Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Л.И. Раковский. "Жизни наперекор" (повесть о Марлинском).


Л.И. Раковский. "Жизни наперекор" (повесть о Марлинском).

Сообщений 21 страница 30 из 56

21

II
       
       А в Дербенте буйствовала весна. Сочно зеленели холмы. Розово-белым цветом цвели яблони, абрикосы, персики. На скатах холмов ярко алели розы. В густых кустах заливались соловьи.
       
       "Сердце мое просит любви",-- признавался в письме к Николаю Полевому Бестужев.
       
       "Подумайте, что мне хоть и тридцать четыре года, но я еще свеж, еще силен. Прибавьте к этому пылкую кровь, которую нередко пенит крыльями воображение, прибавьте к этому привычку если не любить, так влюбляться (это дрожжи большого света)".
       
       В одно из воскресений Бестужев пошел на базар. Ему нравился этот чрезвычайно колоритный восточный базар. Он любил наблюдать халх -- народ, любил потолкаться среди него, посмотреть, с каким удовольствием бедняки едят шурбу, тощую похлебку, а безбородые ("тюксюсы") мальчишки пьют шербет. Но больше всего любил слушать. Он уже все понимал, различал, когда говорили "селям-алейкюм", а когда произносили похожее "асам-алейкюм" ("беда с тобой!"). Так приветствовали своих врагов, христиан. Бестужев уже свободно говорил по-татарски, и частенько у него вырывалось "шайтан-апарсын!" ("черт возьми!").
       
       У прилавка золотых дел мастера он неожиданно увидел Юлию Сергеевну Вигилянскую. Она рассматривала юзюк -- перстенек для мизинца. Дербентские женщины любили их носить. Бестужев непритворно обрадовался встрече.
       
       -- Джаным! -- воскликнул он, проталкиваясь через толпу. Юлия кокетливо улыбнулась и протянула руку, унизанную кольцами.
       
       -- Извольте ответствовать, почему не приходили к нам? Забыли?
       
       -- Как можно забыть вас? Знаете, какие солдатские дела -- дела не делай, от дела не бегай! Спросите Бориса Андреевича.
       
       -- Да мой-то Борис Андреевич всегда при деле -- играет в картишки до изнеможения, пока карты из рук не выпадут. Вот и сегодня собирается удрать к куринцам. А вы приходите к нам, поскучаем вместе! -- улыбалась Юлия Сергеевна.-- Сейчас спешу, некогда говорить. А вы приходите обязательно, тогда уж наговоримся! Я буду ждать! -- шаловливо махнула она ручкой и смешалась в толпе.
       
       Вечером Бестужев принарядился, накинул на плечи кавказскую бурку и пошел к Вигилянским. Борис Андреевич встретил его приветливо. Он был в отменно веселом настроении. Но побыл дома недолго, заторопился уходить.
       
       -- Вы уж извините меня, Александр Александрович, я ретируюсь,-- сказал он.-- У нас сегодня у куринцев рандеву -- генеральный банчок. Да вам же это ничего не говорит, вы же к картам равнодушны. Юленька, занимай дорогого гостя. Точите лясы, только много не целуйтесь,-- состроив гримасу, сказал Вигилянский.-- Говорится же в Писании: "Во многоглаголании несть спасения". А я прибавлю: и во многолобзании тож! А ты, Гордей,-- крикнул он денщику,-- гляди тут в оба! Чтоб барыня блюла себя! -- продолжал паясничать Вигилянский и с хохотком убежал на картеж.
       
       После такого, хотя и незлобного, но фиглярного вступления как-то пропали все нежные слова, которые вот-вот были готовы слететь у Бестужева с языка при виде улыбчивой, очаровательной Юленьки. И он сразу как-то скис...
       
       -- Что отуманилась, зоренька ясная? -- пропела Юлия Сергеевна улыбаясь.
       
       -- А может, и нам последовать за Борисом Андреевичем? -- тихо спросил Бестужев.
       
       -- То есть как? -- не поняла Юлия Сергеевна.
       
       -- Может, пойти погулять? На дворе такая благодать. Что же сидеть в комнатах? Адам Мицкевич говорит, что весной одно мгновение прелестнее целой недели в осень.
       
       Юлия Сергеевна покосилась на двери кухни, заговорщицки подмигнула и с улыбкой нарочито громко ответила:
       
       -- Что ж, давайте прогуляемся!
       
       Дом Мурад-Амина находился в тридцати шагах от городских ворот. За воротами журчал фонтан. Пахло буйволами, которые столпились вместе с погонщиками у фонтана. Эти запахи перебивали запахи роз, которыми были усеяны склоны холма, где располагалось старое кладбище, осененное кипарисами.
       
       -- Поднимемся на кладбище, и все у нас пойдет в романтическом духе, как у Жуковского,-- улыбнулась Юлия.-- Не так ли? -- мечтательно взглянула она и продекламировала:
       
       Веди меня, пустыни житель,
    Святой Анахорет!
    Близка желанная обитель:
    Приветный вижу свет...
       
       Бестужев усмехнулся: "Анахорет!"
       
       "И все у нее хорошо",-- с умилением думал Александр Александрович, пропуская Юлию вперед. Узкая каменистая дорожка вилась меж кустов можжевельника и шиповника, из которых кое-где желтыми пятнами пробивалась мальва. Звонко стрекотали кузнечики, и где-то в зарослях ореховых кустов и дикого винограда щелкал соловей.
       
       Суровый, выгнутый гребень горы резко обрисовывался на синем небе. Кусты укрывали их от всех.
       
       -- Вот здесь -- никаких соглядатаев! -- сказала Юлия, оглядываясь, и призывно улыбнулась.
       
       Бестужев порывисто обнял ее.
       
       Они долго гуляли по тихому кладбищу, сидели под кипарисом на разостланной на земле бурке Александра Александровича.
       
       Размягченный Бестужев читал ей свои строки:
       
       Прильнув к твоим рубиновым устам,
    Не ведаю ни срока ни завета.
    Тоска любви -- единственная мета,
    Лобзания -- целительный бальзам.
       
       Вечерело.
       
       -- Нет, срок надо ведать! Довольно лобзаний, Александр Александрович! Пора уходить! -- твердо сказала Юлия, подымаясь.-- Хорошенького понемножку.
       
       Бестужеву не хотелось расставаться, но Юлия была права: пора!..
       
