Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».


Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».

Сообщений 21 страница 30 из 76

21

* * *

Кроме этих девяти основных постоянных адресов имелись еще временные и второстепенные. Некоторые корреспонденции шли на временные заграничные адреса И. С. Тургенева, Н. А. Мельгунова,П. В. Анненкова. Все это были не раз проверенные и испытанные каналы. Русские власти, понятно, знали об адресах Трюбнера, Чернецкого, Тхоржевского, Франка, Шнейдера. Однако все главные адреса Герцена были вне опасности. Вся корреспонденция (за редкими исключениями) достигала Лондона без помех.

Это объясняется не только выбором адресов, но и разными практическими мерами, к которым прибегали редакторы и корреспонденты Вольной печати.

Суммируем имеющиеся у нас сведения о конспиративных приемах помощников и корреспондентов Герцена. Письма приходили в Лондон часто без всякого упоминания на конверте и в тексте имени Герцена, дабы не привлекать внимания российских и западноевропейских «цензоров». Так, москвичи часто называли Герцена «Эмилией».

А. И. Герцен, М. К. Рейхель, Н. А. Мельгунов, И. С. Тургенев даже в своей заграничной переписке, как правило, воздерживались от полного написания имени — О. (вместо Н. Орлова), Ч. (вместо Черкасского), «Венский» или «mixt — pickle» (вместо Пикулина). Характерно, что М. К. Рейхель в своей обширной и весьма доверительной переписке с Е. С. Некрасовой и М. Е. Корш в начале XX в. и в своих воспоминаниях, также появившихся через полвека после «Колокола», хотя и пишет о Герцене очень много и тепло, но ни словом не упоминает о своей роли в передаче огромного числа корреспонденций и не называет почти никаких имен.

Герцен, Огарев и их корреспонденты не называют лишних дат. Получив еще в мае 1858 г. сообщение о том, что на обеде в русском посольстве в Париже присутствовал убийца Пушкина Дантес, Герцен был чрезвычайно возмущен, но лишь через четыре месяца обнародовал этот факт в «Колоколе». Опубликовав такую новость слишком скоро, он обнаружил бы, что получил ее от одного из участников обеда (И. С. Тургенева).

О получении мемуаров Екатерины II было нарочито сообщено только в середине сентября 1858 г., хотя они были получены еще в начале августа. Этот маневр имел целью замаскировать роль П. И. Бартенева.

На страницах «Полярной звезды» и «Колокола» Герцен и Огарев вели конспиративный разговор со своими корреспондентами, до смысла которого III отделение никогда не могло добраться. Характерными для Вольной печати были такие извещения: «Письма получены», «Путь, избранный автором, совершенно верен» и т. п. Герцен часто называл своих корреспондентов «неизвестными», «анонимными» — даже и тогда, когда хорошо знал, кто автор послания. В иных же случаях Герцен намекал на то, что догадывается — кто автор.

Практика показала, что наиболее верной и безопасной формой почтовых отправлений являлась посылка нефранкированных писем (т. е. писем с доплатой на месте), в доставке которых была особенно заинтересована сама почта.

«А Вы так „Колокол“-то и не получили — вот вам и Германия, — писал Герцен М. К. Рейхель 17 июля 1857 г., - хотите, я пришлю, нарочно не франкируя?» (XXVI, 105). Однако в тех случаях, когда Герцен не видел угрозы почтовых изъятий, он напоминал своим постоянным корреспондентам, чтобы они не забывали франкировать. 4 января 1855 г. он писал М. К. Рейхель: «Благоволите франкировать письмо, ибо с 1 января новый закон, за франкированное платится 4 пенса, за нефранкированное — 1 шиллинг», т. е. втрое больше (XXV, 224).

Создатели Вольной печати принимали меры против возможных провокаций со стороны русского и европейских правительств — использования фальшивой корреспонденции во вред настоящим корреспондентам.

Поэтому Герцен так тщательно подчеркивал, что нисколько не отвечает «за вещи русские без моей подписи» (XXV, 323). Позже он поместил в «Колоколе» призыв к корреспондентам — предупреждать издателей «Колокола» письмами о предстоящей присылке материалов. Издатели «Колокола» просили также не передавать рукописей «с гарсонами или дворниками, а приносить самим» (см. XIV, 366).

В то же время Герцен просил М. К. Рейхель и других своих корреспондентов сколько-нибудь значительные (по размеру и весу) материалы посылать sous bande (бандеролью) или — еще лучше — не доверять почте ввиду ненадежности и дороговизны пересылки.

Когда Герцен переслал в Дрезден часть своих записок и другие материалы, с Рейхелей взяли очень большую сумму доплаты. 6 декабря 1857 г. Герцен им писал: «Досадно, что с вас слупили такую барку денег <…>, впредь этого не будет, а если они <почта>опять потребуют, не берите. Я все могу пересылать через книгопродавца. Чтобы вас утешить, скажу вам, что Краевский из Петербурга прислал старые журналы и за провоз взяли до границы 40 руб. сер. да здесь 2 фунта10 sh<шиллингов>,т. е. 200фр. Это очень забавно». Вообще сто лет назад единая почтовая система в Европе еще далеко не установилась. Кроме полицейских нарушений почтовой тайны существовали и разнообразные, чисто почтовые злоупотребления. 13 ноября 1856 г. Герцен писал И. С. Тургеневу: «Здесь в Англии на почте не читают, но беспорядки в ценах, знай вперед, что если попросят прибавки — это плутовство» (XXVI, 49). Герцен неоднократно — и в письмах, и публично — вел борьбу с этими злоупотреблениями. Это была борьба за обеспечение путей для корреспонденции. После пропажи нескольких писем и посылок, отосланных в Дрезден, Герцен пишет М. К. Рейхель 6 декабря 1857 г.: «Вы, однако, покажите зубы вашему почтамту — как они смеют ревизовать английскую почту…» (XXVI, 142).

При этом Герцен и его корреспонденты пробуют разные способы почтовых пересылок, выбирают лучшие, следят за почтовыми новшествами. Как только в употребление вошли посылки в виде ящиков, И. С. Тургенев, находившийся в Париже, воспользовался этим. 8 ноября 1856 г. Герцен отвечал: «Фета — в ящике — я получил. Этот новый образ посылки мне нравится, только ящик советую брать свинцовый» (XXVI, 47).

В целом корреспондентские связи Герцена были хорошо ограждены системой адресов и применяемой конспирацией. Герцен все время советовался о необходимых мерах «маскировки» с Огаревым, Тургеневым, Мельгуновым, призывал к умелой конспирации на страницах своих изданий.

Так выглядели подпольные пути и связи, соединявшие Вольную типографию с родиной.

Многие конспиративные приемы Вольной печати могут показаться наивными. Однако для своего времени они были весьма совершенны и вполне обеспечивали успех. Характерно, что власти так и не смогли догадаться о роли М. К. Рейхель и ее дрезденской «штаб-квартиры». Российская тайная полиция не знала о нелегальной деятельности Н. П. Огарева в течение двух лет (1856–1858), пока он сам не открыл ее в 9-м номере «Колокола». Лишь после этого ему было приказано вернуться в Россию, и только в 1860 г. он был объявлен вне закона. Ни одного дела правительство не смогло завести, анализируя материалы «Полярной звезды», «Колокола» и других изданий. Власти имели также крайне туманное представление о путях и связях Герцена, его корреспондентов. Феодальный государственный аппарат был еще не приспособлен к новому этапу революционной борьбы XIX в.

Слабость правительства усиливалась и наличием «кризиса верхов», робостью, шатаниями властей при осуществлении их политического курса. Известна полулегендарная версия о том, что Александр II бросил в огонь список корреспондентов Герцена, представленный ему шефом жандармов В. А. Долгоруковым. Независимо от того, имел или не имел место в действительности этот факт, можно констатировать определенную растерянность, неуверенность властей. До 1861–1862 гг. они боялись, например, предпринимать широкие преследования корреспондентов Вольной печати. Так, III отделение пользовалось услугами шпиона Михаловского и вместе с тем не начало следствия ни против одного из лиц, объявленных московским генерал-губернатором Закревским корреспондентами Герцена.

По приказу Александра II в 1858 г. были арестованы и высланы корреспонденты Герцена Г. И. Миклашевский и Ю. Н. Голицын32. Но с другой стороны, многочисленные агентурные сведения, собранные в ту пору и хранящиеся доныне в архиве III отделения, явных практических последствий не имели. Характерный эпизод произошел в сентябре 1862 г.: казанский военный губернатор предложил министру внутренних дел Валуеву, чтобы почтовые конторы доставляли «сведения о лицах, ведущих заграничные корреспонденции, с обозначением времени получения писем и места, откуда посланы, а также о времени отправления писем за границу и куда именно». Из III отделения (куда был передан проект) ответили: «Было бы весьма полезно, но сомнительно, чтобы к тому не встретил препятствий почтовый департамент»33.

В те годы в Лондон были посланы специалисты III отделения: сначала Гедерштерн, потом Хотинский, Перетц и другие. Русское правительство добивалось запрещения «Колокола» за границей.

Но в то же время и царь и некоторые сановники «кокетничали» с Вольной печатью. Ростовцев передал огаревский проект освобождения крестьян в редакционные комиссии, царь внимательно читал «Колокол». В поведении власти соединялись страх и ненависть к Герцену и его изданиям с неуверенностью, лавированием, мечтрй приручить Герцена, свести его издания на более безобидный уровень.

0

22

* * *

Борьба царизма с Вольной печатью Герцена прошла несколько стадий, в ходе которых власть неоднократно меняла приемы, пускала в ход и отставляла за негодностью различных «борцов».

В первые годы существования Вольной типографии, когда еще правил Николай I и герценовская печать в стране почти не распространялась, действия властей отличались простотой и николаевской характерностью: накладывался запрет, рассылались циркуляры, производились обыски и аресты. В условиях 1853–1855 гг. это еще давало нужный непосредственный результат.

После смерти Николая I и окончания Крымской войны обстановка изменилась. Верхи при всем желании уже не могли «по-старому».

Правительство искало средства, чтобы остановить всепроникающегоИскандера. Из двух «вечных» функций эксплуататорского государства — функции «палача» и функции «попа» — при Николае I явно доминировал палач. Церковь и официальная пресса (Булгарин, Греч и др.) играли роль эха, воспроизводя правительственные мнения и указания, но были лишены самостоятельности и инициативы даже во вверенной им области.

После 1855 г. соотношение палача и попа меняется. Палач до поры до времени отходит на второй план. Власти мечтали о действенных формах идеологической борьбы.

Поддержку против разрушительных идей, против влияния Герцена правительство, естественно, ищет у реакционной печати и церкви. Царизм надеялся, что Булгарин и Филарет отвоюют общественное мнение у Герцена и Чернышевского.

Общеизвестно, однако, что в первые годы правления Александра II было запрещено упоминать имя Герцена даже самым верноподданным авторам. Так, несколько лет не разрешалась перепечатка изданного в Берлине бездарного памфлета Н. В. Елагина «Искандер — Герцен». Правительство рассудило со своей точки зрения довольно здраво, что при огромной популярности Герцена антигерценовская литература, тем более бесталанная, только увеличит славу лондонских эмигрантов и, хотя и в негативной форме, будет способствовать распространению их идей.

В итоге петербургские верхи не могли выйти из заколдованного круга: церковь и реакционная пресса явно поощрялись к борьбе с Герценом и в то же время им не давали развернуться в их возможности не верили34.

Вольные издания продолжали распространяться по стране. Корреспонденции из России продолжали поступать в Лондон.

«Полярная звезда» и «Колокол» продолжали выходить.

0

23

Глава V. МИХАИЛ ЛУНИН

   
От людей можно отделаться, но от их идей нельзя
М. С. Лунин «Полярная звезда». Книга V

Легенда и правда о Лунине. Лунинские материалы у Герцена и Огарева с конца 1858 г. Кто написал «Разбор донесения тайной следственной комиссии» — Лунин или Никита Муравьев? Загадочная дата — 10 октября 1857 года. «Разбор» мог доставить в Лондон П. И. Бартенев, получивший текст у С. Д. Полторацкого. Это могли сделать также Матвей Муравьев-Апостол и Евгений Якушкин

Когда друзья заметили, что за годы заключения в Шлиссельбурге Михаил Лунин лишился почти всех зубов, тот отвечал: «Вот, дети мои, у меня остался только один зуб против правительства».

