Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Н. Эйдельман. "М.С. Лунин и его сибирские сочинения".


Н. Эйдельман. "М.С. Лунин и его сибирские сочинения".

Сообщений 1 страница 10 из 17

1

Н. Я. Эйдельман

М.С. ЛУНИН И ЕГО СИБИРСКИЕ СОЧИНЕНИЯ

Эти мысли, созревшие в тишине темниц, не отвергнутся теми, которые в простоте сердца ищут истины и которые понимают, что обязанность говорить ее для общего блага независима ни от каких обстоятельств нашей скоротечной жизни.
М. Лунин.

Научное, академическое издание сочинений Лунина осложняется их чрезвычайным своеобразием, предельной неакадемичностью.

В этом убеждает едва ли не каждая попытка необходимых для такого издания изучений и определений. Сравнительно простой представляется, например, проблема датировки: сибирские труды Лунина создавались между 1836 и 1841 гг., и естественным кажется соотнести их с одновременными историко-литературными событиями: это последние годы Пушкина, период лучших стихотворных и прозаических сочинений Лермонтова, время работы Гоголя над первым томом «Мертвых душ»; это годы внешней стабилизации николаевского режима; время, следующее за прогремевшей публикацией «Философического письма» Чаадаева и отраженное в книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839-м году»; наконец, это эпоха первых «ошибок» западников и славянофилов, когда все громче звучат голоса Станкевича, Белинского, Герцена, Грановского, Аксаковых, Хомякова.

Историко-политические сочинения Лунина сами по себе — отклик на современное состояние его страны; но при всем том синхронность лунинских трудов и многих перечисленных событий в значительной степени иллюзорна. То, что представлялось столь важным в Петербурге и Москве, часто и не достигало Восточной Сибири или попадало туда с большим опозданием и преображением. Огромные расстояния, разделявшие ссыльно-каторжный мир Прибайкалья и Европейскую Россию, искусственные преграды, воздвигнутые правительственным надзором,— все это порождало причудливую, трагическую ситуацию, когда тысячеверстные расстояния определяли многолетние опоздания, когда мысль и слово сосланных декабристов, несомненно принадлежавшие русской культуре, были от нее отъединены.

Случалось, история ставила своеобразные эксперименты, вроде перемещений ряда осужденных декабристов из Сибири на Кавказ. При этом оказывалось, что «сибиряки» сохранили взгляд на вещи, который в центре страны немало изменился после 14 декабря,— и поэтому первые встречи немолодых декабристов с новой российской молодежью (Лермонтов и др.) были непросты. Хотя постоянно происходило взаимное обогащение, неминуемое сближение лучших представителей старой и новой генерации, однако молодые казались часто более усталыми, печальными, «старыми», нежели декабристы, сохранившие запас юношеского идеализма.

Лунин не попал в число переведенных на Кавказ, но судьба его товарищей оттеняет ту относительность хронологической одновременности, о которой идет речь. 1836—1841 гг. на «сибирских часах» — время, лишь отчасти совпадающее со всероссийским календарем. Еще одно подтверждение тому — узкое, сибирское распространение лунинских сочинений. Замечательные произведения, создававшиеся для читателей 1840-х годов,— достигают адресата в изданиях Вольной печати Герцена только двадцать лет спустя, в иную истерическую эпоху.

Начав с датировки, мы попали в сложнейшее переплетение эпох, от последних лет XVIII до 60-х годов XIX-го столетия.

Еще труднее жанровые характеристики.

Традиционно литературная форма «писем», наблюдаемое в разных лунинских трудах смешение жанров — политического трактата, исторического исследования, мемуарных и дневниковых записей, религиозно-философских эссе — все эти определения смещаются, отступают перед внелитературными обстоятельствами. Ведь лунинское творчество — это смелый революционный акт, открытое политическое выступление уже осужденного человека. «В России два проводника,— записывает декабрист,— язык до Киева, а перо до Шлиссельбурга». Тот же, кто продолжает писать и в заточении, должен быть готов к новым наказаниям вплоть до лишения жизни. Поэтому в привычные литературоведческие оценки вторгаются необычные «жанровые уточнения»: необходимость сопоставления лунинских сочинений с агитационными листками, вольными прокламациями, потаенной словесностью. Обычные изыскания о соотношении личности, биографии автора и содержания его работ здесь определяются тем, что лунинские труды не только творческое действие, но важнейший внелитературный факт биографии, «характеристический поступок», ярчайшее выявление оригинальной, активной, одаренной личности.

Поэтому анализ, комментирование лунинских трудов требует большего, чем в других случаях, сопоставления изучаемых текстов и авторской биографии; понимания того, насколько органично спаяны лунинские работы с его жизнью. Работы, оплаченные жизнью.

Оглавление:

Личность Лунина

Крепость, каторга, ссылка

Сочинения Лунина

«Письма из Сибири»  (1836-1840)

«Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года»

«Розыск исторический»

«Разбор донесения Тайной следственной комиссии»

«Взгляд на польские дела»

«Общественное движение в России в нынешнее царствование. 1840»

«План начальных занятий ...»

«Исторические этюды»

«Записная книжка»

Апостолы свободы

Эпистолярное наследие

Сибирские сочинения Лунина как историко-публицистический памятник

Лунин — художник

Судьба Лунина

0

2

ЛИЧНОСТЬ ЛУНИНА

Михаил Сергеевич Лунин родился в декабре 1787 г. в Петербурге1. Среди видных деятелей тайных обществ он моложе только В. К. Тизенгаузена (р. 1781), В. И. Штейнгейля (р. 1783), А. П. Юшневского (р. 1786). Примерно в одном возрасте с Луниным М. А. Фонвизин, С. Г. Волконский, М. Ф. Орлов. Н. И. Тургенев моложе Лунина на два года, С. П. Трубецкой на три, Якушкин и Пестель на шесть, Рылеев на восемь, Никита Муравьев на девять; большинство же деятелей тайных обществ принадлежало, // С 302 можно сказать, к другому поколению, включившись в движение незадолго перед 14 декабря2.

Лунин успевает еще многое увидеть в уходящем XVIII в. и вступит на самостоятельное поприще с первыми годами XIX в. Он довольно рано становится героем полулегендарных или легендарных рассказов, о нем ходят анекдоты, трудно отличимые от были; он совершает действительные поступки, похожие на небылицы, начиная с дерзких проказ, дуэлей в первые годы службы (совпадающие с первыми годами нового века) и кончая издевательскими шуточками над следователями в 1826 г.3

Более 20 лет Лунин — живая легенда, кумир молодежи; не случайно Пушкин много лет спустя, как дорогое воспоминание юности, сохранит прядь волос декабриста. 17 апреля 1836 г. сестра сообщила Лунину, что его дела «на устах у всех, от гвардейского полка до салонов и даже дворца... Материалов больше чем достаточно для нескольких томов мемуаров» (Павлюченко, с. 117). Все это как будто признаки исключительной натуры, резко отличающейся от своего окружения. Однако сам факт увлечения многих современников яркой личностью — признак сродства; доказательство того, что поклонники находят в ней предельное выражение собственного идеала. Подобно другим тогдашним кумирам (Денис Давыдов, Якубович, Ермолов), Лунин прежде всего храбр, остроумен, дерзок с высшим начальством (большая часть «лунинских анекдотов» выявляет как раз эти черты). Куда менее заметны и понятны современникам другие выдающиеся свойства декабриста. Лишь узкому кругу друзей и единомышленников импонируют серьезные занятия, глубокие нравственные поиски — то, что, например, восхитило Сен-Симона в его молодом собеседнике. Понятно, сотни юных гусар, гвардейцев не столько думали, сколько пили, дрались, волочились «по-лунински». Интеллектуальные достоинства Лунина получали широкое признание в той степени, в какой они реализовывались необыкновенным поведением, поступками знаменитого офицера. Своеобразный поступок определяет социальную репутацию Лунина, так же, например, как Пушкин на долгие годы будет человеком дерзких «умственных поступков», прежде всего — своих запрещенных стихов. Продолжением сложившейся биографии-легенды Лунина станут его дела в крепости и Сибири после 1825 г. Легенда при особых обстоятельствах реализуется ив выдающихся лунинских «сочинениях-поступках», его самоубийственных работах, созданных в сибирской ссылке.

По вычислениям современного исследователя, «офицеры — участники тайных обществ 1825 г., а также офицеры, не входившие в общества, но принимавшие активное участие в вооруженных выступлениях, составляют // С 303 всего около 0,6% от всех офицеров и генералов русской армии того времени (169 декабристов на 26 424 офицера и генерала)» 4.

Если же исходить из известного Алфавита декабристов, включающего около 600 имен, и принять во внимание десятикратное число «сочувствующих» (о чем не раз толковали и декабристы и их враги) — тогда получится, что в движении была замешана заметная доля взрослого мужского дворянского населения страны.

Ю. М. Лотман в ряде работ справедливо отмечает, что главным итогом русской культуры XVIII — начала XIX в. было именно формирование нового просвещенного, прогрессивного человеческого типа. Именно эти люди двигают вперед, живят российское просвещение, учат и учатся в первых университетах, лицеях. Это они — «дети 1812 года», разделившие с солдатами все тяготы двухлетней кампании, увидевшие на Западе многое (по мнению начальства, слишком многое) и ожидающие перемен в собственной стране. Это они — активные читатели Истории Карамзина, ранних стихов Пушкина.

