Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».


Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».

Сообщений 11 страница 20 из 76

11

* * *

На страницах III-ей «Полярной звезды» рассказывалось о незабываемых днях, когда, не выдержав издевательств и побоев, взбунтовались семеновцы — «потешный полк Петра титана», — о том, как в страхе скрылся главный виновник полковой командир Шварц, как уговаривало солдат растерянное начальство, а солдаты сбивали Милорадовича остротами, не желали слушать генерала Бистрома и готовы были грудью прикрыть любимых офицеров, если начнется стрельба.

Семеновцы, рота за ротой. шагающие в Петропавловскую крепость, Чаадаев, мчащийся за тысячи верст, чтобы сообщить о бунте Александру I, — обо всем этом рассказывал неизвестный автор.

Уже с первой страницы ясно, что пишет старый семёновец, как-то причастный к этой истории. «В числе других семёновских офицеров, — пишет он, — были в Москве Щербатов, Вадковский, Сергей Муравьев-Апостол, Шаховской и Матвей Муравьев-Апостол, они были глубоко возмущены тогдашними злоупотреблениями <…> и решили вовсе уничтожить в батальоне телесные наказания» (ПЗ, III, 274).

Автор знает, что на решение это, «без сомнения, имело влияние и тайное общество, тем более что некоторые из семёновских офицеров были его членами». Спустя много лет он хорошо помнит о том, как ротный командир Казаков перехитрил Шварца (подменив отсутствующих солдат соседней роты своими солдатами) и как во время бунта Тухачевский (командир третьей гренадерской роты) «задержал свою роту в казармах долее других, но когда солдаты увидели приближающийся к казармам вооруженный отряд, то и они вышли». Тут же следовало пояснение, что приближающимся отрядом был «возвращающийся из театра караул роты Сергея Муравьева-Апостола».

Количество таких примеров можно было бы увеличить, но достаточно и этих: писал статью декабрист-семеновец, в течение всей жизни сохранявший убеждение, что «старый Семёновский полк — необыкновенное явление в летописях русской армии» (ПЗ, III, 281).

Легко доказать также, что написана была «Семёновская история» незадолго до своего появления в Вольной печати. Последние строки статьи посвящены крымским поражениям, которые, по мнению автора, были результатом «старой системы», основанной на совершенно ином отношении к службе и к солдату, нежели у семёновских офицеров около 1820 г.

К тому же в статье сообщаются такие сведения о Чаадаеве, которые автор вряд ли решился бы опубликовать, если бы не писал после смерти П. Я. Чаадаева (14/26 апреля 1856 г.)

0

12

* * *

Заинтересовавшись кругом особенно близких знакомых автора, я заметил, что среди них чаще других повторяются имена Чаадаевых, Петра и Михаила, и двоюродного брата их князя Щербатова. Между прочим, подробно сообщается о трагической судьбе Щербатова, который «во время семёновской истории был в отпуску в Москве. Узнавши об ней из письма Сергея Муравьева и Ермолаева15, которое было написано в день сей истории, он не знал, на что решиться: ехать ли в Петербург или дожидаться дальнейших известий. Он написал к Ермолаеву, чтобы тот известил его, нужно ли его присутствие в Петербурге, и, чтобы он во всяком случае спросил об этом у Михаилы Чаадаева». Это письмо было обнаружено у Ермолаева, и хотя виновность Щербатова не была чем-либо доказана, но он был арестован и сослан рядовым на Кавказ, где умер в 1829 г. (ПЗ, III, 281).

Автор, как видно, знал многое и был близок к кругу людей, посвященных в тайну Щербатова (Михаил Чаадаев, Сергей Муравьев и др.).

Еще интереснее сведения, сообщаемые о самом П. Я. Чаадаеве. Они так важны, что мы приводим их полностью:

«При самом начале истории Семёновского полка отдано было приказание не выпускать никого из города, но австрийский посланник Лебцельтерн нашел возможность тотчас выпроводить из Петербурга курьера с донесением к Меттерниху об этом происшествии. Васильчиков отправил своего адъютанта П. Я. Чаадаева с донесением к императору в Лейбах16 только тогда, когда полк был уже в крепости. После того как Чаадаев вышел в отставку, распространился слух, что ему ведено было оставить службу за то, что ехал очень медленно и опоздал с известием. Это совершенно несправедливо. Австрийский курьер приехал несколько раньше, но он и выехал раньше из Петербурга. По тому, как обошелся государь с Чаадаевым, все ожидали, что его сделают флигель-адъютантом; нет никакого сомнения, что это так бы и было, ежели бы Чаадаев не вышел в отставку, не желая получить награды за семёновскую историю. Приехав в Лейбах, Чаадаев остановился у князя Меншикова (бывшего впоследствии морским министром и главнокомандующим в Крыму). Когда он явился к императору, то Александр стал расспрашивать его обо всех подробностях достопамятной ночи. „Надо признаться, — сказал император, — что семеновцы, даже совершая преступление, вели себя отлично, хорошо“. Потом он спросил, на кого имеют подозрение в возмущении полка. „Я, может быть, грешу, — прибавил он, — но очень подозреваю Греча“. Когда Чаадаев вышел и был уже на лестнице, его догнал князь П. Волконский. „Вы остановились у Меншикова, — сказал он ему, — государь приказал сказать вам, чтобы вы ни слова не говорили ему про ваш разговор с ним“».

Об этой поездке и внезапной отставке Чаадаева в течение десятилетий многое говорили, а когда стало можно, принялись печатать17.

Одни утверждали, будто Александр I накричал на Чаадаева за медленную езду; другие всю беседу и поездку освещали совсем иначе. Лишь один мемуарист описал дело почти что так, как безымянный корреспондент III-ей «Полярной звезды».

Этим мемуаристом был М. И. Жихарев, племянник Чаадаева и очень близкий, можно было бы сказать — его доверенный человек (в той мере, разумеется, в какой скрытный и замкнутый Чаадаев допускал эту доверенность).

В 1871 г. на страницах журнала «Вестник Европы» Жихарев, вспоминая о семёновской истории явно со слов Чаадаева, почти воспроизвел при этом рассказ «Полярной звезды». Единственное существенное отличие рассказа Жихарева — это отрицание самого факта «опоздания» Чаадаева и опережения его австрийским курьером: «Чаадаев не опаздывал, австрийский курьер прежде его не приезжал… Всего вероятнее, что вся эта нелепица придумана и распространена, довольно, впрочем, неискусно, самим Чаадаевым затем, чтобы по возможности скрыть грозную для него истину» (о причине его отставки)18.

Однако эта деталь не меняет того явного сходства, которое существует между происшествием в изложении П. Я. Чаадаева — М. И. Жихарева и сообщением о том же событии декабриста-семеновца. Поскольку Чаадаев был немногословен, при Николае I ему по существу предписывалось молчать, то истину о происшествии на конгрессе могли знать только самые его близкие друзья (иначе не было бы такой разноголосицы в литературе).

Автор статьи «Семёновская история» был одним из таких людей или во всяком случае пользовался информацией такого человека.

Итак, мы уже располагаем несколькими «приметами» автора:

1. Офицер-семеновец 1820 г.

2. Близость к Чаадаевым и Щербатову.

3. Вероятная дата работы над статьей — 1856 г.

Приметы ведут к Ивану Дмитриевичу Якушкину. Семёновский офицер, к 1820 г. находившийсяв отставке, но тесно связанный с тайным обществом и хорошо знавший все дело; близкий, если не ближайший друг Чаадаевых и Щербатова, регулярно встречавшийся и переписывавшийся с ними19, один из самых твердых декабристов, за 30 лет совершенно не изменивший своих убеждений.

В упомянутой уже статье М. Жихарев вспоминал: «Покойный Якушкин по возвращении из Сибири пересказывал мне лично, что с тех пор, как на свете существуют армии, никогда и нигде не было во всех отношениях полка более прекрасного, как Семёновский в это время (в 1814–1820 гг.), и что тем неоспоримо были обязаны стараниям, глубокому, гуманному чувству преданности к долгу и самоотвержению офицеров»20.

Эти слова И. Д. Якушкина в передаче Жихарева почти дословно воспроизводят рассуждения автора «Семёновской истории»:

«Старый Семёновский полк состоял из офицеров большей частью образованных, исполненных самых благородных стремлений и глубоко возмущавшихся положением русского солдата. Заграничный поход, с одной стороны, развил в них чувство свободы, с другой — сблизил их с солдатами, прежние отношения к которым стали для многих уже невозможны <…>. Старый Семёновский полк — необыкновенное явление в летописях русской армии; это был полк, где не существовало телесного наказания, где установились между солдатами и офицерами человеческие отношения, где, следовательно, не было и не могло быть ни грабежа казны, ни грабежа солдат. По выправке солдаты были не хуже других гвардейских, но, кроме того, это был народ развитой, благородный и нравственный».