Когда комендант вошел в грязный каземат, со свода которого сочилась вода, он спросил находившегося там Лунина, нет ли у него каких-нибудь просьб или желаний.

«Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика».

Никем не доказано, что эти остроты были на самом деле произнесены. Но такая уж была судьба у Лунина. Анекдоты и легенды о храбрости, дерзости, дуэлях и остротах сопровождали его имя чуть ли не с 17 лет, когда он отличился в кампании 1805 г., до самой таинственной смерти декабриста в 1845 г.

Но когда знакомишься с достоверной биографией Лунина, становится ясно, отчего легенды возникали и не могли не возникнуть1. Внешние обстоятельства этой жизни действительно ни на что не похожи — внезапны и парадоксальны: блестящий гвардейский офицер и наследник богатейшего тамбовского помещика внезапно уходит в отставку, живет в парижской мансарде, дает уроки французского языка (во Франции!), пишет какие-то не дошедшие до нас сочинения (которые избранным читателям кажутся замечательными), внезапно принимает католичество. Член тайного общества, он дерзко предлагает «решительные меры» — цареубийство. Затем внезапно отходит от общества, служит в Варшаве у великого князя Константина; после 14 декабря Константин — по легенде — готов был помочь побегу Лунина за границу, но тот бежать не захотел. За Луниным долго не приходили, пока Постель не назвал на допросе его имя в числе тех, кто когда-то замышлял цареубийство. На следствии Лунин держится дерзко, получает пятнадцать лет каторги, несколько лет сидит в крепости, затем попадает в Читу и наконец на поселение в Урик близ Иркутска.

Ссыльные декабристы жили как бы в обороне. Чтением, беседой, размышлениями они защищались от уныния, упадка сил и духа.

Такие люди, как Якушкин, Пущин, Михаил Бестужев и другие, вернувшись из ссылки, казались моложе и бодрее многих людей николаевского времени, более молодых годами и никогда не подвергавшихся репрессиям.

Не все декабристы, вернувшись из ссылки, искали «тихой жизни»: многие принялись за мемуары, вступили в контакт с Вольной печатью Герцена, 30-летняя оборона от удушающего воздействия власти давала свои плоды.

Однако Лунин приступил, по его собственному выражению, к «действиям наступательным» на 20 лет раньше других, в самое, казалось бы, бесперспективное время — 30-е и 40-е годы. Еще прежде пытался наступать один из участников восстания Черниговского полка — Иван Иванович Сухинов. Его действия были по замыслу просты: восстание и бегство через китайскую границу.

Сухинова приговорили к расстрелу. Он предупредил казнь самоубийством. Лунин наступал иначе. Могло показаться странным, что в контратаку пошел именно он, а не кто-либо из более крупных деятелей тайных обществ и непосредственных участников восстания. Ведь от заговорщиков он отдаляется довольно рано. В его размышлениях еще смолоду политические проблемы довольно сильно переплетаются с религиозно-нравственными.

Но Лунин никогда не действовал по правилам слишком элементарной логики.

В селе Урик, где Лунин живет со своим двоюродным братом Никитой Муравьевым, одним из лидеров Северного общества декабристов, он за несколько лет создает серию крупных нелегальных произведений, которые начинает распространять.

Кроме того, он пишет свои знаменитые письма к сестре Екатерине Сергеевне Уваровой, предназначавшиеся, конечно, не для одной сестры; письма дерзкие, свободные — будто не было ни ссылки, ни императора.

Так прошло несколько лет. Но в ночь на 27 марта 1841 г. за Луниным пришли. Сам доносчик, чиновник Успенский, с ним вместе иркутский полицмейстер, капитан жандармской команды и пять жандармов ворвались в дом к Лунину и увезли его. Декабрист С. Трубецкой писал много лет спустя: «Лунин нисколько не удивился новому своему аресту; он всегда ожидал, что его снова засадят в тюрьму, и всегда говорил, что он должен в тюрьме окончить свою жизнь»2. Больше никто из друзей никогда не видел его. К тому времени уж все декабристы отбыли каторгу и жили на поселении. Лунин был единственным, который почти через 20 лет после 14 декабря сидел в каторжной тюрьме в Акатуе — самом гиблом месте из всех сибирских гиблых мест.

И снова, как в молодости, вокруг его имени — легенды и тайны, не разгаданные полностью и до сей поры. Никто, кроме высших лиц империи и горстки товарищей по ссылке, не знал точно, в чем заключается второе преступление Лунина. Много лет ходил слух, будто Лунин что-то передал для напечатания за границу, но агенты III отделения доискались, кто передал.

Из Акатуя не полагалось писать писем. В послании, которое удалось секретно переправить С. Г. Волконскому, Лунин сообщал: «По-видимому, я обречен на медленную смерть в тюрьме вместо моментальной на эшафоте. Я одинаково готов как к той, так и к другой».

Еще осенью 1845 г. сестра Лунина продолжала посылать просьбы и запросы о брате, не подозревая, что брата уже нет в живых.

Такой человек и умереть не мог обыкновенно. До сих пop обстоятельства его смерти чрезвычайно темны: ни одна из версий — простуда, угар, удушение по тайному приказу из Петербурга — не может считаться доказанной полностью. Никита Муравьев, знавший больше других о своем родственнике и друге, скончался двумя годами раньше его.

Тайна Лунина — его жизни, смерти, произведений — к концу 50-х годов существовала уже два десятилетия и, казалось, не имела шансов раскрыться, прежде чем не выйдут наружу секретные донесения и приказы, что хранились в недрах III отделения.

Но в 1858–1859 гг. в посмертной биографии Лунина происходят значительные события.

0

24

* * *

10 сентября 1858 г., через пять месяцев после выхода IV-ой «Полярной звезды», мы встречаем имя Лунина в письме Герцена к М. К. Рейхель: «„Лунина“ получил, несмотря на avviso (указание — итал.), что его посылать не нужно» (XXVI, 205)3.

А 15 февраля 1859 г. в 36-м листе «Колокола» была напечатана статья неизвестного автора под названием «Из воспоминаний о Лунине»4.

Точнее было бы другое заглавие: «Из легенд о Лунине». В статье рассказывалось о вызове на дуэль, который Лунин однажды осмелился сделать великому князю Константину, о «зубе против правительства» и «зонтике в каземате», о том, что «на месте казни, одетый в кафтан каторжника и притом в красных грязных рейтузах, Лунин, заметив графа А. И. Чернышева (одного из главных судей над декабристами), закричал ему: „Да вы подойдите поближе порадоваться зрелищу!“»

Вот что автор статьи писал о конце Лунина:

«В 1840–1842, возмущенный преследованиями религиозными и политическими, которые шли, быстро возрастая, при Николае, он написал записку о его царствовании с разными документами. Цель его была обличить действия николаевского управления в Европе; записка его была напечатана в Англии или в Нью-Йорке.

Говорят, что, сличая его письма к его сестре Уваровой, которой он писал, зная, что они проходят через III отделение, о политических предметах, узнали слог и наконец добрались, что брошюра писана Луниным. Сначала Николай хотел его расстрелять, но одумался и сыскал ему другой род смерти. Его схватили в 1841 г. и отправили, его ведено было свести в Акатуев рудник и там заточить в совершенном одиночестве. Сенатор, объезжавший Восточную Сибирь, был последний человек, видевший Лунина в живых. Он и тут остался верен своему характеру, а когда тот входил к нему, он с видом светского человека сказал ему: „Permettez moi de vous faire les honneurs de mon tombeau“ („Позвольте мне принять вас в моем гробу“)».

Статья завершалась строками, видимо приписанными к ней самим Герценом:

«Да, славен и велик был наш авангард! Такие личности не вырабатываются у народов даром…»

Давно уже было отмечено, что автор статьи в «Колоколе» пересказывает легенды, многого не знает, кое-что передает неверно.

Отмечалось также большое сходство этой статьи с воспоминаниями декабриста Д. И. Завалишина, опубликованными много лет спустя5. Но Герцена ошибки и легенды не смущали: это было в сущности первое слово о Лунине, первый печатный вариант рассказа о его удивительной жизни.

Воспоминания о Лунине Герцен сопроводил следующим примечанием: «Бесконечно благодарим мы приславшего нам эту статью. На его вопрос, не знали ли мы брошюры, напечатанной в Англии или в Америке, о которой он говорит, мы должны отвечатьотрицательно. У нас естьписьма Лунина к сестре на французском языке и статьи „Coup d'oeil sur les affaires de Pologne“ („Взгляд на события в Польше“)и „Apercu sur la societe occulte en Russie 1816–1821“ („Взгляд на тайное общество в России 1816–1821“. „1821“ — очевидно, опечатка; правильнее — „…Тайное общество… 1816–1826“)».

Так Герцен впервые объявил о материалах Лунина, подготавливаемых, конечно, для «Полярной звезды».

«Взгляд на тайное общество» попал в книгу V-ую (1859 г.), «Письма к сестре» — в VI-ую (1861 г.), «Взгляд на события в Польше» Герцен вообще не напечатал из тактических соображений6.

Однако в это же время у Герцена было еще одно очень важное сочинение Лунина — «Разбор донесения тайной следственной комиссии в 182бгоду».

Советский историк С. Я. Штрайх, публиковавший после Октябрьской революции материалы Лунина, извлеченные из архивов и революционной прессы, удивлялся, отчего Герцен в только что цитированном примечании «Колокола» ни словом не обмолвился об этой работе, хотя позже сам признавал (ПЗ, V, 231), что она поступила в Лондон раньше, чем статья «Взгляд на тайное общество в России», в «Колоколе» упомянутая7.

Ответить на вопрос, поставленный С. Я. Штрайхом, нетрудно: в то время, когда печатался 36-й «Колокол», Герцен не считал Лунина автором «Разбора донесения» и поэтому не упомянул это сочинение вместе с другими рукописями декабриста.

Рассмотрим, однако, по порядку лунинские материалы V-ой «Полярной звезды».

0

25

* * *

Книга V-ая вышла около 1 мая 1859 г., т. е. через год и 2 месяца после IV-ой книги (объявление о предстоящем выходе V «Полярной звезды» было напечатано 15 апреля 1859 г. в 41-м номере «Колокола», газеты, приближавшейся в то время к своему двухлетию). Ясно, что V-ая книга вобрала в себя те исторические, литературные и другие материалы, которые поступили в Лондон между мартом 1858 г. и апрелем 1859 г.

«Разбор донесения тайной следственной комиссии в 1826 г.» попал в Лондон, видимо, в начале периода, разделяющего IV-ую и V-ую «Полярную звезду». Кроме соответствующего признания Герцена об этом свидетельствуют и уже знакомые нам обстоятельства: «Разбор» помещен в начале книги (стр. 53–73), точнее, на втором месте, после большой подборки стихотворений Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Пушкина, Языкова и «разных авторов», которой открывался том (стр. 1–52). Исходя из формулы «чем дальше, тем позже», можно предположить, что «Разбор» был получен либо вместе со стихотворениями, либо вскоре после них). Значит, прежде всего надо разобраться в стихотворениях.

О том, кто и когда привез стихотворения (может быть, это было сделано и не одним корреспондентом), нет никаких прямых намеков ни в переписке Герцена, ни в самом тексте. В гостях из России за 1858 г. недостатка не было (Герцен и Огарев вынуждены были даже установить специальныедни для приема посетителей, иначе они не смогли бы работать).

Название стихотворений Страницы V-ой книги ПЗ Автор8
1. «Добро б мечты, добро бы страсти…» 42–43 И. С. Аксаков
2. «Жаль мне вас, людей бессонных…» 44 А. С. Хомяков
3. «Из Wintermarchen Гейне» 45 В. М. Михайлов
4. «Помойная яма» Басня 46 Д. Т. Ленский
5. «Кнут»(«Ремянный кнут, небезуханный, Забытый в поле вижу я…») 47 И. С. Тургенев
6. «В. Г. Белинский» («В одном из переулков дальних…») 48–52 Н. А. Некрасов

Однако если присмотреться к «стихотворениям разных авторов», помещенным в конце поэтической части альманаха и восстановить отсутствующие в «Полярной звезде» имена этих авторов, то можно составить небольшую цепочку силлогизмов:

1. Среди авторов — И. С. Тургенев и Н. А. Некрасов.

2. В мае — июле 1858 г. гостили в Лондоне и переписывались с Герценом и Огаревым из Парижа и других мест приехавший за границу П. В. Анненков, а также И. С. Тургенев.

