, что „Голоса“ выручат тебя скорее прочего»3. Однако Герцен давал ясно понять, что роль простого типографа он считает для себя необходимой, но второстепенной и что он не собирается отказываться от прежней генеральной линии. В то время как корреспонденты «Голосов» пытались изменить направление герценовских изданий, Герцен и Огарев стремились к тому, чтобы в «Голосах из России» появился максимум разоблачительных фактов, подтверждающих правильность позиции, занятой редакцией.

Третьим событием, которое вольные печатники выделяли из сотен других, была амнистия уцелевших декабристов.

Первой же статьей III-ей «Полярной звезды» (после введения «От издателя») был «Разбор манифеста 26 августа 1856 г.» Н. П. Огарев, еще скрытый за подписью «-й — ъ» (видимо, окончание его обычного псевдонима «Русский человек») и пользующийся фальшивым географическим свидетельством («Париж, 15 октября 1856 г.»), был не склонен умиляться теми послаблениями, о которых объявлял Александр II в своем манифесте при коронации.

Огарев ясно видит, что уголовным преступникам милостей даровано куда больше, чем политическим, отмечает, что петрашевцы не прощены и Бакунин не помилован, декабристы же амнистированы со всякими оговорками:

«Надо по крайней мере двадцать пять лет ссылки, чтоб русский император мог почти простить политического преступника. Да оно уже, конечно, и не опасно! Когда политический преступник был обвинен, вероятно, он уже был не дитя, а после такого долгого наказания правительство может быть уверено, что прощает старика незадолго до смерти <…>. В России нет политических партий, чего же боится русский император дать полную амнистию? Разве боится стать на сторону честных и благонамеренных людей? О Русь, Русь! Долго будет тебя преследовать отрыжка незабвенного» (ПЗ, III, 16–17).

В то время когда писались и печатались эти строки, из дальних сибирских городков и поселков потянулись на родину старики декабристы. Большинству амнистированных в столицах жить не разрешалось, и вскоре Оболенский, Батеньков, Свистунов попадают в Калугу, Матвей Муравьев-Апостол — в Тверь, Пущин поселяется в имении своей жены, а больного Ивана Дмитриевича Якушкина силой выставляют из Москвы.

Но прежде чем стариков изгнали в провинцию, довольно значительная их группа собралась в Москве. С удивлением рассматривали они город и людей, которые показались им сильно переменившимися за 30 лет. «Средь новых поколений» им было трудно и непривычно. Однако в Москве декабристов ждали. Еще Евгений Якушкин, дважды возвращаясь из Сибири, установил контакт между декабристами и своим кругом. Теперь этот контакт необычайно расширился.

По дневникам и письмам мы можем представить, что люди 20-х и 50-х годов в этом кружке в ту пору понравились друг другу, сошлись и нашли больше общего, чем даже ожидали. 30 марта 1857 г. высланный из Москвы И. Д. Якушкин писал сыну: «А этот Кетчер, если бы была возможность не любить его, право, я думаю, что я бы его возненавидел»4.

А. Н. Афанасьев писал в то время, что «Кетчер, решительно центр, вокруг которого собирается все порядочное и светлое надеждами»5.

В январе 1857 г. А. Н. Афанасьев делает следующую интересную запись в дневнике6:

«Видел возвратившихся декабристов и удивлен, что, так много и долго пострадавши, могли так сохранить свои силы и свежесть чувства и мысли. Матвей Ив. Муравьев-Апостол и Пущин возбудили общую симпатию. По приезде своем в Москву Пущин был весел и остроумен; он мне показался гораздо моложе, чем на самом деле, а его оживленная беседа останется надолго в памяти: либеральничающим чиновникам он сказал: „Ну так составьте маленькое тайное общество!“ Он теперь в Петербурге и болен, виделся с Горчаковым, и тот был любезен со своим старым лицейским товарищем».