В бумагах И. Д. Якушкина, как известно, сохранился черновик его письма к Герцену, начинающийся со слов: «„Полярная звезда“ читается даже в Сибири, и ее читают с великим чувством; если бы вы знали, как бы этому порадовались…»21

Это письмо свидетельствовало, что Якушкин, читатель «Полярной звезды», стремился быть одновременно и ее корреспондентом. «При этих строках, — писал он, — Вы получите стихотворение Рылеева „Гражданин“, которое, конечно, вам неизвестно и которое, если и известно в России, то очень немногим». Кроме того, И. Д. Якушкин прилагал к письму стихотворение Кюхельбекера «Тень Рылеева», а также пушкинские стихи «Во глубине сибирских руд…» и «Noel». («Ура! в Россию скачет…») Якушкин отозвался также на главу «Панславизм и Чаадаев» из «Былого и дум», напечатанную в 1-ой книге «Полярной звезды»:

«Свидание Чаадаева с императором рассказано у вас <…> не совсем точно. Чаадаев по прибытии в Лейбах остановился у кн. Меншикова, бывшего тогда начальником канцелярии Главного штаба. Император Александр не только не сердился на Чаадаева, но, напротив, принял его очень благосклонно и довольно долго толковал с ним о пагубном направлении тогдашней молодежи, признаваясь, что он, может быть, грешит, полагая, что Греч главный виновник Семёновского полка, и сознаваясь, что семе-новцы и в этом случае вели себя отлично.

Когда Чаадаев вышел от императора, кн. Петр Михайлович Волконский догнал его и сообщил ему высочайшее повеление ни слова не говорить князю Меншикову о своем разговоре с государем. По возвращении Чаадаева в Петербург Шеппинг22 и многие другие поздравляли его с будущим счастьем, пророча, что он непременно будет флигель-адъютантом; чтоб доказать Шеппингу и другим, как мало он дорожит такого рода счастьем, Чаадаев вышел в отставку…»

Сходство этих строк с отрывком из «Семёновской истории», касающимся Чаадаева, бесспорно: и настроение Александра, и подозрения насчет Греча («Я, может быть, грешу...» — в «Семёновской истории»; «он, может быть, грешит…» — у Якушкина), и приказ — ничего не сообщать Меншикову, и причина отставки Чаадаева — все это в обоих документах изложено совершенно одинаково и почти в одинаковой последовательности.

О судьбе письма И. Д. Якушкина к Герцену ничего не знал уже внук декабриста ученый-пушкинист В. Е. Якушкин, который в 1906 г. опубликовал черновик письма в журнале «Былое»23. Однако исследователями уже давно было отмечено два обстоятельства.

Во-первых, датой написания этого письма можно считать конец 1855 г. или начало 1856 г.24 (т. е. приблизительно то время, когда была написана и «Семёновская история»).

Кроме этого высказывалось предположение, что письмо И. Д. Якушкина отправлено не было, так как в «Полярной звезде» нет никаких следов его. Стихотворения, предлагаемые И. Д. Якушкиным, привез в Лондон П. Л. Пикулин, и невозможно представить, чтобы Герцен, получив письмо от декабриста, не нашел бы способа осторожно, не называя имен, отозваться на него. Такого отзыва нет.

Но нельзя ли сделать какие-либо выводы из факта очевидной близости этого письма к «Семёновской истории»?

Весьма соблазнительна следующая гипотеза:

1. В августе 1855 г., как уже говорилось, отправился в длительную сибирскую командировку Евгений Иванович Якушкин. Повидавшись с отцом и почти со всеми ссыльными декабристами, он пустился в обратный путь лишь весной 1856 г. За эти месяцы в Иркутск, Ялуторовск и другие сибирские города, без сомнения, попали экземпляры первой «Полярной звезды». (В 1-ой главе уже отмечалось, что Пикулин, Кетчер или кто-либо другой из московских друзей мог отправить с какой-нибудь оказией секретную посылку вслед Евгению Ивановичу уже в октябре 1855 г.)

2. Прочитав 1-ую книгу «Полярной звезды», Иван Дмитриевич Якушкин набрасывает письмо Герцену, потом меняет решение и отправляет с сыном в Москву рукопись «Семёновской истории», куда входят и его первоначальные замечания на «чаадаевские строки» в «Былом и думах» и ряд совершенно новых материалов. Такие действия были бы для И. Д. Якушкина совершенно естественны: как раз в это время он диктует сыновьям свои записки и, конечно, вспоминает об освободительном движении 20-х годов.

3. Возвратившись весной 1856 г. в Москву, Евгений Иванович Якушкин довольно быстро находит способ препроводить рукопись в Лондон: хорошо знакомый московскому кругу Иван Сергеевич Тургенев охотно соглашается взять с собою «Семёновскую историю» и 31 августа 1856 г. входит с нею в «Путнейскую лавру», как иронически именовался между друзьями дом Герцена.

Все как будто бы просто и складно. Но вот беда.

Если «Семёновская история» — это дополнительная (глава к знаменитым «Запискам» И. Д. Якушкина, то отчего же об этом не упоминали позже ни сыновья, ни внуки И. Д. Якушкина, не упоминали даже тогда, когда уже это было можно, не упоминали, хотя весьма интересовались бумагами Ивана Дмитриевича?

К тому же у меня вызывали сомнения некоторые места из «Семёновской истории»; мог ли Якушкин, человек твердых радикальных убеждений, в 1856 г. написать такие строки для передачи в Лондон:

«Пускай со вниманием прочтут этот краткий рассказ люди, стоящие во главе военного управления. Он имеет не только исторический интерес, но и современный <…>. Не бунтом кончился старый Семёновский полк <..>. Недаром же все говорят о семёновской истории и никто о семёновском бунте. Именно с аутократической точки зрения Семёновский полк и представляет во многом идеал, к которому всеми силами должно стремиться самодержавие» (ПЗ, III, 282).

Ни в своих записках, ни в письмах И. Д. Якушкин не предлагает «идеалов, к которым должно стремиться самодержавие». K тому же его «семёновский патриотизм» был все же более умеренным, чем у офицера-автора статьи. Зато в эту же пору жил и писал другой декабрист-семеновец, для которого Семёновский полк и семёновская история были значительнейшим воспоминанием всей жизни и кто в своих размышлениях о России и о крымских поражениях высказывался в духе, близком к только что приведенным строкам.

Это Матвей Иванович Муравьев-Апостол. В конце 1855 г. Евгений Иванович Якушкин описывал жене свою встречу с ним в Ялуторовске:

«Муравьев был, говорят, когда-то чрезвычайно веселый человек и большой остряк. Смерть двух братьев, Ипполита и Сергея, страшно подействовала на него: он редко бывает весел; иногда за бутылкой вина случается ему развеселиться, и тогда разговор его бывает забавен и очень остер. Он воспитывался за границей, в Россию приехал лет 18, до сих пор не совсем легко говорит по-русски, вежлив совершенно, как француз, да и видом похож на французского отставного офицера; между тем он самый ярый патриот из ялуторовских. Я редко заговаривал с ним о прошедшем, всегда боялся навести его на тяжелый разговор про братьев, но когда, бывало, Оболенский, защищая самодержавие, не совсем почтительно отзывался об Обществе, то Матвей Иванович распушит его так, что тот замолчит, несмотря на то что охоч спорить».

Вернувшийся из ссылки 64-летний Матвей Муравьев-Апостол поселяется в Твери, но часто наезжает в Москву. Судя по его переписке и свидетельствам современников, он был бодр, энергичен, быстро подружился с московским кружком и всегда был принят там как желанный гость. Вскоре, явно по просьбе Евгения Ивановича Якушкина и его друзей, старый декабрист печатает кое-что из своих сокровенных бумаг (трижды в «Библиографических записках» за 1861 г. публиковались стихотворения К. Ф. Рылеева, А. И. Одоевского и других авторов со ссылкой на «М. И. М-А», т. е. Матвея Ивановича Муравьева-Апостола; об этом подробнее см. в гл. VIII).

О радикальных настроениях Муравьева-Апостола свидетельствует и любопытное его письмо к другому декабристу, Г. С. Батенькову, где резко осуждаются примирительные настроения некоторых декабристов (в частности, Е. П. Оболенского) по отношению к предавшему их в 1825 г. Якову Ивановичу Ростовцеву (в 50-х годах Ростовцев — один из влиятельнейших сановников).

«Слышал я в Москве, — пишет Муравьев-Апостол, — якобы приезд юного Иакова25 произвел какое-то недоумение в калужском кружке. Я искренне порадовался, что Петр Николаевич <Свистунов> не участвовал в трактирной пирушке. Noblesse oblige» (Положение обязывает — франц.)26.

Через полгода М. И. Муравьев-Апостол сообщает, что «на днях читал извлечение некоторых заграничных писем государю от юного Иакова об эмансипации. Вы не можете себе представить, что за чепуха»27.