Общественное значение мыслящего меньшинства умножалось разнообразными формами дружеских, литературных, политических объединений, в которых они участвовали (Арзамас, Зеленая лампа, Вольные литературные общества, лицейские, полковые содружества, «артели», масонские ложи, наконец, первые тайные общества). Это были люди той эпохи, о которой Чаадаев позже скажет «время надежд».

Появление на исторической сцене такого яркого, энергичного слоя и для многих современников и для позднейших наблюдателей-исследователей казалось неожиданным, отчасти загадочным.

«Богатыри не вы!» — восклицает лермонтовский герой, противопоставляя сегодняшних — вчерашним; и сам Лермонтов, понятно, согласен, что к людям 1812—1825 гг. не применимо его «толпой угрюмою...». Все, что угодно, только не угрюмость. Девиз той эпохи — в пушкинских строчках:

Пусть остылой жизни чашу

Тянет медленно другой;

Мы ж утратим юность нашу

Вместе с жизнью дорогой...

Большинство декабристов не бралось оценить феномен своего поколения. И. Д. Якушкин, например, пишет о предшественниках, «старичках»: «Мы ушли от них на сто лет вперед»,— и объяснит это тем, что «в продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие судьбу народов» (Якушкин, с. 9). Предпосылок, исторических причин, отчего новое поколение стало таким,— он не разбирает, считая их понятными: великие события мировой и русской истории.

Пестель также называл первопричиной «происшествия 1812, 1813, 14 и 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен».

Пушкин восклицал в неоконченном послании 1836 г., обращенном к лицейским друзьям —

Чему, чему свидетели мы были!

На великие события разные народы, однако, откликнулись по-разному, и вопрос — откуда вдруг взялись декабристы, Пушкин, удивительная дворянская молодежь начала XIX в.— требовал дальнейших размышлений. Герцен позже прямо провозглашает загадку столь бурного, внезапного явления новых людей «на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми»: «А именно между ними развились люди 14 декабря, фаланга героев ... Но кто же их-то душу выжег огнем очищения, что за непочатая сила отреклась в них-то самих от своей грязи, от наносного гноя и сделала их мучениками будущего?» (Герцен, XVI, с. 171).

Для полного объяснения, как сформировалось это поколение, пришлось бы представить главные направления российской истории, общественной мысли, литературы начиная с Петра I. Не претендуя на решение подобных задач, отметим лишь несколько главных особенностей дворянского просвещенного быта и мышления, которые формировали такие характеры, как Лунин.

Первым, «от младых ногтей», опытом Лунина можно считать опыт родительский, клановый: отсюда будущий декабрист получит и усвоит дворянские добродетели — понятие о военной храбрости, определенном кодексе чести, собственном достоинстве. Разумеется, распространялись и дворянские «аксиомы» насчет своих крепостнических прав и высшего авторитета самодержавия.

В российской жизни второй половины XVIII в. в той или иной степени происходило разделение дворянства на три основных группы — пересекающиеся, взаимопроникающие, но все же достаточно заметные. Первую из них можно условно назвать просветителями: широкий круг образованного дворянства, в той или иной степени веривший в российский прогресс на путях просвещения.

Вторая группа, которую мы условно назовем «цинической», включала в себя значительную часть правящего слоя. Это люди, стремившиеся совместить несовместимое — успехи просвещения с крепостничеством и неограниченным абсолютизмом (что и вело в конце концов к определенному уровню цинизма).

Третья группа, представлявшая патриархально-консервативное начало, уповала на возвращение к старинным отношениям, институтам, желала известных «контрреформ» против петровского просветительства.

В роду Луниных, как и во многих других, крепостническая верноподданническая тенденция (отец декабриста С. М. Лунин, обладатель 1200 крепостных душ 5, дядя А. М. Лунин, один из активных подавителей пугачевского бунта) соседствует с возвышенно-просвещенными понятиями матери Ф. Н. Луниной, ее брата M. H. Муравьева и других лиц; старшие // С 305 Лунины дружили с Г. Р. Державиным, родственник и друг младших — К. Н. Батюшков.

Михаил Лунин был отделен уже целой исторической эпохой, четвертью века, от закона о вольности дворянской; за два года до его рождения дворянские вольности были подтверждены «Жалованной грамотой», закрепившей за благородным сословием вместе с правом на крепостных крестьян разнообразные личные права.

Естественно, что без Луниных, Муравьевых, которые просвещаются, никогда бы не явились Лунины, Муравьевы, «которых вешают». Прямо из времен Бирона никогда бы не явились Пушкин и декабристы.

Таков исторический, социальный, «сословный» контекст лунинской личности.

Вторым же существенным элементом декабристского воспитания было знание народа. Это отчасти связано с «прозрачной», относительно простой социально-политической структурой российской жизни: в стране слабо развитого «третьего сословия» верхи и низы неприкрыто, более резко, чем на Западе, противостоят друг другу. Обнаженность противоречий помогает ясному, трезвому мышлению, в будущем скажется на политическом и художественном сознании. «Прозрачность» российского воздуха помогала дворянину-душевладельцу хорошо видеть народ. Удаленность дворянских революционеров, дворянского просвещения от народа надо понимать как отсутствие реальных идейных, политических связей между помещиками и крестьянами. Однако это обстоятельство нельзя смешивать с тем, что просвещенный российский дворянин в среднем знал народ не хуже, чем более поздняя демократическая разночинная интеллигенция: помещик в деревне, офицер в армии постоянно имеют дело с крестьянином-землепашцем или крестьянином в военной форме. Разумеется, от знания народного быта до понимания народных идеалов — дистанция немалая, но можно смело сказать, что прогрессивное лунинское поколение иногда прямо, чаще косвенно, незаметно для себя, питалось народной стихией; эта же стихия многое определит и в развитии великой русской литературы — при естественном знании народной жизни Пушкиным, Гоголем и другими великими мастерами.

Самосознание прогрессивного дворянства, понимание народной жизни будет необыкновенно усилено опытом 1812 г. Формула М. И. Муравьева-Апостола «мы дети 1812 года» часто понимается односторонне — только в связи с предысторией 14 декабря. Между тем недавно разработанная статистика русских мемуаров показывает, что многие грамотные жители России, дворяне и даже разночинцы, прежде и не мыслившие о ценности своих воспоминаний, о соотнесении своей личности с историей страны, с общенародными судьбами,— начинают писать, печатать, «мыслить вслух» именно после 1812 г.6 Эти данные, как и ряд других наблюдений, обрисовывают тот факт, что определенная часть русского дворянства и других сословий как бы проснулась для исторической жизни: они открыли самих себя, по-новому увидели народ, развили национальное чувство, причем этот процесс не угасает с победой в войне. Он еще более усиливает прежде начавшуюся напряженную внутреннюю работу, происходившую среди тех, кого Кюхельбекер назовет «лицейские, ермоловцы, поэты».

Пушкинское «чему, чему свидетели мы были» кратко определяет исторический опыт, уроки, преподанные образованному человечеству с 1789 по 1820-е годы: Великая французская революция и ее судьба, победы Наполеона, Тильзитский мир, эпопея 1812 г., поход в Европу, «русский царь — глава царей», военные поселения и европейская реакция, новый тур европейских революций... Любопытно, что ряд молодых декабристов, отвечая на следствии об источниках своих идей, часто приводили названия книг, стихов; более же зрелые (например В. И. Штейнгейль) ссылались на такой «художественный» элемент, как ход мировой истории за последние десятилетия. Необыкновенно ускорившаяся мировая история демонстрировала в течение жизни одного-двух поколений богатейшую смену политических форм, крушение тысячелетних устоев, зарождение новых, неслыханных, головокружительных идей. Все это была существенным элементом мировой культуры, Лунин же и его поколение воспринимали эту культуру непосредственно, событиями, и косвенно — чтением.

Здесь уместно обратиться к важному культурному опыту, сильно повлиявшему на формирование личности будущего автора «Писем из Сибири»: знание языков, европейский уровень просвещения снимали препятствия для высокого культурного обмена. Мы видим Лунина в беседе с социалистом Сен-Симоном и реакционером Жозефом де Местром; он знакомится с польской католической мыслью и европейскими карбонариями; кроме французского языка достаточно знает английский, польский, латинский, греческий.

Все это необыкновенно расширяет, разнообразит палитру российского просвещения и определяет характерную черту русского освободительного движения — богатство международных связей.

Одновременное воздействие крепостничества и просвещения имело результатом появление в российском дворянстве конца XVIII — начала XIX в. противоречивых, парадоксальных характеров. У многих духовный мир по существу и сводился к причудливости, чудачеству. «В России,— писал Герцен,— люди, подвергнувшиеся влиянию этого мощного западного веяния, не вышли историческими людьми, а людьми оригинальными. Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, для Запада русскими привычками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в нестерпимом эгоизме» (Герцен, VIII, с. 87).

Знаменитые проделки, чудачества Лунина, конечно, связаны с отмеченными обстоятельствами. Однако он и его друзья нашли силы и способы сделаться не только «людьми оригинальными», но и «людьми историческими».

Важнейшей школой для подобного превращения стал опыт тайных обществ, реальная десятилетняя практика участия в русских тайных союзах, знакомство с освободительной борьбой в Польше, Италии, Франции: здесь подтвердилась мысль, позже не раз сформулированная К. Марксом и В. И. Лениным, о том, что революционное движение учит само себя; что несколько лет сражений стоят десятилетий мирного воспитания.