В августе 1857 г. в связи с известием о смерти Ивана Дмитриевича Якушкина Афанасьев пишет7:

«Жаль его; в этом старике так много было юношески-честного, благородного и прекрасного. Новое поколение едва ли способно выставить таких людей: все это плод, до времени созрелый! Еще теперь помню, с каким живым одушевлением предлагал он тост за свою красавицу, то есть за русскую свободу, и с какою верою повторял стихи Пушкина: „Товарищ, верь, взойдет она, заря пленительного счастья…“»

С первых дней возвращения особую, даже исключительную роль по отношению к декабристам стал. играть Евгений Иванович Якушкин. Его имя хорошо известно и часто встречается в статьях и книгах о декабристах, однако истинная роль этого человека еще не раскрыта полностью.

Все без исключения амнистированные декабристы относятся к нему с безграничным уважением и не только не становятся в позицию «старших», но иногда даже как бы отчитываются перед тридцатилетним сыном одного из товарищей по несчастью.

Вернувшись в новый, незнакомый мир, декабристы несколько растеряны, подавлены, разобщены. Им нужен близкий человек из младшего поколения, которому они могли бы довериться, через которого могли бы держать связь друг с другом. Этим человеком быстро и естественно становится Евгений Якушкин.

Среди декабристов есть нуждающиеся (Горбачевский, Штейнгель, Быстрицкий и др.). Более обеспеченные (Волконский, Трубецкой) считают себя обязанными помочь им. Возникает артель, охватывающая всех рассеянных по стране декабристов, — как бы продолжение на свободе той артели, которая когда-то была среди декабристов-каторжан.

Артель эта существует еще более двух десятилетий, пока последние декабристы не сходят в могилу. Бессменным руководителем и распорядителем средств артели, к которому все ее члены относились с безграничным доверием, был Евгений Иванович.

Декабристы вернулись из Сибири с неодинаковыми убеждениями и настроениями. Однако все они в той или иной степени испытывают влияние того «потепления», которое установилось с 1855 г. Они ищут своего места и участия в событиях.

Евгений Иванович Якушкин не ограничивается перепиской почти со всеми, подбадривая, сообщая новости, советуя. Он точно определяет то главное дело, благодаря которому возвратившиеся деятели 14 декабря могут участвовать в событиях, — это воспоминания о восстании и людях той эпохи.

Надо сказать, что без Евгения Ивановича Якушкина значительная часть мемуаров деятелей тайных обществ вообще никогда не появилась бы. Рукопись двух частей замечательных записок И. Д. Якушкина хранится в архиве Якушкиных, переписанная Евгением Ивановичем и его братом Вячеславом Ивановичем.

И. И. Пущин не скрыл, что Е. И. Якушкин буквально заставлял его писать мемуары о Пушкине.

«Как быть, — писал декабрист своему молодому другу, — недавно принялся за старину. От вас, любезный друг молчком не отделаешься…»8

Также по инициативе, по настоянию или даже по требованию Е. Якушкина создавались мемуары Басаргина, Оболенского, Штейнгеля и других декабристов, о чем еще не раз речь пойдет.

Переписка Герцена и Огарева с Москвой велась в то время довольно регулярно. Хотя большая часть писем из России не сохранилась, можно не сомневаться, что издатели «Полярной звезды» знали «из первых рук», о возвратившихся декабристах. Декабристы же еще из Сибири следили за тем изданием, на обложке которого были изображены силуэты пяти казненных товарищей.

Если в I-ой и II-ой «Полярной звезде» декабристы появляются косвенно — в самом названии альманаха, силуэтах, эпиграфе, среди размышлений и воспоминаний Герцена, в стихах Пушкина, Рылеева, заметках Полторацкого, то в III-ей книге они впервые сами берут слово.

Если не считать сочинений Николая Тургенева, напечатанных за границей, то можно сказать, что декабристы впервые после 1825 г. выступили здесь в печати с воспоминаниями о своей эпохе.

Речь идет о небольшой статье «Семёновская история (1820)» (ПЗ, III, 274–282), автор которой считается неизвестным.