3. Можно предположить, что стихотворение Тургенева попало в «Полярную звезду» из рук самого автора.

4. Известное стихотворение Некрасова скорее всего доставили в Лондон его близкие в то время приятели Тургенев и Анненков. Сам Некрасов много позже, 23 августа 1876 г., записал в дневнике: «Сегодня ночью вспомнил, что у меня есть поэма — В. Г. Белинский. Написал в 1854 или 5 году — нецензурная была тогда и попала по милости одного приятеля в какое-то герценовское заграничное издание — „Колокол“, „Голоса из России“ или подобный сборник»9.

5. Если два стихотворения доставлены в Лондон Тургеневым и Анненковым (не позже мая — июня 1858 г.), то не исключено, что таким же путем попали в редакцию «Полярной звезды» и остальные стихотворения (Анненков только что завершил издание Пушкина и, конечно, располагал различными материалами).

6. Положение стихов (в самом начале V «Полярной звезды») вполне соответствует возможной дате их получения — в начальный период собирания книги (весна — лето 1858 г.).

Отметив все это, мы снова можем вернуться к сочинениям Лунина. На странице 53 читатель V-ой «Полярной звезды» видит следующее заглавие:

«РАЗБОР ДОНЕСЕНИЯ

тайной следственной комиссии в 1826 году

НИКИТЫ МУРАВЬЕВА».

Редакционное примечание на той же странице сообщало, что «другими эта превосходная статья приписывается Лунину».

Итак, не раньше лета 1858 г. Герцен получает «превосходную статью», но не знает, кто автор: Лунин или Никита Муравьев («другие», которые считают, что автор Лунин, — это либо другие посетители Лондона, высказавшие свое мнение, либо какие-то люди, известные корреспонденту, чье мнение он считал необходимым Герцену передать).

Когда закончился строго засекреченный процесс над декабристами, власти вынуждены были все-таки что-то объявить жителям Российской империи. В 1826 г. было обнародовано составленное Д. Н. Блудовым «Донесение следственной комиссии» и приговор) над декабристами, после чего об осужденных запретили говорить и писать, фактически приказали их забыть.

«Донесение» стало своего рода каноническом текстом, который не подлежал никаким обсуждениям или дополнениям. История 14 декабря должна была выглядеть именно так. Поскольку это был единственный документ обо всем деле и всем доступный, автор «Разбора» и принимается за него.

«Разбор» краток (всего 12 страниц «Полярной звезды» да еще 7 страниц примечаний), написан скупо, спокойно. Человек, загнанный в сибирскую ссылку, защищается и атакует словом.

Главная мысль «Разбора» такова: в «Донесении» скрыта истина о том, чего на самом деле хотели декабристы. «Донесение комиссии исполнено подробностей, которые не имеют прямого отношения к главному предмету. Личные ощущения членов, взаимные их сомнения, их мечтания, путешествия и разные обстоятельства частной жизни занимают много места. <Следуют ссылки на стр. 6, 13, 25, 27, 34, 37, 55 „Донесения“> Даже шутки и суетные остроты помещены в творении, которое вело к пролитию крови. Мы не станем всего опровергать: основания потрясены, здание должно рушиться. Заметим, однако ж, что комиссия умалчивает об освобождении крестьян, долженствовавшем возвратить гражданские права нескольким миллионам наших соотечественников» (ПЗ, V, 63).

Автор «Разбора» не без яда замечает, что некоторые практические меры, которые вынужден был осуществить Николай I (кодификация законов, уничтожение военных поселений, помощь восставшей Греции), предусматривались программой тайных обществ.

Сибирский узник заканчивал «Разбор донесения» такими словами:

«Неусыпный надзор правительства над их сподвижниками в пустынях Сибири, свидетельствует о их политической важности, час от часу более и более возбужденном в пользу их соучастии народа и о том, что конституционные понятия, оглашенные ими под грозою смертною, усиливаются и распространяются в недрах нашей обширной державы»(ПЗ, V, 65).

Это сочинение предназначалось, конечно, не только для друзей-декабристов, но по замыслу автора подлежало также распространению в России и, вероятно, напечатанию за границей. Примечания к «Разбору» сделаны так подробно, с такой основательностью сообщают о всех попытках ограничить самодержавие (во времена древней Руси и особенно в XVIII в.), что невольно создается впечатление: они написаны для читателя, малознакомого или просто незнакомого с русской историей, а это вполне естественно для рукописи, переправляемой за границу.

Сейчас известно, что мысль такая была. Еще 30–40 лет назад советские исследователи пытались отыскать сочинения Лунина где-нибудь в заграничных изданиях начала 40-х годов XIX в., однако безуспешно10.

В самом конце примечаний к «Разбору» — на 73-й странице V-ой «Полярной звезды» — напечатана дата: «10 октября 1857 года», на которую исследователи почему-то не обращали внимания.

Ни Лунина, ни Н. М. Муравьева в 1857 г. давно уж не было в живых, и дата, следовательно, не могла быть поставлена кем-либо из них. Это также и не дата публикации в «Полярной звезде»: в октябре 1857 г. формировалась только IV книга. Остается единственная версия: дата поставлена корреспондентом или переписчиком в конце имевшегося у него списка «Разбора».

Об этой загадочной дате речь еще впереди, а пока оставим на время «Разбор донесения», чтобы вернуться к нему с последних страниц V-ой книги «Полярной звезды».

За «Разбором» следуют главы из «Былого и дум» (155 из 300 страниц альманаха; ПЗ, V, 75–230). На этот раз главы были посвящены различным западноевропейским событиям 1849–1855 гг., личной драме Герцена(«Oceano nox»), а в виде приложения шли «Старые письма» к Герцену Н. Полевого, Белинского, Грановского, Чаадаева, Прудона, Карлейля. Дважды — в примечании к главе из «Oceano nox» (ПЗ, V, 153) и перед публикацией «Старых писем» (ПЗ, V, 195) — Герцен выставляет одну и ту же дату — 1 марта 1859 г. Очевидно, в это время (за два месяца до выхода тома) были сданы в набор готовые главы «Былого и дум».

Вслед за тем в книге снова появляется Лунин. На странице 231 начинается статья под заглавием «„Взгляд на тайное общество в России“ (1816–1826) М. С. Лунина» (в «Полярной звезде» напечатано ошибочно «С. Лунин»). Примечание «От редакции» сообщает: «Статья эта, переведенная нами с французского, получена позже помещенного нами „Разбора донесения“, она, очевидно, опровергает мнение, что „Разбор“ написан Луниным» (ПЗ, V, 231).

Герцену и Огареву показалось, что между «Разбором» и «Взглядом» существуют какие-то противоречия. И тут они окончательно решили, что «Разбор» написал Никита Муравьев.

«Взгляд на тайное общество» — то самое сочинение, за которое Лунина отправили в Акатуй. Автор доказывает закономерность появления и благородство целей тайного общества, которое скрывают от народа:

«Жизнь в изгнании есть непрерывное свидетельство истины и х<декабристов> начал. Сила их речи заставляет и теперь не дозволять ее проявления даже в родственной переписке. У них все отнято: общественное положение, имущество, здоровье, отечество, свобода… Но никто не мог отнять народного к ним сочувствия. Оно обнаруживается в общем и глубоком уважении, которое окружает их скорбные семейства; в религиозной почтительности к женам, разделяющим ссылку с мужьями; в заботливости, с какою собирается все, что писано ссыльными в духе общественного возражения. Можно на время вовлечь в заблуждение русский ум, но русского народного чувства никто не обманет» (ПЗ, V,237).

Так писал Михаил Лунин, пятнадцать лет лишенный общественного положения, имущества, здоровья, отечества и свободы.

Только много лет спустя стали известны подробности трагедии, разыгравшейся вслед за тем.

Несколько экземпляров «Взгляда» уже были переписаны, когда один из них попал в руки Успенского, чиновника особых поручений при иркутском генерал-губернаторе. Успенский донес, и Лунина увезли на вторую каторгу. «В России два проводника: язык — до Киева, а перо — до Шлиссельбурга», — сострил при этом декабрист, если верить легендам.

В последних строках своей последней работы Лунин писал о заботливости, с какою «сбирается все, что писано ссыльными в духе общественного возражения». Эта заботливость спасла несколько экземпляров (сверх тех, что в запечатанных пакетах отправились в Петербург и были подшиты к объемистому делу «государственного преступника Лунина») и в конце концов довела их до лондонской печати.

Судя по «Колоколу», Герцен получил рукопись «Взгляда» до 15 февраля 1859 г.

22 февраля 1859 г. Герцен писал Н. А. Мельгунову: «Лунин — один из тончайших умов и деликатнейших, а потому рекомендую тебе обратить страшное внимание на слог» (XXVI, 239). Понятно, Мельгунов переводил с французского для «Полярной звезды» лунинский «Взгляд на тайное общество».

Перевод, видимо, был готов после 1 марта 1859 г. и набран для V-ой «Полярной звезды» сразу вслед за «Былым и думами».

После этого книга V-ая была почти готова. На заключительных страницах были напечатаны размышления Огарева о современном искусстве — «Памяти художника» (ПЗ, V, 238–251). Герцен, продолжая начатые в IV книге беседы с молодыми людьми, печатает «Разговоры с детьми» (ПЗ, V, 252–260). В конце — стихотворения Огарева: «Рассказ этапного офицера», «Дитятко! Милость господня с тобою!», «К***», «Тайна», «Возвращение», «Бабушка», отрывок из «Матвея Радаева» и «Мне снилося, что я в гробу лежу» (ПЗ, V, 261–298).

После этого книга была совсем готова.

Стихи прошедших лет соединялись в ней с давно замолкнувшим голосом Лунина; западный мир после 1848 г. и думы Герцена переплетались со сложными размышлениями об искусстве и воспитании, с задумчивой грустьюогаревских стихов.

И как в I-ой книге «Полярной звезды», где «в последний час» допечатали известие о доставке запрещенных стихов, так и здесь, перед самым переплетом, добавленная в последний момент страничка примечаний, и среди них следующее:

«Мы снова получили „Разбор следственной комиссии“, и в записке, приложенной к ней, снова говорится, что она писана М. С. Луниным, а примечания — Н. М. Муравьевым <…>. Так как все относящееся к этим великим предтечам русского гражданского развития чрезвычайно важно и принадлежит истории, мы сочли обязанностью сообщить об этом нашим читателям» (ПЗ, V, 299).

Итак, в «Разборе донесения следственной комиссии 1826 года» текст написан Луниным, примечания — Никитой Муравьевым. Это было правильно.

Так считают и современные исследователи. О роли Н. М. Муравьева Лунин на втором суде, конечно, ничего не рассказал. Остается выяснить только:

Кем (когда? как?) доставлены в Лондон «Разбор» и «Взгляд» Лунина.

Что означает «10 октября 1857 г.» после примечаний к «Разбору»?

Размышляя над этими вопросами, я просмотрел более десятка списковлунинских сочинений (не считая тех, которые публиковал С. Я. Штрайх в 1923 г.).

Копии «Разбора» и других сочинений Лунина имеются в бумагах И. И. Пущина, М. А. Фонвизина, М. И. Муравьева-Апостола, С. Г. Волконского и других декабристов. Все списки «Разбора» почти совершенно одинаковы, различия лишь в написании некоторых слов и в малозначительных деталях. Известный интерес представляет библиографическая заметка С. Д. Полторацкого о том, что Лунин собирался напечатать свою рукопись в Париже, но все было раскрыто и автора сослали. При этом Полторацкий отмечает, что «слышал это от Аркадия Осиповича <Россета> 28 июля 1853»11. В писарской копии «Разбора», находящейся в бумагах Полторацкого, в конце написано: «Конец. И всему конец на земле»12.

Сравнив все доступные мне списки «Разбора» с текстом его, опубликованном в «Полярной звезде», я пришел вот к чему:

I. «Разбор» Лунина доставил в Лондон П. И. Бартенев.

В большом архиве П. И. Бартенева (ЦГАЛИ) имеется два списка «Разбора»: один — писарский13, другой — рукою самого П. И. Бартенева14.

Последний помещается в толстой (224 листа) тетради, сшитой из листков разного формата, в которую Бартенев вносил копии различных исторических материалов (из рукописи князя М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России», «Автобиография и челобитная протопопа Аввакума» и некоторые другие).