Сам акт вступления Лунина и его товарищей в революционный противоправительственный союз был явлением, прежде совершенно немыслимым: перевороты и заговоры XVIII в. в основном не выходили за рамки сохранения господствующей системы и отнюдь не свидетельствовали о враждебности заговорщиков существующему строю. Между тем именно в 1812—1825 гг. обозначается крутой поворот в российском прогрессивном мышлении. Речь идет о ситуации, описанной Герценом: «Революционных идей почти <до 1812 года> не встречалось ... Но власть и мысль, императорские указы и гуманное слово, самодержавие и цивилизация не могли больше идти рядом. Их союз даже в XVIII столетии удивителен» (Герцен, VII, с. 122).

Российский «ренессансный» оптимизм начала XIX в. был порожден немалой еще степенью общности, незавершенным идейным размежеванием образованного дворянства. Разумеется, смешно сводить сложный поворот общественной мысли к узким хронологическим рамкам: и до 1812 г. звучал голос Радищева, нарастала оппозиционность поступков и мыслей Лунина, его друзей; также и после 1812 г. далеко не все представители прогрессивной российской мысли и культуры решительно противопоставляют себя власти. Историческая верность герценовского тезиса, однако, несомненна: просвещенное дворянство XVIII — начала XIX в. в общем было на стороне власти, и в этом единстве — важнейшая причина российских успехов и побед той поры.

Пройдет два-три десятилетия, и тот же исторический тип, который активно действовал в армии и управлении около 1800 г., окажется в опале, ссылке (как Лунин), под домашним арестом (как Чаадаев), в подозрении (как Пушкин).

В конце XVIII — начале XIX в. тип «лишнего человека» неизвестен: не было лишних (хотя мы можем угадывать их зарождение, например в уходе Лунина Со службы в 1816 г.). В те же годы, когда Лунин пишет свои сибирские сочинения, этот тип уже существует и в своем художественно-литературном воплощении (Онегин, Печорин), и в реально-человеческом: после объявления Чаадаева сумасшедшим, замечает Герцен, он «сделался праздным человеком», после гонений на Ивана Киреевского тот «сделался лишним человеком» (Герцен, XIV, с. 325).

Реформы Петра породили уникальный просвещенный тип — фигуру нераздвоенную, достаточно цельную, при всех жизненных тяготах оптимистически верящую в некий положительный исход. Выработка положительного, прогрессивного сознания в какой-то момент подводила к вопросу о соотношении слов и дела. Умудренному, зрелому деятелю тайного союза в этом случае не удавалось уйти от необходимой критики и контркритики. Умственное, душевное состояние Лунина (и, конечно, не его одного) требует для 1820-х годов особого разбора.

0

3

В сильно упрощенном виде главное противоречие в сознании декабриста было следующим: с одной стороны, он понимал или чувствовал неслучайность, органичность российской социально-политической системы; понимал — и с годами все более,— что перемена этой системы неимоверно трудная задача, не решаемая «гусарским наскоком». Но при том весь накопленный нравственный опыт — честь, достоинство, свобода, нераздельность слова и дела — требовал борьбы с этой системой, освобождения страны и себя самих от крепостного права, самодержавия, рекрутчины, военных поселений, зловещей судебной системы и т. п.

Мыслитель лунинского типа довольно рано осознает два рода опасности: с одной стороны, эпикурейское слияние с сущим, надежда на грядущие перемены и получение максимальных радостей в настоящем; с другой — чрезмерное упование на быстрые насильственные перемены, связанные с пугающими признаками якобинского террора и бонапартистской диктатуры.

Иначе говоря, требовалось найти наиболее естественный, органичный путь для ликвидации неестественностей русской жизни.

Отсюда и ряд внешне противоречивых, а внутренне совершенно закономерных коллизий в отношениях Лунина с тайными обществами.

Лунин — один из основателей Союза спасения, Союза благоденствия, пытающийся расширить деятельность тайного общества путем литографирования его материалов и документов 7; в последние же годы перед восстанием он сравнительно пассивен.

Пестель, очевидно, предназначал Лунину место во главе «обреченной когорты», которая должна обезвредить или убить царя и великого князя Константина, а затем взять вину на себя (тайное общество же, имея в виду еще не изжитые монархические иллюзии у большинства населения, должно отмежеваться от «цареубийц»). У нас нет, однако, убедительных данных, будто Лунин знал об этом плане или соглашался с ним.

Назревает русско-польский революционный союз; Лунин, находящийся в Варшаве,— важная для подобных контактов фигура. По отдельным, косвенным, данным, по тем суждениям о Польше, которые будут высказаны позже в сибирских работах декабриста, можно осторожно определить характер общественной деятельности Лунина в Варшаве. Он свободно владеет польским языком, близок к наиболее просвещенным кругам страны; в любом случае, сам образ мыслей Лунина, его особый взгляд на Польшу объективно способствовали революционному сближению двух славянских народов. Вспоминая в «Письмах из Сибири» H. H. Новосильцева, Лунин сообщал: «Когда он был главою дел в Варшаве, я противодействовал принятой им системе, от которой возникали также скорбные результаты для королевства <Польского> и империи». Из того же текста видно, что систему Новосильцева отличала «пламенная ревность к исключительным пользам России». Понятно, Лунин отстаивал «ревность» также и к «пользам» польского народа; по всей видимости, надежды, иллюзии  Лунина насчет улучшения дел в Польше, нового ее сближения с Россией связывались с фигурой великого князя Константина Павловича (см. наст. изд., с. 285). В то же время декабрист (как можно судить по его позднейшим откликам) предостерегал поляков против неподготовленных бунтов.

В 1826 г. Лунина осудят в основном за план цареубийства 1816 г.: ни одной «крамолы» позже 1822 г. власти не нашли; но он сам не откажется от декабризма — и на следствии ведет себя как активнейший член тайного общества, не желающий никаких послаблений, если за них надо платить покаянием, унижением.

Противоречивость лунинского самосознания (надо выступить — нельзя так выступать) является фоном религиозных настроений декабриста: с годами он все больше склонялся к тому, что противоречия духа могут быть преодолены на религиозно-этическом уровне. Обширные религиозные рассуждения в «Записной книжке» относятся к позднейшему периоду и могут быть лишь с должными коррективами использованы при объяснении лунинской веры вообще, его католичества, в частности. Эта сторона лунинского мышления, где причудливо сочетаются общественно-политические, религиозные и личные мотивы, к сожалению, почти не разработана. Между тем именно здесь — важный ключ к пониманию личности декабриста. Противоречивы даже данные о времени обращения Лунина к католичеству. Позже, в Сибири, он в догматах католицизма ищет обоснование своему решению — встать на путь жертвенности; в начале же 1820-х годов с помощью веры искал выход из тупика политических размышлений (Трубецкой, с. 303; Эйдельман, с. 94—103).

0

4


КРЕПОСТЬ, КАТОРГА, ССЫЛКА


1826 г. навсегда разделил биографию Лунина на период до и после. До был гвардейский подполковник, воин, бреттер, светский лев, кумир и предмет подражания дворянской молодежи. После — «лишенный прав состояния» узник нескольких крепостей, затем — каторжник, ссыльный, переведенный из столиц в чудовищно удаленный мир дикости и гибели, навсегда исключенный из привычного гвардейского, светского, элитарного быта. Столичные салоны, военные товарищества, широкое общение с культурным слоем России, Польши, Западной Европы — все это отныне заменено кругом товарищей по несчастью, казалось бы, обреченных на затухание без связи с «большой Россией».

Однако внешняя канва лунинской биографии представляется на удивление неизменившейся. Снова каждому этапу жизни (тюрьмы 1826— 1828 гг., каторга — 1828—1835 гг., ссылка — 1836—1841 гг., последняя тюрьма — 1841 —1845 гг.) соответствуют резкие, экстравагантные поступки, которые со временем станут легендарными. В этот период задумываются и создаются сибирские сочинения декабриста.

Впоследствии он запишет: «Мир, которого никто отнять не может, следовал за мною на эшафот, в казематы, в ссылку…»

Между тем в 1826—1845 гг. изменился не только общественный статус Лунина: менялась эпоха. На воле — николаевские «заморозки», гонения, сужение и прежде достаточно малой сферы личных свобод.

«При Екатерине,— писал Пушкин,— караульный офицер ехал за своим взводом в возке и в лисьей шубе. В начале царствования Александра офицеры были своевольны, заносчивы, неисправны — а гвардия была в своем цветущем состоянии» (Пушкин, XII, с. 315).

Упадок достоинства великий поэт-историк отмечал как в Дневнике, так и в знаменитом последнем письме к П. Я. Чаадаеву, сочиненном примерно тогда же, когда Лунин начинал свои наступательные действия.

«Действительно,— писал Пушкин Чаадаеву 19 октября 1836 г.,— нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко» (Пушкин, XVI, с. 172, 173 подл. на франц. яз.).

П. А. Вяземский в 1830 г. находил, что «народ омелел и спал с голоса»; «мы не вовремя родились, желал бы я родиться шестьдесят лет ранее или сто лет позже» 8.

Изменения, происшедшие в военной, гвардейской среде, констатировал позже и Герцен: «Прозаическому, осеннему царствованию Николая нужны были агенты, а не помощники, исполнители, а не воины».

Те проделки, что более или менее сходили Лунину при Александре I, теперь оканчивались тюрьмой или другими формами гибельной опалы, и все это на фоне куда более запуганного, пассивного общества, нежели в преддекабрьскую эпоху.

Еще более «неуместными», несоответствующими времени и обстоятельствам могли показаться подобные эскапады в замкнутом, поднадзорном мире сибирской ссылки.