       -- Юленька, приходите ко мне, посмотрите, как живет ссыльный гвардеец,-- просил Бестужев.
       
       -- Что вы! Что вы! -- сделала страшные глаза Юлия Сергеевна.-- Ведь вы живете там, где и штабс-капитан Жуков?
       
       -- Да, я с Иваном Петровичем в одном доме.
       
       -- Ежели мой Борис Андреевич узнает, что я была у вас, он меня убьет! Нет, нет! Это исключено!
       
       -- Но я хочу видеть вас без свидетелей... Без... Гордея!
       
       -- А что, вам здесь плохо?
       
       -- А как же я буду знать, что вы -- здесь? Она на секунду задумалась.
       
       -- Нашла! -- сказала Юлия.-- Борис Андреевич обязательно два раза в неделю -- по средам и пятницам -- играет с куринцами в карты.
       
       -- Но мне двух дней в неделю мало! -- пылко возразил Бестужев.
       
       -- Пока хватит. А дальше видно будет!
       
       -- А если, скажем, Бориса Андреевича что-либо задержит и он не уйдет из дому?
       
       -- Что ж, вы прогуляетесь один. Послушаете соловья. Прочитаете надгробия. Это тоже неплохо! -- смеялась Юлия.-- На свиданиях всяко бывает!..
       
       -- Вы безжалостны!
       
       -- Знаете что,-- сказала Юлия, освобождаясь из его объятий.-- Я сообразила. Если, допустим, в среду или пятницу меня что-либо будет задерживать, я накануне дам вам знать.
       
       -- Как? Вы пришлете записку?
       
       -- Нет. Это не годится. С запиской может разное случиться. Сказано: скрытый грех наполовину прощен! -- смеялась она.-- Я пришлю вам... Гордея!
       
       -- Опять Гордей? -- возмутился Бестужев.
       
       -- Да, Гордей! Но вы выслушайте. Он принесет мой носовой платочек. Вот этот,-- сказала она, вынимая маленький кружевной шелковый платочек.
       
       -- И что же платочек будет обозначать?
       
       -- То, что наша встреча не состоится на следующий день.
       
       -- Ну и система! -- рассмеялся довольный Бестужев.-- Один мой герой говорит: "Мила неопытная любовь, но любовь испытанная -- бесценна!" Вы -- сокровище! -- говорил Бестужев, целуя ее пальцы, унизанные кольцами.
       
       -- У вас, помнится, в "Испытании" где-то сказано и так: "Любовь без глупостей -- что полковой развод без музыки". Что ж, у нас будет настоящий полковой развод! -- смеялась Юлия.
       
       ...Весна победно шествовала по Дербенту.

0

22

III       
       Апрель, соловьиный месяц, был жарким, но без зноя. И прошел благополучно: никто не мешал их пленительным свиданиям на безлюдном кладбище.
       
       Юлия с каждым днем становилась дороже Бестужеву. Иногда на него находило. Ему, порывистому и горячему, хотелось вот-вот, сию минуту видеть ее, снова увериться в том, что она любит и ждет встречи с ним.
       
       И однажды, будучи в таком состоянии, он нарушил данное ей обещание и пошел к Вигилянским. Он придумал благовидный предлог -- нес Юлии только что полученный нумер "Московского телеграфа".
       
       Вигилянские сидели дома. Борис Андреевич радушно встретил незваного гостя, но и сегодня не посидел за чайным столом подольше и не поговорил с Бестужевым -- свежий нумер журнала явно не интересовал его. Выпив стакан чаю, Вигилянский встал и, бесцеремонно позевывая, сказал:
       
       -- Вы беседуйте себе об изящной словесности, а я пойду бай-бай. Вчера мы, признаться, поздненько засиделись за штосом, и у меня, как говорится, еще и рука спит, и нога спит...
       
       Они остались вдвоем.
       
       Хотя из спальни тотчас же послышался храп Бориса Андреевича, но Бестужев все равно чувствовал себя скованно. Кто его знает, может, поручик только делал вид, что уснул. Да тут и не поговоришь, о чем хочется и как хочется! Бестужев оглянулся. На столике у окна лежали книги. Он издали узнал нумер "Сына Отечества", в котором был так недавно напечатан его "Лейтенант Белозор". Бестужев взял книгу, мгновенно нашел знакомые, им самим написанные строки из главы пятой, подчеркнул карандашом две фразы и передал журнал Юлии, сказав громко:
       
       -- Прочтите вот это, Юлия Сергеевна!
       
       Бестужев подчеркнул вот что: "Не играй вперед любовью, милая..." и "За что я обожаю тебя, коварная девушка?"
       
       Юлия взяла книгу и прочла. Она широко улыбнулась и в свою очередь, подчеркнула что-то на этой же странице.
       
       Бестужев взял книгу и прочел подчеркнутое:
       
       "Я хотела помучить тебя...", "Не сердись вперед".
       
       Александр Александрович прочел и смотрел на нее уже не столько с укором, как с обожанием.
       
       Тогда Юлия снова взяла из его рук журнал, уверенно перевернула несколько страниц -- видно было, что она хорошо знает текст,-- и подчеркнула еще что-то. Это был эпиграф к главе седьмой. "Утешься! Индия осталась за нами!"
       
       Бестужев прочел и понял: "Индия" -- это, конечно же, их заветное, счастливое кладбище. Радостно улыбаясь, он спросил беззвучно, одними губами: "Ко-о-гда?" -- "P-а-а-втра!" -- ответили губы Юлии.
       
       Бестужев встал и попрощался. Как долго он целовал руки Юлии, поручик Вигилянский, спал он или не спал, видеть не мог.
       
       И назавтра снова состоялась прелестная встреча на кладбище.
       
       Здесь можно было говорить о любви без свидетелей и без книги.

0

23

IV       
       Раза два случалось так с Борисом Андреевичем (или, может, Юлия сама нарочно делала промежутки, чтобы подогреть возлюбленного!), что он оставался дома и тогда к Ферзали являлся Гордей. Он молча вручал Бестужеву надушенный розовый платочек Юлии, завернутый в нумер тифлисской газеты "Кавказ". Александр Александрович хотел было оставлять платочек у себя, но Юлия всегда настойчиво требовала вернуть его.
       
       -- Юленька, я выпишу из Петербурга дюжину дюжин таких платочков! -- говорил он.
       