Таким образом, Матвей Иванович Муравьев-Апостол сохранил после возвращения значительно больше прежнего запала, нежели это изображалось некоторыми исследователями. Однако всегда и везде — в ссылке, в Твери, в Москве — старый декабрист остается и старым семеновцем. Время от времени уцелевшие ветераны 1820 г. собирались: Иван Дмитриевич Якушкин, декабрист и поэт Федор Николаевич Глинка, Матвей Иванович Муравьев-Апостол, их старинный друг Николай Николаевич Толстой, который в 14-м декабря не был замешан, но и сосланных друзей не забыл. Когда И. Д. Якушкину запретили жить в Москве, Н. Н. Толстой поселил его в своем имении Новинки, где Иван Дмитриевич и скончался II августа 1857 г.

21 ноября 1861 г., когда старые семеновцы съехались в Новинки, Федор Глинка сочинил стихи:
…И сколько пережито гроз!..
Но пусть о них твердят потомки;
А мы, прошедшего обломки
В уборе париков седых
Среди кипучих, молодых,
Вспомянем мы хоть про Новинки
Где весело гостили Глинки,
Где благородный Муравьев
За нить страдальческих годов
Забыл пустынную неволю
И тихо сердцем отдыхал;
Где у семьи благословенной
Для дружбы и родства бесценной,
Умом и доблестью сиял
И к новой жизни расцветал
Якушкин наш в объятьях сына,
Когда прошла тоски година,
И луч надежды обещал
Достойным им — иную долю28.

Матвей Муравьев-Апостол прожил до 93 лет. (После его смерти, в 1886 г., оставался в живых еще только один декабрист — Д. И. Завалишин (1802–1894). Незадолго до смерти, в 1883 г., Муравьев-Апостол принял участие в праздновании 200-летнего юбилея Семёновского полка, причем власти по этому случаю возвратили ему бородинский георгиевский крест, полученный за 70 и отнятый за 57 лет до того. Любимейшими воспоминаниями этого человека, по свидетельству современников, были «1812 год, Семёновский полк, люди и отношения двадцатых годов, а затем Сибирь и Ялуторовск»29.

М. И. Муравьев-Апостол написал в 70-х годах «Воспоминания о семёновской истории 1820 г.». Эти воспоминания нисколько не противоречили статье, появившейся в 1857 г. в «Полярной звезде», но содержали ряд дополнительных деталей. О поездке Чаадаева М. И. Муравьев-Апостол сообщает точно так, как корреспондент «Полярной звезды»: «Граф Лебцельтерн, австрийский посланник, поспешил уведомить Меттерниха о случившемся с Семёновским полком, отправив своего курьера в Лайбах <…>. Как бы ни спешил <Чаадаев>,не мог предупредить иностранного курьера, посланного тремя днями раньше».

Затем М. И. Муравьев-Апостол пишет особенно интересные для нашего изложения строки:

«Чаадаев мне рассказывал о своем свидании с Александром. Первый вопрос государя: „Иностранные посланники смотрели ли с балконов, когда увозили Семёновский полк в Финляндию?“

Чаадаев отвечал: „Ваше Величество, ни один из них не живет на Невской набережной.“

Второй вопрос: „Где ты остановился?“ — У князя А. С. Меншикова, Ваше Величество.

— Будь осторожен с ним. Не говори о случившемся с Семёновским полком.

Чаадаева поразили эти слова, так как Меншиков был начальником канцелярии Главного штаба Е. И. В.

Чаадаев мне говорил, что вследствие этого свидания с государем он решился бросить службу»30.

Как видим, близость М. И. Муравьева-Апостола с Чаадаевым, его большой интерес к семёновской истории, его версия событий 1820 г. — все это позволяет предположить, что он был причастен к появлению интересующей нас статьи в «Полярной звезде».

В последние годы жизни престарелый декабрист сблизился уже с третьим поколением дорогого для него семейства Якушкиных. Внук декабриста Вячеслав Евгеньевич Якушкин часто посещал старика в Москве (Е. И. Якушкин переписывался с ним из Ярославля), знал обо всех обстоятельствах его жизни и посвятил его памяти некролог в «Русской старине».

Большая часть некролога посвящена теме «М. И. Муравьев-Апостол и Семёновский полк». Сообщив, что М. И. Муравьев-Апостол во время семёновской истории находился по службе в Полтавской губернии, В. Е. Якушкин пояснял:

«Но он хорошо знал подробности всего происшествия от товарищей и особенно от брата, который тогда же сообщил ему письменно обо всем. Во время последовавшего позднее (1826 г.) ареста бумаги Матвея Ивановича были тоже взяты, но после приговора вся личная переписка братьев Муравьевых была возвращена из верховного уголовного суда сестре их Е. И. Бибиковой, муж которой из непонятного страха затем ее уничтожил. Матвей Иванович всегда с ужасным сожалением вспоминал о погибших тут письмах брата, но всего больше он жалел о письме, которое передавало подробности семёновской истории <..>. Тут была, между прочим, сохранена характерная подробность. Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу было поручено выводить из крепости семеновцев поротно, и когда он по выводе последней роты явился к полковнику Шварцу, то этот, растроганный, подвел Сергея Ивановича к образу и сказал ему приблизительно следующее: „Бог свидетель, я не виновен, что лишил Россию такого полка, я его не знал: мне говорили, что это полк бунтовщиков, и я поверил, а я не стою последнего солдата этого полка“.

Матвей Иванович был вообще недоволен существующими в литературе рассказами о семёновской истории. По поводу последнего из них в „Истории лейб-гвардии Семёновского полка“ г. Дирина31 Матвей Иванович продиктовал свои воспоминания о происшествиях 1820 г. в Семёновском полку и рукопись эту передал в полковую библиотеку»32.

Затем В. Е. Якушкин сообщал уже знакомые нам мысли покойного и его друзей о том, что старый Семёновский полк был прообразом армии будущего.

Что же за рукопись была передана М. И. Муравьевым-Апостолом в библиотеку Семёновского полка?

Библиотекой и образованным в 1901 г. музеем полка ведал до 1917 г. офицер и историк, собиратель материалов о прошлом полка Николай Карлович Эссен.

В 1920 г. в журнале «Дела и дни» Н. К. Эссен поместил публикацию под заглавием «Семёновская история 1820 года. Воспоминания одного из офицеров полка (к столетию со дня события)»33.

Публикацию открывало следующее предисловие: «Печатаемые ниже воспоминания о возмущении л. гв. семёновского полка 17 октября 1820 года против коменданта полковника Шварца появляются в печати впервые. Они находятся в числе разных документов и бумаг, переданных в музей л. гв. семёновского полка бывшим офицером полка действительным тайным советником Александром Степановичем Лозинским. Кто автор этих записок, установить не удалось. Они представляют некоторый интерес, заключая в себе подробности, до сих пор неизвестные»34. Вслед за тем шел слово в слово тот самый текст «Семёновской истории», «который 63 годами прежде появился в „Полярной звезде“» (о чем Н. К. Эссен, очевидно, не знал).

Текст журнала «Дела и дни» только был короче статьи в «Полярной звезде» на несколько строк.

Я попытался разыскать рукопись, которой пользовался Н. К. Эссен, попутно просматривая хорошо сохранившиеся материалы по истории Семёновского полка в фонде полка (Центральный государственный военно-исторический архив), среди материалов журнала «Дела и дни» (ЦГАЛИ) и в личных фондах Н. К. Эссена (ЦГВИА и рукописный отдел Ленинградского отделения Института истории АН СССР). Мне не попалось никаких воспоминаний о семёновской истории 1820 г., хранившихся в библиотеке и музее полка, кроме тех, которые публиковал Н. К. Эссен. Воспоминания находятся сейчас в рукописном отделе Ленинградского отделения Института истории35. Это писарская рукопись, не имеющая никаких разночтений с текстом, напечатанным в журнале «Дела и дни».

Вероятно, это и есть те материалы, которые престарелый М. И. Муравьев-Апостол передал в полковой музей в начале 80-х годов.

0

13

* * *

Последние несколько страниц этой главы написаны в защиту версии о том, что автором статьи «Семёновская история» в «Полярной звезде» был М. И. Муравьев-Апостол.

Но можно ли так просто отбросить аргументы в пользу Якушкина? Нет, нельзя. Они, мне кажется, лишь проясняют дело. Ведь выше уже было отмечено, что для Муравьева-Апостола не было в ссылке и после нее более близких людей, чем Якушкины. Вместе с Иваном Дмитриевичем, однополчанином-семеновцем, он живет более 20 лет на поселении в Ялуторовске. Можно представить, сколько раз, собираясь вместе, вспоминали, обменивались соображениями, догадками. Без сомнения, в этих беседах чаще всего начинал разговор о семёновской истории и о дорогом его памяти старом Семёновском полке именно Матвей Иванович. За 20 лет Якушкин и Муравьев-Апостол фактически, конечно, составили общую версию семёновской истории 1820 г. Кто бы из двух семеновцев ни записал эту историю, она, очевидно, принадлежала обоим. По совокупности только что приведенных фактов мне кажется, что записал ее в 1855 или в начале 1856 г. Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Дальнейшие же этапы путешествия рукописи могли быть точно такими, как они представлены выше, В «якушкинском варианте» (Е. И. Якушкин — И. С. Тургенев — Герцен). Евгений Иванович Якушкин был для Муравьева-Апостола таким же родным человеком, как и его отец, и Матвей Иванович, конечно, мог вручить ему корреспонденцию для «Полярной звезды», на обложке которой среди пятерых был и портрет Сергея Муравьева-Апостола.