Если в 1800—1820-х годах Лунину подражают, толкуют его поступки восторженно или доброжелательно, то теперь на воле хоть и вспоминают, рассказывают легенды, но обычно как о приметах иного мира, иного века. Многие «благонамеренные люди» считают Лунина и ему подобных безнадежно пропавшими: мало отличают смерть политическую от смерти физической; в ссыльно-каторжном же мире близ Байкала лунинское поведение даже некоторым товарищам по заключению представляется неуместным, «не ко времени».

По мнению И. Д. Якушкина, Лунин, «государственный преступник в 50 лет, позволяет себе выходки, подобные тем, которые он позволял себе в 1800 году, будучи кавалергардом; конечно, это снова делается из тщеславия и для того, чтобы заставить говорить о себе. Он для меня всегда был и есть Копьев нашего поколения» (Якушкин, с. 286).

Копьев, известный офицер-шутник, наказанный Павлом I за пародирование тогдашней формы путем доведения ее до уродливо-смешного  предела (коса до икр, треуголка огромной ширины, перчатки до локтей).

В устах серьезного декабриста «Копьев» — это формула осуждения: неуместная бравада при несоответствующих ей условиях.

Якушкин не одинок в своей критике: «Лунин лих, забавен и весел и больше ничего»,— писал Ф. Ф. Вадковский 9.

И. И. Пущин, С. П. Трубецкой видели в Лунине добровольного мученика, полагая, что «в поступках его много участвует тщеславия, но им одним нельзя объяснить важнейших его действий, тут побудительная причина скрывалась в каком-нибудь более сильном чувстве» (Трубецкой, с. 303).

Итак, ряд поступков Лунина, которые очевидно представлялись ему самому как продолжение «старого»,— теперь нередко оценивается как анахронизм, архаизм.

Рассудить это противоречие должен был суд исторический: если в самоубийственной «игре» Лунина действительно преобладает копьевщина — тогда ей суждено забвение, которому подвергся в конце концов насмешник над павловской формой. Если же оригинальность, парадоксальность лунинской позиции есть величие духа, движение вперед — тогда все это будет оценено в будущем, найдет свой круг читателей и последователей.

Интерес нескольких следующих поколений к личности и сочинениям Лунина, необходимость издания его работ означает, что слово и дело декабриста признаны историей.

0

5


СОЧИНЕНИЯ ЛУНИНА

Когда же в голове «государственного преступника», каторжника и ссыльного, возникла идея наступательных действий («Я опять начал...»)? Когда рождается замысел сочинений о своем деле и в своем духе? С. Б. Окунь находил, что это произошло одновременно с выходом декабриста на поселение — в 1836—1837 гг. (Окунь, с. 140). Первые стимулы к будущим действиям должны быть, однако, отнесены к более раннему периоду. Сам Лунин заметил, что, «заключенный в казематах, десять лет не преставал ... размышлять о выгодах родины».

Потаенный мир духовной жизни на каторге, в Чите, в Петровском заводе, нам известен еще недостаточно, несмотря на авторитетные свидетельства (Бестужевы, Басаргин, Розен и др.). Запрет писать близким (под диктовку Лунина писала обычно M. H. Волконская), достаточно строгий тюремный режим (при всех послаблениях коменданта Лепарского), постоянная угроза обыска — все это крайне затрудняло возможность составления сколько-нибудь значительных рукописей до перехода на поселение. В то же время коллективное общение в течение нескольких лет, «каторжная академия», где происходил постоянный обмен мнениями и воспоминаниями, достаточное время для активного чтения и обдумывания  (множество книг и газет, присылаемых из столиц, регулярные письма родных), несомненное существование конспиративных путей связей, возможность разнообразных оказий благоприятствовали зарождению и созреванию лунинского замысла. И. Д. Якушкин помнил, что на каторге «все более и более пояснялось значение нашего общества, существовавшего девять лет вопреки всем препятствиям, встретившимся при его действиях; пояснялось также и значение 14 декабря» (Якушкин, с. 109). Эти строки определяют основные темы будущих лунинских трудов.

Крайне важно и интересно, что в далеком сибирском декабристском мире потребность в теории, теоретическом осмыслении эпохи возникла одновременно с подобным же явлением в европейской мысли, где 1830-е годы — время Гегеля, утопических социалистов, сложнейших философских и религиозных исканий.

В России освободительное движение 1830—1840-х годов, развивающееся преимущественно в русле новой мысли, литературы, философии, представлено кружками Станкевича, Герцена, последними трудами Пушкина, стихами Лермонтова, статьями Белинского, Чаадаева. Мысль-поступок — вот одна из возможных формул общественного движения этой эпохи. Лунинские мысли-поступки внутренне родственны, обращены к тем же проблемам.

Непросто говорить о влиянии московских и петербургских духовных исканий на мир уриковской ссылки. На каторге, естественно, горячо воспринимались, постоянно обсуждались вести, почерпнутые из писем родственников. Лунин не знал, конечно, что его имя, как и друзей, единомышленников, попало в зашифрованные строфы X главы «Евгения Онегина» («Там Л<унин> дерзко предлагал...»); однако он имел впечатляющую информацию от Е. С. Уваровой, как Пушкин, признавшись (в 1835 г.), что хранит прядь волос Лунина, воскликнул: «Михаил Лунин — человек поистине замечательный!» 10.

Подобные известия вызывали у декабристов представления (пусть порою и преувеличенные), которые позже сам Лунин сформулирует в финале своего «Взгляда на русское Тайное общество»: «Желание нового поколения стремится к сибирским пустыням, где знаменитые изгнанники светят во мраке ... не могли отнять у них любовь народную. Она обнаруживается благоговением, которым окружают их огорченные семейства; религиозным чувством, которое питают к женам, разделяющим заточение мужей своих».

С другой стороны, Лунин постоянно пишет о «всеобщей апатии» в стране; совершенно независимо от него Вяземский в 1829 г. говорит об «общем оцепенении умственной деятельности»11, Пушкин констатирует «отсутствие общественного мнения, равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной...».

Противоречие оптимистических формул («любовь народная... благоговение») и пессимистических приговоров было мнимым, ибо заключало в себе стимул к активной деятельности.

Отмечая (в «Записной книжке»), что «общество в России являет собою однообразное зрелище мелких людей, мелочных интриг и ничтожных результатов», Лунин тут же поясняет, что в нравах «не было или почти не было гражданских и политических предрассудков». Иначе говоря, рабство, деспотизм нравами не овладели, и значит по-прежнему существует обширное поле деятельности для мыслителя, революционера.

Понятно, речь шла о пропаганде своих идей среди образованного меньшинства: в одной из первых записей, после выхода на поселение, в заслугу тайному обществу ставится то, что оно «никогда не помышляло о сомнительном и опасном опыте обращения к страстям и буйству народа».

Поиски формы для наилучшего действия привели вскоре после выхода на поселение к идее сочетания «полулегальных» писем к сестре с рядом чисто конспиративных работ.

Хотя и план «действий наступательных» и его исполнение в основном были делом чисто лунинским, однако в каждом из его трудов можно, с большей или меньшей вероятностью, найти факты, обобщения, почерпнутые из бесед с другими каторжанами и ссыльными: то, чему сам Лунин не был свидетелем.

Казематские рассказы послужили, как известно, основой для многих воспоминаний деятелей тайных обществ, записанных позже, когда тот или иной повествователь уже не был рядом с мемуаристом. Особо здесь следует выделить работы, сходные по замыслу с лунинскими: речь идет о фиксировании, обсуждении таких декабристских тем, как история Общества соединенных славян, восстание Черниговского полка; все это было позже соединено в известных записках И. И. Горбачевского, тоже в значительной степени составленных в стенах «каторжной академии». Начинали собирать материалы в каземате, даже набрасывали мемуарные фрагменты А. Е. Розен, Н. А. Бестужев, H. M. Муравьев, И. И. Пущин, М. А. Фонвизин.

Михаил Бестужев отмечал, что в определенную эпоху на каторге «у нас многое писалось» (Бестужевы, с. 286). Завалишин находил, что «в каземате Петровского завода наступил уже период мышления: там писались уже ученые, философские, исторические, а преимущественно экономические трактаты» 12.

Портретная галерея декабристов, созданная Бестужевым на каторге, была также без сомнения важным видом мемуарного, исторического, художественного закрепления их дела.

Наконец, имеются сведения, хотя и очень скудные, о первых мемуарных опытах самого Лунина. Среди записей племянника Лунина С. Ф. Уварова, сделанных в 1858—1859 гг. со слов декабриста Нарышкина и его жены, находится следующая: «В тюрьме — как слышали Нарышкины...—  Мишель был очень занят своими мемуарами. Что с ними сталось — никто не знает». Возможно, от С. Ф. Уварова попало в герценовский «Колокол» (15 февраля 1359 г., № 36) сообщение о мемуарах Лунина, которые велись на каторге. Д. И. Завалишин утверждал, что Лунин сам ему говорил: «Вести правдивые записки есть обязанность всякого общественного деятеля» 13; тот же мемуарист, как известно, сообщал о коллективном замысле, родившемся в Чите,— писать историю 14 декабря 14. Публикуемые впервые в настоящем издании лунинские заметки о мемуарах констатируют факт сожжения каких-то записок и Дневника декабриста 15 марта и 29 апреля 1838 г. Следом лунинского замысла вероятно являются датированные (1836 и 1837 гг.), имеющие дневниковый характер строки в «Запасной книжке». Нельзя исключить, что столь активная мемуарная деятельность сразу по выходе на поселение имела предысторию в период тюрьмы и каторги. К сожалению, архив Лунина содержит очень мало материалов, которые отражали бы время до 1836 г.: кроме писем Е. С. Уваровой следует выделить три басни, переписанные рукою Лунина; первые две, «Брага», «Дитя и пятно», известны как сочинение декабриста П. С. Бобрищева-Пушкина15. Третья басня «Кляча, дрова и дровни» очевидно того же автора. Текст их вероятно скопирован Луниным в период совместного пребывания с Бобрищевым-Пушкиным в Чите и Петровском заводе (автор басен переведен на поселение 8 ноября 1832 г.). В басне «Брага» хмельной напиток разрывает бочку, в которую его заключили; этого не произошло, «... если бы крестьянин был умней/И сколько надобно дал браге бы свободы». «Дитя и пятно» — призыв не пятнать совесть хотя бы единожды; после же первого пятна — легко дальше грязниться «об столы, об стулья, печки и полы». Наконец, в басне «Кляча, дрова и дровни» лошадь и дровни завидуют праздным пассажирам, дровам; те же отвечают: «Вы верно горя не видали,/Вы знаете ль зачем везут нас?.. Жечь!» Лунина вероятно привлекло аллегорическое сходство его положения и мыслей с мотивами басен. Не исключено также, что он думал о возможности агитационного распространения подобных текстов. Давние планы литографирования материалов Союза благоденствия, конечно, не были забыты, но требовали трансформации в новых сибирских условиях.

Кроме дискуссий о былом, первых мемуарных попыток, на каторге кипели и постоянные споры о тех проблемах, которые узники должны решать в связи с появляющейся свободой выбора, жизнью на поселении.

Ряд сохранившихся высказываний Лунина, записанных вскоре после отъезда из Петровского завода, звучит полемически: сквозь них без труда угадываются голоса оппонентов; доносятся отзвуки казематских дискуссий.

«Одни женятся, другие пойдут в монахи, третьи сопьются».

«Политика такая же специальность... как медицина. Бесполезно предаваться ей без призвания... После роли лекаря поневоле самая смешная: политик поневоле. Есть такие между нами... Непонятно, как могли или — для чего хотели ошибиться насчет их. Это — избиение младенцев — политиков».

«Политические ссыльные составляют среду, находящуюся вне общества. Следовательно они могут быть выше или ниже его. Дабы быть выше, им необходимо объединение и хотя бы видимость полного между ними согласия.

Это личности сильные и славные...

Не следует смешивать их с честолюбиями, стремлениями, порывами, политическими течениями (это благородные, но мгновенные порывы) ... бурлящими на поверхности общества...» и т. д.

Лунин полагает, что его товарищам было «трудно удерживаться на высоте своего призвания», так как они взращены «в дремотной гражданственности, основанной на бездействии ума»; он решительно осуждает тех, кто просится на Кавказ «замаливать грехи».

Число участников коллективных обсуждений постепенно уменьшалось, одни за другими оканчивали свой каторжный срок декабристы четвертого, третьего, наконец, второго разряда. К концу 1835 — началу 1836 г. в Петровской каторжной тюрьме останется только 23 заключенных по I разряду. Объединенные тюремной стеной, общим правительственным приговором, единством судеб, декабристы уходили на поселение в разном умонастроении. Попытаемся определить несколько наиболее заметных групп по типу жизни в ссылке.

Путь служебный (по лунинской терминологии «раскаяние»): С. М. Семенов, А. Н. Муравьев и некоторые другие, осужденные по сравнительно невысоким разрядам.

Путь кавказский — А. А. Бестужев, А. И. Одоевский, M. M. Нарышкин, Н. И. Лорер, М. А. Назимов, В. Н. Лихарев и некоторые другие декабристы, прежде побывавшие в Сибири; наконец, друг и родственник Артамон Муравьев, безуспешно просивший в эти годы о переводе в Кавказский корпус.

Путь «земледельческий» — юридически приравнивавший декабристов к государственным крестьянам (Волконский, В. Раевский). Здесь, действительно, многие женились, но, вопреки лунинскому предсказанию, почти никто не спился.

Путь культурнической, легальной активности (иногда связанный с сочинительством): Михаил и Николай Бестужевы, Пущин, Якушкин, М. Фонвизин.

Путь религиозного смирения («пойдут в монахи»), который с немалыми оговорками относится, например, к биографиям П. Бобрищева-Пушкина, Оболенского.

Это были разные варианты «жизни в обороне», иногда близкой, порою далекой от прежних идеалов, но — за редчайшими исключениями — жизни чистой, честной.

Наконец, путь активно-наступательный: ярчайший и трагический пример дал И. И. Сухинов, попытавшийся поднять восстание и погибший в Зерентуйском руднике в 1828 г. Другой, более обдуманный и соответствующий обстоятельствам, но не менее опасный способ наступления выбрал Лунин, опираясь на помощь и сочувствие некоторых друзей: создание ряда сочинений, в которых декабрист предельно выразился и этим обрек себя на мучение и гибель.

В июне 1836 г. Лунин был водворен на поселение в селе Урик близ Иркутска. В конце марта 1841 г. арестован там во второй раз и отправлен в Акатуй. За пять без малого лет были завершены и отделаны несколько работ и начато или задумано их распространение: «Письма из Сибири», «Взгляд на русское Тайное общество» (и вероятное приложение к этой работе — «Розыск исторический»), «Разбор Донесения тайной следственной комиссии», «Взгляд на польские дела», «Общественное движение в России в нынешнее царствование».

Сверх шести работ (если «Розыск» считать отдельным произведением) сохранились фрагменты, наброски, черновики, планы, часть которых относится к предыстории, «лаборатории» завершенных трудов, друг я же часть свидетельствует о незавершенных или только задуманных сочинениях.

0

6

«ПИСЬМА ИЗ СИБИРИ»  (1836-1840)

Основным сочинением, работа над которым шла в течение почти всего периода ссылки, были «Письма из Сибири». Перед вторым арестом Лунина сложилась поздняя редакция этого труда: авторское предисловие и 16 писем к сестре составили первую серию «Писем», письмо к шефу жандармов и 10 писем к сестре — вторую серию. Основные хронологические и текстологические проблемы, связанные с историей этой работы, будут рассмотрены ниже (см. наст. изд., с. 353). Здесь же ограничимся некоторыми общими соображениями.

С. Б. Окунь убедительно обосновал невозможность смешения всего комплекса писем, написанных Луниным в Сибири, и особого, глубоко продуманного труда «Письма из Сибири».

Располагая копиями писем к сестре, родственникам, властям, Лунин тщательно группировал их, меняя порядок расположения внутри каждой серии, наконец, редактировал тексты и явно вводил в свое сочинение «эпистолярные фикции», т. е. письма, которые на самом деле в отдельности никогда к сестре не отправлялись и были написаны специально для задуманного труда.

Работа над «Письмами» шла в направлении большей строгости, стройности сочинения за счет сокращения недостаточно типических, характеристических деталей (см. Окунь, с. 144—176).

Выбор Луниным эпистолярного жанра как формы действий наступательных определялся особой ролью переписки для ссыльных декабристов. Это был единственный канал (не считая нелегальных оказий), связывавший сибирское декабристское сообщество с привычными культурными  центрами и ценностями. Умение передать важную информацию на волю так, чтобы не подвергнуться новым репрессиям, выработало особый род эпистолярного искусства, к чему тонкий стилист Лунин имел несомненную склонность. Литературно-эпистолярная форма была привычна Лунину и его поколению по ряду известных образцов, таких, как «Новая Элоиза» Руссо, «Письма русского путешественника» Карамзина и многие другие. Разумеется, «литературные письма» узника, процеживаемые через жандармскую цензуру,— такой жанр как будто не имел прецедентов; но именно острота, новизна, так же, как и любимое ощущение опасности, риска стимулировали «государственного преступника, находящегося на поселении», попробовать свои силы в новом роде словесности. При этом автор опирается на внимательное чтение прессы, журналы Министерства народного просвещения, материалы новообразованного Министерства государственных имуществ; на лунинском рабочем столе постоянно — Свод законов, исторические и политические сочинения, выходящие в столицах. «Письма из Сибири» по существу затрагивают все темы, представленные в других сочинениях декабриста. Самым же постоянным, «растворенным» едва ли не во всех сюжетах, является мотив декабризма; исторической правоты носителей освободительной идеи. В то же время особенности эпистолярного жанра требовали хотя бы внешнего соблюдения «легальных рамок», учета почти абсолютного запрета, наложенного властями на историю 14 декабря. Это событие более прямо и подробно освещено в других сибирских трудах Лунина.

Первым завершенным конспиративным историческим сочинением Лунина С. Б. Окунь считал «Розыск исторический». Мы же находим, что это не самостоятельное сочинение, но род комментария к другому, несравненно более известному, законченному очерку.

0

7

«ВЗГЛЯД НА РУССКОЕ ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО С 1816 ДО 1826 ГОДА»

Первое сочинение Лунина об истории декабристов было завершено в сентябре 1838 г. под непосредственным впечатлением от запрещения переписки с сестрою на год (см. Окунь, с. 179). Ответы Лунина на допросах 1841 г., будто он составил этот труд еще в Петровском заводе, по просьбе покойного коменданта Лепарского, скорее всего имеют целью «замести следы» (Окунь, с. 178).

Лунинский «Взгляд на русское Тайное общество» — первая история декабризма; здесь ясно и определенно перечислено, чего действительно хотело Тайное общество (а не то, что ему приписывалось согласно официальной версии): «Оно,— пишет Лунин,— протестовало противу рабства и торга русскими, противных законам божиим и человеческим. Наконец, своим учреждением и совокупностию видов оно доказало, что система самодержавия уже не соответствовала настоящему состоянию России, что основанное на законах разума и справедливости правительство одно может доставить ей права на знаменитость среди народов просвещенных».

Переход от полулегальных «Писем из Сибири» к определенно нелегальному «Взгляду» ознаменовался и переменой стиля, языка, появлением куда более ясных, резких определений того, на что в «Письмах» только намекалось. Быстрым, сжатым изложением, почти полным отсутствием отсылок к документам, горячим обличительным пафосом «Взгляд», задуманный как историко-политическое эссе, по сути приближается к революционной прокламации. Новое в декабристской мысли, даже терминологически — это явное усиление во «Взгляде» темы народа. Разумеется, и до восстания декабристы постоянно говорили о народности своей программы, но Лунин разбирает этот вопрос подробнее, многостороннее — и уже с учетом позднейшего исторического опыта. Задолго до народнического взгляда о «неоплатном долге» интеллигенции народу здесь сформулирована мысль об обязанности «высших сословий» — «платить за выгоды, которые доставляют им совокупные усилия низших сословий». Лунин изучает также вопрос о народном сочувствии, возможной поддержке движения. Он, отчасти искренне, отчасти агитационно, «завышает» осведомленность народа о 14 декабря, но в то же время надеется, что такие события «пробивают новые пути к совершенствованию настоящих поколений, направляют усилия народа к предметам общественным».

Народ представлен Луниным как некое единое, неразделимое множество людей, объединенное сходными условиями существования, культурой, типом мышления. Понимание того, что этот вопрос главнейший, было-связано с новостями, что шли из «большого мира»: все более усиливающееся обсуждение проблемы народа в русской литературе и печати, попытки правительства создать идеологию «официальной народности».

Понимая недовольство основной массы населения, декабрист видит перспективу не в освобождении еще спящего народа без участия самого народа (как надеялись тайные общества перед 14 декабря), а в постепенном пробуждении народного сознания: «на время могут затмить ум русских, но никогда их народное чувство».

Особый характер, предельная откровенность «Взгляда», возможно, связаны и с его предназначением заграничному читателю: «Письма из Сибири» были понятны образованному русскому; для Запада же следовало создавать произведения более последовательно излагающие факты. Вот почему, пересылая в сентябре 1839 г. сестре «Взгляд на Тайное общество» и часть «Писем из Сибири», Лунин настаивал, чтобы «Взгляд» она попыталась напечатать за границей, а распространение «Писем» ограничила размножением в рукописных копиях. В то же время «Взгляд» распространялся и переписывался в Прибайкалье, и перехват этого сочинения властями в 1841 г. сыграл роковую роль в судьбе декабриста.

0

8

«РОЗЫСК ИСТОРИЧЕСКИЙ»

В том, что эта работа задумана в связи со «Взглядом на русское Тайное общество» и является своеобразным расширенным комментарием, дополнением к нему, убеждают следующие соображения:  время создания «Взгляда» и «Розыска» совпадает: лето — осень 1838 г. (Окунь, с. 178-180);

«Розыск» сохранился в единственной рукописи, где он следует прямо за «Взглядом» — даже без перехода на другую страницу, что оттенило бы самостоятельное значение «Розыска»;

между главками «Розыска» нет ясной логической связи: первые две касаются первых веков русской истории — до конца династии Рюриковичей; третья — внезапно переходит к английской истории XIII в. (производится сравнение ее с русской историей XIX в.). Такая структура была бы странной для отдельного сочинения, но вполне логична для комментария-приложения;

мотивы, затронутые в «Розыске», являются как бы эхом некоторых строк «Взгляда».

В начале «Взгляда» объявляется, что «Тайное общество принадлежит истории... Общество озаряет наши летописи, как союз Рюнимедский бытописания Великобритании».

Как видим, летописное и недавнее прошлое России сопоставлено здесь с историей английских вольностей — точно так, как в «Розыске историческом». В то же время «Розыск», вместе с другими историческими материалами и рассуждениями Лунина, обозначал стремление декабриста дать свободный очерк не только истории, но и предыстории первого революционного движения в стране.

Задача работы «Розыск исторический» ясно сформулирована самим автором: «История должна служить не только для любопытства или умозрений, но путеводить нас в высокой области политики. Наши учреждения очевидно требуют преобразования».

Лунин, опираясь на «Историю государства Российского» Карамзина и другие исторические, официальные источники, защищает резко выраженную антикарамзинскую теорию русского исторического процесса. Споры декабристов с историком известны: основным возражением Никиты Муравьева на формулу Карамзина «История народа принадлежит царю» был афоризм — «История народа принадлежит народу». К этому ответу приходили и другие декабристы, независимо друг от друга (например Н. И. Тургенев).

Проходят годы, и в сибирской ссылке Лунин верен старой критике: отрицательный взгляд на князей, в частности, на Рюрика; скепсис по отношению к исторической миссии Москвы; интерес, порою сочувствие к литовскому распространению на Русь в XIII—XIV вв.

Общий вывод Карамзина о прогрессивной роли самодержавия резко оспорен формулой: «Корнем зла было самодержавие. Оно сбивает с толку, приписывая неограниченную способность человеку, который законами природы во всем ограничен».

Новым в «Розыске» (как и во «Взгляде») было усиление темы народа, народности; делался вывод, внешне сходный с карамзинским, но внутренне совершенно иной: только благодаря «народным свойствам русских и вере» самодержавие так долго держится в России; «народное мнение» трактуется очень сходно с тем глубочайшим взглядом, что выражен  Пушкиным в «Борисе Годунове»:

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою помогой,

А мнением; да! мнением народным.

«Взгляд» (вместе с «Розыском») был первой частью «декабристской истории», сочинявшейся Луниным в ссылке.

0

9


«РАЗБОР ДОНЕСЕНИЯ ТАЙНОЙ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ»

«Разбор», завершенный Луниным и Никитой Муравьевым в ноябре 1839 г., содержал декабристский анализ итогов политического процесса над первыми революционерами.

Летом 1826 г., сначала в газетах, затем в виде отдельной книжки, по-русски и французски, было опубликовано «Донесение Следственной комиссии. Печатано по Высочайшему повелению. В военной типографии Главного штаба Его императорского величества». Автором-составителем «Донесения» был Д. Н. Блудов, человек из круга Жуковского и Карамзина, в прошлом арзамасец, в будущем — видный сановник, министр Николая I; главным же «редактором» документа был сам царь. В течение тридцати с лишним лет эта книжка была по существу единственным печатным документом о 14 декабря. Документ тенденциозный, направленный к принижению, очернению декабризма, умалчивавший о главных целях, идеях революционеров,— он при этом содержал известную информацию: «Донесение» включало большие извлечения из следственных дел и документов, что позволяло проницательным умам увидеть за официальной версией и нечто большее — то, о чем пытались умолчать.

Опираясь в немалой степени на «Донесение», Пушкин писал потаенную X главу «Евгения Онегина» 16.

Позже декабристы не раз обращались к этому документу, оспоривая его как официальную фальсификацию (Фонвизин, Розен, В. Толстой и др.). Однако первое по времени, главное выступление было лунинским.

Не случайно правительство, почувствовав, что даже «Донесение» документ опасный, позже не переиздавало его, предпочитая полное молчание о 14 декабря какому бы то ни было разговору, через 20—30 лет после 1825 г. этот официальный свод сделался библиографической редкостью.

В 1840-х годах появилось верноподданное, апологетическое сочинение М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I». Родственное по своему духу «Донесению Следственной комиссии», но дополнившее его рядом новых фактов, оно было дважды издано, в 1848 и 1849 г., но «не для публики», а только для императорской фамилии и других высокопоставленных лиц. Лишь в 1857 г. появилось третье издание и «первое  для публики». Опровергая Корфа, Герцен и Огарев в книге «14 декабря 1825 и император Николай» между прочим перепечатали и сочинения, заимствованные «во вражеском лагере» — блудовское «Донесение» 1826 г, и материалы Верховного уголовного суда над декабристами. Другими документами или мемуарами о 14 декабря Вольная печать в ту пору еще не располагала, Герцен же (в предисловии к первому изданию книги) заметил: «Донесение следственной комиссии приходит в забвение, его трудно достать в России, а протвердить его молодому поколению необходимо. Пусть оно посмотрит на эти сильные и могущественные личности, даже сквозь темное сердце их гонителей и судей — и подумает, что же они были, когда и такие живописцы при всем желании, не умели исказить их благородных черт?» (Герцен, XIII, с. 70).

За 20 лет до Герцена и Огарева определенную ценность «Донесения» как исторического источника ясно осознал и Лунин.

Декабрист как бы перехватывал камень, брошенный судьями, и отправлял его обратно: с хорошо заметной иронией Лунин хвалит Комиссию за «беспристрастие», когда она «умалчивает об освобождении крестьян, долженствовавшем возвратить гражданские права нескольким миллионам наших соотечественников. Она ничего не говорит о новом Уложении, об устройстве судной власти, об исправлении судопроизводства, о преобразовании войска, об уничтожении военных поселений, о свободе торговли и промышленности, об оказании помощи угнетенной Греции»; Лунин доказывает — пользуясь даже теми цитатами и характеристиками, что приведены в «Донесении»,— как благородны и сильны были Рылеев, Каховский, Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Пестель. Опираясь на официальный текст, критик апеллирует ко многим образованным читателям, которые могли без особого риска перечитать «Донесение» и воспринять декабристский разбор.

Можно говорить о трех способах обращения декабриста к официальному тексту. Во-первых, только что продемонстрированное использование «во здравие» тех же фактов, что в «Донесении» приводятся «за упокой». Второй способ — опровержение, отрицание отдельных выводов «Донесения». Третий — дополнение односторонней или ложной информации другими, более объективными сведениями.

Сам Лунин, разумеется, опирается в своих рассуждениях не только на «Донесение»: в его «Разборе» имеются цитаты из документов Верховного уголовного суда (которые декабрист умело сталкивает с «Донесением» по делу декабристов, находя между ними очевидные противоречия); использована также известная варшавская речь Александра I в 1818 г., где сам царь провозглашал благодетельность конституционного строя.

Определяя одну из причин «заблуждений, вкравшихся в доклад», декабрист говорит о «недостатке письменных свидетельств, которые состояли только из Зеленой книги, из двух предначертаний Конституций, литературного отрывка под названием «Разговор любопытный», частных писем и песен». Здесь, полагаем, Лунин прозрачно намекал своим читателям на существование других источников, письменных и устных, в декабристской среде.

В «Разборе» (как прежде во «Взгляде») воспоминания самого Лунина и его товарищей, можно сказать, присутствуют постоянно. Не всегда их можно выделить «в чистом виде» из разнообразных версий происшедшего, однако декабристские мемуары ощутимы в строках, посвященных междуцарствию, технике допросов в Следственном комитете, истории «шумных совещаний» Северного общества накануне 14 декабря.

«Донесение» скрывает имя «агента генерала графа Витта», но Лунин со слов товарищей (прежде всего Волконского) знает, что это был А. К. Бошняк; сведения о Соединенных славянах, высокая оценка их деятельности могли основываться, между прочим, на сообщениях участника конспиративной деятельности Лунина Петра Громницкого. Антикритика по поводу нападок «Донесения» на конституцию Никиты Муравьева,, понятно, была результатом постоянных консультаций с самим H. M. Муравьевым, кузеном Лунина, сосланным в то же село Урик. Традиция, приписывающая Муравьеву исторический комментарий к «Разбору»,— лишь одно из подтверждений этих связей.

Вопрос о совпадении и расхождении политической позиции двух выдающихся декабристов требует особого изучения. Представляется, во всяком случае, преувеличенной мысль H. M. Дружинина, поддержанная С. Б. Окунем, о «кардинальном различии» воззрений (см. Дружинин, с. 219—220; Окунь, с. 218). То, что известно об отношениях Лунина и Муравьева в 1830—1840-х годах, свидетельствует о постоянной дружбе, отсутствии сколько-нибудь заметных недомолвок, противоречий. Горестное восклицание Лунина, узнавшего о смерти H. M. Муравьева — «этот человек один стоил целой академии»,— ярчайший итог их совместной деятельности. Известные различия, по-видимому, относились только к внешним формам политической активности: Н. Муравьев, на руках у которого была единственная постоянно болевшая дочь, держался в тени, прямо не участвуя в вызывающих, самоубийственных акциях своего кузена.

В блудовском «Донесении» Лунин находил по меньшей мере четыре группы фактов, которые правительство не «сочинило», но выделило из куда более широкого контекста декабристских документов, показаний; выделило — с целью воздействия на неискушенное общественное мнение и создания искаженного образа первых революционеров.

Во-первых, это версия о произвольных действиях Тайного общества, будто бы незаконно взявшего на себя права и функции говорить от имени народа.

Во-вторых, многочисленные факты, тщательно и однозначно вычлененные из всех показаний о планах или даже мимолетных разговорах насчет цареубийства (сам Лунин был обвинен в 1826 г. в основном за давний разговор 1816 г. о возможном нападении на Александра I).

Третье обвинение такого же рода — о якобы изменнических сношениях декабристов с польскими заговорщиками.

Четвертое обвинение — планы, будто бы ведущие к децентрализации распаду страны, анархии.

Спокойно, документированно Лунин разбирает одно обвинение за другим, показывая, что в каждом содержится доля правды, реальности, но — раздутая, искаженная и таким образом переходящая в свою противоположность .

С самого начала декабрист пишет не для защиты, но для утверждения; не оправдываясь, но наступая; не сводя дело к мелочной антикритике, но поднимая важнейшие, принципиальные проблемы.

Постоянно, неуклонно Лунин вместе с H. M. Муравьевым отстаивает мысль, что декабризм не случаен, но исторически обусловлен, естественен, закономерен и, стало быть, находится в «природе вещей». Это доказывается и ссылками на предысторию — древние традиции вольности, русские конституционные идеи XVIII в.: «Надлежит сознаться, что Тайный союз не отдельное явление и не новое для России. Он связуется с политическими сообществами, которые одно за другим, в продолжение более века, возникали с тем, чтобы изменить формы самодержавия; он отличается от своих предшественников только большим развитием конституционных начал. Он только вид того общественного преобразования, которое уже издавна совершается у нас и к торжеству которого все русские содействуют, как сподвижники, так и противники оного».

Необходимость гражданских преобразований, усиление прямого народного участия в управлении аргументируется и сходными событиями в разные периоды мировой истории (Древний Рим, современная Франция) и, наконец, практикой, признаниями самой верховной власти, которая (Александр I) прямо и не раз говорила о важности коренных реформ.

Идее естественной закономерности тайных обществ соответствует особый лунинский стиль, язык, которым написан «Разбор».

Он сочинен как бы «отстраненно»: прямых признаков авторства в тексте нет; только в последних строках говорится о «симпатиях народа» к сибирским узникам, но и здесь можно вообразить благожелательные толки о декабристах некоего «третьего лица». В этом одно из существенных отличий «Разбора» от более раннего «Взгляда», где образ автора-декабриста сомнений не вызывает.

Темы обоих сочинений Лунина сходны: тайное общество и его историческое значение. Тем интереснее две работы сравнить.

Можно сказать, что «Взгляд» левее, формально опаснее.

Одна из центральных идей «Разбора» — естественность, закономерность появления тайных обществ,— конечно, представлена и во «Взгляде», но там резче подчеркнута субъективная роль декабристов, их высокая историческая миссия. «Взгляд» рассчитан на более узкий, радикальный круг российских читателей, нежели «Разбор»: ведь «Донесение Следственной комиссии» формально имели право читать все, и поэтому «Разбор» имеет хотя бы призрачную легальность; «Взгляд» же представляет более прямую апологию тайных обществ.

Создавая «Разбор», Лунин, понятно, не думал отказываться от «Взгляда». Возможно, он рассматривал эти сочинения как обращение к разным группам читателей. Анонимность конспиративных рукописей Лунина легко позволяла автору как бы менять углы зрения и выступать то страстным,  резким обличителем зла, готовым к жертве, то сравнительно умеренным, объективным критиком «Донесения».

«Разбор» был рассчитан на достаточно широкий круг — пусть не разделяющий декабристскую идею, но обладающий здравым смыслом; как и «Взгляд», он предполагает читателей русских и заграничных: в отличие от других наступательных сочинений, представленных на одном или двух языках,— «Разбор» единственный был подготовлен Луниным на трех языках — французском, английском и русском.

Лунин справедливо обвинял суд 1826 г. в стремлении обратить умы вспять и «отвлечь общее внимание от откровений будущего». Напомнить откровение будущего, о котором декабристы говорили еще в 1820-х годах,— как раз главная задача лунинского «Разбора». Это был новый исторический этап освоения декабристского наследия; преодолевалась однозначность, сиюминутность прежнего горячего предреволюционного времени — и как бы предоставлялось место более широким, вечным категориям.

Расширяя критические завоевания, уриковский ссыльный осмысляет не только десятилетие тайных обществ и огромную предысторию той эпохи, но и общественное движение другого славянского народа.

0

10


«ВЗГЛЯД НА ПОЛЬСКИЕ ДЕЛА»

Наступательные работы декабриста несколько раз обращались к польскому вопросу. Воспоминания Лунина о его жизни и борьбе в Польше, размышления о событиях в этой стране, о судьбе польских ссыльных включены в «Письма из Сибири»; не обойдены эти проблемы и в работе «Общественное движение в России...». В 1840 г. была завершена и специальная работа «Взгляд на польские дела».

Сверх того в бумагах декабриста, изъятых во время второго ареста, сохранились рукописи на польском языке — согласно жандармской описи, «возмутительные о Польше стихи и молитвы» (см. Штрайх, I, с. 108). Вопрос о происхождении этих рукописей, их значении для формирования польской темы в сочинениях декабриста требует специального изучения. По всей видимости, эти тексты интересовали Лунина определенным созвучием с его положением и мыслями; не исключено, что некоторые документы, сохранившиеся в нескольких экземплярах, предназначались для распространения 17.

Среди польских стихотворений, записанных неизвестной рукой, находился «Гимн к богу», сочинение архиепископа Воронича, где, согласно жандармскому описанию, «вспоминая о прежнем величии и славе своего отечества, автор жалуется на настоящее его положение». Стихотворение «Кузнец» Станислава Старжинского и все следующие бумаги также пересказываются «экспертом» III отделения: «старик кузнец, поощряя детей своих к работе, говорит, что Польша была прежде молотом, судьба обратила ее в наковальню, но завтра враг ее должен испытать ту же участь».

Ода «Юность» («К молодости») А. Мицкевича характеризуется как сочинение «возмутительного содержания»: «патриот, заключенный в оковы, жалуется в темнице на бедствия своего отечества и, ожидая казни, говорит, что он и в аду произведет возмущение». Песня «К ласточке» — «также патриота, вспоминающего об отечестве».

Кроме стихов среди польских бумаг Лунина сохранилась «Молитва на 3 мая о даровании мужества и терпения полякам»; на другом листе, рукою Лунина, по-польски переписана «Молитва царя иудейского Манассии об освобождении из плена вавилонского».

Лунин по своему положению, знанию, биографии был уникальной, исключительно важной фигурой в истории русско-польских культурных и общественных связей. Независимо от того, насколько глубоким было «го конспиративное сотрудничество с польскими тайными обществами 1820-х годов, декабрист без сомнения стоял за сближение, объединение в общей борьбе.

Другой вопрос — формы этого объединения, тактика и стратегия русских и польских освободительных обществ: известия о польском восстании 1830—1831 гг. и его подавлении пришли к Лунину и его друзьям в Петровском заводе. Позже в Забайкалье начали прибывать партии польских ссыльных: встречи, беседы с ними отразились в последующих сочинениях декабриста.

Реакция русского общества на польское восстание здесь не может быть рассмотрена подробно. Пушкин, Чаадаев, Жуковский, Лермонтов, Бакунин и многие другие художники, мыслители в силу очень сложных исторических причин заняли позицию, наиболее ярко выраженную в стихах Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина»: неодобрение, отрицание «Варшавского мятежа» и сочувствие победам российского оружия. В то же время Вяземский, Александр Тургенев были недовольны «шинельными стихами», воспевающими победы Николая. «Наши действия в Польше,— писал Вяземский,— откинут нас на 50 лет от просвещения европейского... Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что ... у нас от мысли до мысли пять тысяч верст...» 18.

Наконец, в некоторых кругах образованного общества, особенно среди московской молодежи, преобладал дух сочувствия к подавляемой Польше.

Противоречивыми были и отклики декабристов на события в Варшаве. Сохранились сочувственные повстанцам стихи А. И. Одоевского («Еще, друзья, мы сердцем юны...») и противоположные высказывания А. А. Бестужева.

Спустя 30 лет (в связи с польским восстанием 1863—1864 гг.) Герцен вспомнит о 1830 г.: «Польский вопрос был смутно понимаем в то время. Передовые люди,— люди, шедшие на каторжную работу за намерение обуздать императорское самовластие, ошибались в нем и становились, не  замечая того, на узкую государственно-патриотическую точку зрения Карамзина. Стоит вспомнить факты, рассказанные Якушкиным, негодование М. Орлова, статью Лунина и пр. У них была своего рода ревность к Польше; они думали, что Александр I больше любил и уважал поляков, чем русских» (Герцен, XVII, с. 93).

Упоминаемая в приведенной цитате «статья Лунина» — «Взгляд на польские дела» — была получена около 1860 г. Вольной печатью Герцена, но не опубликована. Редакторам «Колокола», исповедовавшим лозунг: «Мы за Польшу, потому что мы за Россию»,— казалось недостаточным то, что писал по этому поводу Лунин; они боялись задеть польских друзей.

Между тем статья заслуживает особого, исторического подхода: она интересна как раз не сходством, а различием с другими декабристскими текстами о Польше. Кроме того требует особого изучения разница двух главных лунинских обращений к польской теме.

Письмо «Поляки», вошедшее в цикл «Писем из Сибири», было завершено в ноябре 1839 г.; «Взгляд на польские дела» содержит авторскую помету «1840 год».

Пафос первого документа — судьбы польских повстанцев 1830 г., резкое осуждение царских репрессий, которые — «потеря для Польши без малейшей пользы России». Высказана мысль, что именно политика Петербурга была главным стимулом к мятежу. Декабрист желает союза двух народов — «поляки — братья нам по происхождению, наша передовая стража по географическому положению и естественные союзники,, несмотря на домашние ссоры между нами».

Письмо «Поляки» в основном целит в российскую власть, хотя звучат и мотивы (позже усилившиеся в работе «Взгляд на польские дела») о слабостях, ошибках польских мятежников, о том, что в Варшаве восстало меньшинство, «увлекая массы, неспособные рассуждать».

Статья «Взгляд на польские дела» внешне кажется куда более критической по отношению к польским повстанцам: Лунин приводит многочисленные примеры из недавнего прошлого, когда неудачная, близорукая политика польских лидеров в одних случаях поощряла, в других давала повод для агрессивных действий соседних держав. В 1830-х годах эмигрантский национальный комитет («Отель Ламбер»), по мнению декабриста, стремится «возбуждать умы, вызывая меры строгости, и разжигать семейные раздоры в угоду западным державам, скорее враждебным, чем равнодушным к славянским народам, объединения которых они страшатся». Именно полемикой с этой организацией, возглавлявшейся А. Чарторыйским, С. Б. Окунь объяснял особый тон лунинской статьи (см. Окунь, с. 223—226).

Соглашаясь с этим, добавим, что, по всей видимости, предполагаемым адресатом «Взгляда на польские дела» была общественность Западной Европы. Если в «Письмах из Сибири», предназначенных для «внутреннего хождения», естественной была защита побежденных, то во «Взгляде» требовалась более широкая, общая оценка: поэтому «Взгляд» начинается не с 1830 г., а разбирает предысторию восстания, в частности — события  в Царстве Польском, свидетелем которых был Лунин. Односторонней защите польской позиции декабрист противопоставляет довольно объективный анализ ошибочности, авантюрности многих повстанческих действий.

Размышляя о восстании, Лунин пытается встать над схваткой, взглянуть шире: «Дело поляков, как и дело русского правительства, находит до сего времени одних лишь адвокатов. Обоим недостает искреннего друга, способного рассеять их общие заблуждения и указать на происхождение гибельных раздоров».

Попытка вырваться из плена односторонних сочувствий ощущалась в то время и у некоторых других мыслителей, русских и польских: Хомяков, Тютчев, Мицкевич проклинали вражду и кровь, однако Лунин, кроме эмоций, представляет целую систему политических размышлений, подобную которой в тогдашней полемике почти невозможно отыскать.

Хорошо зная Польшу 1820-х годов, декабрист компетентно разбирает причины восстания и приходит к выводу смелому и спорному: Россия виновна, но Польше не следовало восставать. Понятно, с этим заключением не могли согласиться и те, кто не видел российской вины, и поляки, утверждавшие, что революции 1830 г. во Франции, Италии и других местах обнадеживали и что надо было восставать, только решительнее!

Лунин соглашался, что конституция 1815 г. все время нарушалась Александром I, Николаем I, Константином, Новосильцевым,— «но Конституция давала законные средства протестовать против незаконности этих актов, в то же время подчинялась им. Такой способ действий, пассивный, но действенный, был бы достаточен, чтобы доказать существование прав, а затем и заставить их уважать, дав им двойную опору — принципа и прецедента».

Даже урезанный конституционный сейм, по Лунину, был слишком важным завоеванием, чтобы азартно ставить его на карту. Одобряя англичан, не восставших против Тюдоров преждевременно и дороживших своим парламентом, он, разумеется, помнил, что позже английский парламент возглавил восстание против Стюартов, и король Карл I лишился головы. «Бывают эпохи,— замечал декабрист,— когда стечение благоприятных обстоятельств дает шансы на успех даже самым рискованным предприятиям». Однако 1830—1831 гг., по Лунину, не такая эпоха: Россия только что успешно закончила две войны (с персами и турками), в польском движении он находит больше «одушевления», чем твердой программы действий и т. п. «Взгляд на польские дела» констатирует, что «непосредственными результатами восстания были: потеря всех прав, разорение городов, опустошение селений, смерть многих тысяч людей, слезы вдов и сирот... Оно причинило еще большее зло, скомпрометировав принцип справедливого и законного сопротивления произволу власти. Именно с такой точки зрения на него будут указывать будущим поколениям как на соблазн, которого следует избегать, и как на печальное свидетельство духа нашего времени».

Кроме неподготовленности восстания Лунин, вероятно, подразумевал и повод, который правительство Николая I нашло в событиях 1830—  1831 гг. для усиления реакции, отказа от предполагавшихся реформ в России.

В конце статьи «Взгляд на польские дела» Лунин размышляет о выходе из кризиса. Между прочим, брошена очень интересная мысль: «Не связанные своим прошлым как другие европейские народы, они (русские и поляки.— Ред.) ничего не должны ломать и расчищать, прежде чем строить... Они точно предназначены начать новую социальную эру, освободив основные начала от повсюду их заслоняющих разнородных элементов; и одухотворить политическую жизнь, вернув вольности, права и гарантии к их истинному источнику».

В этих строках угадываются контуры будущих теорий Герцена и народников о «преимуществах отсталости», позволяющих миновать некоторые экономические и политические формы, свойственные западноевропейским народам. Лунин уверен, что «только дружески подав друг другу руки, смогут они <русские и поляки.— Ред.> овладеть ... средствами взаимного влияния, которое народы оказывают друг на друга для прогресса человечества». В то же время декабрист довольно трезво смотрит на чрезвычайную сложность, мучительность, медленность подобных исторических процессов: «Народы и правительства не так легко сходят с ложных путей, куда завлекают их интересы партии или собственные страсти. Впереди еще неравная борьба, пагубные действия и бесполезные жертвы. Меч насилия и меч правосудия будут снова обнажены в угоду заблуждениям и предрассудкам».

В конце 1820-х годов Пушкин и Мицкевич мечтали о времени, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся».

Лунин по-своему также постоянно ратует за этот союз: для того, собственно, пишет свою работу и начинает ее распространение.

0


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Н. Эйдельман. "М.С. Лунин и его сибирские сочинения".