Текст лунинского «Разбора» почти абсолютно идентичен тексту «Полярной звезды». Можно назвать только четыре сколько-нибудь значительных отличия:

1. В «Полярной звезде», в самом начале «Разбора», имеются такие строки: «Тайная следственная комиссия <…> обнародовала сведения, собранные ею об тайном союзе и славянском обществе. Доклад сей достиг своей цели…» (ПЗ, V, 53). У Бартенева последняя фраза читается так: «Доклад ея достиг своей цели» (курсив мой. — Н.Э.).

2. В 15-м примечании Никиты Муравьева (в «Полярной звезде» ошибочно — № 14) приводятся французские стихи, которые незадолго до смерти написал Сергей Муравьев-Апостол. Затем в альманахе печатается их дословный перевод, сделанный, видимо, Герценом и Огаревым: «Задумчив, одиноко пройду я по земле, никто меня не оценит, только на конце моего поприща — увидят, внезапно вразумленные, сколько они во мне потеряли». Во всех других известных мне списках стихи переведены так:
Задумчив, одинокий,
Я по земле пройду, незнаемый никем;
Лишь пред концом моим, Внезапно озаренный,
Познает мир, кого лишился он…

Все эти списки, стало быть, появились независимо от публикации «Полярной звезды», иначе стихи переводились бы так, как в альманахе15.

3. Ни в бартеневском, ни в каком-либо другом списке конечной даты — «10 октября 1857года» — нет.

4. В собственноручном списке Бартенева имя Никиты Муравьева (как, впрочем, и Лунина) в заглавии не упоминается, однако сразу же после «Разбора» Бартенев помещает в тетради некоторые биографические сведения о Никите Муравьеве, что вряд ли является случайностью. Зато в другой, писарской рукописи Бартенева заглавие абсолютно такое же, как в «Полярной звезде».

«РАЗБОР ДОНЕСЕНИЯ

тайной следственной комиссии в 1826 году

НИКИТЫ МУРАВЬЕВА».

Естественное предположение, что текст писарской рукописи уже заимствован из «Полярной звезды», надо отвергнуть, потому что там присутствуют все три упомянутых выше отличия (сравнительно с V книгой альманаха).

Куда более вероятно, что писарский «Разбор» — это копия, снятая с собственноручного списка Бартенева, но в заглавие введено имя Никиты Муравьева.

При. этом есть серьезные основания предполагать, что текст, записанный им в тетрадь, Бартенев добыл все у того же вездесущего Сергея Дмитриевича Полторацкого.

Непосредственно перед «Разбором» в тетради Бартенева помещены неопубликованные отрывки из записок известного деятеля XVIII в. Андрея Болотова с примечанием: «Списано в 1855 г. с рукописи из библиотеки С. Д. Полторацкого»16. После «Разбора» в тетради Бартенева помещена копия (черновик) «Рассуждений Андрея Кайсарова об освобождении крестьян в России и его обращения к Александру 1».

При этом Бартенев отмечает: «Перевод этот мною сделан в С.-Петербурге в 1852 году для С. Д. Полторацкого»17.

Выводы:

1. В тетради между двумя текстами, связанными с именем Полторацкого, помещается лунинский «Разбор».

2. Полторацкий признавался, что имел текст «Разбора» уже в 1853 г. (см. выше). С начала 50-х годов Петр Иванович Бартенев, собирая всевозможные материалы о Пушкине, посещал его друзей и родственников. Без Сергея Дмитриевича Полторацкого такой собиратель, разумеется, не мог обойтись. Бартенев знакомится с ним, кое-что записывает для себя, выполняет и некоторые поручения («перевод Кайсарова»). Вполне возможно, что среди многого другого Бартенев списал у Полторацкого также и крамольный «Разбор».

3. Бартенев опрашивал друзей Пушкина в начале 50-х годов. В его тетради заметки о сношениях с Полторацким датированы 1852 и 1855 гг. Копия «Разбора», очевидно, была снята тогда же, т. е. еще за несколько лет до ее появления в «Полярной звезде».

4. Бартенев посещал Лондон (см. предыдущую главу) в августе и ноябре 1858 г. и примерно в это время, судя по положению «Разбора» среди других материалов книги V-ой, этот документ и должен был попасть к Герцену.

Если Бартенев вез одни запретные материалы, отчего бы ему не привезти и другие?

И рукописные копии сочинений Лунина, и сопоставление дат, и круг знакомств — все «уличает» П. И. Бартенева.

II. «Разбор» Лунина передан в Лондон при участии Е. И. Якушкина и М. И. Муравьева-Апостола.

В громадном архиве Якушкиных (ЦГАОР) есть несколько списков сочинений Лунина, принадлежавших разным декабристам и попавших от них к неутомимому собирателю Евгению ИвановичуЯкушкину.

Если бы Пущин, Волконский, Муравьев-Апостол или другие декабристы, обладавшие копиями «Разбора», захотели передать этот важнейший документ Герцену, они едва ли сделали это иначе, чем прибегнув к помощи Евгения Ивановича Якушкина.

Возможно, так и произошло, чему сейчас будут приведены доказательства:

Существует экземпляр «Разбора», переписанный рукою самого Е. И. Якушкина18. Как и бартеневские списки, он не имеет даты, французские стихи Муравьева-Апостола переведены, как в письме Лунина (т. е. список от «Полярной звезды» независим). Но одного различия между «Полярной звездой» и многими другими списками здесь нет. Как отмечалось выше, в начале «Разбора» во всех списках было: «Доклад сей достиг цели», но у Е. И. Якушкина, как и в печатном тексте: «Доклад ея <комиссии>достиг цели»19.

Конечно, одного этого факта для выводов мало, но есть и другие.

Среди бумаг Е. И. Якушкина сохранились его замечания на записки Александра Муравьева, брата Никиты.

Между прочим, там имеются следующие строки: «Программа общества взята из записки Н. <очевидно, Никиты> Муравьева „De la societe occulte“; в записке этой, которую я видел в подлиннике и которая состоит из 20 или 30 строк, Н. старается показать, что все порядочное, соделанное императором Николаем, взято из программы общества»20.

В замечаниях Якушкина что-то перепутано: мысль, о которой там говорится, действительно содержалась в «Разборе» Лунина и Н. Муравьева, а не в лунинском «Взгляде на тайное общество» («De la societe occulte»). Создается впечатление, что Е. И. Якушкин видел в подлиннике (или в копии, сделанной рукою Никиты Муравьева) именно «Разбор», который состоял из 20 или 30 рукописных страниц (а не «строк», что является очевидной опиской Е. И. Якушкина). Так или иначе, но заметка эта свидетельствует, что Е. И. Якушкину друзья-декабристы показывали подлинные рукописи Н. Муравьева и Лунина и, возможно, просили содействовать их распространению.

«Наступательные работы» Лунина скопировал для себя и Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Сделал это он, уже вернувшись из ссылки.

Прямо около заглавия копии (которое в списке Муравьева-Апостола выглядит так: «Разбор донесения тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году») Муравьев-Апостол сделал такую запись: «13 июля 1857 года!»21. Восклицательный знак был вызван воспоминаниями: 13 июля — день казни брата Сергея и четырех товарищей.

Копия Муравьева-Апостола почти не отличается от других, но в одной из первых строк мы находим: «доклад ея…» (как в «Полярной звезде» и у Якушкина).

На последней странице Матвей Муравьев-Апостол написал: «Конец. Июня 19-годня»22.

Это единственный случай, когда рукописный «Разбор» сопровождается точными датами. Матвей Муравьев-Апостол в отличие от других известных нам обладателей лунинских текстов отмечал в рукописи основные вехи своей работы (в ту же тетрадь М. И. Муравьев-Апостол внес копии писем М. С. Лунина к сестре и статью Лунина «Взгляд на события в Польше», сопроводив ее датой «8 июля 1857 г.»).

А ведь в конце печатного текста «Полярной звезды» тоже стоит подобная дата, причем поставленная всего через несколько месяцев: 10 октября 1857 г.

Может быть, вернувшись из ссылки и получив текст «Разбора», старый декабрист пришел к выводу, что копию нужно отправить туда же, где только что была напечатана «Семеновская история»?

А затем Евгений ИвановичЯкушкин или кто-нибудь другой из московского кружка нашел способ переправить лунинские бумаги в Лондон.

Наконец, еще одно соображение в защиту этой версии: Герцен перепечатал «Разбор донесения следственной комиссии» (сняв имя Н. Муравьева в начале и дату «10 октября 1857 г.» в конце текста) в «Записках декабристов», изданных Вольной типографией в 1863 г.23. Но поскольку все остальные декабристские материалы, напечатанные Герценом в этих «Записках», исходили (как будет доказано далее) именно от Евгения. Ивановича Якушкина, то можно предположить, что от него же поступили и лунинские бумаги. Итак, Е. Якушкин, М. И. Муравьев-Апостол и круг их друзей — вот кому V-ая «Полярная звезда» обязана помещением сочинений М. С. Лунина.занными с именем Полторацкого, помещается лунинский «Разбор».

2. Полторацкий признавался, что имел текст «Разбора» уже в 1853 г. (см. выше). С начала 50-х годов Петр Иванович Бартенев, собирая всевозможные материалы о Пушкине, посещал его друзей и родственников. Без Сергея Дмитриевича Полторацкого такой собиратель, разумеется, не мог обойтись. Бартенев знакомится с ним, кое-что записывает для себя, выполняет и некоторые поручения («перевод Кайсарова»). Вполне возможно, что среди многого другого Бартенев списал у Полторацкого также и крамольный «Разбор».

3. Бартенев опрашивал друзей Пушкина в начале 50-х годов. В его тетради заметки о сношениях с Полторацким датированы 1852 и 1855 гг. Копия «Разбора», очевидно, была снята тогда же, т. е. еще за несколько лет до ее появления в «Полярной звезде».

4. Бартенев посещал Лондон (см. предыдущую главу) в августе и ноябре 1858 г. и примерно в это время, судя по положению «Разбора» среди других материалов книги V-ой, этот документ и должен был попасть к Герцену.

Если Бартенев вез одни запретные материалы, отчего бы ему не привезти и другие?

И рукописные копии сочинений Лунина, и сопоставление дат, и круг знакомств — все «уличает» П. И. Бартенева.

II. «Разбор» Лунина передан в Лондон при участии Е. И. Якушкина и М. И. Муравьева-Апостола.

В громадном архиве Якушкиных (ЦГАОР) есть несколько списков сочинений Лунина, принадлежавших разным декабристам и попавших от них к неутомимому собирателю Евгению ИвановичуЯкушкину.

Если бы Пущин, Волконский, Муравьев-Апостол или другие декабристы, обладавшие копиями «Разбора», захотели передать этот важнейший документ Герцену, они едва ли сделали это иначе, чем прибегнув к помощи Евгения Ивановича Якушкина.

Возможно, так и произошло, чему сейчас будут приведены доказательства:

Существует экземпляр «Разбора», переписанный рукою самого Е. И. Якушкина18. Как и бартеневские списки, он не имеет даты, французские стихи Муравьева-Апостола переведены, как в письме Лунина (т. е. список от «Полярной звезды» независим). Но одного различия между «Полярной звездой» и многими другими списками здесь нет. Как отмечалось выше, в начале «Разбора» во всех списках было: «Доклад сей достиг цели», но у Е. И. Якушкина, как и в печатном тексте: «Доклад ея

0

26

* * *

Сравнив два только что приведенных «вполне убедительных» доказательства, читатель может заметить, что автор неосторожно бросает тень на свои изыскания, демонстрируя, как при определенном подборе фактов можно доказать все, что угодно. Отчетливо сознавая эту опасность, я, по правде говоря, не вижу ничего особенного в той ситуации, которая только что обнаружена. Есть доводы и в пользу Бартенева, и в пользу Муравьева-Апостола сЯкушкиным.

Пока что нет оснований отбросить одни и полностью принять другие. Поэтому объективность требует рассказать все как есть. Может быть, первая версия и не противоречит второй.

Вряд ли Бартенев исполнял поручения Е. И. Якушкина и его круга: отношения с ними были у него довольно прохладными, да и текст «Разбора» он получил, как видно, не от декабристов, а от Полторацкого; однако не следует забывать, что Герцену были доставлены два списка лунинского труда (второй — перед самым выходом V-ой «Полярной звезды»).

Может быть, сочинения Лунина вообще попали в Лондон как-то иначе, чем мы предполагаем: ведь списков «Разбора» ходило немало и возможности для пересылки, значит, тоже имелись в избытке.