Вокруг «Семёновской истории» в «Полярной звезде» все еще много неясного и туманного. Однако даже простой перечень людей, безусловно или предположительно причастных к появлению этой статьи, уже достаточно многозначителен и стимулирует новые розыски: М. И. Муравьев-Апостол, И. Д. Якушкин, И. С. Тургенев, А. И. Герцен, Н. П. Огарев, может быть, отчасти и Л. Н. Толстой.

0

14

Глава IV. ЗВЕЗДА И СОПУТНИК

   
Самое трагическое <…>, по моему мнению, это неправда, совершаемая добродушно,  большей частью бессознательно.
И. С. Аксаков «Полярная звезда». Книга IV

Спрос на Вольную печать возрастает. Как из «Полярной звезды» возник «Колокол»? Газета важнее альманаха. Герцен благодарит «неизвестного автора» в IV книге «Полярной звезды». Автор ему хорошо известен: Иван Аксаков. Конспиративные связи со славянофилами. Тайные пути, связи, адреса, конспиративные приемы Вольной печати и корреспондентов. Бессилие правительства

Весной 1857 г. во время заседания Государственного совета граф С. Г. Строганов оторвал клочок бумаги и написал сидевшему рядом шефу жандармов князю В. А. Долгорукову: «Не хотите ли, князь, я уступлю Вам „Полярную звезду“ за 5 р. серебром, за что сам купил?» Долгоруков также на клочке отвечал ему: «Лучше скажите мне, откуда достаете Вы так дешево эту книгу?»1

Пять рублей серебром были деньги немалые, но всеведающий по должности шеф находит цену небольшой: спрос возрастает, провоз опасен, и с 8 шиллингов (2 с половиной рубля), за которые «Полярная звезда» продается на Темзе, она вдвое и более поднимается в цене на Неве и Москве-реке. Русское общественное движение за два года разрослось, усилилось. Тысячам людей Вольная печать стала необходима.

Возраставший спрос почувствовали и в Лондоне: «В мае месяце 1856 г. вышла вторая книжка „Полярной звезды“; она разошлась, увлекая за собой все остальное. Вся масса книг тронулась. В начале 1857 г. не было больше в типографии ничего печатного, и Трюбнер предпринял на свой счет вторые издания всего напечатанного нами» (XVII, 80).

На третьем году жизни «Полярной звезды» Герцен и Огарев могли подвести некоторые итоги.

Всего в трех первых книгах альманаха было напечатано (на 864 страницах) 69 произведений. Из них перу Герцена принадлежало 19 (около 520 страниц), Огареву — 17 (около 200 страниц). В трех первых книгах альманаха мы находим также 10 русских и 6 иностранных корреспонденций.

Но первые книги «Полярной звезды» обнаруживали также, как трудно было Герцену и Огареву в пределах одного альманаха охватывать массу проблем, всплывавших быстро и одна за другой. Предреформенное общественное движение вступило в новую стадию.

Не случайно окончание III-ей «Полярной звезды» совпадает во времени с оформлением идеи «Колокола».

13 апреля 1857 г. вышла листовка с объявлением о будущей газете. 22 июня 1857 г. появился первый номер. Хотя потребность в газете, более оперативном издании, была уже в 1855 и 1856 гг., но к началу 1857 г. она, конечно, возросла. Это было особенно ясно Н. П. Огареву, видевшему Россию 1856 г. перед своим отъездом.

Чтобы объяснить, отчего газета не могла появиться раньше 1857 г., надо снова вернуться к «Полярной звезде».

«Колокол» унаследовал от альманаха прежде всего его направление, активную, определяющую роль издателей. «Полярная звезда» выработала также богатство форм и жанров Вольной печати: большие статьи, принципиальные статьи «От издателей», критика из России и ответы на нее из Лондона, исторические и литературные сочинения, сравнительно небольшие заметки отдела «Смесь», существовавшего уже в 1-ой книге «Полярной звезды».

В изданном 13 апреля 1857 г. «Объявлении о „Колоколе“» (XII, 357–358) сообщалось, что газета будет «прибавочными листами» к «Полярной звезде», что «успех „Полярной звезды“, далеко превзошедший наши ожидания, позволяет нам надеяться на хороший прием ее сопутника», что «направление <Колокола> то же, которое в „Полярной звезде“ <…>. Везде, во всем, всегда быть со стороны воли — против насилия, со стороны разума — против предрассудов, со стороны науки — против изуверства, со стороны развивающихся народов — против отстающих правительств».

Мне кажется, что форма «прибавочных листов» возникла не случайно: это развитие уже существовавших приемов — рассылки отдельными оттисками статей «Полярной звезды» еще задолго до завершения книги в целом, а также допечатки прибавочных листов к началу и концу готового, альманаха — «в последний час» перед самым выходом2.

Кроме новых явлений в русском общественном движении, а также достижений Вольной типографии, без которых «Колокол» не мог бы появиться, имелись к 1857 г. еще и большие, не до конца преодоленные трудности, которые также объясняют, почему «прибавочные листы» не стали самостоятельной газетой годом или двумя раньше.

Герцен, Чернецкий, затем Огарев выполняли почти всю работу по типографии. Поляки-наборщики не знали по-русски, в издания неминуемо попадали опечатки, на которые, между прочим, пенял во II-ой «Полярной звезде» С. Д. Полторацкий.

«Мы просим подумать о затруднении нового издания в типографии, в которой ни один человек не знает по-русски», — писал Герцен даже в 1858 г. (XIII, 550). Типография работала непрерывно, выпускала много, и ошибок, естественно, было «не меньше, как в петербургских и московских журналах» (XII, 318).

Герцен, очевидно, просил в октябре 1856 г. Н. А. Мельгунова найти (через М. П. Погодина) русского студента, который согласился бы выполнять работу наборщика, но Мельгунов советовал Герцену не рисковать, открывая свои тайны еще одному лицу3.

Русские работники в типографии — Н. П. Трубецкой, А. Гончаренко, М. С. Бейдеман и другие — появились только спустя несколько лет.

Однако, объясняя долгие промежутки времени между отдельными книгами «Полярной звезды» и «Голосов», Герцен не ссылался на возможности типографии. Еще опыт первых лет показывал, что небольшую брошюру или листовку можно было напечатать довольно быстро. Позже «Колокол» часто выходил до срока. Значит, главной проблемой была не типография, а корреспонденции и материалы из России, в частности книги и журналы.

В 1853–1855 гг. Герцен не имел возможности получать регулярно русские книги и журналы. 20 апреля 1854 г. он писал М. К. Рейхель: «Я достал за целый год „Москвитянина“ и „Современника“<…>.Я упивался и упиваюсь ими» (XXV, 171). Когда основой Вольной печати стали периодические издания, быстрое поступление свежих книг, журналов и газет стало необходимостью. Простая присылка их на адрес Вольной типографии из России уже была формой нелегальной корреспонденции.

Сообщая читателям, отчего «Полярная звезда», не сможет выходить так часто, как было обещано в «Объявлении» о ней, Герцен ссылался на разные «вещественные и невещественные препятствия», среди которых счел нужным упомянуть только «отсутствие легких книгопродавческих сношений между Англией и материком» (ПЗ, II, 271).

Отвечая на критику С. Д. Полторацкого, требовавшего, чтобы в «Полярной звезде» были «обозрения русской словесности», Герцен писал в апреле 1856 г.: «Вы слишком легким считаете выписывание русских книг и журналов из Англии, оно было всегда затруднительно <…>. Один ящик книг я жду с октября; новое издание Пушкина, заказанное мною 1 декабря прошлого года у Трюбнера и С°, было получено 12 апреля» (ПЗ, II, 253).

Как видим, вопрос о книгах Герцен считает настолько существенным, что определяет в зависимости от его разрешения важнейшие проблемы Вольного книгопечатания.

В статье «От издателя» в III-ей «Полярной звезде» (25 марта 1857 г.) Герцен, как бы подводя итог установившимся за 1856 г. связям, писал:

«На этот раз нам нельзя жаловаться на недостаток материалов. За 1856 год мы имели все замечательные периодические издания и газеты, все замечательные книги, вновь вышедшие или перепечатанные» (П3, III, стр. III).

Ясно, что улучшение положения с книгами и журналами также ускорило создание «Колокола». Однако и позже спрос издателей Вольной печати на книги опережал предложение.

При первом же случае, 4 июня 1857 г., Герцен пишет в Москву (через посредство Марии Федоровны Корш): «Мне необходимы книги, т. е. вновь выходящие, их можно было бы прямо посылать из Петербурга, но не теоретические, а книги о фактах — статистики, истории и пр. <…> Да вот еще — дайте, пожалуйста, совет, что надобно сделать, чтоб получать поаккуратнее журналы. Не лучше ли подписывать прямо в почтамте? Шнейдер и др. книгопродавцы посылают иногда месяца за три, выжидая оказии. Не забудьте дать совет» (XXVI, 96).