       -- Благодарствую! У меня платочков и без вашей дюжины дюжин хватает. Но на каждом из них моя метка, вот -- "Ю. В.",-- и она не позволяла ему оставлять платочек у себя.
       
       Однажды в начале мая, в среду, Бестужев проходил по дорожкам кладбища до самой вечерней зори, изгрыз ногти, но не дождался Юлии. И ведь накануне она не прислала с платочком этого Гордея!
       
       Вернувшись домой, он спросил у Жуковского Платона:
       
       -- Никто не приходил ко мне?
       
       -- Нет,-- равнодушно ответил денщик.
       
       В эту ночь Бестужев спал плохо, ворочался, курил.
       
       Днем в четверг ждал: вот-вот явится желанный Гордей. Но и сегодня чертов Гордей не появился. Бестужеву во что бы то ни стало захотелось увидеть Юлию. Ничто не шло на ум. "Дайте ее!" Без нее мир стал вдруг уныл и пуст.
       
       В пятницу во время строевых занятий он видел на плацу командира второй роты поручика Вигилянского. Так хотелось подойти к нему и спросить: в чем дело? Что случилось? Почему не играете в карты с куринцами? И здорова ли Юлия Сергеевна?
       
       Эта ночь была еще мучительней. Он ходил из угла в угол, курил до бесчувствия. Еле дождался дня. Вернувшись из казармы, кликнул Платона, дал ему полтину и попросил немедля сходить к Вигилянским и сказать Гордею, чтобы тот пришел.
       
       -- Но чтоб об этом никто не знал!
       
       Платон понимающе кивнул головой и отправился к Вигилянским.
       
       -- Ну как, придет? -- спросил Бестужев, когда Платон вернулся.
       
       -- Придет.
       
       Не выдержал, спросил еще:
       
       -- Поручика видел?
       
       -- Видел.
       
       -- Как он?
       
       -- Вроде ничего...
       
       -- В карты играет?
       
       -- Играет,-- усмехнулся Платон.-- С барыней. Она сидит у него на коленях, а он бьет ее по носу картами.
       
       Бестужев, вспыхнув, отошел от Платона. Еле дождался Гордея.
       
       -- Звали? -- неласково спросил Гордей, входя.
       
       -- Садись, Гордеюшка! Хочешь кахетинского?
       
       -- Благодарствую,-- уже веселее отвечал Гордей.-- Да, вишь, только у больного спрашивают: хочешь ли? -- улыбнулся денщик.
       
       Как все денщики, Гордей -- пронырлив и хитер, бестия! Выпил кружку. Крякнул, вытер губы. Бестужев налил еще. Выпил и вторую. Смотрел понимающе, ждал вопросов.
       
       Вопросы начались.
       
       -- Почему пришел без платочка? -- как будто спокойно спросил Бестужев.
       
       -- Не изволили давать...
       
       Бестужев сжал зубы. Набил трубку. Высек огня, затянулся и тогда спросил:
       
       -- Как господа живут?
       
       -- А что им деется? Живуть... как голубки,-- издевательски хихикнул денщик.
       
       "Он же смеется надо мною, стервец!" -- внутренне вспыхнул Бестужев. Но приходилось сдерживать себя. Молчал, продолжая неистово курить.
       
       Гордей ласково смотрел на бутыль кахетинского и начал не спеша:
       
       -- Тута, видите ли, ежели говорить по совести, вышла такая петрушка,-- почесал затылок Гордей.-- В прошедшую середу нежданно-негаданно к нам на обед заявился энтот подпоручик Драверт, и барин засел с ними за картишки. А в четверг после обеда Юлия Сергеевна, правда, давали мне платочек. Приказывали отнести к вам. И тут случилось... Только я взял платочек из ейных рук, откуда ни возьмись -- барин. То ли он, уходя, вернулся на тот час домой, то ли раньше заметил такое. Цап за платочек! "Это, говорит, что такое? Кому несть собрался! Это куда же тебя, стервеца, она посылает?" Я. было, начал вертеть вола: знать не знаю... "А-а, говорит, не знаешь? А палки, шпицрутены, говорит, не позабыл?" Вижу, дело плохо, хотел уж во всем признаться, да Юлия Сергеевна сами кинулись к нему: "Боренька,-- просит,-- не тронь его! Я сама все обскажу!" Схватила барина за руку... и в спальню. Закрылась тама. Слышу, сначала разливается в три ручья, голосит. Она на это мастерица. Известно, бабьи слезы дешевы! А потом слышу -- смеется. А чуть погодя все затихло, точно в спальне они вымерли... А немного погодя опять за смехи. И уж смеются сбое, покатываются! Стало быть, помирились! И даже барин подарил мне четвертак на водку и сказал: "Ты, говорит, знай помалкивай! Не твоего ума дело!"
       
       Бестужев слушал, курил, с горечью думал: "Все! Все кончено!"
       
       А Гордей вошел во вкус:
       
       -- Да ежели хотите знать.-- продолжал он доверительно,-- до вас за ей прапорщик Куринского полку ухлестывал, грузин. Гиви прозванием. Такой с усиками. Так барин дознались, пошли к нему, и энтот Гиви с первой оказией укатил в свой Тифлис. Не зря говорится: пей, да не воруй, люби, да не целуй!
       
       Гордей поднялся, безнадежно взглянул на бутыль с кахетинским и пошел к двери. У порога он обернулся и прибавил независимо:
       
       -- Чуть не позабыл. Завтра барыня едет опять в Бурную до сестры. Я слыхал, как поручик сказывали: "Поезжай, проветрись малость. Выкинь эту дурь из головы!" А барыня и отвечает: "Хорошо, Боренька, с удовольствием поеду!"
       
       Это "с удовольствием поеду" было последним страшным ударом. Бестужев сидел, опустив голову.
       
       -- Да вы не скучайте! -- дружески урезонивал Гордей.-- Ихней сестры вам хватит! Сказано ведь: этого цвету -- по всему свету! -- И, не дождавшись никакого слова от Бестужева, Гордей ушел.

0

24

Глава пятая.     Любовь милой Ольги

I       
       Бестужеву не сиделось на месте. В воскресенье, как обычно, учений на плацу не проводилось, в караулы рядового Бестужева никуда не назначили, и он оказался совершенно свободным.
       