0

10

* * *

Часть «Полярной звезды» — одну статью — не расшифровать и не понять без целого, т. е. всей III-ей книги. Поэтому читателю придется внимательно ознакомиться с оглавлением.

Легко заметить, что III том велик, много больше I и II, и что из 338 страниц около 170 — герценовских, 150 — Огарева и около 20 — корреспондентов. Как и в первых двух томах, материал расположился в порядке поступления: чем дальше, тем позже, а перед самой сдачей тома к нему допечатывается введение «От издателя».

Непосредственно на злобу дня, о текущих или недавно протекших событиях, собственно говоря, всего две статьи («Разбор манифеста» и «Русские вопросы» Огарева). Все остальные сюжеты, либо о былом, либо посвящены внутренним, зачастую интимным переживаниям Герцена и Огарева (большинство стихотворений; главы «Былого и дум» о любви и женитьбе Герцена).

Герцен и Огарев искали и находили в своем личном былом и в былом всей страны такие характеры и ситуации, которые, по их мнению, помогали бы очеловечиванию рабов и пробуждению спящих.

Княгиня Дашкова, героиня блестящей статьи Герцена, — лицо из XVIII столетия и, разумеется, отнюдь не характерная фигура для середины XIX в. Однако Герцен находит в ней, пусть несколько произвольно истолковывая ее образ, ту независимость и внутреннюю свободу, которых недостает любому времени.

«Какая женщина. Какое сильное и богатое существование!» — этими словами завершается статья (ПЗ, III, 273). Здесь скрытое, ненавязчивое поучение.

Герцен даже затрудняется аргументировать, зачем в горячее политическое время — 1856–1857 гг. — он печатает личные, интимные главы «Былого и дум»: «Печатаю <…> с внутренним трепетом, не давая себе отчета зачем… Может быть, кому-нибудь из тех, которым была занимательна внешняя сторона моей жизни, будет занимательна и внутренняя: ведь мы уже старые знакомые» (ПЗ, III, 70).

Герцен и Огарев очень боятся решать за других, справедливо видя в этом опаснейшую форму порабощения, порабощения авторитетом. Они только честно показывают другим свой путь к свободе. Так интимное, личное незаметно и естественно сплетается с гражданским. Снова и снова из различных исторических фактов, лиц, ситуаций, из своего былого извлекаются сложные и важные думы.

Этим настроениям соответствовала и та статья, о которой мы собираемся говорить подробно.

«Семёновская история 1820 г.», о которой 37 лет нельзя было напечатать ни слова и подробности которой, как легенда, передавались сквозь десятилетия, впервые появилась в печати.

Кроме простого желания открыть запретную страницу былого Герцен и Огарев видели в этой странице одну из любимых своих тем — бунт благородных людей. Люди — простые солдаты — не потерпели издевательств, нравственных унижений и взбунтовались, чтобы остаться людьми.

Как найти корреспондента, приславшего эту статью в Лондон, проследить тайные пути и связи, которые предшествовали ее появлению в печати?

Я попытался получить ответ двумя способами: во-первых, исследуя положение «Семёновской истории» среди других статей III-ей «Полярной звезды». Во-вторых, внимательно вчитываясь в текст статьи. — Должен признаться, что к ясному и однозначному результату не пришел. Поведаю о найденном и неизвестном.

Поскольку Герцен располагал материал «Полярной звезды» в основном хронологически (по мере поступления), можно попытаться (конечно, условно) датировать «Семёновскую историю» по ее расположению в книге III. Перед статьей помещаются герценовские «Записки Дашковой», после — следуют «Две песни крымских солдат», статьи «Права русского народа» и «Еще вариация на старую тему». «Записки Дашковой» были закончены Герценом, как отмечалось, около 1 ноября 1856 г., однако основная работа над ними велась в августе-сентябре 1856 г. (см. XII, 559, комм.). О статье «Еще вариация на старую тему» известно, что Герцен закончил ее 8 ноября 1856 г., но при этом писал Тургеневу, что «печатать еще через два месяца».