Все может быть. Тайны русского подполья 50–60-х годов еще настолько не раскрыты, что полезны и гипотезы, просто заставляющие обратить внимание на новые факты.

Мне кажется, что существует удивительное соответствие между жизнью, характером человека, вокруг которого ведет поиски историк, и самим характером этих поисков.

Судьбы одних прослеживаются довольно просто: они полностью отложились в официальных бумагах, описях, реестрах.

Необыкновенная, полулегендарная жизнь Лунина не поддается обыкновенным розыскам и не случайно много лет спустя вызывает новые легенды, причудливые противоречия и загадки.

0

27

Глава VI. ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ

   
Народ мыслит, несмотря на свое глубокое молчание.
Доказательством, что он мыслит, служат миллионы, тратимые с целью подстеречь мнения, которые мешают ему выразить.
М. С. Лунин «Полярная звезда». Книга VI

Тайная российская история. Борьба за рассекречивание. Роль «былого» в 1859–1861 гг. Расширение историко-литературных изданий Вольной русской типографии. Зачем это делалось в самое горячее время? Споры о наследстве 20–50-х годов. VI «Полярная звезда» и статья Герцена «Лишние люди и желчевики»

Было две российские истории: явная и тайная. Первая — в газетах, книгах, манифестах, реляциях. Вторая — в анекдотах, эпиграммах, сплетнях и, наконец, в рукописях, расходящихся среди друзей и гибнущих при одном появлении жандарма.

Если мы сопоставим ту историю (от Петра I до Александра II), которая была на самом деле, с той, о которой разрешалось знать, говорить и писать, то не досчитаемся доброй половины событий: смерть царевича Алексея Петровича, например, была, расправы же над ним и пыток полтора столетия «не было».

Также не было ни «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, ни мемуаров преследовавшей Радищева императрицы. (Любопытно, что оба сочинения изданы Вольной типографией почти одновременно.)

Один из современников Екатерины и Радищева свидетельствовал, что почти что не было тогдашнего руководителя секретного политического сыска:

«Шешковского боялись до того, что произносить его имя считалось уже довольно смелым делом <…>. Шешковскому приписывают неизвестность кончины гр. Павла Сергеевича Потемкина, человека, известного своим прямодушием»1.

Явная история 11 марта 1801 г. заключалась в «апоплексическом ударе, прискорбно постигшем государя Павла Петровича».

14 декабря 1825 г. «жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков <…>. Но провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов возмутило спокойствие в некоторых частях города. Две возмутившиеся роты Московского полка построились в батальон-каре перед Сенатом, ими начальствовали семь или восемь обер-офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках. Его Величество решился, вопреки желанию сердца своего, употребить силу…»2

И все-таки тысячи людей знали во всех подробностях нигде не напечатанную тайную историю о том, что действительно происходило на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., а также кого и как колотили и душили в Михайловском замке ночью 11 марта 1801 г. (ходила поговорка: «Павле, Павле, кто тебя давле? — Добрый барин фон-дер Пален»).

Каждое десятилетие накапливало новые главы российской тайной истории.

Слухи, легенды были естественной и обычной формой распространения этих глав.

В статье «Москва и Петербург» (№ 2 «Колокола») Герцен писал:

«В свое время приедет курьер, привезет грамотку, и Москва верит печатному, кто царь и кто не царь <…>,верит, что сам бог сходил на землю, чтобы посадить Анну Иоанновну, а потом Анну Леопольдовну, а потом Иоанна Антоновича, а потом Елисавету Петровну, а потом Петра Федоровича, а потом Екатерину Алексеевну на место Петра Федоровича. Петербург очень хорошо знает, что бог не пойдет мешаться в эти темные дела; он видел оргии Летнего сада, герцогиню Бирон, валяющуюся в снегу, и Анну Леопольдовну, спящую с любовником на балконе Зимнего дворца, а потом сосланную; он видел похороны Петра III и похороны Павла I. Он много видел и много знает» (II, 40).

Действительно, не было ни одной смены самодержцев, в которой не усматривали бы чего-то таинственного, зловещего, недосказанного. Убийство Павла I было по крайней мере чем-то «определенным», происхождение же этого императора было настолько туманным, что под сомнение бралось не только отцовство Петра III, но и материнство Екатерины II3. Смерть Екатерины II сопровождалась легендой об оставленном ею завещании, передававшем престол внуку Александру, минуя сына и наследника Павла. Александр будто бы обнаружил завещание, разбирая по примеру отца бумаги Екатерины II, и сжег этот документ, взяв клятву молчания с присутствовавших при этом Растопчина и Куракина.

Смерть Александра I в Таганроге породила легенды о том, что царь «ушел в отставку», скрылся, сделался «старцем Федором Кузьмичем».

14 декабря 1825 г. началось тридцатилетнее «секретное царствование» Николая I. Этот монарх делал все возможное, чтобы запретить многие события, уже случившиеся.

Декабристов после ссылки и казни также «не было», как не было государственного бюджета и 129 мятежников — военных поселян, «умерших после телесного наказания и во время такового», как не было последней дуэли Пушкина4 и не существовало ни поэта Полежаева, ни литератора Герцена.

Николай воспрепятствовал императрице Александре Федоровне вести мемуары (Александр I также уничтожил некогда мемуары своей жены императрицы Елизаветы Алексеевны), не позволял даже наследнику читать неприличные мемуары прабабушки, Екатерины II, и, увидев их в списке бумаг погибшего Пушкина, начертал на полях: «Ко мне».

Секретное царствование было естественно завершено секретной смертью императора, которая, возможно, была самоубийством (и о которой Москва узнала позже Парижа и Лондона)5.

При Александре II, когда литература и общество почувствовали, что власть со «слабинкой», началась длительная, упорная война за рассекречивание прошлого. Подвижную, зыбкую грань между «нельзя» и «можно» колебали десятки оппозиционно настроенных историков и литераторов, а пытались удержать десятки цензоров. В этот период правительство все больше понимает, что кроме сдерживания надо выработать и по мере возможности опубликовать свою версию ряда событий российской истории, о которых прежде просто умалчивалось.

Разумеется, главным стимулом тут было желание противопоставить что-либо «Полярной звезде», снявшей вето с истории 14 декабря.

Так появилось в 1857 г. массовое издание книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I». Корф искренне полагал, что делает благое, прогрессивное дело, ибо прежде о декабристах вообще нельзя было писать, теперь же появлялась целая книга про 14 декабря. Как известно, Корф поднес свой труд лицейскому другу И. И. Пущину и ждал одобрения. Это убеждение Корфа усиливалось благодаря некоторым атакам справа, которым он подвергался от закоренелых николаевских консерваторов; те увидели сокрушение основ в самом факте выхода книги о декабристах, которых там, хоть и всячески ругают, но все же упоминают.

15 октября 1857 г. Корф удовлетворенно зафиксировал в своей записной книжке, что его труд все кинулись читать, но «между тем ополчились люди <…>, ненавидящие всякую гласность, предпочитающие всегдашний мрак и некогда точно так же вооружившиеся против истории Карамзина. Хваля редакцию, порицали обнародование». Когда же до сановного историка донеслась иная критика, он был искренне изумлен: «Не могу не заметить с улыбкой, что, тогда как видели в моем сочинении какую-то опасную пропаганду, были другие, которые претендовали, напротив, на то, что нашли в нем менее ожиданного.
Один желал арбуза,
Другой соленых огурцов»6.

Как известно, старики декабристы нашли книгу Корфа клеветнической. Как известно, Герцен и Огарев в блестящей форме доказали это на страницах Вольных изданий7… Книга Корфа была, пожалуй, в то время самой крупной попыткой официального рассекречивания тайной русской истории. Неудачу этой попытки, страх перед своим настоящим и прошлым власть признала в своеобразном постановлении (8 марта 1860 г.), с уголовно-процессуальной точностью определявшем, чего в российской истории вспоминать не разрешается:

«…а как в цензурном уставе нет особенной статьи, которая бы положительно воспрещала распространение известий неосновательных и по существу своему неприличных к разглашению о жизни и правительственных действиях августейших особ царствующего дома, уже скончавшихся и принадлежавших истории, то, с одной стороны, чтобы подобные известия не приносили вреда, а с другой — дабы не стеснять отечественную историю в ее развитии, — периодом, до которого не должны доходить подобные известия, принять конец царствования Петра Великого. После сего времени воспрещать оглашение сведений, могущих быть поводом к распространению неблагоприятных мнений о скончавшихся лицах царствующего дома»8.

Кроме Вольной русской типографии, все прочие не имели почти никакой возможности вторгаться в три главных раздела российской тайной истории XVIII–XIX вв.

Первым разделом были народные движения и революции (и, соответственно, расправа и контрреволюция).

Второй раздел — запрещенная литература: проза, поэзия, публицистика. Третий — дворцовые и династические тайны.

0

28

* * *

Превращение тайного в явное вообще было главным делом Вольной печати с самого ее зарождения. «Колокол» и «Голоса из России» рассекречивали преимущественно настоящее время. «Полярная звезда» и некоторые другие издания много занимались былым.

Былое, заимствованное из официальной печати и процеженное сквозь цензуру, — скудный, порою безнадежный источник. Если связь былого и дум очевидна, то одно признание этого факта требует получения для настоящих раздумий натурального былого. Пусть сначала будут все факты, только тогда можно поспорить о выводах.

В прошлых главах говорилось о рассекречивании былого в первые годы общественного подъема, когда нарастала и приближалась первая революционная ситуация в стране. Главным орудием срывания печатей и замков с исторических фактов, событий и людей была «Полярная звезда». Но уже с весны 1858 г. ее страниц стало не хватать. Поэтому одновременно с IV-ой и V-ой «Полярной звездой» Вольная типография печатает отдельными изданиями секретные книги XVIII в.:

«Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева,

«О повреждении нравов в России» М. М. Щербатова,

«Записки» И. В. Лопухина,

Мемуары Екатерины II.

Кроме того, в 1858 г. выходит в свет книга Огарева и Герцена «14 декабря 1825 и император Николай»; первые четыре книги «Полярной звезды» вышли в 1858 г. вторым изданием.

В Зимнем дворце боялись прошлого едва ли не больше будущего.

Ни одна публикация известий о крестьянских восстаниях или взяточничестве чиновников не вызвала такого испуга, как воспоминания Екатерины II. Министерство иностранных дел, как известно, дало распоряжение своим агентам скупать экземпляры мемуаров по всей Европе (Герцен, естественно, мог увеличить тиражи!). Ж. Мишле, получив печатный экземпляр мемуаров, писал Герцену (25 ноября 1858 г.): «Я не читал ничего более интересного, чем ваши „Мемуары Екатерины“ <…>. Это с Вашей стороны настоящая заслуга и большое мужество. Династии помнят такие вещи больше, чем о какой-либо политической оппозиции» (XIII, 592).

Не уяснив, насколько власть боялась своего былого, особенно того былого, что непосредственно касалось коронованных особ, нам не понять, как актуальны были в середине XIX столетия 1762, 1801 и 1825 годы.

Если 1858 год дал такое изобилие важных материалов о российских тайнах, то 1859, 1860, 1861-й ими буквально переполнены. Легко заметить такую зависимость: общественный подъем нарастает, революционная ситуация в самом разгаре — соответственно, Вольная типография получает все больше секретных глав российской истории и, печатая их, «раскрепощает» времена отцов и дедов с неменьшей силой, чем свое собственное время.

Однако не забудем, что это раскрепощение, как правило, проходило в те годы две стадии, Первая стадия — внутри России. Вторая стадия — в Вольной типографии Герцена и Огарева.

Сначала прогрессивные историки и литераторы пытались пробить цензуру у себя дома. Многое им удавалось: П. В. Анненков в 1857 г. выпустил 7-й, дополнительный том нового издания Пушкина, куда ввел много биографических материалов и отрывков, которые еще в 1854 и 1855 гг. (в 1–6-м томах) не были пропущены. На страницы «Современника», «Русского слова», «Отечественных записок», «Атенея» и других толстых журналов просачивается кое-что из той русской истории XVI II–XIX вв., которой не было.

С 1858 г. в Москве дважды в месяц стали выходить «Библиографические записки», которые издавал уже знакомый нам член московского кружка собиратель народных сказок А. Н. Афанасьев. Даже в программе этого журнала, представленной в Главный комитет цензуры, о намерениях издателей говорилось достаточно ясно:

«Мы разумеем ту библиографию, которая знакомит с живым содержанием редких, малодоступных и тем не менее любопытных изданий, которая выписывает драгоценные указания, затерявшиеся в неизданных рукописях или в грудах книжного хлама, и сообщает их во всеобщее сведение <…>. История русской литературы особенно нуждается в подобном журнале, откуда могла бы она заимствовать указания о судьбе различных литературных произведений и библиографические заметки об их авторах»9.