       Он все еще никак не мог примириться с вероломством, с этим обманом Юлии. Он писал брату: "Две только драгоценности вынес я из потопа: гордость души и умиление перед всем, что прекрасно".
       
       И вот к чему привело его "умиление" тем, что казалось столь прекрасным. Теперь его не тянуло к столу, не хотелось ни разводить тушь, ни очинивать перья. Даже не тянуло к дружеской беседе. Хотелось побыть одному, подумать о себе, о своей жизни, которая все шла как-то наперекор. Хотелось побыть с природой. Тем более, что май выдался прекрасным.
       
       Для изображения мая в Дербенте Александр Марлинский не пожалел красок и так живописал его в любимом "Аммалат-Беке":
       
       "Дагестанская природа прелестна в мае месяце. Миллионы роз обливают утесы румянцем своим; подобно заре, воздух струится их ароматом; соловьи не умолкают в зеленых сумерках рощи. Миндальные деревья, точно куполы пагодов, стоят в серебре цветов своих, и между них высокие руины, то увитые листьями, как винтом, то возникая стройными столпами, кажутся мусульманскими минаретами".
       
       В последние месяцы он обычно ходил на восток, где плескались волны Каспия. А теперь идти туда было противно -- теснились воспоминания. И он повернул на запад, к Кифарским холмам. На них раскинулась солдатская слободка батальона Куринского пехотного полка, а чуть правее белели хатки семейных солдат-куринцев. Хатки не лепились так по-птичьи, как в городе грудились татарские дома -- один над другим. И не стояли в шеренгу, как солдатские казарменные связи, а протянулись неровной линией, словно армейское отделение, которому отделенный скомандовал "вольно!". Набег кази-муллинцев дорого обошелся солдатской слободке, но уже минуло более полугода, и раны войны были кое-как залечены. Хатки стояли побеленные, и возле каждой зеленел веселый палисадничек.
       
       Бестужев, задумавшись, уже прошел по всей улице семейных кюринцев, как из крайнего двора до него донеслась пеcня Звучный девичий голос выразительно пел:
       
       Ах, что ж ты, голубочек, невесел сидишь,
    Невесел сидишь и нерадостен?
    Уж как мне, голубчику, веселому быть,
    Веселому быть и радостному?
       Вечор у меня голубка была.
    Голубка была, со мной сидела,
    Со мной сидела, пшено клевала...
       
       Бестужев остановился: право, это о нем... И только теперь заметил, что из палисадника на него смотрит пожилая солдатка.
       
       -- Что, служивенький, приостановился? Песня пондравилась? -- улыбаясь, спросила она.
       
       -- Понравилась, матушка! Люблю нашу, русскую. Когда бываю под хмельком, сам пою, -- стараясь говорить в тон солдатке, сказал Бестужев.-- Это кто же такая знатная певунья?
       
       -- Дочь моя, Оленька.
       
       Бестужев сделал шаг к дому, словно желал заглянуть во двор.
       
       -- Да ты, служивенький, заходи! Не бойся! Мы ведь тоже никак военные. Я вдова унтер-офицера первой роты Куринского полка Василья Нестерцова. Он год назад погиб в стычке. Милости просим, заходи!
       
       Бестужев вошел во двор. За ним следовала хозяйка. У дома на скамейке сидела с шитьем на коленях девушка лет восемнадцати. Не писаная красавица, личико простое, чисто русское, открытое. Но сама девушка вся как из песни: глаза голубые, ясные, русая коса до пояса.
       
       Первое впечатление: милая...
       
       -- Здравствуй, красавица! -- приветствовал Бестужев.
       
       -- Здравствуйте,-- ответила девушка, подымаясь.
       
       -- Это ты так хорошо поешь?
       
       , -- Вот уж и хорошо? -- застеснялась певунья.-- Пою. как умею...
       
       -- И еще шьете? -- увидев в руках девушки какой-то ситчик, сказал уже на "вы" Александр Александрович.
       
       -- Оленька у меня портниха,-- с гордостью уточнила мать.
       
       -- Шью я лучше, чем пою,-- серьезно ответила девушка.
       
       -- Вот и хорошо. Может, вы сошьете мне рубашку? Но не здешний кюнек, а настоящую русскую косоворотку?
       
       -- Могу сшить, какую пожелаете: круглую, немецкую аль хохлацкую с завязкой.
       
       -- Нет, нашу, настоящую русскую, с застежкой на плече.
       
       -- Почему же не сшить? Извольте! -- улыбнулась Оля.
       
       -- А вы где стоите? -- спросила мать.-- В крепости?
       
       -- Я живу на квартире у самой цитадели, в доме Ферзали.
       
       -- Знаем. Там наш куринский штабс-капитан Жуков стоит. Парфен из первой роты ему сапоги давеча чинил. А вы что ж, не Жукова ли денщик будете?
       
       -- Нет, я сам по себе.
       
       -- Ах та-а-к! -- удивленно протянула солдатка, все еще не понимая, кто же этот служивый.
       
       Она еще раз окинула Бестужева с ног до головы. Бестужев был в обыкновенном солдатском обмундировании -- в брюках верблюжьего сукна и таком же мундире.
       
       -- А величать вас как же?
       
       -- Александр Александрович Бестужев.
       
       -- Вона какая фамилия! -- А мы -- Нестерцовы. Я Матрена Лазаревна, а она Оленька.
       
       -- Вот и познакомились. Оленька, так я буду вас ждать, приходите! -- сказал Бестужев.
       
       -- А когда прийти?
       
       -- А хоть бы и завтра под вечерок.
       
       -- А у вас завтра нарядов или караулов нет?
       
       -- Бог миловал, нет. До свидания! -- козырнул он по-гвардейски и вышел на улицу.-- Так я буду ждать!
       
       -- Прощевайте, Александр Александрович,-- ответила Матрена Лазаревна.
       
       Бестужев прошел несколько шагов и обернулся. В калитке стояли обе они и смотрели ему вслед. "Милая девушка",-- подумал он.
       
       На душе вдруг посветлело, но мысли его продолжали возвращаться все-таки к той, вероломно покинувшей...

0

25

II       
       Майские дни стояли как золотые. Природа была так прекрасна, а люди оставались такими же завистливыми и злыми.
       