Таким образом, мы можем считать весьма вероятным, что статья «Семёновская история», так же как и «Песни крымских солдат», была получена осенью 1856 г. и напечатана в феврале-марте 1857 г. (Мельгунов, последовательно получавший с ноября 1856 г. в Париже готовые листы III книги, сообщал 28 марта о получении очередной посылки, в которую входили «Семёновская история», «Песни крымских солдат», «Права русского народа» и «Еще вариация на старую тему»)9.

Материал, поступивший к Герцену осенью 1856 г., по всей вероятности, был привезен И. С. Тургеневым. Его визит в Лондон в начале сентября 1856 г. был крупным событием для Герцена и Огарева. Других гостей, которые могли бы прямо доставить в ту пору такую посылку, мы не знаем (что не исключает, разумеется, возможности пересылки ее Мельгуновым, Рейхель или кем-либо другим). К И. С. Тургеневу ведет и весь комплекс материалов, среди которых «Семёновская история» была напечатана («Песни крымских солдат», «Еще вариация на старую тему»).

В статье «Еще вариация…» Герцен, как известно, продолжает свою полемику с Тургеневым о судьбах России и Запада, начатую во время встречи в Лондоне.

Прочитав конспиративное герценовское примечание к «Песням крымских солдат», что они «не произведение какого-нибудь особого автора и в их складе не трудно узнать выражение чистого народного юмора» (ПЗ, III, 283), Мельгунов сообщал Герцену 28 марта 1857 г., что «эти песни сложили грамотеи-офицеры, между прочим и граф Толстой, который теперь здесь <в Париже>» 10.

Однако в следующем письме, 3 апреля 1857 г., Мельгунов признавался: «О песенках мне потом растолковали. Что ж прикажешь делать? Я страх как туп на отгадыванье хитростей, ребусов и др.»11.

Конспиративный прием Герцена, безусловно, растолковал И. С. Тургенев, с которым Мельгунов жил вместе в Париже и делился всеми новостями и секретами. Тургенев же мог знать о конспирации Герцена скорее всего потому, что сам привез ему «Две песни солдат» (и вероятно, «Семёновскую историю») еще в начале сентября 1856 г.

Остается неясным, не играл ли в этом эпизоде какой-то роли Лев Толстой; не мог ли Тургенев получить от него для передачи Герцену и «Песни» и «Семёновскую историю», которой Толстой, конечно, интересовался, собирая материалы к роману «Декабристы»? Начало своей работы над «Декабристами» сам писатель, как известно, относил к 1856 г.12. Интерес его к «Полярной звезде» был очень велик13. Не была ли статья «Семёновская история» среди первых материалов, собранных Л. Н. Толстым для будущего романа «Война и мир»?

В дневниковой записи Л. Н. Толстого, сделанной 3 февраля 1857 г., через четыре дня после отъезда из Петербурга за границу, находим: «Вспомнил постыдную нерешительность насчет бумаг к Г<ерцену>, которые принес мне присланный по письму Колбасина Касаткин. Я сказал об этом Чичерину, и он как будто презирал меня»14. Эта запись оставляет простор для всяческих догадок. Касаткин принадлежал к той московской молодежи (Е. Якушкин, Афанасьев), которая была близка с друзьями Герцена и декабристами. Петербургский издатель Колбасин был связан с Тургеневым и кругом «Современника», но в данном случае, видимо, просто рекомендовал Касаткина Толстому. Неясно также, взял ли в конце концов Толстой «бумаги для Герцена»? Как будто взял, потому что пишет о «нерешительности», но не об отказе. Какие это могли быть бумаги? Для очередных «Голосов» (в которых, кстати, регулярно печатался в то время Б. Н. Чичерин) или для «Полярной звезды»?

Но ни туманные гипотезы о роли Л. Н. Толстого, ни более основательные соображения, касающиеся И. С. Тургенева, еще не открывают автора «Семёновской истории».

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».