Эти строки были написаны непосредственно перед выходом 1-го номера «Колокола».

С появлением «Колокола» роль «Полярной звезды» и «Голосов из России» постепенно меняется.

«Ответом на потребность» назвал Герцен свой «Колокол». Потребность была понята правильно. Именно «Колокол», активный и действенный, как «Полярная звезда», впитывавший разнообразную информацию из России (как «Полярная звезда» и «Голоса») и выходивший часто, стал тем, что нужно было передовой России в то время. С 1857 г. газета становится основой деятельности Вольной типографии. Новые периодические издания «Под суд», «Общее вече» были уже дополнением к «Колоколу». (Начиная со 118-го номера (листа) «Колокола» от 1 января 1862 г. подзаголовок «прибавочные листы к „Полярной звезде“» отсутствует.)

Современники быстро поняли значение «Колокола». Посылая Герцену материалы о скандальном деле Зальцмана и Кочубея (появившиеся в 7-м листе «Колокола»), И. С. Тургенев писал Герцену 7 января 1858 г.: «Кстати, я надеюсь, что ты „Зальцмана“ поместишь в „Колоколе“, а не в „Полярной звезде“. В „Колоколе“ оно будет в 1000 раз действительнее»4. Герцен писал в 1861 г.: «Когда наш почтенный Николай наконец умер из патриотических побуждений, для того чтобы освободить Россию от чудовища, я немедленно начал издавать альманах „Полярная звезда“. Но настоящая, серьезная пропаганда — это газета „Колокол“» (XXVII, 171).

0

15

* * *

Формально рассуждая, в книге о корреспондентах «Полярной звезды» надо писать также и о корреспондентах «Колокола» — «прибавочных листов» к альманаху.

Но разве уместить, даже в нескольких толстых томах, рассказ о корреспондентах и тайной истории 245 номеров «Колокола», выходивших сначала один раз в месяц, затем два, а одно время еженедельно? «Колокол» — это целое море материалов: статей, заметок, слухов, откликов, дискуссий, публикаций, разоблачений, «смеси».

«„Колокол“, посвященный исключительно русским интересам, — писал Герцен, — будет звонить, чем бы ни был затронут: нелепым указом или глупым гонением раскольников, воровством сановников или невежеством сената. Смешное и преступное, злонамеренное и невежественное — все идет под „Колокол“» (XIII, 8).

Только за первые восемь месяцев издания газеты — в восьми ее первых номерах — использовано более 40 корреспонденций из России, т. е. в два с половиной раза больше, чем в «Полярной звезде» за три года, а в 25 первых номерах «Колокола» (июнь 1857 г. — октябрь 1858 г.) представлено свыше 130 корреспонденций (в том числе только 30 — меньше четверти — были помещены на страницах газеты «самостоятельно», в виде публикации присланного текста, и около 100 корреспонденций — в составе статей и заметок, написанных Герценом и Огаревым)5.

С появлением «сопутника» «Полярная звезда» не только не прекращается, но благодаря тому, что многие ее задачи «Колокол» взял на себя, претерпевает интересные превращения.

0

16

* * *

«Полярная звезда». Книга IV. Передовая:

«Освобождение крестьян.

Мы только потому не говорим в Полярной звезде о великом почине императора Александра II, что так много и радостно говорили об этом в Колоколе.

Не надобно забывать, что Колокол составляет именно прибавочные листы к Полярной звезде.

Да, наши пророчества сбылись, Россия двинулась вперед, и мы ждем с нетерпением времени, когда Полярная звезда погаснет при полном дневном свете и Колокол не будет слышен при громком говоре свободной русской речи дома.

Искандер

Путней, близ Лондона, 1 марта 1858».

Обычно — как мы видели — такие передовые Герцен писал, когда том был уже совсем готов.

Передовая сопровождается датой — 1 марта 1858 г., а помеченный тем же днем 10-й номер «Колокола» извещал читателей, что «IV книжка Полярной звезды поступила уже в продажу».

В конце 1857 г. ослабевшая и колеблющаяся власть объявила наконец о начале освобождения крестьян и приступила к трехлетней процедуре подготовки этого освобождения.

Издатели Вольной печати в ту пору полны таких надежд и иллюзий, что Огарев раскрывает свое инкогнито и открыто ставит свое имя под статьей в «Колоколе»6. Герцен же приветствует Александра II изречением римского императора Юлиана, признавшего перед смертью истинность учения Христа: «Ты победил, Галилеянин!»

Говоря об ошибках Герцена и его либеральных иллюзиях перед реформой, нельзя забывать, что он, как и Огарев, совсем не собирался прекращать тогда «Полярную звезду» и «Колокол». Они лишь «с нетерпением ждали того времени…». Одобрение действий Александра II всегда, в каждой «Полярной звезде» и каждом «Колоколе», соседствовало с такими статьями, которых царь никогда бы не пропустил.

Белинский сказал однажды, что не желает хвалить то, чего не имеет права ругать. Герцен и Огарев полагали, что могут похвалить российскую власть, ибо никто не в силах помешать им ее ругать.

Но о реформе, о волнующих последних событиях, как видно из передовой, будет отныне говорить «Колокол». «Полярная звезда» же сможет благодаря «Колоколу» полнее раскрывать свои темы и сюжеты.

В газете, как правило, более короткие, «быстрые» материалы. В альманахе — более длинные, неторопливые. В IV книге «Полярной звезды», например, помещено 21 произведение (в том числе 16 стихотворений).

В газете преобладали последние или во всяком случае недавние известия, отклики на «сегодняшний день».

В альманахе — больше былого. В IV книге оно представлено, между прочим, публикацией «Убиение царевича Алексея Петровича (письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу)», где описывалось со всеми подробностями, как, исполняя приказ Петра I, Румянцев, Бутурлин и Толстой удушили царевича Алексея7.

В газете преобладают политические темы — освобождение крестьян, злоупотребления властей, борьба различных общественных течений.

В альманахе больше места занимают художественно-политическая проза и поэзия Герцена, Огарева и других авторов.

Кроме восьми стихотворений Огарева («Воспоминание», «Nocturno», «Сушь и дождь», «Отступнице», «У моря», «Разлука», «Осенью», «Искандеру») в «Полярной звезде» снова было представлено творчество Александра Сергеевича Пушкина8, а в разделе «стихотворения неизвестных сочинителей» — по-видимому, И. В. Крюков («Декабристы») и М. А. Дмитриев («Кнут»)9. К сожалению, тайная история этих стихотворений не известна, а те корреспонденты, которые доставили их в Лондон, ничем себя не обнаружили.

Наконец, основное место в литературной части альманаха, как всегда, занимают «Былое и думы». Пользуясь смягчением обстановки в стране, Герцен напечатал, между прочим, те главы, которые прежде не решился бы: из III части («Москва после второй ссылки. 1842–47») — об отношениях и разногласиях с Грановским и другими друзьями перед отъездом, о «наших» и «не наших» (т. е. московском кружке и славянофилах).

Общее воодушевление и ожидание реформ в России как будто объединяло различные оппозиционные течения. Описав без прикрас споры, даже вражду, своей партии со славянофилами в 40-е годы, Герцен с теплотой, уважением и грустью нарисовал, между прочим, портреты «не наших» — Константина Аксакова, Киреевских, Хомякова. Эти портреты были обнародованы в 1858 г. не случайно.

0

17

* * *

Примерно треть IV «Полярной звезды» занимали «Судебные сцены» под названием «Присутственный день уголовной палаты» (ПЗ, IV, 9–106).

О содержании и характере сцен начинавшее их предисловие «От издателя» говорило следующее (ПЗ, IV, 8):

«„Судебные сцены“ были нам присланы два раза, оба раза с другими рукописями, напечатанными в четырех книжках „Русских голосов“. Мы медлили в издании этого превосходного, произведения, во-первых, потому, что такое сочинение составляет значительную литературную собственность; во-вторых, думая, что при новом порядке вещей „Судебные сцены“ могут быть напечатаны в России; но кажется, что романтические преследования взяток и бесправия так далеко не идут.

Через два года мы решаемся их печатать, извиняясь в самовольном поступке перед неизвестным автором. Нам было бы очень больно, если 6 он был этим недоволен.

Голосам из России мы не могли уступить такую пьесу, мы ее, как почетного гостя, сажаем на первое место — в наш красный угол.

И — Р <Искандер>

Лондон, 1 декабря 1857 г.»

Большинство читателей заключали из этого предисловия, что, во-первых, Герцен не знает, кто автор «Судебных сцен», а во-вторых, что Герцен очень высоко ставит этого неизвестного автора, — настолько высоко, что отделяет его рукопись от тех материалов Чичерина, Кавелина и Мельгунова, что печатались в «Голосах из России» и где порою выражалось недовольство направлением «Полярной звезды»:

«Голоса из России» — необходимое издание, а «Полярная звезда» — «красный угол».