       Подполковник Васильев продолжал измываться над Бестужевым. Он делал все, чтобы побольше досадить этому разжалованному гвардейцу. Часто назначал в томительно-ненужные караулы и -- самое главное -- мучил шагистикой, заставляя маршировать вместе с необученными рекрутами. Он словно не знал, что Бестужев бывший штабс-капитан, будто не видел, что Бестужев отличный строевик. Александр Бестужев в полной боевой амуниции ходил гусиным шагом по плацу до полного изнеможения.
       
       Вышагивали и потели под лихую, ерническую песню:
       
       Любил бабу мельник,
    Любил в понедельник,
    Ельник, мой ельник,
    Любил в понедельник...
       
       Молодой запевала Кузя Холстинкин даже сперва соро-мился запевать такую, но фельдфебель прикрикнул, и Кузя продолжал перечислять все дни недели:
       
       Любил бабу шорник,
    Любил он во вторник...
    Егерь-непоседа
    Любил бабу в среду...
       
       Эта разухабистая солдатская песня вдруг напомнила о вчерашней встрече. "Не забыть -- сегодня же придет та милая певунья!"
       
       После обеда Бестужев не стал задерживаться у Шнитниковых. Поговорил с мальчиками по-французски, послушал, как они читают басни Лафонтена, и собрался домой.
       
       -- Что вы, Александр Александрович, сегодня так торопитесь? -- спросила Таисия Максимовна.
       
       -- Ко мне придет белошвейка, надо сшить русскую рубашку.
       
       Таисия Максимовна больше не расспрашивала.
       
       Придя домой, Бестужев, как всегда, переоделся: сбросил ненавистный солдатский мундир, надел персидский халат и шелковую шапочку и сел читать своего любимого Гюго. Бестужев углубился в чтение и только тогда поднял глаза, когда открылась дверь. На пороге стояла Ольга Нестерцова. Она удивленно смотрела на все: на комнату и на ее жильца. Явно не узнавала в этом нарядном барине вчерашнего служивого, который приходил к ним в слободку. И уже было повернулась к двери.
       
       -- Оленька, куда же вы? -- вскочил Бестужев.-- Не узнали?
       
       Девушка обернулась к нему и смотрела улыбаясь.
       
       -- Да,-- призналась она,-- не узнала. Вы... вы не солдат.
       
       -- Как не солдат? Я -- настоящий нижний чин!
       
       -- Не-ет,-- недоверчиво качала она головой, глядя на его нарядный персидский халат и шелковую шапочку.
       
       -- Да вот же, смотрите,-- указал Бестужев на стену, где висело все его грубое солдатское обмундирование.
       
       Оля недоуменно пожала плечами, еще раз оглядывая совсем не солдатскую обстановку комнаты. Неуверенно сделала шаг от двери, не решаясь идти дальше.
       
       -- Проходите, садитесь, Оленька! -- приглашал Александр Александрович, указывая на стулья, стоявшие у стола.
       
       Девушка подошла, взяла стул, но не села тут же а отставила в угол, поближе к печке, и села.
       
       -- Ну, где же ваш ситец? -- подняла она на Бестужева голубые глаза.
       
       -- Знаете, я еще не успел купить,-- виновато улыбнулся Александр Александрович.
       
       Он не захотел признаться, что попросту забыл об этом. По лицу девушки пробежала какая-то тень.
       
       -- Я куплю! Я завтра же куплю! -- заторопился Бестужев.-- Но у меня и без рубашки дело для вас найдется, если вы не откажетесь. Вот, прошу вас, постирайте мне это.
       
       Он подошел к вешалке, снял с нее батистовую сорочку и передал девушке. Оля взяла сорочку.
       
       -- Батист хороший, а вот петли выметаны нечисто,-- тоном знатока сказала она.-- А может, надо еще что-либо постирать?
       
       -- Если можно, вот эти полотенца,-- сказал Бестужев, передавая Оле два полотенца.
       
       -- Давайте. Постираю. А когда же вам надо?
       
       -- Когда сможете.
       
       -- Принесу послезавтра, в среду. Хорошо? -- спросила девушка, подымаясь.
       
       -- Хорошо. А вы не споете мне сегодня?
       
       -- Нет, некогда. Засиделась я у вас. Маменька будет браниться. В другой раз спою!
       
       И девушка убежала.

0

26

III
       
       И все-таки, как ни странно, эта милая, простая девушка заинтересовала его. Юлия еще не выходила из головы, еще виделись ему эти лукаво-цыганские карие глаза и зовущая улыбка. Но уже нет-нет да и возникала мысль об этой, другой. И думалось: завтра снова придет Ольга Нестерцова.
       
       Бестужев хорошо знал светских девиц столичных гостиных, но никогда не общался с девушками из народа, не знал их. Его мать была не бог весть из какого рода -- нарвская мещанка. Недаром и имя у нее было самое крестьянское -- Прасковья. И потому, изображая в "Испытании" горничную графини Алины Звездич, Бестужев дал ей то же крестьянское имя -- Параша. В маленьком порховском имении Бестужевых Сольцы насчитывалось всего восемнадцать душ крепостных. Среди них было пять молодых девушек, но ни с одной из них Александр Александрович не говорил ни разу. И было интересно: какова же эта Ольга?
       
       И вот наступила среда.
       
       После обеда Бестужев сидел и читал. Но читал не так углубленно, как в тот день, и потому сразу услыхал и шаги на галерее, и стук в дверь.
       
       -- Прошу! -- живо отозвался он, подымаясь.
       
       Вошла улыбающаяся Оленька. Сегодня она держалась свободнее, не смущаясь. В руках Оля держала белоснежный узелок. Она подошла к столу и положила узелок.
       
       -- Вот, пожалуйста, готово!
       
       -- Спасибо, Оленька! Садитесь, поговорим!
       
       Оля уже не отставляла стул поближе к двери, а села тут же у стола и смотрела на Бестужева с видом какого-то превосходства.
       
       -- А я знаю, кто вы! Маменька вчерась узнала у командирского денщика Анфима. Вы -- гвардейский офицер. Вы шли против царя...
       
       В ее голубых глазах светилось явное восхищение, а не укор.
       
       -- А как же на это смотрит маменька? -- спросил Бестужев.
       
       -- А нам-то что? -- пожала плечами Ольга.-- Известно: до бога высоко, до царя -- далеко!
       
       "Конечно, что им этот Николай Павлович? Такой командир, как полковник Васильев, здесь все -- и бог, и царь!"
       
       -- А вы на рубашку-то купили? -- перевела Оля разговор на более близкое и понятное.-- Где ситец или батист?
       