С первых номеров А. Н. Афанасьев вместе с целым кругом историков и литераторов пытается опубликовать на страницах «Библиографических записок» максимум новых материалов о XVIII в., декабристах, Пушкине. 0б этом журнале и его авторах мы еще поговорим особо, здесь же отметим, что, несмотря на успехи новых публикаций, «цензурный терроризм» порою обессиливал историков, вызывал гнев и отчаяние. Множество материала, свежего и чрезвычайно интересного, нельзя было даже и показывать цензорам. И тут-то выручали Герцен и Огарев. То, что невозможно было напечатать в самой стране, шло в Лондон. «Полярная звезда» и другие издания продолжали быть убежищем рукописей, по выражению Герцена, «тонущих в императорской цензуре». Часто, как увидим, историк или литератор, отраженный бдительной властью, сам передавал свой материал Герцену. При этом происходил и обратный процесс: после того как мемуары, стихотворения или другой материал публиковались в Лондоне, российская цензура, случалось, смягчалась и через годик-другой пропускала прежде запрещенное (причем не всегда в урезанном виде) по принципу: «чего уж там, все равно все читают в лондонских изданиях. Запретный плод сладок и т. п…»

Конечно, отмеченный процесс был не слишком бурным. Многое пропускали только через 10–20 лет, а на некоторых сочинениях цензурное табу лежало до 1905 и 1917 гг. Однако нельзя все же забывать о своеобразной форме влияния Вольной печати на облегчение цензурного деспотизма, о всем многообразии той борьбы вокруг былого, которая сопровождала революционную ситуацию 1859–1861 гг.

Если проследить за различными изданиями Вольной типографии в течение двух с половиной лет после выхода V книги «Полярной звезды» (т. е. с мая 1859 г. до осени 1861 г.), то можно сделать следующие выводы:

1. «Колокол», несомненно, — главное издание Герцена и Огарева. Выходит он регулярно, как правило, два номера в месяц, порою и чаще. «Объявление» о V-ой «Полярной звезде» печатал 1 мая 1859 г. 41-й номер газеты, о выходе же VI-ой книги, 15 марта 1861 г., извещал уже 93-й номер (в конце 1861 г. Вольная типография печатала 118-й номер).

2. «Голоса из России» с I860 г. прекращаются. Время перед крестьянской реформой слишком горячее, и читатели требуют все более активных, боевых изданий. Корреспонденции, предназначавшиеся для «Голосов», с конца 1859 г. поступают в новое Вольное издание — приложение к «Колоколу» с громким и наступательным названием — «Под суд!» (1859–1862).

3. Историко-литературных материалов, отвечающих широкой формуле «былое и думы», Вольная типография выпускает в 1859–1861 гг. значительно больше, чем прежде) однако весьма неравномерно:
Названия Число произведений Дата выхода
1. «Записки Екатерины II» 1 1859 г.
2. «Истор. сборник Вольной русской типографии», вып. I 15 январь I860 г.
3. «Думы и стихотворения» Рылеева 20 сентябрь 1860 г.
4. «Истор. сборник Вольной русской типографии», вып. 2 18 январь 1861 г.
5. «Полярная звезда». Книга VI 26 ок. 15 марта 1861 г.
6. «Русская потаенная литература XIX века» 183 сентябрь 1861 г.
7. «Полярная звезда». Книга VII, выпуск I. 6 ок. 1 сентября 1861 г.

Легко заметить, что в 1859–1860 гг. историко-литературных изданий сравнительно немного, даже меньше, чем за 1858 — начало 1859 г. Разрыв между очередными книгами «Полярной звезды» впервые составил не один, а два года. Но в 1861 г. картина резко меняется. Издание следует за изданием. VI-ая «Полярная звезда» — самая большая из всех по объему и самая боевая по содержанию. Из 269 произведений, напечатанных (или перепечатанных) на тему «былое и думы» за два с половиной года, 233 появляются за несколько месяцев 1861 г., причем Герцен и Огарев, как будет показано в следующих главах, в 1861–1862 гг. расширяют издания.

В чем дело? Откуда этот скачок в 1861 г.? Два обстоятельства как будто легко могут объяснить это явление.

Во-первых, историко-литературные материалы поступали в Лондон неравномерно. В 1859–1860 гг. их, должно быть, не хватало.

Во-вторых, в разгар революционной ситуации, на подступах к крестьянской реформе и в ожидании возможного восстания не до былого. Последние новости не оставляют времени для неторопливых дум. Дело идет к решительной схватке. Значение «Колокола» и «Под суд!» увеличивается, а «Полярной звезды», «Исторических сборников» и других подобных изданий уменьшается.

В каждом из этих объяснений есть, конечно, доля истины. Материалы действительно порою не шли, затем прибывала целая кипа. Вихрь событий 1859–1861 гг. действительно требовал быстрой, порою почти молниеносной реакции со стороны Вольной печати, и в этих случаях Герцену и Огареву приходилось полагаться на газету, а не на альманах.

Но все же двух отмеченных обстоятельств явно не достаточно: мемуаров, стихов, исторических документов, даже неравномерно поступавших, было в 1859–1860 гг. довольно много (ниже это будет показано неоднократно).

Если в 1855–1858 гг. — при бедности, а порою даже и полном отсутствии корреспонденций — «Полярная звезда» раз в год обязательно появлялась, то что же говорить о последующем двухлетии, когда поток посетителей и писем не прекращался. Если 1859–1860 годы — это горячее время, в которое «не до альманахов», то что же говорить о 1861 годе, вместившем в себя реформу 19 февраля и восстания в Бездне и Кандеевке, осенние студенческие волнения и прокламации, большие надежды и усилия революционеров, максимальный ужас правящих (экипаж у запасного выхода Зимнего дворца для бегства царской фамилии на случай революции, попытки некоторых крупных сановников заигрывать с Герценом на случай перемены власти10 и т. п.)?

Казалось бы, в этом котле и подавно не до истории. Но как раз в самые горячие месяцы 1861 г. (а также в 1862 г.) Вольная типография печатает максимум историко-литературного материала и обещает печатать еще больше.

Поэтому, относясь с вниманием к двум только что отмеченным обстоятельствам, попробуем увеличить их число, чтобы лучше понять замыслы Герцена и Огарева.

Прежде всего следует внимательно рассмотреть содержание VI-ой книги «Полярной звезды».

VI-ая книга была исключительно богата. Л. Н. Толстой, прочитав ее, писал Герцену: «Превосходная вся эта книга, это не одно мое мнение, но всех, кого я только видел»11.

Основные герои VI «Полярной звезды» — люди 20-х — начала 50-х годов XIX в.

Если в III-ей и V-ой «Полярной звезде» декабристская тема только начиналась («Семеновская история», Лунин, Никита Муравьев), то в VI-ой книге представлены Н. Бестужев, Рылеев, Лунин, Пущин, Якушкин, Одоевский, Цебриков («Воспоминания о Рылееве» Н. А. Бестужева, «Анна Федоровна Рылеева» и «Воспоминания о Кронверкской куртине» Н. Р. Цебрикова, письма К. Ф. Рылеева к А. С. Пушкину, письма М. С. Лунина к сестре, стихотворение А. И. Одоевского «Славянские девы»). О встречах с декабристами вспоминает в отрывке из своей «Исповеди» Н. П. Огарев. («Кавказские воды». ПЗ, VI, 338–358). В VI-ой книге много Пушкина (письма, воспоминания, неопубликованные отрывки). В ней представлены также П. Я. Чаадаев и В. С. Печерин — люди, в николаевское время искавшие выход во внутренних религиозно-нравственных размышлениях («Философическое письмо» П. Я. Чаадаева, ПЗ, VI, 141–162; Стихотворения В. С. Печерина. ПЗ, VI, 172–192).

Попытаемся определить, чего хотели Герцен и Огарев, так щедро предлагая читателю 1861 г. материалы о людях и мнениях 10–40-летней давности?

Понятно, что они желали живой преемственности поколений в освободительном движении. В начале 60-х годов они призывают не забывать о наследстве отцов и разобраться, в чем же это наследство заключается?

Такая острая постановка вопроса о наследстве, о «детях» и «отцах» в конце 1860 — начале 1861 г. была, коцй. чно, не случайна.

VI-ая книга формировалась с осени 1860 г. (первое упоминание о ней встречается в письме Герцена к И. С. Тургеневу от 9 ноября 1860 г., где сообщается о работе над главой «Роберт Оуэн» из «Былого и дум». См. XXVII, 108).

Как раз в это время в 83-м номере «Колокола» от 15 октября 1860 г. была напечатана статья Герцена «Лишние люди и желчевики» (XIV, 317–327). Герцен полемизировал в этой статье с точкой зрения Н. А. Добролюбова, выраженной им в статье «Благонамеренность и деятельность» (в VII-ой книге «Современника» за 1860 г.), а также с определенным кругом революционных демократов, разделявших эту точку зрения. Дискуссию с наиболее решительными и далеко идущими представителями революционной демократии, т. е. с кругом «Современника», Чернышевским и Добролюбовым, Герцен начал еще в статье «Very dangerous!!!» (июнь 1859 г. См. XIV, 116–121) и своем ответе на «Письмо из провинции» (март 1860 г. См. XIV, 238–244).

Не останавливаясь сейчас на всех обстоятельствах этой полемики, не раз освещавшихся в литературе12, отметим только, что эти споры между своими, внутри демократического лагеря, были исключительно сложным явлением, анализ которого не терпит предвзятости или односторонности.

Возможен ли относительно мирный переворот, или Русь обязательно звать к топору?

Можно ли вырвать крупные уступки у правительства Александра II или предварительно нужно уничтожить это правительство?

Положительна или совершенно бесполезна деятельность либеральных литераторов, не идущих дальше частных обличений и не поднимающихся до разоблачения всей системы в целом?

Должна ли революционная партия написать на своем знамени далеко идущую программу, или следует на каждом этапе выдвигать ближайшие, непосредственные требования?

По этим и многим другим вопросам Герцен и Чернышевский дискутировали во время встречи в Лондоне в июне 1859 г. Это обсуждалось в «Колоколе» открыто, в «Современнике» — языком Эзопа.

Неоднократно советские исследователи отмечали, что Чернышевский и Добролюбов ставили все эти вопросы более резко, непримиримо, в духе бескомпромиссной классовой борьбы. С приближением событий размежевание в лагере оппозиции усиливалось. Сотрудничавшие в «Современнике» Тургенев, Анненков, Кавелин с марта 1860 г. порывают с журналом, не вынося его крайнего демократизма. Статья Добролюбова «Благонамеренность и деятельность», написанная вскоре после этого разрыва, как бы подчеркивала, насколько революционность «детей» разночинной демократии непримирима к либерализму «отцов».

Анализируя повести писателя-петрашевца А. Н. Плещеева, Добролюбов видел их достоинства в духе «сострадательной насмешки над платоническим благородством людей, которых так вознесли иные авторы». Критик и не скрывал, что он подразумевает, в частности, Тургенева и его героев — Рудина, Лаврецкого, «Гамлета Щигровского уезда»:

«Хоть бы веслами работать умели — на Неву или на Волгу перевозчиками бы нанялись или, если бы расторопность была, поступили бы в дворники, а то мостовую мостить, с шарманкой ходить, раёк показывать пошли бы, когда уж больно тошно приходится им в своей-то среде… Так ведь ничего не умеют, никуда сунуть носа не могут. А тоже на борьбу лезут, за счастье человечества вступаются, хотят быть общественными деятелями <…>.Мечтают-то они очень хорошо, благородно и смело, но всякий из нас может сказать им: „Какое дело нам, мечтал ты или нет?“ — и тем покончить разговор с ними».