На самом деле Герцену действительно нравились «Судебные сцены», но еще больше он желал сказать публично максимум приятных слов их автору, имя которого в Лондоне знали отлично. Автором был известный славянофил — Иван Сергеевич Аксаков.

Аксаков, прочитав предисловие Герцена, отвечал: «Благодарю вас за отзыв в „Полярной звезде“. Он так искусно написан, что мне до сих пор никаких запросов не было»10.

К этому времени отношения Герцена с одним из славянофильских лидеров уже имели длительную историю. К середине 50-х годов Герцен решительно не замечал особого преимущества западнических воззрений (которые исповедовал московский кружок) перед славянофильскими. Как мы видели в первой главе, за такое еретическое воззрение ему доставалось от Грановского и других московских друзей. Теоретические споры «допетровская Русь или Запад?» казались Герцену не таким вопросом, который может теперь соединять или разделять людей. Таким вопросом он считал отношение к крестьянскому делу, демократическим реформам, освобождению человеческой личности. Определенная группа славянофилов — Иван Аксаков прежде всего — высказывалась за освобождение крестьян с землею даже громче и решительнее, чем их «антиподы» — западники. Славянофильские проекты освобождения крестьян (Кошелев, Аксаков, Самарин), предложенные в те годы, оставаясь в рамках либерализма, были радикальнее многих западнических проектов…

Наблюдая Россию и Запад, Герцен, как известно, создает оригинальную теорию русского общинного социализма. Крестьянская община, максимальная децентрализация и демократизация, максимальные права личности — вот чего хотели Герцен и Огарев.

Славянофилы никогда не заходят в мыслях так далеко, как издатели «Колокола» и «Полярной звезды». Но, пугаясь мысли о социализме, они чрезвычайно интересовались крестьянской общиной; настаивая на сохранении монархии, толковали об общинных, земских свободах и децентрализации.

Правое крыло славянофильства (Н. Крылов, Т. Филиппов) Герцен критиковал как вражеское — резко, до издевательства. Критиковал их и в «Полярной звезде», и в «Колоколе» за елейные религиозно-верноподданнические воззрения11. Однако с неменьшей остротой Герцен атаковал позже Чичерина и других умеренных западников, выступавших за централизацию, идеализировавших европейский буржуазный прогресс. В конце концов, спустя несколько лет, Герцен и Огарев решительно разойдутся со всеми главными либеральными деятелями. Но при этом заметим все же, что с западниками отношения были испорчены и разорваны раньше и резче, чем с Аксаковым и другими славянофилами.

Однако в период IV-ой «Полярной звезды» до разрыва было еще далеко.

Взаимоотношения Герцена с И. С. Аксаковым и некоторыми другими славянофилами в 1857–1858 гг. мы разберем довольно подробно не только потому, что они касаются «Судебных сцен» в IV-ой «Полярной звезде», но и для иллюстрации тайных, конспиративных путей и связей, которыми пользовались в то время Герцен, Огарев и их корреспонденты.

Иван Аксаков прибыл в Лондон в августе 1857 г. 20 августа Герцен писал Мальвиде Мейзенбуг: «Наиболее интересное лицо — сын Аксакова (брат ярого славянофила), человек большого таланта, сам немного славянофил, человек с практической жилкой и принципиальностью. Он сказал, что влияние наших изданий огромно, что мир чиновников их ненавидит и боится, но что вся молодежь не желает ничего признавать, кроме „Колокола“ и „Полярной звезды“» (XXVI, 114).

Во время встречи Герцен и Аксаков, очевидно, договорились о переписке. Однако Аксаков, за которым правительство издавна вело наблюдение, соблюдал большую осторожность. Все его письма Герцену были посланы с оказией. Так же поступал и Герцен. Кроме И. С. Аксакова в контакте с Герценом в 1857–1861 гг. находятся и другие видные славянофилы — Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев, В. А. Черкасский, П. И. Бартенев.

В корреспондентах-славянофилах Герцен приобретал еще один довольно ценный источник информации многие факты, сообщенные ими, попадают на страницы Вольной печати. Еще одна группа русских либералов отныне «работала» на демократическую печать. В этом завоевании заключался несомненный успех Вольной русской прессы.

Первой славянофильской корреспонденцией были как раз «Судебные сцены», которые действительно впервые попали в Лондон вместе с рукописями для «Голосов из России», благодаря Мельгунову, еще осенью 1856 г.12.

0

18

* * *

При встрече с Герценом в августе 1857 г. Аксаков, очевидно, дал согласие на печатание «Судебных сцен» в «Полярной звезде». Вскоре после возвращения в Россию, 16/28 октября 1857 г., он отправляет Герцену первое письмо. Оно было напечатано через 26 лет в газете «Вольное слово» (издание М. Драгоманова на русском языке в Женеве) с небольшими, но для нас важными купюрами13. Письмо Аксакова было как бы продолжением лондонских бесед (начиналось со слов: «Уже из Москвы пишу Вам, любезнейший Александр Иванович»).

«Пишу с оказией, — сообщал Аксаков, — с которой послал Вам остальные №№ „Молвы“14, впрочем, только те, в которых помещены передовые статьи брата…» (предыдущие номера Аксаков, очевидно, отправил по почте из-за границы). «„Мову“ я получил как-то два раза по почте», — писал Герцен Аксакову 13 января 1858 г. (XXVI, 155).

Кому же из своих Аксаков доверяет столь ответственную посылку (письмо и несколько журналов для Герцена)? Думаю, что известному славянофилу князю Владимиру Александровичу Черкасскому.

Последний выехал за границу в октябре 1857 г. (10–16 сентября «Ведомости московской городской полиции» извещали о его отъезде «в Германию, Италию и Францию») и уже 21 ноября писал А. И. Кошелеву из Базеля. В этом письме В. А. Черкасский, между прочим, сообщал, что Аксакова «видел перед отъездом»15. Заметим, что, как будет видно из дальнейшего, именно Черкасский повез в начале 1858 г. ответное письмо Герцена Аксакову.

Трудно в деталях проследить всю историю доставки аксаковского письма Герцену. Насколько можно судить по переписке В. А. Черкасского, из Базеля он собирался в Рим, однако 2 февраля 1858 г. писал оттуда А. И. Кошелеву16: «Не отвечал Вам на Ваши два письма, из коих первое нашел в Риме, куда я опоздал ужасно, а второе получил дней десять тому назад. Причин этому весьма много, хороших и в особенности худых».

Что задержало в пути Черкасского (не поездка ли в Лондон?) и что он имеет в виду под «хорошими и худыми причинами» — судить трудно. Не исключено, что Черкасский отправил письмо Аксакова и номера «Молвы» через какое-либо третье лицо или по почте из Германии.

Во всяком случае Герцен получил октябрьское послание И. С. Аксакова в конце ноября — начале декабря 1857 г., ибо использовал присланный в нем разоблачительный материал в статье «La regata перед окнами Зимнего дворца» в № 6 «Колокола» (декабрь 1857 г. см. XIII, 90–91).

Получив письмо, Герцен с ответом не торопился и, не желая подвергать корреспондента опасности, дожидался оказии. Между тем И. С. Аксакову представился случай отправить в Лондон новое послание, которое не сохранилось.

Герцен отвечал 13 января 1858 г., как видно, сразу на оба письма Аксакова. Однако еще прежде Аксакову была отправлена из Лондона посылка через берлинского издателя Шнейдера, о получении которой Герцен спрашивал в своем письме (XXVI, 155). По-видимому, в посылке находились новые издания Вольной типографии.

«Дружески благодарю Вас за письмецо, доставленное дамой и ее мужем», — писал Герцен (XXVI, 154). О появлении новых русских и дамы, «которая в прошлом была очень красива», Герцен извещал Мальвиду Мейзенбуг еще 11 января (там же). «Дама и ее муж» — это скорее всего чета Каншиных17: во-первых, как видно из переписки Герцена с Д. В. Каншиным, последний передавал и в 1858 г. и в 1859 г. поручения Герцена Аксакову (см. XXVI, 182–183, 273–275). Во-вторых, Герцен 7 июня 1859 г. писал Каншину в Москву как человеку, с которым уже встречался прежде (см. XXVI, 182–183). В-третьих, в свое первое посещение Каншин, без сомнения, явился к Герцену с женой. «Вы с супругой или один?» — спрашивал Герцен во время нового появления Каншина в Лондоне в июне 1859 г. (XXVI, 273).

Письмо И. С. Аксакова, переданное Каншиным, не сохранилось. Однако, судя по ответному посланию Герцена от 13 января 1858 г., можно приблизительно восстановить его содержание.

Аксаков писал под впечатлением рескриптов Александра II, с которых началась подготовка крестьянской реформы. В письме Аксакова был очевидно, совет похвалить Александра II. «Совет Ваш насчет Александра Николаевича исполню тем больше, что он согласен с моим искренним убеждением», — отвечал Герцен (XXVI, 155). Видимо, Герцен говорит здесь о своей статье «Через три года» в № 9 «Колокола» и о предисловии к IV-ой «Полярной звезде».

Аксаков сообщал также о неудачной попытке основать новый журнал и, очевидно, намекал на свои разногласия с другим, более умеренным славянофильским лидером А. И. Кошелевым («отчего Вы не можете сладить с другими? Оттого, что в сущности не делите их воззрений», — отвечал Герцен (XXVI, 154).

Наконец, Аксаков критиковал отдельные места «Колокола». «За что вы мне намылили голову по религиозной части?» — спрашивал Герцен и тут же давал отповедь этой попытке спасти духовенство от ударов его газеты (XXVI, 154–155).

B целом второе письмо Аксакова понравилось Герцену и Огареву и еще более укрепило их блок с левыми славянофилами. «Ваши строки, — писал Герцен, — как всегда, дышат силой и так проникнуты любовью и негодованием, что мы всегда перечитываем их несколько раз…» В то же время Герцен не перестает полемизировать с Аксаковым по некоторым вопросам. Он подчеркивает, что отделяет левую группу славянофилов, представляемую И. С. Аксаковым, от более умеренных — Кошелева, Самарина и тем более В. Григорьева, Н. Крылова, Т. Филиппова («славяномердов»).

Письмо Герцена от 13 января 1858 г. было отослано позже. В конце письма Герцен поставил вторую дату — 1 февраля (XXVI, 155).

Однако в начале следующего послания — от 26 февраля 1858 г. — Герцен пишет: «Письмо мое прождало нашего знакомого около двух месяцев — с тех пор много новых событий…» (XXVI, 161). Речь идет все о том же письме от 13 января — 1 февраля, которое так и не было отослано. Напрасно прождав оказии около двух месяцев, Герцен вместе с новым письмом отправил и второе. По-видимому, «наш знакомый», которого пришлось дожидаться более двух месяцев, был все тот же В. А. Черкасский.

Несколько месяцев спустя, 26 августа 1858 г., П. И. Бартенев, молодой историк, близкий к славянофильским кругам, писал из Бонна Е. А. Черкасской (жене В. А. Черкасского): «Поклонитесь от меня князю. Скажите ему, что в Лондоне мне чрезвычайно хвалили усердие, с которым он ходил слушать процесс Бернара и оставил там по себе самое выгодное впечатление»18. Легко догадаться, что речь идет о «выгодном впечатлении» Герцена и Огарева.

Процесс Бернара19 происходил в Лондоне в начале марта 1858 г. Примерно в те же дни было написано второе письмо Герцена Аксакову, отосланное с «нашим знакомым», и вышла в свет IV-ая «Полярная звезда».

28 марта 1858 г. В. А. Черкасский был уже в Париже. по пути домой, и писал А. И. Кошелеву, что 16 апреля надеется быть в Москве. Проезжая Берлин, Черкасский, по-видимому, захватил у Ф. Шнейдера посылку, дожидавшуюся Аксакова.

О том, что это была за посылка, мы узнаем из следующего письма Аксакова Герцену: «Ч. доставил мне от Шнейдера 10 экземпляров „Полярной звезды“. Остальных покуда нет возможности доставить в Россию иначе как по частям»20.

«Ч.» — очевидно, В. А. Черкасский21.

Таким образом, только в апреле 1858 г. Аксаков получил январские и февральские письма Герцена и «Полярную звезду» со своей пьесой.

Таковы были связи и пути между Лондоном и Москвой в начале 1858 г. Как видно из этого эпизода, даже такие умеренные либералы, как князь Черкасский, помогали в то время доставке и распространению Вольной русской печати. Это было отражением сложной, противоречивой обстановки первого периода подготовки крестьянской реформы.

Вскоре отношения лондонских революционеров с Черкасским были разорваны из-за его нашумевшего выступления в защиту телесных наказаний22. Однако связи Аксакова и некоторых других крупных славянофильских деятелей с Герценом продолжались вплоть до 1863 г. Весной и летом 1858 г. развертывание событийв стране заставило и более умеренных «славян» — Ю. Самарина и А. Кошелева — установить контакты с лондонской Вольной печатью и выступить на страницах «Колокола»23.

0

19

* * *

Цензурное разрешение каждого журнала в нем же и печаталось. Поэтому нетрудно узнать, что 2-я книжка «Русской беседы» была разрешена 17 мая 1858 г. Таким образом, письмо Аксакова было написано в первой половине мая. Оно было, видимо, отправлено с Петром Ивановичем Бартеневым.

Об историке и литературоведе, будущем издателе «Русского архива» П. И. Бартеневе известно, что в 1858 г. он доставил Герцену мемуары императрицы Екатерины II24.

Я попытался, насколько это возможно, подробнее выяснить обстоятельства путешествия П. И. Бартенева в Лондон. По своим воззрениям и личным связям молодой ученый П. И. Бартенев принадлежал в это время к славянофильским кругам. Он входил в редакцию «Русской беседы», находился в дружеской переписке с И. С. Аксаковым, В. А. Черкасским, А. И. Кошелевым.

Сообщение об отъезде П. И. Бартенева «в Германию, Францию и Англию» впервые появилось в «Ведомостях московской городской полиции» 9 апреля 1858 г.25. Однако только 28 апреля он был уволен в отставку, а 28 мая уехал из Москвы за границу26.

П. И. Бартенев вез Герцену список тщательно оберегаемых властью мемуаров Екатерины, а также последние московские и петербургские новости и ряд писем, в том числе третье письмо И. С. Аксакова к Герцену. Это доказывается не только совпадением даты письма Аксакова и отъезда Бартенева (май 1858 г.), не только известным фактом их дружеских связей, но и свидетельством самого Герцена в письме И. С. Аксакову от 8 ноября 1858 г. Это было первое письмо Герцена к Аксакову после длительного (с конца февраля 1858 г.) перерыва. Герцен начинал его словами: «Любезнейший Иван Сергеевич, здравствуйте, после долгого молчания» (XXVI, 220). В письме Герцен говорит о разных событиях, происшедших «за несколько месяцев», и между прочим извещает: «Пишу к вам ответ с тем же общим знакомым, с которым вы мне прислали письмо от молодого человека. Поблагодарите его горячо, от всей души — его письмо доставило нам радостную минуту середь бурных вестей. Вы непременно передайте ему или им это <…>. Я собирался писать длинное письмо <к Ю. Ф. Самарину>, а теперь П. И. меня взял врасплох и я решился только написать вам» (там же).

На основании этого отрывка можно сделать ряд заключений.

1. Какой-то общий знакомый Герцена и Аксакова дважды за короткий срок посетил Лондон: сначала привез «письмо от молодого человека» (и, очевидно, письмо от самого И. С. Аксакова), затем уехал, обещав вернуться за письмами в Россию, но вернулся даже раньше, чем Герцен ожидал («взял врасплох»).

2. Инициалы общего знакомого — «П. И.».

3. И. С. Аксаков и «П. И.» связаны с каким-то «молодым человеком» или кружком молодежи, сочувствовавшим деятельности Герцена.

«Общий знакомый», «П. И.» — это, очевидно, Петр Иванович Бартенев. Именно Бартенев летом и осенью 1858 г. дважды посетил Лондон. (Кстати, среди окружения И. С. Аксакова не было других людей с такими инициалами.)

После путешествия по Германии в июне — июле 1858 г. Бартенев отправился в Лондон, видимо, в начале августа 1858 г. «Поездка в Лондон, — писал он Е. А. Черкасской 26 августа 1858 г., - разом перенесла меня в новый мир. Я пробыл там всего пятеро суток, но увидал больше и провел эти дни лучше, чем во все прежнее время путешествия»27.

Тогда же он передал мемуары Екатерины II и письма. «Когда записки императрицы были напечатаны, — вспоминает Н. А. Тучкова-Огарева28, - NN <Бартенев> был уже в Германии, и никто не узнал о его поездке в Лондон. Из Германии он писал Герцену, что желал бы перевести записки эти на русский язык. Герцен с радостью выслал ему один экземпляр, а через месяц перевод был напечатан Чернецким». Судя по переписке П. И. Бартенева, сентябрь и октябрь 1858 г. он провел в Германии, Бельгии, в начале ноября был в Париже, затем отправился на родину, куда прибыл в декабре 1858 г.29. Почти не вызывает сомнений, что он из Парижа в начале ноября снова заехал в Лондон, чтобы взять письма Герцена. Остается невыясненным, однако, кто был тот «молодой человек» или «молодые люди», письму которых (переданному П. И. Бартеневым по поручению И. С. Аксакова) так радовался Герцен.

Находясь в Европе, П. И. Бартенев выполнил также ряд поручений Аксакова и по распространению славянофильских изданий. В частности, Бартенев договаривался с берлинской фирмой Шнейдера и лейпцигской фирмой Вагнера о возможности пересылать русские издания за границу и получать оттуда книги, интересующие Аксакова и его друзей. Шнейдер, Трюбнер, Франк и другие крупные книгоиздательские фирмы продолжали играть первостепенную роль при установлении связей Вольной печати с Россией.

Конспиративные отношения Аксаковым, Бартеневым и другими славянофилами лишь эпизод, однако типичный эпизод из истории тайных корреспондентов «Полярной звезды» и «Колокола». К этому времени сложилась уже целая система конспиративных взаимоотношений лондонской типографии с Москвой, Петербургом и другими российскими центрами.

0

20

* * *

Корреспондент, живущий в России, имел следующие возможности послать необходимый материал Герцену.

Оказия. Очевидно, наиболее надежная форма. Большинство известных нам писем и посылок из России были вручены какому-либо лицу, отправлявшемуся за границу. За границей это письмо либо прямо доставлялось в Лондон, либо из «безопасного пункта» отправлялось в Англию по почте.

Прямое отправление корреспонденции из России. Случалось, что друзья не имели времени ждать оказии для передачи чрезвычайно важного сообщения. Например, предупреждения о готовящемся нападении на Герцена в октябре 1857 г. и осенью 1861 г. были посланы из Петербурга прямо в Лондон по надежному адресу Ротшильда. Писали из России и на другие герценовские адреса, хотя это было более рискованно.

Отправление посылки или письма какому-либо лицу, постоянно или долго живущему за границей, с тем, чтобы оно в свою очередь переслало корреспонденцию Герцену. Так, многие писали в Лондон через Н. А. Мельгунова, И. С. Тургенева, М. К. Рейхель.

Для конца 50-х годов мы находим девять основных адресов, на которые поступала почта Герцена и Огарева.

1. Лондонская квартира Герцена: 1853–1856 гг. в Лондоне и Ричмонде, с 1856 по 1858 г. — по адресу Putпеу, Laurel house. Прямо из России по такому адресу писать было, конечно, безумием. Из-за границы после начала преследований «Колокола» — несколько рискованно. Однако главные заграничные корреспонденты — М. К. Рейхель, И. С. Тургенев, Н. А. Мельгунов — писали именно по этому адресу. Последний, впрочем, испуганный запретами печати Герцена в Германии и Франции, писал летом 1857 г. несколько раз на имя Н. П. Огарева, не потерявшего еще к тому времени русского подданства. Чтобы не привлекать внимания полиции, М. К. Рейхель иногда пересылала пакеты для Герцена на имя Н. А. Тучковой-Огаревой или М. Мейзенбуг.

2. Адрес лондонского отделения банка Ротшильда, где хранились капиталы Герцена (London, care of Rotshild, st. Swithin's lane, city). Понятно, письма и посылки на адрес Ротшильда пользовались большей неприкосновенностью и не вскрывались ни русской, ни какой-либо другой полицией. При этом ряд известных нам писем и пакетов шел к Ротшильду на имя немецкого революционера Шурца, учителя детей Герцена Доманже, на адрес «m-lle Olga» (дочь Герцена) и других. Это был адрес, известный особенно близким, своим. Герцен считал его самым надежным и безопасным и рекомендовал неоднократно московским друзьям в период их сомнений и страхов.

3. Адрес Вольной русской типографии (с 1857 до 1860 г. — 2, Judd street, Brunswick square). Письма, приходившие сюда, попадали к верному помощнику Герцена и Огарева Людвигу Чернецкому. Этот адрес печатался под заголовком каждого «Колокола» и других изданий Герцена и был как бы официальным, всенародно объявленным адресом Герцена (вместе с адресами Трюбнера и Тхоржевского). Именно Чернецкий получил и принес Герцену накануне нового 1856 г. письмо «молодых людей», одну из первых корреспонденций с родины. Герцен зачастую пользовался адресом Чернецкого как «домашним», так как его собственный адрес (в Путнее) был загородным и корреспонденция доставлялась туда с некоторой задержкой. II декабря 1856 г. он писал М. Мейзенбуг: «Вы можете по-прежнему писать Чернецкому: 82, Judd street, Brunswick square (т. e. на типографию)» (XXVI, 53).

4. Адрес книготорговца и издателя герценовской литературы Николая Трюбнера (60, Paternoster row), также помещавшийся на каждом экземпляре «Колокола» и «Полярной звезды» и объявленный впервые в листовке 1854 г. «Русская типография в Лондоне» (XII, 238). По этому адресу часто шла корреспонденция не только из-за границы, но и из России. 19 марта 1857 г. Герцен писал М. К. Рейхель: «Для нашей русской пропаганды здесь <в Лондоне>теперь потому уже лучше, что все адресуются к Трюбнеру» (XXVI, 82). Летом 1858 г. Трюбнер получил для Герцена «кучку славянофильских посылок из Москвы» (XXVI, 198). В книжную лавку Трюбнера (и Тхоржевского) заходили посетители из России, просили сообщить о своем прибытии Герцену и получали приглашение на определенный день. На адрес Трюбнера в конце концов приходили материалы для Герцена, поступавшие на имя других книготорговцев (Франка, Шнейдера и др.). Вообще Герцен ценил адрес фирмы Трюбнера как исключительно удобный для получения и отправления значительных материалов по проторенным деловым каналам. Одному из москвичей, Е. Коршу, Герцен сообщал через Рейхель: «Ревю свое <журнал Корша „Атеней“> они очень могут посылать в Лондон на имя Trubner and С, Paternoster row, City, 12, London — а я уж получу от него. Это совершенно безопасно» (XXV, 327). Однако, когда осенью 1857 г. один из сотрудников Трюбнера, Генрих Михаловский, был разоблачен как агент III отделения, Герцен писал М. К. Рейхель: «Говорите всем русским, чтоб адресовались в типографию к Чернецкому — это гораздо вернее, и рукописи посылали бы так же. Адрес на всякой книжке найдут…» (XXVI, 133). Тем не менее адрес Трюбнера оставался одним из самых важных адресов для русских корреспондентов в течение всей истории Вольной типографии.

5. Адрес книжной лавки Станислава Тхоржевского, неизменного помощника Герцена, — 39, Rupert street, Haymarket — также был обозначен на каждом экземпляре «Колокола». Его лавка была явочным адресом для желавших посетить Герцена.

6. В Париже Герцен располагал, как известно, адресом книготорговца и издателя Франка. Судя по переписке Герцена, многие русские, попадавшие в Париж, пользовались услугами конторы Франка на Rue Richelieu, № 67. Каналом Франк — Трюбнер — Герцен как наиболее надежным и дешёвым пользовались Н. А. Мельгунов, И. С. Тургенев и другие.

7. Берлинскому книготорговцу и издателю Фердинанду (Фреду) Шнейдеру, как можно судить, Герцен оказывал большое доверие. Его адрес — Берлин, Unter den Linden, 19 — использовался, по-видимому, очень широко. В апреле 1856 г. по пути в Лондон Н. П. Огарев встретился со Шнейдером, с которым был знаком и прежде. 2 апреля он сообщал А. А. Тучкову и Н. М. Сатину: «Из знакомых нашел только Шнейдера, бывшего commis в шредеровской книжной лавке, а теперь самого имеющего книжную лавку и издающего „Le messager de Berlin“ с вчерашнего дня»30. Герцен получал многие русские журналы через Шнейдера и огорчался, что последнему приходится долго дожидаться оказии для пересылки этих журналов в Лондон (см. XXVI, 96). Не случайно, конечно, П. В. Долгоруков в 1858 г. говорил об «изданиях Герцена и Шнейдера»31. Через Шнейдера, как отмечалось, Герцен послал в конце 1857 г. посылку И. С. Аксакову и вел другие операции с Россией. 7 июля 1857 г. Герцен просил М. К. Рейхель переслать ему русские издания «Капризов и раздумий» и «Кто виноват?» через Шнейдера (XXVI, 104). «Что касается до книг, — писал Герцен М. К. Рейхель еще в августе 1856 г., - самое легкое средство — отдать в книжную лавку Шнейдера в Берлине для пересылки Трюбнеру в Лондон и для передачи А. Герцену» (XXVI, 18).

8. Адресом гамбургской фирмы «Гофман и Кампе» мы ограничим список Дружественных книготорговцев, хотя не исключены эпизодические передачи русских материалов Герцену через Герарда Брокгауза и Вагнера в Саксонии, Висконти в Ницце и другие фирмы, торговавшие русскими книгами. Вообще следует отметить, что Герцен великолепно использовал для нужд революционной пропаганды систему частнокапиталистических торговых связей, неприкосновенность «священной» буржуазной собственности.

9. Мария Каспаровна Рейхель — постоянная и верная помощница и хозяйка «штаб-квартиры» в Париже и Дрездене.

Герцен вначале был огорчен переездом Рейхелей в Дрезден. Однако в дальнейшем оказалось, что для дела Вольной печати этот переезд оказался очень полезным. Дрезден находился вблизи русской границы, на пути из России в Европу, и типография имела, таким образом, надежный форпост на важном для нее пути: Лондон — Париж — Берлин — Дрезден — Россия…

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».