       Бестужев виновато улыбался.
       
       -- Знаете, Оленька, я не мог сам выбрать... все не нравилось,-- сочинял он на ходу.-- Мы как-нибудь вместе выберем. Ладно?
       
       -- Ладно. Но только, Александр Александрович (она впервые назвала его), прошу вас, обязательно купите! А то зачем же мне и ходить к вам? Что я маменьке скажу?
       
       -- Скажите: хожу к Александру Александровичу песни петь...
       
       -- Ну полно вам! -- отмахнулась девушка, улыбаясь.
       
       -- А вы разве сегодня не споете? Вы же давеча обещали.
       
       -- Обещанного три года ждут! -- в тон ему ответила Оля. И, чуть помолчав, спросила серьезно: -- А кто у вас рядом живет?
       
       -- Денщик штабс-капитана Жукова, Платон. А дальше -- хозяева, Ферзали.
       
       -- Это такой черный, как таракан? -- И, секунду помолчав, сказала: -- Что ж, спеть можно бы... Но сегодня как-то не поется...
       
       -- Почему? Не веселы?
       
       -- Нет, весела. Оттого на ум и идут все шутливые...
       
       -- Какие, например?
       
       -- А вот такие:
       
       Цветочки цветуть,
    Солдаты идуть...
    А у нас всево родни,
    Што кубанцы одни...--
       
       пропела она и рассмеялась.
       
       -- Скажите, Оленька, как вы приохотились к пению? Отец был запевалой?
       
       -- Что вы! Он же был унтер-офицер! -- с гордостью и недоумением подчеркнуто ответила она ("Как он этого не понимает?").-- Мама всегда пела. Она поет в церкви, на правом крылосе.
       
       -- Я люблю старые, протяжные,-- затягиваясь трубкой, сказал Бестужев.
       
       -- Старые песни не в такой день петь. Протяжные песни поются, когда дождь осенний, когда тоска за сердце берет...
       
       -- Ну, спойте ту, которая вам теперь на душу ложится.
       
       -- Извольте.
       
       Веселая голова,
    Не ходи мимо двора,
    Не ходи мимо двора,
    Дороженьки не тори,
    Худой славы не клади...--
       
       задорно пропела она и вскочила.
       
       -- Куда же вы, Оленька? Посидите!
       
       -- Нет, Александр Александрович, мне пора! В другой раз. Я как-нибудь на неделе забегу. А теперь больше сидеть не годится. Еще будут говорить...
       
       -- Кто?
       
       -- Да хоть бы этот денщик Платон... Да и сам Жуков...
       
       -- А им что за дело?
       
       -- Всем до всего дело! -- наставительно сказала девушка.-- Я забегу. Только вы купите на рубашку. А то зачем же и огород городить? -- кокетливо усмехнулась она и упорхнула.

0

27

IV
       
       "Дербент, 1832, мая 24.       
       Любезный брат Павел!
       
       Ты прав насчет связи с дамами, но виноват ли я, что природа одарила меня горячею кровью и перечным воображением и сердцем, жадным обманывать себя призраком любви?
       
       Так было и теперь: мне казалось, меня любили страстно, и мало-помалу я предался ей. Что же вышло? Муж перехватил записку, по кавказскому обычаю, притузил ее, потом помирился, а она рассказала все до конца... И теперь дома ухом не ведет, живет себе припеваючи, как будто век меня не знала! И так молода и так бесчувственна!
       
       Я никогда не веровал в глубину женской любви, но, признаюсь, тяжко сердцу обманываться. Я скучаю: душа облита полынью...
       
       Имею, кроме нее, прекрасненькую, и со всем тем мысль летит к прежней. Вот странность сердца -- чуждаться тех, кто нас любит искренно, и сожалеть о неблагодарных! Не стоит приятность связи неприятностей, с нею неразлучных и еще более за ней последующих. По крайней мере остается память романтических приключений.
       
       И что осталось после всего этого?
       
       Фейерверк кончился... грязные доски, дым, угар, сожженные платья, растерянные вещи и раскаяние потерянного времени.
       
       Пиши поболее, миляжечка, и помни любящего тебя Александра".

0

28

V
       
       Стояла жаркая, солнечная погода. Подполковник Васильев и не думал прекращать занятий на площади. Ничего не понимая в военном деле, кроме фрунта, он был ярым поборником николаевской шагистики. Бестужеву, затянутому в тесный душный мундир, становились невмоготу эти бесконечные маршировки и перестроения. Он чувствовал: вот-вот его снова схватит мучительный форт-славский солитер. Подкрадывалась тошнота, мучила жажда, от боли разламывалась голова. Он с большим трудом кое-как дотянул до обеда.
       
       Неделя проходила, а Оля не появлялась. Бестужев поймал себя на том, что без Оли тоскливо. О Юлии он уже не думал.
       
       Александр Александрович твердо решил в субботу сходить на базар и купить шелку на рубашку. Он был уверен -- в воскресенье непременно прибежит Оля. Но, как назло, в субботу с утра по-настоящему разыгрался солитер. Он мучил так, что Бестужев был принужден лечь в постель. Ночь с субботы на воскресенье он почти не спал. В часы бессонницы он передумал обо всем. О том, как в столицах -- Петербурге и Москве -- хоронят Марлинского. Кому-то из московских читателей вздумалось пустить слух, будто Александр Марлинский убит в стычке с горцами. А петербургские "вестовщики" утверждали, что Марлинский, попросту говоря, спился и "вовсе потерян". Думал об изящной словесности, о прозе, о новых, нашумевших в столицах "Повестях Белкина". Корсаков ездил в Тифлис, листал эти неизвестно кем написанные "повести" и говорил, что в них нет ничего возвышенного, что они посвящены изображению простых, заурядных людей. А неделю тому назад Полевые ошеломили Бестужева. Они поспешили уведомить, что "Повести Белкина", оказывается, написал... Пушкин. Бестужев был до крайности удивлен.
       
       "Итак, знаменитый Белкин -- Пушкин. Никогда бы не ждал я этого, хотя повести эти знаю лишь по слухам",-- писал он. И, отвечая Полевым, которые не весьма жаловали Пушкина, не выдержал и, по своему обыкновению, сгоряча написал в их же манере, что "Пушкину плохо удается смиренная проза"...
       
       Бестужев почти сутки ничего не ел -- не мог. Извелся в бессоннице: лицо желтое, худое, нос, который и так он называл башмаком, стал как будто б еще больше.
       
       "Вот придет девушка -- увидит, какой красавец этот гвардеец!" -- иронически думал Бестужев, разглядывая себя в зеркале.
       
       Но ждал: придет!
       
       И дождался. Сегодня Оля принарядилась, была в новом платье, а в руках держала розочку. Увидев Бестужева в постели, девушка испуганно округлила глаза:
       
       -- Александр Александрович, миленький, что с вами? Вы больны? -- кинулась она к кровати.
       
       -- Живот схватило. Это у меня бывает. Меня в тюрьме, в форту Слава, кормили тухлой свининой. Вот я и болею.
       
       -- О господи!
       
       Она присела на кровать. Положила руку на лоб Бестужева.
       
       -- Ишь какая голова жаркая. Может, вам кипяточку согреть аль молочка?
       
       Рванулась встать, но он покрыл ее руку своей, не отпускал.
       
       -- Вы пришли, и мне полегчало,-- ответил он привычным комплиментом. Но и в самом деле с ее приходом стало легче. Бестужев стал целовать ее ладошку, пахнущую дешевым мылом и цветами.
       
       -- Что вы, что вы! -- испуганно и смущенно говорила она, силясь вырвать руку.-- Это только у батюшки в церкви руку целуют! Погодите, Александр Александрович, я лучше чайку согрею! -- нагнулась она к нему.
       
       В ее глазах сквозь беспокойство светилась нежность.
       
       Оленька просидела у Бестужева до вечера. Она ухаживала за ним, поила чаем, заставила съесть молочную кашу, пела под сурдинку "Земляничку-ягодку" и "Ивушку". Ее нежность и заботливость очаровали Бестужева. Он хотел было встать, но Оля не позволила. "Лежите, лежите!" -- строго сдвигала она свои тонкие брови.
       
       Вечерело. Девушке надо было уходить.
       
       -- Александр Александрович, дайте мне что-либо. А то что же я маменьке скажу?
       
       -- Возьмите вон на вешалке архалук.
       
       -- Ой да какой он красивый! -- хвалила Оля, рассматривая архалук.
       
       Архалук мой архалук,
    Архалук демикотонный,
    Ты -- работа нежных рук
    Азиатки благосклонной...--
       
       продекламировал Бестужев.
       
       -- Это вы такое сочинили? И кому же? Какая это еще азиатка? -- усмехаясь, ревниво спросила Оля.
       
       Бестужеву стало приятно, что Оля ревнует.
       
       -- Это не я сочинил. И нет никакой азиатки, Оленька! Вы лучше всех азиаток!
       
       -- А кто же все-таки сочинил?
       
       -- Тоже один из разжалованных. Он служил в Тарках, в Куринском, Полежаев.
       
       Бестужеву не хотелось говорить о том, что он -- писатель. Оля -- не Юлия. От Юлии скрыть было нельзя. Она читала Марлинского. А Оля еще подумает, что он хвастается. Пусть любит не Марлинского, а Бестужева. Пусть любит и ценит не поэта, а человека!
       
       -- Оленька, а вы завтра придете? -- спросил он, видя, как Оленька складывает архалук, собираясь уходить.-- Завтра я встану. Мне уже лучше. Завтра пойдем на базар покупать на рубашку.
       
       -- Приду! Разве можно не проведать больного? Уходя, она подошла к кровати, поправила подушку и сказала:
       
       -- Посмотрим, какой теперь у вас лоб? Горячий? Она наклонилась, коснулась его лба губами и быстро отпрянула:
       
       -- Нет, не горячий!
       
       -- Оленька, так только покойников целуют! -- встрепенулся Бестужев.
       
       Но Оля махнула рукой и убежала.

0

29

VI
       
       Оля сегодня прибежала пораньше -- спешила к больному. Увидев, что Александр Александрович ходит по комнате, непритворно обрадовалась:
       
       -- Вам лучше? Слава богу! Мама прислала какую-то травку, забыла как прозывается. Ее надо заварить и пить. Говорят, хорошо помогает от живота.
       
       -- Спасибо, Оленька! Ну что же, пойдем покупать мне на рубашку?
       
       -- Пойдем!
       
       И они отправились на базар. День был душный. Базарная сутолока тонула в пыли и звуках. Все так же пронзительно вопили старьевщики, предлагающие поношенные чухи, шальвары, архалуки, епанчи. Все так же призывно кричали продавцы "саляба". Среди этой пестрой, орущей толпы Бестужев чувствовал себя превосходно. С ним здоровались, перекидывались фразами какие-то знакомые ему дербентцы. С одними он заговаривал сам, другие приветливо окликали его "салям-алейкюм" и называли его "Искандер-Бек". Оля была удивлена.
       
       -- Александр Александрович, вы сами не из татар ли? -- дергала она за рукав Бестужева.
       
       -- Нет, Оленька, я природный русак.
       
       -- А почему понимаете по-ихнему?
       
       -- Научился.
       
       -- Ска-ажите! -- восхищалась девушка.
       
       Они шли мимо рядов, где каждая лавчонка была вместе с тем и мастерской ремесленника. Здесь поет тетива шерстобоя, там визжит пила оружейника, а вон играет шило чеботаря. Рядом с ткацким станком бренчит молоточек искусного кубачинца, насекающего на кинжал затейливые узоры.
       
       Бестужев свернул в ряды, где продавали бумажные и шелковые ткани. По совету Оли выбрали на рубаху голубого шелка.
       
       -- Это будет вам хорошо,-- убежденно говорила Оля, глядя то на отрез шелка, то на Александра Александровича.
       
       Бестужев уплатил деньги и передал покупку Оле. Девушка повернулась идти с базара, но Бестужев остановил ее:
       
       -- Погодите, Оленька, мне надо посмотреть одну вещицу, -- сказал он и пошел к ряду, где располагались со своим товаром ювелиры.
       
       -- Скажите, Оля, какие сережки вам нравятся? -- спросил он, подходя к лотку золотых дел мастера, где были разложены перстни, кольца, сережки, пряжки.-- Те, эмалевые?
       
       -- Нет, вон те, с колокольчиками,-- не отводя глаз от соблазнительных украшений, ответила девушка.
       
       -- С колокольчиками -- это сэрьге-зенгул.
       
       -- Хорошие,-- вздохнула девушка.
       
       Бестужев купил эти сережки и протянул их Оле. Девушка смотрела не понимая:
       
       -- Кому это?
       
       -- А кому же? Вам! -- живо ответил Бестужев.
       
       -- Да нет! Должно, той азиатке...
       
       -- Что вы, Оленька! Никакой азиатки у меня нет. Это -- вам!
       
       Девушка была изумлена:
       
       -- Для меня они больно дороги. Вон сколько абазов за них отсчитали! Мне их вовек не отработать!
       
       -- А я даю вам не за работу. Я просто дарю вам! За дружбу! За... любовь! -- сказал с улыбкой Бестужев.
       
       -- Ой, что вы такое говорите, Александр Александрович! -- подняла она испуганные, но засиявшие глаза.-- Разве можно так говорить?
       
       -- Берите, а то обижусь! -- сказал он так твердо, что девушка сразу осеклась и взяла серьги.
       
       -- Спасибо вам, спасибо! -- радостно улыбалась она.-- А теперь пойдемте домой, надо снять с вас мерку.
       
       -- Не спешите, Оленька! Заглянем еще сюда.
       
       Оля уже настороженно, с недоверием следовала за ним. Бестужев подошел к торговцам сладостями. Он купил рахат-лукуму, конфет, пряников.
       
       -- Вот теперь, пожалуй, можно идти домой,-- заявил он.
       
       Придя на квартиру Бестужева, Оля развернула отрез шелка и еще раз прикинула:
       
       -- Хороша будет рубашка. Дайте мне бумажки, я сниму мерку.-- Она взглянула на стол, где среди газет и книг лежали странички рукописи "Аммалат-Бека".
       
       Бестужев невольно улыбнулся. "О, святая простота! Она не знает, что стоит мне эта одна страничка, из которой она готова вырезать мерку для рубахи!"
       
       Бестужев протянул ей нумер газеты "Кавказ" и ножницы. Оля бережно отрезала от газеты полоску и стала деликатно, боясь прикоснуться к Бестужеву, мерить длину рубахи, рукава, ширину манжет. Осталось смерить ширину воротника. Оля в нерешительности стояла, опустив руку с бумажкой.
       
       -- Ну что же вы стали? Все?
       
       -- Нет. Еще надо смерить... шею,-- несмело улыбнулась Оля.
       
       -- Так в чем же дело? Не достанете? Может, мне присесть?
       
       -- Нет, пожалуй, я достану! -- ответила девушка и, подойдя к нему, решительно забросила руки за шею Бестужева.
       
       Когда она обвила бумажной лентой шею Бестужева, ее пальцы заметно дрожали. Голова Бестужева пришлась чуть повыше улыбчатых, веселых губ девушки. Она вся очутилась так близко от него, что Александр Александрович не выдержал, обхватил девушку и, чуть нагнувшись, стал целовать ее. Оля пыталась было увернуться, но ничего не получалось.
       
       "Поцелуй был нежданным, но не похищенным силой" -- так сказал Александр Марлинский в одной из своих повестей. И там же автор прибавил:
       
       "Оставляю читателям дорисовать и угадать продолжение этой сцены. Я думаю, каждый со вздохом или с улыбкой может припомнить и поместить в нее отрывки из подобных сцен своей юности -- и каждый ошибется не много..."
       
       ...С пылающими щеками, смущенная, но счастливая вырвалась Оля из нежных рук Бестужева.
       
       -- Хватит, Александр Александрович! Не озорничайте! -- уже серьезно сказала она.-- Теперь стойте хорошо! Давайте я сниму мерку, а то у вас не только ворот, а вся русская косоворотка будет косой! И я же буду виновата! -- говорила она серьезно, но ее глаза радостно смеялись.
       
       Бестужев послушался и больше не мешал портнихе. Мерка была снята как следует.

0

30

VII     
  Аккуратность его в переписке поразительна:
он писал каждую почту, и если не все письма подробны,
зато положительно все интересны, в том или
другом отношении характеризуя его симпатичную личность.

    М. Семевский

       ЗАТЕРЯННОЕ ПИСЬМО ПАВЛУ БЕСТУЖЕВУ
       
       "Дербент, 1832, июль.       
       Любезный друг и брат Павел!
       
       Помнишь, в прошлом письме я писал тебе о вероломстве Юлии В. и там хвастался, что имею прекрасненькую...
       
       Сегодня я хочу рассказать об этой девушке, которая кажется прекрасненькою, подробно. С нею меня свел вовсе не романтический, а совершенно прозаический, но счастливый случай. Она -- простая девушка, дочь унтер-офицера Куринского полка. Ее отец Василий Нестерцов прошлой весной погиб в стычке с горцами, и она живет с матерью, Матреной Лазаревной Нестерцовой. Представь себе, эту девушку зовут странно -- не Дуней, не Парашей, не Мав-рой, как обычно водится среди крестьян, а -- Ольгой. Здесь, в азиатском Дербенте, совсем нет европейских мастеровых, а мне захотелось сшить себе для дома несколько русских рубашек, надоели солдатские кафтаны. А Ольга Нестерцова -- прекрасная белошвейка. Она несколько раз уже приходила ко мне, и мы с ней подружились. Ты же помнишь, Павлик, я в Питере губил свои молодые годы в невинном, но всегда удачном волокитстве, но ни одно из них не приносило мне истинной утехи. Это же мое неожиданное увлечение, кажется, может доставить мне много радости. Девушка -- чиста и невинна, как церковная ласточка. И невинна во всех смыслах: она не искушена ни в светском притворстве и лжи, ни в примерах литературы, потому что, кроме солдатской слободки Дербента, не бывала нигде и вряд ли читала что-либо, кроме сонника и песенника, хотя именно песни любит и поет отменно задушевно. И я не думаю ни в чем просвещать Ольгу: ни пересказывать ей правила хорошего тона по "Юности честное зерцало", ни искушать произведениями европейской изящной словесности. Я также не скажу ей, что сам причастен к литературе, и не покажу ей ни одной своей прозаической строчки. Если она полюбит меня, то пусть любит не писателя, а человека. Beati possidentes!
       
       Не ленись, мой друг, пиши мне. Обнимаю тебя, твой оживающий Александр".

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Л.И. Раковский. "Жизни наперекор" (повесть о Марлинском).