Добролюбов не склонен прощать «благородным юношам» их недостатки даже за то, что они все же, хоть в мечтах, выделяются из окружающей среды, где «все вокруг искажено, развращено, предано лжи или совершенно безразлично ко всему». Он иронизирует над тем, что «благонамеренные юноши восстают ужаснейшим манером, например, на взяточников, на дурных помещиков, на светских фатов и т. п. Все это прекрасно и благородно, но, во-первых, бесплодно, а во-вторых, даже и не вполне справедливо <…>. Сделайте так, чтобы чиновнику было равно выгодно, решать ли дела честно или нечестно, — неужели вы думаете, что он все-таки стал бы кривить душой по какому-то темному дьявольскому влечению натуры? Дайте делам такое устройство, чтобы „расправы“ с крестьянами не могли приводить помещика ни к чему, кроме строгого суда и наказания, — вы увидите, что „расправы“ прекратятся».

Добролюбов ясно понимал, что его атаки против благородных «лишних людей» могут задеть Герцена, иначе смотревшего на все это.

Надо думать, следующие строки из статьи адресованы как раз руководителям Вольной печати:

«Нам пришло в голову: что, если бы Костина <героя одного из рассказов Плещеева, „благонамеренного юношу“> поселить в Англии, не давши ему, разумеется, готового содержания; что бы он стал там делать? На что бы годился?.. По всей вероятности, и там умер бы с голоду, если бы не нашел случая давать уроки русского языка… Да там о нем не пожалели бы, потому что людей, одаренных благонамеренностью, но не запасшихся характером и средствами для осуществления своих благих намерений, там давно уже перестали ценить».

Как видим, Добролюбов подчеркивал, что отделяет деятельных представителей старшего поколения, людей «с характером и средствами», от их сверстников, «не запасшихся характером и средствами»13.

Герцена задела подобная классификация «отцов». Для него «лишние люди», так же как декабристы, Пушкин и его собственный круг, представляли то самое былое, те самые искания, к которым следует относиться с величайшей бережностью и осторожностью, извлекая сокровенный смысл из революционного порыва Рылеева и мистики Печерина, из светлых писем Пушкина и чаадаевской безнадежности, из наступательных действий Лунина и спокойного мужества Якушкина и Пущина, из сентиментальной переписки юного Герцена с невестой и бурной патетики Белинского…

О «лишних людях» — своем собственном поколении — Герцен писал:

«Себя нам <…> нечего защищать, но бывших товарищей жаль, и мы хотим оборонить их». Герцен вспоминает в своей статье о том недавнем времени, когда «канцелярия и казарма мало-помалу победили гостиную и общество, аристократы шли в жандармы, Клейнмихели — в аристократы; ограниченная личность Николая мало-помалу отпечатлелась на всем, всему придавая какой-то казенный, правильный вид, все опошляя».

Герцен обращает внимание на два человеческих типа, выработавшихся в борьбе с этими условиями: «лишние люди» — «испуганные и унылые, они чаяли выйти из ложного и несчастного положения»; «желчевики» — «не лишние, не праздные люди, это люди озлобленные, больные душой и телом, люди, зачахнувшие от вынесенных оскорблений, глядящие исподлобья и которые не могут отделаться от желчи и отравы».

Герцен выражал уверенность, что «лишние люди сошли со сцены, за ними сойдут и желчевики».

Однако он резко осуждал стремление «желчевиков» «освободиться от всего традиционного». Отвечая на обвинения, что «лишние люди» «были романтики и аристократы, они ненавидели работу, они себя считали бы униженными, взявшись за топор или за шило», Герцен писал:

«Чаадаев — он не умел взяться за топор, но умел написать статью, которая потрясла Россию и провела черту в нашем развитии <…>. Чаадаева высочайшей ложью объявили сумасшедшим и взяли с него подписку не писать <…>. Чаадаев сделался праздным человеком.

Иван Киреевский, положим, не умел сапог шить, но умел издавать журнал: издал две книжки — запретили журнал <…>. Киреевский сделался лишним человеком <…>. Заслуживают ли они симпатии или нет, это пусть себе решает каждый как хочет. Всякое человеческое страдание, особенно фаталистическое, возбуждает наше сочувствие, и нет ни одного страдания, которому нельзя было не отказать в нем» (XIV, 321–326).

В те дни, когда были написаны эти строки, VI-ая «Полярная Звезда» уж начинала формироваться, второй «Исторический сборник» был почти готов, другие издания были на очереди.

VI-ая книга как бы продолжала то, что говорилось в «Лишних людях и желчевиках». Герцен и Огарев предлагали русскому мыслящему читателю самому поближе познакомиться с «отцами».

Как видно из переписки Герцена, главной статьей VI книги он считал главу «Роберт Оуэн» из «Былого и дум» (см. XXVII, 121, 122, 136, 137, 144). В 1862 г. он писал о ней как о лучшем своем сочинении «в последние три года» (XXVII, 226). Подробный анализ этой работы, конечно, невозможен в рамках данной книги. Отметим только, что «Роберт Оуэн» — один из самых замечательных образцов того претворения мысли в поэзию, которое Белинский считал главной особенностью Герцена-писателя. Здесь развернуты с максимальной герценовской широтой и свободой его воззрения на общество и личность, волю и предопределение, цели и средства в движении человечества.

Эта работа была дорога Герцену и как своего рода исповедь о причинах, которые, по его мнению, должны побуждать человека к действию, и о результатах действия, которые можно ждать и предвидеть.

Таким образом, VI-ая книга «Полярной звезды» в раскаленном 1861 году ставила важнейшие проблемы. Она как бы призывала участников еще и еще раз решить для себя основные вопросы об уроках прошлого и о будущем, которое зависит «от нас с вами, например…» (Герцен. «Роберт Оуэн». ПЗ, VI, 324).

0

29

Глава VII. «НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО»

   
Где деспотизм управляет, там утеснения — закон <…>
Одни карались за угнетения, другие — за жалобы.
Н. А. Бестужев «Полярная звезда». Книга VI.

Три письма Герцена М. И. Семевскому. Взгляды и занятия молодого Семевского. Знакомство с семьей Бестужевых. Начало воспоминаний Николая Бестужева Семевский получает еще в 1859 г. и отвозит в Лондон

В XXVI томе академического собрания Герцена помещены три письма Герцена «неустановленному лицу». Судя по всему, они адресованы одному и тому же человеку.

27 июля 1859 г.

«Письмо ваше, полученное мною сегодня по возвращении в Лондон из Isle of Wight <Остров Уайт>, вместе с вестью, что не принята посылка в 1 фунт 10 sh. из Парижа, сильно огорчило меня, я тотчас поручил спросить в почтамте. Сделайте, пожалуйста, с вашей стороны то же, я готов заплатить все протори, но нельзя ли их упросить отослать сейчас назад или выдать нам. Надобно посылать через книгопродавцев или франкировать, потому что почтовое ведомство берет вдвое (а тут вчетверо) — если не франкировано. Гарсон вас обманул. Но если бы я был предупрежден — я все же взял бы. Если вам не отдадут просто — подайте на бумаге и заметьте, что, как иностранец, вы не знали — или обратитесь с частным письмом к начальнику почтового ведомства.

Если надобно что заплатить, то известите. Вам, может, легко будет переслать с кем-нибудь из путешественников или через книгопродавца Франка (через него же я перешлю и деньги). Искренне благодарный вам А. Герцен.

Попросите в почтовом ведомстве, чтоб они переслали сюда за ту же цену» (XXVI, 284).

29 июля 1859 г.

«Ваша посылка наконец sain и sauf <цела и невредима (франц.).> у меня, благодарю вас очень и очень усердно за все. Большая часть всего будет напечатана. (Исключая Екатерину и Константина Николаевича — первое напечатано, а второе старо.) Ваш рассказ непременно перепечатаем, но скажите, сказать ли, что ценсура не пропустила его? Скоро ли списки, не знаю — у нас нет русских переписчиков.

Портреты с удовольствием пришлю через Франка: Rue Richelieu, № 67. (Через неделю справьтесь.) Я бы вам послал все, что у нас напечатано, но Тимашев так намерзил1, что не доходит ничего по почте. Жму вашу руку. Ал. Герцен» (XXVI, 284–285).

8 сентября 1859 г.

«Все посланное вами, почтеннейший соотечественник, я получил очень исправно. В „Колоколе“, я думаю, нельзя будет „воспевать Николая Павлова сына“ — вы видите, какой положительно современный и резко определенный характер он принимает. Это необходимо для его действительного влияния, — а оно очень сильно. Если вам что нужно из книг, портретов, пишите ко мне, я пришлю с удовольствием. Будьте здоровы. А. Герцен» (XXVI, 291).

Мне очень хотелось узнать: кто это «неустановленное лицо» и «заглянуть» в его посылки.

В комментариях ко всем трем письмам сообщалось, что хранятся они в рукописном отделе Пушкинского дома в Ленинграде, опубликованы же впервые в дополнительном, XXII томе сочинений Герцена под редакцией М. К. Лемке.

Никаких дополнительных сведений мне найти не удалось.

Из текста видно, что корреспондент предлагает Герцену мемуары Екатерины II (в Лондоне уже успели их получить и напечатать), а также нечто разоблачительное о Константине Николаевиче, брате Александра II. По-видимому, и другие присылки, которые так обрадовали Герцена, были такого же типа, т. е. материалы о недавнем былом (конец XVIII — начало XIX в.).

Ничего такого в «Колоколе» осенью 1859 г. и в начале 1860 г. не печаталось, и, очевидно, парижская посылка была употреблена либо в «Историческом сборнике Вольной типографии» (книга I-ая как раз формировалась в конце 1859 г. и вышла в начале 1860 г.), либо в VI-ой «Полярной звезде», подготовка которой летом 1859 г. только начиналась.

Стремясь непременно указать имя корреспондента, я высказал в одной из статей предположение, что им мог быть петербургский журналист Эраст Петрович Перцов, причастный ко многим важным корреспонденциям в «Колоколе» и располагавший, в частности, неопубликованными документами о Екатерине и Константине2.

Весной 1965 г., занимаясь в рукописном отделе Пушкинского дома, я вспомнил о письмах Герцена «неустановленному лицу» и решил посмотреть, среди каких документов они хранятся.

Каково же было мое изумление, когда я узнал, что все три письма находятся в громадном архиве Михаила Ивановича Семевского3. Два соображения явились тотчас:

1. Если письма Герцена находятся в бумагах Семевского, то скорее всего они ему и посланы.

2. У Михаила Ивановича Семевского могли быть материалы и для «Исторических сборников» и для «Полярной звезды»: ведь он был видным историком и позже — с 1870 г. — издавал один из главные русских исторических журналов — «Русскую старину».

Оставалось выяснить, был ли М. И. Семевский в Париже в июне — сентябре 1859 г. Без труда нахожу, что был: 13, 14 и 15 мая 1859 г. «Санкт-Петербургские ведомости», как полагается, сообщили, что за границу отправляется прапорщик Михаил Семевский4. По другим письмам из архива Семевского видно, что в Париже он был как раз с июля по сентябрь 1859 г. и возвратился в Петербург «в понедельник вечером 14 сентября 1859 г.»5.

О Михаиле Ивановиче Семевском сохранилось много материалов и воспоминаний, но большая их часть относится к 70–80-м годам и изображает маститого издателя, историка, тайного советника. Взгляды его выглядят довольно умеренными, хотя в своей «Русской старине», постоянно сражаясь с цензурой, он стремился печатать статьи и документы о декабристах, петрашевцах, даже о Герцене и Огареве (в 80–90-х годах именно в этом журнале увидели свет воспоминания Т. П. Пассек и Н. А. Тучковой-Огаревой).

Однако меня интересовали более ранние годы, когда Михаилу Ивановичу Семевскому, родившемуся в 1837 г., было 20–25 лет.

Сын псковского помещика, М. И. Семевский обучался в Константиновском кадетском корпусе, где испытал большое влияние двух замечательных людей. Одним из них был преподаватель словесности Иринарх Введенский, чье имя хорошо знакомо историкам: кружок Введенского был в конце 40-х годов близок к петрашевцам, в нем часто появлялся молодой Чернышевский. О Введенском юноша Семевский пишет почти с благоговением.

В это же время ближайшим другом Семевского был крупный демократический общественный деятель Г. Е. Благосветлов. Сохранилась (и частично опубликована) дружеская их переписка6.

Выйдя из корпуса, М. И. Семевский уже серьезно занимается историей XVIII в. и начиная с 1858 г. печатает ряд интересных статей7. Исторические занятия сводят Семевского с довольно широким кругом людей, у него образуется вскоре уникальная библиотека, и, конечно, как многие другие, он владеет списками разных запрещенных сочинений.

Один из них («Сборник рукописных прозаических и поэтических произведений. Составлен Михайловановым <Михаилом Ивановичем Семевским>. Москва, 1856») содержит «Письмо к императору Александру II Герцена-Яковлева» (из I-ой книги «Полярной звезды»), песни — «Крымская экспедиция», «Как четвертого числа» (причем автором последнего стихотворения прямо назван Лев Толстой), переписку Гоголя с Белинским и другие материалы8. Другой сборник «Михайлованова»9 содержал запретные стихи Пушкина, известное по IV-ой книге «Полярной звезды» «Описание смерти царевича Алексея Петровича (письмо А. Н. Румянцева к Д. Н. Титову 27 июля 1718 г.)» и другие материалы.

Однако составлением списков нелегальная деятельность Семевского в то время уже не ограничивалась. Он встречается с петрашевцами Ахшарумовым и Плещеевым10, все больше занимает его история декабристов, с которыми он стремится познакомиться.)

Об этих его настроениях свидетельствуют, между прочим, следующие строки из письма М. И. Семевского к декабристу Г. С. Батенькову (октябрь 1862 г.): «Я был и теперь убежден, что письма декабристов должны быть сохранены все, до последней записочки, как святыни для нас и потомства»11.

Естественно, молодого историка притягивала Вольная лондонская типография. Трудно сказать, когда М. И. Семевский сделал первую попытку связаться с Герценом.

В аккуратный, толстый, переплетенный том своих писем за 1855–1860 гг. М. И. Семевский ввел также своего рода реестр — когда и кому отправлены письма и какое по счету отослано отцу, братьям и другим. В этом реестре, где почти все адресаты 130 писем, отправленных с 12 июня 1855 г. по 31 июля 1857 г. названы полным именем, имеется следующая строчка12:

<№№>__<Дата отсылки>__<Кому послано>_____<Куда>

_______________________________________________________

№ 92__ 27 ноября 1856 г. ______А- И- _________в Л.

Возможно (хотя, разумеется, необязательно), что это отметка о первом письме А. И. <Герцену> в Л<ондон>.

Так или иначе, но через полтора года Семевский, очевидно, нашел способ переслать в Лондон очень интересные записки полковника Н. И. Панаева о восстании новгородских военных поселян в 1831 г., Герцен же опубликовал эти записки вместе с примечаниями Семевского в трех номерах «Колокола» (№ 16–18; 1, 15 июня и 1 июля 1858 г.)13.

Как раз в эту пору М. И. Семевского заподозрили в опасном либерализме, и начальство корпуса пыталось уличить молодого репетитора в противоправительственных действиях14. Отправляясь впервые за границу, М. И. Семевский, естественно, мог захватить для Герцена и Огарева разные материалы, которые сумел раздобыть, но еще не сумел напечатать на родине.

Итак, биографические сведения о юном М. И. Семевском не только не противоречат, но, наоборот, подтверждают, что это он, тот «неизвестный», который в июле и сентябре 1859 г. отправлял в Лондон посылки с рукописями.

B «Историческом сборнике Вольной русской типографии» немало материалов по истории XVIII — начала XIX в., которые теоретически могли бы поступить от М. И. Семевского. Поскольку Семевский явно прислал несколько статей, то не исключено, что именно его присылка и привела Герцена к мысли начать новое издание — «Исторические сборники», где, как и в «Полярной звезде», будут материалы о былом, однако более далеком (преимущественно XVIII в. и первые годы XIX в.).

0

30

* * *

Но я почти не сомневаюсь, что в посылках Семевского была по крайней мере одна рукопись, напечатанная в VI-ой «Полярной звезде».

На первой странице VI-ой книги начинаются «Воспоминания о Кондратье Федоровиче Рылееве (Из собственноручной рукописи Н. А. Бестужева)» (ПЗ, VI, 1–30).

До сих пор это едва ли не самые интересные и ценные воспоминания о Рылееве.

Пятеро братьев Бестужевых были в разной степени замешаны в заговоре 14 декабря и осуждены. С Рылеевым все они были знакомы: Александр Бестужев (Марлинский. 1797–1837) издавал вместе с ним в 1823–1825 гг. «Полярную звезду». Насколько был близок к Рылееву Николай Бестужев (1791–1855) — моряк, писатель, художник, видно по его воспоминаниям.

В первых же строках этих воспоминаний появляется и третий брат:

«Когда Рылеев писал „Исповедь Наливайки“, у него жил больной брат мой Михаил Бестужев. Однажды он сидел в своей комнате и читал, Рылеев работал в кабинете и оканчивал эти стихи. Дописав, он принес их брату и прочел. Пророческий дух отрывка невольно поразил Михаила. „Знаешь ли, — сказал он, — какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобой? Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах?“» (ПЗ, VI, 1).

Михаил Бестужев (1800–1871) пережил братьев, но бедность, большая семья и различные хозяйственные проекты не дали ему тронуться с места, и он оставался в Селенгинске, где прежде жил на поселении с братом Николаем. Отрывки из воспоминаний, письма, статьи, заметки, рассказы братьев Бестужевых, а также их сестры Елены Александровны, собранные вместе, составляют, как известно, обширные и чрезвычайно ценные «Воспоминания Бестужевых», неоднократно издававшиеся и изучавшиеся15. Давно известно также, что часть этих «Воспоминаний» появилась благодаря усилиям М. И. Семевского. Много лет спустя в своей «Русской старине» историк вспоминал, что «через посредство друга всей фамилии Бестужевых достойнейшего профессора архитектора Ивана Ивановича Свиязева <…> мы в I860 году узнали, что в Селенгинске живет последний представитель этой фамилии — Михаил Александрович Бестужев». Далее Семевский сообщал, что, собирая материалы о Бестужевых, он «обратился с целым рядом вопросов к брату их Михаилу. Селенгинский изгнанник оказался человеком, исполненным еще бодрости, энергии, увлечений, человеком в высшей степени искренним и откровенным. С величайшей готовностью отвечал он, и весьма пространно, на наши вопросы. Целые тетради посылались из Селенгинска в С.-Петербург, и заочное знакомство, несмотря на шесть тысяч верст, разделявших новых знакомых, весьма прочно завязалось и обратилось в самую искреннюю приязнь»16.

Вместе с ответами М… И. Бестужев прислал Семевскому и многие другие материалы, практически все, что у него было о покойных братьях Александре и Николае; Семевский же прилагал все усилия, чтобы хоть что-нибудь опубликовать о них в России. В 1860–1862 гг. он «пробил» в печать обширное собрание писем Александра Бестужева (напечатано в «Отечественных записках», книги V–VII, I860 г.) и некоторые другие материалы. Позже историк продолжал собирать и по мере возможности печатать «Воспоминания Бестужевых».

Роль М. И. Семевского в пересылке части этих документов Герцену в конце 1861 и в 1862 г. хорошо известна, и мы еще не раз будем возвращаться к этому сюжету.

Однако исследователей озадачивало первое появление бестужевских воспоминаний в Вольной печати. Они знали, что М. Семевский мог получить материалы от М. Бестужева не раньше 1861 г., в то время как VI-ая «Полярная звезда» с отрывками из собственноручной записки Николая Бестужева в марте 1861 г. уже вышла.

«Каким путем попал к Герцену первый отрывок воспоминаний Н. Бестужева, до сих пор не установлено», — писал М. К. Азадовский, комментируя последнее издание «Воспоминаний Бестужевых»17.

Между тем даже из опубликованных статей и заметок М. И. Семевского можно довольно определенно выяснить, как было дело.

Прежде чем завязать переписку с Селенгинском, М. И. Семевский познакомился в Петербурге с Еленой Александровной Бестужевой. Старшая сестра пятерых декабристов больше полувека была фактически главою этой раздавленной и рассеянной семьи. Десятилетиями она была занята письмами, посылками, прошениями, хлопотами, касающимися ее несчастных братьев. В 1847 г. она вместе с сестрой переехала в Сибирь, ухаживала за больным братом Николаем, нянчила родившихся в Селенгинске детей Михаила, а в 1858 г. после смерти Н. А. Бестужева вернулась в Россию, продолжая хлопотать о племянниках и устраивать чрезвычайно плохие финансовые дела семьи. (Позже на руках 80-летней старухи остались малолетние дети Михаила Бестужева, лишившиеся и отца и матери.)

Из весьма осторожных — по понятным причинам — воспоминаний М. И. Семевского и писем М. Бестужева мы узнаем, что, вернувшись в Европейскую Россию, Елена Александровна вывезла и значительную часть бумаг Николая Бестужева.

Жалуясь, что не может найти писем брата Николая «в море огромного архива нашей корреспонденции», Михаил Бестужев писал Семевскому, что, возможно, сестра Елена Александровна взяла их с собою18. М. Семевский отмечал, что «некоторые из сочинений Н. А. Бестужева изданы в Москве в 1860 г. Еленой Бестужевой»19. При этом историк делал важное признание, на которое исследователи как-то не обращали внимания: «Записки <М. А. Бестужева>] суть не что иное, как ответы на вопросы, которые мы задавали в 1860–61 гг. Бестужеву по мере того, как вопросы эти возникали у нас при рассмотрении множества писем и бумаг Бестужевых, переданных в нагие распоряжение Еленой Александровной Бестужевой и Иваном Ивановичем Свиязевым»20.

Суммируя все эти сведения, мы видим:

Елена Александровна Бестужева и друг семьи И. И. Свиязев вывезли из Сибири много бумаг Николая Бестужева.

М. И. Семевский познакомился с Е. А. Бестужевой и И. И. Свиязевым до 1860 г. (когда началась переписка с М. А. Бестужевым), очевидно в начале 1859 г. Сохранившиеся записи, которые делал М. И. Семевский, беседуя с Е. А. Бестужевой (в присутствии И. И. Свиязева), явно предшествуют переписке историка с Михаилом Бестужевым (1860), иначе Семевский не сделал бы следующей заметки: «Михаил Александрович <Бестужев> женился на казачке, имеет трех детей, бедствует, живет в Селенгинске»21.

Сами вопросы, посланные Семевским М. Бестужеву, были следствием знакомства историка с той частью семейного архива, которая была у Е. А. Бестужевой и Свиязева. Без сомнения, среди бумаг Бестужевой и Свиязева был и тот отрывок из воспоминаний Николая Бестужева о Рылееве, который появился в «Полярной звезде» (по переписке М. Семевского с М. Бестужевым за 1860–1861 гг. видно, что этот отрывок историку известен).

Таким образом, М. И. Семевский отправился летом 1859 г. за границу, располагая копией ценнейших воспоминаний Николая Бестужева о Рылееве. Возможно, сама Елена Александровна Бестужева дала согласие, чтобы эти материалы были напечатаны в Лондоне. «Воспоминания» Николая Бестужева помещаются в начале VI-ой книги «Полярной звезды».

Это может быть объяснено особой важностью материала, тем более что вслед за ним идут и другие воспоминания и документы, относящиеся к Рылееву.

Но возможно, первое место записок Н. Бестужева обусловлено тем, что они поступили раньше, чем другие статьи и документы, — в одной из посылок Семевского еще в июле или сентябре 1859 г., - и по знакомой нам «формуле» попали в начало VI-ой книги альманаха.

«Записки» Николая Бестужева обрывались на следующем месте: 14 декабря Рылеев собирается идти на площадь. Николай Бестужев заходит за ним. «Жена <Рылеева> не слушала нас; но в это время дикий, горестный и испытующий взгляд больших черных ея глаз попеременно устремляла на обоих — я не мог вынести этого взгляда и смутился; Рылеев приметно был в замешательстве, вдруг она отчаянным голосом вскрикнула: „Настинька, проси отца за себя и за меня!“ — Маленькая дочка выбежала рыдая, обняла колена отца, а мать почти без чувств упала к нему на грудь. Рылеев положил ее на диван, вырвался из ее и дочерних объятий и убежал».

Затем шел текст от издателей — Герцена и Огарева:

«На этом месте обрывается этот рассказ. Говорят, что он потерян, это страшное несчастье. Нет ли у кого другого списка, мы просим его прислать; это единственно святое наследство, которое наши отцы завещали нам, всякая строка дорога нам. Автор этих воспоминаний Николай Александрович Бестужев писал их в Петровском заводе в 1835. Он скончался на поселении в Селенгинске 15 мая 1855 г.» (ПЗ, VI, 30).

Ни Семевский, ни издатели «Полярной звезды» не могли предполагать, что вскоре откроется и продолжение этих воспоминаний, которое год спустя Семевский доставит «по тому же адресу».

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Н. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды».