Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » СТОЛЫПИН Аркадий Алексеевич.


СТОЛЫПИН Аркадий Алексеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 26

1

АРКАДИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ СТОЛЫПИН

Арка́дий Алексе́евич Столы́пин
(15 декабря 1778 — 7 мая 1825).

Русский сенатор из рода Столыпиных, владелец села Столыпино.

Писатель. Был другом гос. деятеля М.М. Сперанского, поэта-декабриста К.Ф. Рылеева, А.С. Грибоедова и др., был связан с движением декабристов и не был арестован, потому что умер 7 мая 1825 г.

Аркадий Алексеевич был пятым из одиннадцати детей Алексея Емельяновича Столыпина (1744—1817) и Марии Афанасьевны, урождённой Мещериновой.

Он являлся младшим братом А. А. Арсеньевой (1773—1845), бабушки М.Ю. Лермонтова (урожд. Столыпиной).

Напечатал в «Приятном и полезном препровождении времени» (1794—95) следующие произведения:

«Восточный моралист»;
«Благодетельный государь», нравоучительная повесть, перевод с французского;
«Отрывок».

Похоронен в Петербурге на Лазаревском кладбище.

Аркадий Алексеевич был женат на Вере (1790—1834), дочери знаменитого адмирала Н. С. Мордвинова, у них было семеро детей.

В браке родились:

Николай (1814—1884)

Алексей (1816—1856) — прозванный в обществе «Монго», первый красавец Петербурга, был близким приятелем М. Ю. Лермонтова с детства и служил с ним в лейб-гвардии гусарском полку.  Возможный секундант М. Ю. Лермонтова

Дмитрий (1818—1893)

Мария (1819—1889) — в 1 браке — супруга Ивана Александровича Бека (1807—1842); во 2 браке — Павла Петровича Вяземского; бабка Дмитрия Сергеевича Шереметева.

Вера (?—1853) — супруга Д. Голицына

Екатерина (1824—1852) — с 1849 года супруга надворного советника Николая Аркадьевича Кочубея (1827—1865)

0

2

В мае 1825 года Рылеев стихотворением «Вере Николаевне Столыпиной» отозвался на смерть одного из замечательнейших государственных деятелей его времени — сенатора Аркадия Алексеевича Столыпина (он был братом бабушки Лермонтова урожденной Столыпиной, и отцом близкого друга Лермонтова — Алексея Столыпина-Монго). Рылеев обратился к вдове со словами утешения, в которых звучал гражданский пафос.

Не отравляй души тоскою,

Не убивай себя: ты мать;

Священный долг перед тобою

Прекрасных чад образовать.

Пусть их сограждане увидят

Готовых пасть за край родной,

Пускай они возненавидят

Неправду пламенной душой,

Пусть в сонме юных исполинов

На ужас гордых их узрим

И смело скажем: знайте, им

Отец Столыпин, дед Мордвинов.

Стихотворение было напечатано в «Северной Пчеле» 12 мая.

Аркадий Алексеевич Столыпин был другом и воспитанником М.М. Сперанского, зятем Н.С. Мордвинова (Вера Николаевна — урожденная Мордвинова). Как и Мордвинов, Столыпин был неподкупным и честным сановником. Декабристы намечали его — наряду с Мордвиновым, Сперанским, Ермоловым, Н. Тургеневым — в члены Временного правительства. Н. Бестужев показал на следствии: «Покойный сенатор А.А. Столыпин одобрял общество и потому верно бы действовал в нынешних обстоятельствах вместе с ним», Штейнгелъ свидетельствовал: «Рылеев не однажды вспоминал об обер-прокуроре Столыпине. «Вот был человек, — говорил он, — как жаль, что умер!»

У Столыпина было немало друзей среди литераторов — Карамзин, Жуковский. Из молодых — Кюхельбекер, Грибоедов и Рылеев, который встречался с ним в доме Мордвинова на Театральной площади (теперь дом 14, угол улицы Глинки, бывшей Никольской).

В послании к Столыпиной — всего двенадцать строк, но сколько в нем высказано гражданских идей. Во-первых, Рылеев всем его тоном отметает уныние: русский гражданин, патриот, честно делавший свое дело, отдал жизнь отчизне; его жена и дети — «прекрасные чада» — должны гордиться им. Вдова же обязана помнить долг матери — «образовать» детей так, чтобы они могли «возненавидеть неправду» и встать плечо к плечу с «юными исполинами», новым поколением русских граждан. Светлые образы отца (Столыпина) и деда (Мордвинова) Должны быть их путеводной звездой: поэт-декабрист и здесь говорит о силе примера, — Столыпин и Мордвинов выдвинуты им в ряд русских исторических героев, имена которых всем известны и не нуждаются в пояснениях.

0

3

Алексей Емельянович Столыпин, отец Аркадия Алексеевича,  был пензенским губернским предводителем дворянства в 1787—1789 годах. Он славился хлебосольством, держал крепостной театр, проданный после в казну.

Семья Столыпина была одной из самых знатных в Пензе и в губернии. Дети Алексея Емельяновича получили основательное образование и отличное светское воспитание. Большинство его сыновей избрали себе государственное и военное поприще. Александр был адъютантом Суворова, Аркадий — обер-прокурором в Сенате, Николай, участник войны 1812 года, теоретик военного дела, впоследствии стал севастопольским губернатором, Дмитрий, сослуживец П. И. Пестеля, командовал корпусом. Декабристы прочили его и Аркадия в члены правительства в случае успеха восстания.

Декабрист Н. А. Бестужев показал на следствии: «Покойный сенатор А. А. Столыпин одобрял тайное общество и потому верно бы действовал в нынешних обстоятельствах вместе с нами».

Видное положение в губернии, громадное богатство определили поведение Столыпиных: все они отличались твердым характером, независимостью, властолюбием, высокомерием. И в то же время в этой семье ценили искусство, в частности музыку. Приглашали к детям опытных учителей.

Глава рода, Алексей Емельянович Столыпин,   нажил большое состояние на винных откупах. В своей деревне Столыпиновке (Архангельское) Городищенского уезда Пензенской губернии он построил винокуренные заводы, приносившие ему огромные доходы. Крупные партии вина поставлялись военному ведомству.

Общественное положение и коммерческие успехи помогли А. Е. Столыпину установить обширные связи в высокопоставленных кругах. Так, крупный вельможа Б. А. Куракин считал себя весьма обязанным А. Е. Столыпину, поставившему за него большую партию вина, когда он затруднился выполнить договор с казной. Тот же Столыпин ссудил ему крупную сумму.

Куракин отблагодарил А. Е. Столыпина тем, что помог устроиться его детям на службу. Особенным покровительством Куракина пользовался Аркадий Алексеевич.

В 1797 году Аркадий Алексеевич Столыпин приехал в Петербург и там познакомился с домашним секретарем князя Куракина — М. М. Сперанским. Это знакомство переросло в многолетнюю дружбу, которая не прерывалась ни в дни возвышения, ни в дни падения Сперанского, головокружительной карьере и внезапному падению которого дивились его современники.

М. М. Сперанский родился во Владимире в 1772 году в семье священника. Незаурядные способности позволили ему с отличием закончить духовную семинарию, а потом с неменьшим успехом — богословскую академию в Петербурге . Его ожидало высокое место в духовной иерархии. Но представился случай поступить в домашние секретари к влиятельному вельможе екатерининского времени — князю Б. А. Куракину, и Сперанский предпочел этот путь. В доме Куракина он овладел французским языком и усвоил необходимые светские правила.

С назначением Куракина в 1797 году генерал-прокурором Сперанский перешел на службу в его канцелярию. Немного позднее туда же был принят и Аркадий Алексеевич Столыпин.

С этого времени началось быстрое возвышение Сперанского по служебной лестнице. При содействии министров, сначала Д. И. Трощинского, а потом В. П. Кочубея, Сперанский вошел в доверие к молодому Александру I.

Вскоре Сперанский занял пост канцлера — главы правительства. С этого времени начинается его реформаторская деятельность. Учреждается государственный совет, преобразуются министерства, устраивается судопроизводство, вводится новая система финансов, позволившая царской России выйти из затяжного финансового кризиса, разрабатывается проект конституционного устройства русского государства, которому, однако, не суждено было осуществиться.

Вершиной бурной либеральной деятельности и славы Сперанского были 1809—1811 годы. Влияние его на государственные дела возбудило против него зависть многочисленных противников. В борьбе против Сперанского объединились придворная знать и высшие круги дворянства, интересы которых затрагивались реформами государственного секретаря.

Отказ Александра I от либеральных преобразований привел к падению Сперанского. Он был обвинен в государственной измене. 17 марта 1812 года М. М. Сперанского по повелению царя арестовали и под охраной отправили в Нижний Новгород, под надзор полиции и тамошнего губернатора. Это была ссылка без суда и следствия.

С падением Сперанского Аркадию Алексеевичу Столыпину пришлось оставить службу в Сенате. Однако дружеские их связи не порывались. А. А. Столыпин несколько раз навещал ссыльного друга в Нижнем Новгороде, что с его стороны было довольно смелым шагом, поскольку об их свиданиях полиция доносила самому императору.

С приближением к Москве наполеоновских войск Сперанский был отправлен в глубь страны, в Пермь, по-прежнему под наблюдение полиции.

По окончании Отечественной войны Сперанскому разрешили без права выезда жить в его новгородском имении Великополье. Все годы ссылки он продолжал надеяться на перемены в своей судьбе. Но время шло. В Петербург для свидания с императором его не вызывали. Доказать свою невиновность он не мог.

В 1816 году в жизни Сперанского наступила перемена: его назначили губернатором в Пензу. С 1819 года по 1821-й он был генерал-губернатором Сибири. В 1821 году был возвращен в Петербург. Вскоре Сперанский снова стал членом государственного совета и возглавил работу по кодификации российских законов.

Умер Сперанский в Петербурге в 1839 году.

Когда М. М. Сперанского назначили в 1816 году в Пензу губернатором, Аркадий Алексеевич Столыпин был в Петербурге. Переписка друзей была регулярной: Сперанский писал своему другу каждый вторник.

В пензенских письмах М. М. Сперанский пишет о родителях М. Ю. Лермонтова, о нем самом, об Е. А. Арсеньевой, о лицах, окружавших поэта в детстве, о тех, кто и позже играл роль в его жизни. Это братья Елизаветы Алексеевны: Александр, Аркадий, Николай, Дмитрий, Афанасий, сестры: Екатерина, Александра, Наталья, их дети.
Е. А. Арсеньева поддерживала с ними родственные связи до конца своих дней, искала у них и через них поддержки для своего внука. В имении Дмитрия Алексеевича в Середникове М. Ю. Лермонтов провел четыре лета, а у остальных Столыпиных бывал в Москве и Петербурге на правах близкого родственника.

Письма М. М. Сперанского частично были опубликованы в «Русском архиве» за 1870 и 1871 годы и долгое время спустя в пензенском альманахе «Земля родная».

В письмах Сперанский дает характеристику государственных лиц, правильно оценивает тогдашнюю политическую обстановку. Все это воссоздает атмосферу общественной жизни, в которой протекало детство поэта.

Своему другу Аркадию Алексеевичу Сперанский писал с полной откровенностью, ибо, судя по всему, адресат разделял его взгляды на внутреннее положение России.

В семье Столыпиных письма Сперанского бережно сохранялись. Часть из них была опубликована сыном Аркадия — Дмитрием.

0

4

Происходили пензенские Столыпины из бедных муромских дворян (две крохотные деревеньки, двадцать душ крепостных). В семьях столь скудного достатка все, что касалось домашнего хозяйства, практиковалось по необходимости с усердием. По необходимости и детей, тем более мальчиков, воспитывали как работников. К десяти годам наследники мелкопоместные должны были и толк в обработке поля понимать, и цены на разные сорта хлеба знать, и лошадь уметь заложить – зимой в сани, в телегу летом.

Это уже потом муромские Столыпины в гору пошли: послепетровской России нужны были молодцы, годные ко всякому полезному делу. Прочные люди, взращенные на вольном деревенском воздухе, на скудных полумужицких хлебах, а не боярские недоросли, зараженные бледной немочью в душных хоромах. В деятелях нужда была, а не в трутнях. Недаром в этой семье по традиции нерушимо держался культ Великого Петра. Вот что писал о Петре I старший из братьев бабушки Лермонтова: «Куда мы ни взглянем, где ни ступим внутри нашего отечества, везде находим следы его трудов, его попечений, везде видим печать его гения».

Самым любимым детищем великого реформатора была регулярная армия, и ей также требовались кадры – солдаты гренадерской стати. Столыпины же и по этой части вроде как в своего легендарного земляка – Илью былинного – пошли: великаны в их роду не переводились.

Воспоминания пензенского чиновника донесли до нас забавный провинциальный анекдот. Отец Екатерины Сушковой (мисс Блэк-айз юношеской лирики Лермонтова), буян, игрок и придира, повздорил как-то с одним из братцев Елизаветы Арсеньевой и, чтобы дать пощечину, вынужден был, схватив стул, взобраться на него. Взбешенный гигант хотел было «смять его как козявку», да не тут-то было: юркий Сушков проскользнул меж столыпинских ног.

А вот еще один анекдот из столыпинской серии – о Дмитрии Аркадьевиче Столыпине: «Росту он был исполинского. Приезд его и посещения затруднялись иногда тем, что для него невозможно было приискать достаточного размера кровати. Но к этому он привык и искусно подставлял стулья, так что мог улечься без помехи».

«Исполинство» Столыпиных способствовало рождению полумифов. Граф С.Шереметев, вспоминая о Дмитрии Аркадьевиче, племяннике Арсеньевой и внуке Мордвинова, пишет: «Крымская война заставила его искать более деятельной боевой службы… На Черной речке он совершил подвиг: под градом пуль вынес на плечах своих в виду неприятельской линии тело убитого Веймарна. Французы, пораженные смелостью, при виде этого исполина, мерным шагом отступавшего с телом убитого генерала, прекратили пальбу, выражая одобрение. Это подвиг гомерический, напоминающий сказание об Аяксе…»

Судя по рассказу самого «исполина» («Из личных воспоминаний о Крымской войне»), подвиг был не совсем таким, как в легенде. Дмитрий Аркадьевич Столыпин действительно вынес тело своего начальника из-под неприятельского огня, но не один – с помощью нескольких рядовых. Не упоминает он в записках и о реакции французов. Однако появление легенды знаменательно: в стойком, «не неврастеническом мужестве» лучших представителей этого рода было нечто, поражающее воображение; в «неврастеническое время» оно вполне могло казаться «гомерическим».

Гренадерский рост был не единственной фамильной столыпинской чертой, переходящей из колена в колено. Со столь же неуклонным постоянством наследовался в этом прочном роду и «умный ум». Практический. Лишенный наклонности к мистицизму и мечтательности, основательный и дальновидный, из тех, что видит предмет в его настоящей сущности, не увлекаясь наружностью. Ни блеска, ни легкости, ни размашистости в Столыпиных не было. Зато это были люди надежные, твердые и, что называется, с правилами: слово не расходилось с делом, поступки – с рассуждениями. Решались они тихо, соразмерно с благоразумием, но, решившись, действовали скоро и успешно, ибо обладали гибким, тонко реагирующим на изменчивость обстоятельств характером.

В бумагах Петра Андреевича Вяземского сохранилась «Записка» об Аркадии Алексеевиче Столыпине (зяте Н.С.Мордвинова и отце Дмитрия Аркадьевича; в конце XIX века «Записка» опубликована в «Русском архиве» П.Бартеневым). Вряд ли оставшийся неизвестным сочинитель «некрологии» помышлял о внуке старшей сестры Аркадия Алексеевича, но когда читаешь ее, невольно думаешь, что многими чертами своей личности (редкая проницательность в соединении с неутомимой наблюдательностью, умение сосредоточиться на «единой мысли», постоянство воли и, наконец, потребность действовать) поэт Лермонтов обязан своим предкам по столыпинской линии.

Аркадий Алексеевич, утверждает автор «Записки», «не прежде оценивал поступки другого, пока не проникал причины их, и, наблюдая за ними, верно угадывал последствия, отчего редко… ошибался в людях. Знал он по возможности все изгибы сердца человеческого… Когда же размышлял о каком-либо предмете, то старался совершенно проникнуть оный своим понятием, и тогда ничто не могло развлечь его, доколе он не обозревал предмета своего вполне: такова была в нем сила внимания… В достижении цели… был постоянно мужествен и потому не оставлял того, что предпринимал. Был чрезвычайно деятелен. Один умный человек сказал об нем, что он “спешил жить”».

От Столыпиных же, видимо, досталось Лермонтову и его серьезное, не разменивающееся на пустяки честолюбие. Самолюбие добрейшего и милейшего Михаила Васильевича Арсеньева вполне довольствовалось победами уездного масштаба да лаврами первого актера домашних театров. Братья Елизаветы Алексеевны метили выше. Их отец, выйдя на девятнадцатом году жизни в отставку, пустился, как уже упоминалось, в аферы: винокуренные заводы росли как грибы. Позднее Алексей Емельянович прибрал к рукам и сверхвыгодные поставки военному ведомству все по той же питейной части (одержимый идеей «благонравия», Александр I повелел открыть при каждой армейской части собственные питейные точки, дабы солдаты его величества не теряли достоинства по трактирам, а напивались, не покидая полковых территорий). Словом, дать блестящее образование всем своим «богатырям», а их было ни много ни мало пятеро, и все и умны, и способны, Столыпин-отец сумел, что называется, не надрываясь. Сыновья же не только умно да дельно распорядились предоставленной им возможностью, но и ценить батюшкины заботы умели. И чувство благодарности, и «бугор семейственности» были развиты в этом роду до чрезвычайности. До глубокой старости Алексей Емельянович оставался столпом клана. За несколько лет до его кончины М.М.Сперанский, бывший в ту пору пензенским губернатором, писал в Петербург сыну Алексея Емельяновича и другу своему Аркадию: «Батюшка ваш… очень слаб телом, но довольно бодр еще духом, а особливо поутру. Вечер играет в карты, обедает всегда за общим столом, хотя и не выходит из тулупа. Ноги очень плохи. Прекрасная вещь видеть, как водят его ваши сестрицы из одной комнаты в другую: ибо один он пуститься уже не смеет». Показателен сам тон письма Сперанского – ни тени иронии по отношению к винокуренному степному королю в нагольном тулупе, возглавляющему чинный стол, тон, несомненно, заданный стилем семьи.

Однако, зная образ чувств и мыслей наследников пензенского «нувориша», их подчеркнутую щепетильность в вопросах долга и чести и сам выбор пути – как можно дальше от Пензы и винных откупов, – можно с достаточной степенью вероятности предположить, что их если и не оскорбляло, то все-таки смущало, а может быть, даже и тяготило не слишком благородное происхождение своего нынешнего почти блестящего положения.

В отрывке «Я хочу рассказать вам…» Лермонтов писал: «Во всяком сердце, во всякой жизни пробежало чувство, промелькнуло событие, которых никто никому не откроет, но они-то самые важные и есть, они-то обыкновенно дают тайное направление чувствам и поступкам».

О чувстве, унизительном для их достоинства, сыновья Алексея Емельяновича, надо полагать, никому не сообщали; вряд ли даже, учитывая их воспитание, вполне «тщательное», и личные их «брезгливости», обсуждали щекотливое обстоятельство меж собой. Но, видимо, тайное уязвление все-таки имело место быть; оно-то и подхлестывало их честолюбие, накладывая на него отпечаток особого рода. Тут, на мой взгляд, уместно напомнить, что Николай Семенович Мордвинов, тесть Аркадия Столыпина, родством с которым в семье бабки поэта особенно гордились, как вспоминает одна из дочерей адмирала, «восставал на винные откупа», «противен был ему источник дохода с вина». Мордвинов неоднократно говорил об этом с Александром I, поднимал вопрос о неблаговидном промысле и в Правительствующем сенате, что было, разумеется, чистым донкихотством. Винные откупа составляли огромный, но скрытый военный налог. Граф Канкрин сказал однажды на заседании Государственного совета: «Легко вам нападать на откупа! Ведь у нас что кабак, то батальон». И все-таки по настоянию Н.С.Мордвинова царские гербы с питейных домов были сняты. Противник «доходов с вина» был, думаю, достаточно широк и проницателен, чтобы оценить личные достоинства своего зятя, получившего блестящее образование на «доходы с вина». Он и в дальнейшем с особым уважением относился к мужу любимой дочери; после ее смерти (Аркадий Алексеевич умер раньше) заменил сиротам отца. Впрочем, не только зять Мордвинова, все братья Елизаветы Алексеевны – и Александр, и Аркадий, и Николай, и Дмитрий, и Афанасий, делая карьеру или деньги, были не дельцами, а деятелями.

Александр – любимый адъютант Суворова. Факт, не требующий комментария: людей мелкого пошиба Суворов к себе не подпускал; да и адъютант его знал, под чьим начальством честь имеет служить. Это подтверждает написанная Александром Алексеевичем Столыпиным биография великого полководца.

Николай – генерал-лейтенант, ревнитель военного просвещения, автор книги «Отрывки из записок военного человека». Об этом документе у нас еще пойдет речь в связи с родом военной службы, которую – по следам своего двоюродного деда – выберет Михаил Лермонтов. А пока приведу несколько выдержек из нее; чтобы оценить их по достоинству, надо помнить, что книга писалась в самый разгар аракчеевщины, когда, несмотря на опыт 1812 года, «русская армия продолжала жить под прежним экзерциргаузным режимом, и внешность осталась единственным объектом военного воспитания».

Экзерциргаузный режим требовал неукоснительного соблюдения уставной формы одежды не только от нижних чинов и младших офицеров; ни малейшей вольности не позволяли себе и военные самого высокого ранга. «Великий князь Михаил, – вспоминает служивший под его началом военный, – строго наблюдал, чтобы убор его лошади вполне соответствовал мундиру, в который он был одет». (Шеф гвардейцев имел возможность носить – смотря по настроению и расположению духа – форму любого из вверенных ему полков.) Как-то раз шталмейстер оплошал – «оседлал лошадь к разводу с убором не той части войска, которой мундир надел его высочество». Михаил Павлович Романов пришел в такую ярость, что «совсем не сел на коня», «остался пешим».

Офицеры втихомолку фрондировали, кто-то из острословов пустил по гвардии анекдот: «Жаль, что приметно дыхание солдат, видно, что они дышат…» Николай Столыпин не фрондировал, с помощью слова делал дело, спокойно, не позволяя себе резкостей и выпадов против личностей, объяснял: «В вооружении и одежде войск не следует… смотреть на блеск или красу, но только на пользу… Что может делаться только при смотре или на ученье, должно отбросить как бесполезное и вредное… В обучении войск должно исключить малейшие излишности».

Отвергать «излишности» и выучку, рассчитанную на смотровые эффекты, в то время когда сам император, обожавший игру в «живых солдатиков», был убежден, что война только портит его красивые игрушки? Для этого нужно было отменное гражданское мужество. К тому же автор «Отрывков» критиковал не отдельные недостатки. Его не устраивала система образования армии, начиная от способа набора солдат («в гражданском отношении набор должен быть сколько возможно менее тягостным», «надобно, чтобы все сословия участвовали в составе войск и чтобы каждый воин в гражданине и гражданин в воине видел своего ближнего») и кончая его, солдата, последней физической нуждой.

Несмотря на императивную лексику, «Отрывки из записок военного человека» не производят впечатления свода правил и выводов; делясь личным опытом, автор не декларирует, а предлагает «просвещенному воинству» тему для размышления: «…Решился я издавать их совокупно, уверен будучи, что суждения моих сотоварищей послужат мне полезным наставлением, а может быть, и чтение сих отрывков подаст некоторым из них повод лучше обдумать и предложить менее искаженными предметы, о которых рассуждаю; по крайней мере, я всегда был того мнения, что мыслям взаимное сообщение так же необходимо, как движение воде, без которого она зацветает и глохнет».

Написанные в 1817–1819 годах, во время еще не утихнувшего «грома побед», «Отрывки» вышли отдельной книгой в 1822-м. В 1854 году одна из глав – «Опыт об употреблении легкой кавалерии» – переиздана племянником Николая Алексеевича, Дмитрием Аркадьевичем Столыпиным. Крымская война, с ужасающей наглядностью продемонстрировавшая непригодность основных устройств русской армии, подтвердила и актуальность размышлений Николая Столыпина.

Не знаю, как отнеслись сотоварищи Н.А.Столыпина к его предложению – «лучше обдумать и предложить менее искаженными» поднятые им вопросы. Но то, что племянник, переиздавая его сочинения, руководствовался не соображениями семейного престижа, несомненно. Тут было «взаимное сообщение мыслей».

«Я сделаю еще одно замечание, касающееся вообще до экипировки войск. – пишет Дмитрий Аркадьевич в воспоминаниях о Крымской войне. – Один раз генералу Веймарну (Дмитрий Аркадьевич – ординарец Веймарна. – А.М.) нужно было… ехать в главную квартиру с донесением; утомившись после долгой езды, мы взобрались на гору, откуда было видно место, где должна была стоять сотня казаков. Несмотря на начавшийся сумрак… мы при внимательном осмотре заметили белую точку; усугубляя на этот пункт внимание, мы могли рассмотреть, что это была белая лошадь, а продолжая смотреть в ту же сторону, мы различили и других лошадей. Таким образом, белая лошадь открыла нам казаков, поставленных в секрете. В мирное время серые лошади и вообще блестящее в амуниции у многих считаются весьма красивыми; но в военное время… это решительно не годится. Для форт-постов казачий полк на серых лошадях казался бы непригодным; то же самое можно сказать и о легкокавалерийском полку той же масти, для аванпостной службы».

Казалось бы, мелочь, но сколько в ней характерно столыпинского! И чисто столыпинский метод постижения истины, и чисто столыпинское пренебрежение к внешнему и блестящему, и – опять же – столыпинское умение в частности видеть общее (как будто у Столыпиных была не одна, а две пары глаз – с телескопическим и микроскопическим устройством хрусталика).

Не отдохнула богатая столыпинская природа и на другом брате Елизаветы Алексеевны – Дмитрии, родном деде легендарного премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина. Участник войны 1812 года, талантливый и думающий генерал, командир одного из корпусов Южной армии, активно вводивший в своих частях «ланкастерское обучение» солдат и нижних чинов, Дмитрий, как и Николай, был еще и военным теоретиком, регулярно выступавшим с учеными статьями в «Артиллерийском журнале».

В бумагах Александра I сохранилась запись: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии». Далее следуют имена секретных миссионеров, среди которых и имя генерал-майора Дмитрия Столыпина.

Дмитрий Алексеевич скоропостижно скончался в возрасте сорока лет 3 января 1826 года, и первый биограф Лермонтова П.А.Висковатов связывает смерть двоюродного деда поэта с арестами лиц, причастных к восстанию 14 декабря.

Аркадий Алексеевич Столыпин, обер-прокурор Сената, умер несколькими месяцами ранее. По-видимому, и он был так или иначе связан с декабристами. Николай Бестужев показал на следствии, что покойный А.А.Столыпин одобрял тайное общество, и высказал предположение, почти уверенность: только смерть помешала сенатору действовать в нынешних обстоятельствах вместе с ними. Сведениями более точными мы, к сожалению, не располагаем. Но, во-первых, Николай Бестужев – не из тех, кто не отвечает за свои слова. Во-вторых, Аркадий Столыпин, понимавший службу как служение отечеству, независимо от того, как он относился к идее насильственного переворота, не мог не одобрять перспектив, которые сулила столь радикальная перемена в гражданской жизни россиян. Ведь перемена эта давала выход и его честолюбию, увлекая возможностью наконец-то подключить свою энергию и свой деятельный ум к настоящему государственному делу.

Словом, лидеры декабризма в случае захвата власти несомненно рассчитывали на сотрудничество и деловые качества как адмирала Мордвинова, так и его энергичного зятя. Об этом точнее, чем подследственные показания Бестужева, свидетельствуют стихи Рылеева, обращенные к сиротам Аркадия Алексеевича: «Пусть их сограждане увидят / Готовых пасть за край родной, / Пускай они возненавидят / Неправду пламенной душой. / Пусть в сонме юных исполинов / На ужас гордых их узрим / И смело скажем: знайте, им / Отец Столыпин, дед Мордвинов».

Как человека в высшей степени независимого от «общего мнения» характеризуют Аркадия Алексеевича Столыпина и его отношения с Михаилом Михайловичем Сперанским, с которым Александр I, по ироническому замечанию князя Петра Долгорукова, некоторое время занимался «мечтами конституционными».

Познакомились Столыпин и Сперанский еще до того, как император остановил благосклонный взгляд на «конституционном мечтателе». Войдя в фавор, Сперанский не забыл талантливого и честолюбивого провинциала. Это по его протекции Столыпин получил приличное его дарованиям назначение – «с перемещением в правительствующий Сенат, за обер-прокурорский стол».

17 марта 1812 года Сперанский по обвинению в государственной измене был арестован и выслан с «редкостной в это правление срочностью» в Нижний Новгород. В чем состояла суть измены, не мог постигнуть даже самый тонкий исторический ум того времени – Николай Карамзин: «История Сперанского есть для нас тайна: публика ничего не знает. Думают, что он уличен в нескромной переписке. Его все бранили, теперь забывают. Ссылка похожа на смерть».

Аркадий Алексеевич
не предал попавшего в опалу друга и единомышленника. Несколько раз навещал в ссылке, и не просто для того, чтобы утешить, – «старался доставить ему безопасность и спокойствие», «приискивая все средства для облегчения его положения». Крамольные визиты не оставались тайными – ни для тайной полиции, ни для Александра I. Кроме того, поддерживая изгнанника, Столыпин дразнил не только государя – он восстанавливал против себя общественное мнение. К осени 1812 года Нижний Новгород оказался центром эвакуации, он был буквально оккупирован беженцами из захваченных Наполеоном губерний. Потерпевшие урон от французов настроены были, как и следовало ожидать, крайне патриотично – контактов с государственным изменником избегали. Вскоре Сперанского переслали подальше – в Пермь, но слухи об его изменничестве продолжали бродить по России. Достигли они и Пензы, и как раз в тот момент, когда Аркадий Алексеевич по делам службы оказался в родных краях (занимался формированием пензенского ополчения). Патриоты пензенской округи всполошились и, собравшись в губернаторском доме, настрочили донос главноначальствующему генералу Булычеву. На Аркадия Столыпина – злодея, опасного в настоящих обстоятельствах. Стиль доноса – истинно гоголевский: «Будучи в тесной связи с предателем Сперанским, может быть, имеет он и тайные сношения с Наполеоном».

Как откликнулся главноначальствующий на врученное ему нарочным послание, мы не знаем, но известно: Столыпин в самый разгар «опасных обстоятельств» умудрился счастливо и выгодно влюбиться в дочь Мордвинова – Веру Николаевну. И предложение скоро сделал, и согласие тут же получил, и свадьбу сыграли не мешкая. У пензенских обывателей аж дух захватило – от зависти, а пуще от недоумения: экая рыбка морская попалась «в сатанинские сети Столыпина»!

Словом, русская покорность «общему мнению» – свойство, столь сильно ненавидимое Лермонтовым, – не входила в столыпинские «правила». Эти сильные и решительные люди жили не по общему, а по своему установлению, потому, видимо, и казалось: в среде, где измельчание личности приобрело характер почти фатального закона, они существуют вне этого закона, вопреки или наперекор ему. Обстоятельства, однако, сложились так, что к тому времени, как Лермонтов «из детских вырвался одежд», из братьев его бабки в живых остался лишь самый младший – Афанасий. Любимец Арсеньевой, Афанасий Алексеевич был и скроен, и сшит по лучшим столыпинским лекалам: ладно и крепко. Единственное, чем обделила его судьба, было честолюбие. Старшим в избытке, с лихвой отвалила, а на младшеньком словно бы экономию навела. Отличный строевой офицер, выбравший артиллерию по следам Дмитрия, он рано вышел в отставку и с головой окунулся в местные саратовские проблемы (имение А.А.Столыпина Нееловка находилось в Саратовской губернии).

Афанасий был последним ребенком Алексея Емельяновича и Марии Афанасьевны, урожденной Мещериновой. Когда он родился, Елизавета, старшая, уже заневестилась. Его и воспитали иначе, в надежде, что это последнее, такое удачное да крепкое яблочко недалеко от яблоньки укатится – будет опорой и утешением на старости лет. Последыш надежды оправдал. Оставшись по смерти братьев за главного, Афанасий Алексеевич волей-неволей вынужден был стать «столпом клана» – взвалить на свои, к счастью, могучие плечи нелегкое бремя долга семейственного, многотрудную и хлопотливую роль старшего в огромном роду. Его энергии, сметки, здравого смысла и доброжелательности хватало на то, чтобы оказывать самые разнообразные услуги своим близким, особенно вдовым сестрам и невесткам. И все это делалось без шума, но с твердостью. И по-столыпински разумно и споро.

В детстве Лермонтов был очень привязан к младшему брату своей бабки, благо жил тот почти по соседству, женился поздно и был чрезвычайно легок на подъем. К Афанасию Алексеевичу по завещанию перешли Тарханы, его же, в случае своей смерти, Елизавета Алексеевна назначила опекуном внука.

Как и все Столыпины, Афанасий Алексеевич прекрасно рассказывал. Правда, объем «приключений», выпавших на его долю, был не слишком велик, но все же ему довелось стать участником Бородинского боя. А это сюжет неисчерпаемый, он воспламенял воображение детей, входивших в жизнь после грозы Двенадцатого года:

«Наш батарейный командир Столыпин, – вспоминал на старости лет один из участников Бородинского сражения, – увидев движение кирасиров, взял на передки, рысью выехал несколько вперед и, переменив фронт, ожидал приближение неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью, цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнем расстроить противника и тем подготовить успех нашим кирасирам… Под Столыпиным убита его лихая горская лошадь».

Как близок этому «мемуару» – и интонационно, и по сути – рассказ бывалого артиллериста в «Бородине»: «Повсюду стали слышны речи: / “Пора добраться до картечи”». И еще: «Забил заряд я в пушку туго / И думал: угощу я друга! / Постой-ка, брат мусью!».

Как и лермонтовский Максим Максимыч, Афанасий Столыпин всего лишь штабс-капитан; это старшие братья в генералы вышли, а он так и остался простым армейцем. И когда читаешь его письма к Алексею Аркадьевичу Столыпину – красавцу, льву и повесе, «белой вороне», «нравственному уроду» в семье, – не можешь отделаться от мысли: уж очень все это напоминает странные отношения Максима Максимыча и Печорина. Никак не может понять стареющий, но все еще крепкий отставной штабс-капитан, что носит по свету непутевого – при таких-то данных! – племянника и чего тот хочет от жизни. Больше года потратил обязательный Афанасий Алексеевич, чтобы получить от этого непонятного человека документы, необходимые для ввода во владение его же собственным имением: то сплин, то любовь. «Извини, любезный друг, – пишет Афанасий Столыпин одной из своих «правильных» племянниц, – что я затруднил тебя сею моею комиссиею, но не зная… где шатается Алексей Аркадьевич, я решил адресоваться к тебе, как к человеку аккуратному».

Словом, повзрослев, Лермонтов оценил и даже усвоил уроки простого и серьезного взгляда на жизнь, какие в детстве и отрочестве преподал ему Афанасий Алексеевич Столыпин, вперемежку с занимательными отрывками из Бородинской военной истории. А вот в первой юности сердечную привязанность к любимому «дядюшке» глушила тоска по ушедшим «богатырям» и горделиво-презрительное («богатыри – не вы») отношение к тем, кто «пережил свое прошедшее», кто за заботами о хлебе насущном утратил «высшие интересы», кто разменял Дело на множество мелких житейских дел.

В юношеском презрении к «ничтожеству» Лермонтов невольно, но искажал истину. Заботы о хлебе не были для Афанасия Алексеевича лишь заботами о «доходах с хлеба». За ними: любовь к земле и профессиональное, я бы даже сказала, государственное отношение к обязанностям землевладельца – черта, кстати, свойственная не только Афанасию. За редким исключением, вроде друга Лермонтова Алексея-Монго, Столыпины не принадлежали к типично русским барам, смотревшим на свои поместья лишь как на источник дохода. Во все вникали лично, не доверяя случайным управляющим, не разоряли, а обустраивали землю, подходя и к этому делу не только с практической, но и с теоретической стороны; и тут, подстрекаемые «умным умом», связывали частности общей мыслью. Сын Аркадия Алексеевича, младший брат Монго, уже известный нам Дмитрий, в юности гвардеец, войдя в возраст зрелости, вернулся в саратовское свое имение. Насовсем. С твердой и ясной идеей: вложить всю – без остатка – жизнь в дело землеустройства.

Вот что пишет о нем наблюдательный современник:

«Воспитанный первоначально в мордвиновском доме, он перешел потом под покровительство дяди Афанасия Алексеевича Столыпина, бородинского героя и богатого саратовского помещика, и воспринял от него многое, чему следовал в жизни. Пример дяди рано развил в нем стремление к занятию сельским хозяйством и к вопросам, прикосновенным к этой важнейшей области народного благосостояния… Получив за Севастополь золотое оружие… стал усиленно заниматься усовершенствованием многочисленных имений, как своих, так и опекаемых им. Слава хорошего хозяина привела к тому, что к Дмитрию Аркадьевичу стали обращаться за практическими советами и ему пришлось принять не одно расстроенное имение, которое в руках его снова приходило в цветущее состояние. Доброта Дмитрия Аркадьевича и попечение о благе и пользе не имели пределов».

Словом, Дмитрий Аркадьевич унаследовал от дядюшки не только влиятельное положение в семье и жизненные правила. Но дядюшка был практик, а племянник оставил несколько сочинений с теоретическим уклоном: «Два вопроса земледельческого и общего образования», «Хутора и деревни», «Из личных воспоминаний о Крымской войне и земледельческих порядках до и после реформы», «Граф Н.С.Мордвинов в его сельскохозяйственной практике» и т. д. В этих работах внук Мордвинова, о котором Пушкин говаривал, что он один заключает в себе всю русскую оппозицию, предстает перед нами сторонником инакомыслия, противуречия с общим мнением. Полемизируя и с народниками, и со славянофилами, уповавшими на возрождение крестьянской общины, Дмитрий Аркадьевич настаивал: община с ее круговой порукой и практикой передела, убивающей в мужике страсть к земле, является «корнем экономических неустроений русского народа»: «Надо также взять во внимание и развитие личности: России нужен класс самостоятельных земледельцев, что может быть только при отдельном хозяйстве». По сути дела, именно на этой наследственной идее и въехал Петр Столыпин, молодой саратовский губернатор, и в роскошную резиденцию премьер-министра, и на трибуну Государственной думы. Словно для того туда и поднялся, чтобы с авторитетной сей высоты предложить трудовой России верное средство от вековых «неустройств русского народа»: «Нельзя ставить преграды для обогащения сильного».

И государственная роль «пленного рыцаря частной собственности», и причины слишком быстрого «выгорания этой роли» – отдельный, специальный, нелитературный сюжет. Но если отвлечься от политики, нельзя не заметить: в этом ультрарусском американце была доведена до концентрата феноменальная столыпинская практичность, борясь с которой «делал себя» юный Лермонтов.

Но это только внешняя, фасадная, сторона проблемы. Юпитеры, в которые по хотению истории попал Столыпин-последний, позволяют разглядеть в личности этого крупного государственного деятеля и еще одно качество, доставшееся по капризу генетического кода и его антиподу, – редкостное в России «постоянство воли».

А вот еще одно «непостижное уму» совпадение.

Пять лет понадобилось Петру Аркадьевичу Столыпину, чтобы из провинциального полуничтожества войти в Большую Историю.

Пять неполных лет, с февраля 1837-го по июль 1841-го, судьба для той же цели отмерила и отрезала раз и навсегда троюродному его брату.

Даже в загадке их смерти есть какое-то пугающее подобие. Что заставило нервического молодого человека, еврея по национальности, совершить убийство, стопроцентно не выгодное ни ему лично, ни его «племени»? Ведь осуществи Столыпин задуманные им реформы, «тюрьма народов» еще на веку этого загадочного убийцы почти наверняка стала бы чем-то вроде «второй Америки». Ничуть не более понятно и поведение Мартынова. Сколько затрачено интеллектуальных усилий, сколько выдвинуто головоломных версий, а гипотезы так и остаются гипотезами…

Размышляя о причинах, побудивших Лермонтова в первые годы юности обороняться от всего «столыпинского», надо принять во внимание и следующее обстоятельство. За Столыпиными, наряду с несомненными добродетелями, водились свойства и не совсем добродетельные: они никогда не упускали своего. На чужое не зарились. Большому богатству не завидовали. Зато за свое, законное, держались цепко и ухватисто.

В глазах юного Лермонтова, одержимого мечтой о «земном всеобщем братстве», пристрастная приверженность к своему выглядела презренной. Она и в самом деле бывала порой не слишком симпатичной. Возьмем, к примеру, такой эпизод из биографии Аркадия Алексеевича Столыпина, как тяжба из-за дачи в районе Усовки. Принадлежащая ему часть находилась в одной окружности с селами, которыми владели брат Николай и муж его сестры Натальи – Григорий Данилович Столыпин, тоже родственник, только очень дальний, седьмая вода на киселе. Женившись, Аркадий Алексеевич решил навести и в этом наделе необходимый ему порядок. Сказано – сделано. Наняли вольного практика (так в ту пору именовались землемеры), обмерили окружность и разделили – согласно закону. Однако при межевании произошло недоразумение: землемер оплошку допустил – двести десятин от надела Григория Даниловича по вине вольного практика было приписано к наделу Аркадия Алексеевича. Выяснилось это уже после того, как уездный суд подписал и утвердил дележ на основании представленных обмеров. Григорию Даниловичу взбрело на ум (как-никак, а тоже столыпинского древа отросток) перепроверить меру. И завертелось… По совести истина была на стороне Григория Столыпина, по закону – на стороне Аркадия Алексеевича, ибо закон гласил: «Объявив тягающимся сторонам свое решение, судебное место ни отменить, ни изменить его не властно».

Григорий Данилович завел переписку с высокопоставленным шурином – не помогло. Не помогло даже деликатное вмешательство Сперанского, понимавшего, сколь многое теряет его друг от неблаговидной тяжбы. И втайне страдал от неблагообразия конфликта, и письменно высказывался, несмотря на то что был обязан сенатору, ссудившему ему на покупку имения 50 тысяч рублей. И к совести взывал Михаил Михайлович, и к благоразумию: «Вам должно бы сойтись с Григорием Даниловичем. Сие весьма нужно и для родственных связей, и для вашего имени, коему он всегда может делать множество мелких притеснений». Тщетно: двести из причитающихся Григорию Даниловичу дачных десятин, в пересчете на ассигнации – пятнадцать тысяч, остались все-таки за Аркадием Столыпиным: имя именем, а деньги – деньгами. Лермонтов, хотя в разгар этой тяжбы был всего лишь «любезным дитятей», не мог о ней не знать: приезжая в Пензу, Елизавета Алексеевна имела обыкновение останавливаться у сестры Натальи. И дом удобнее, чем у Александры, жены Евреинова, и Мишеньке веселее: младшие Григорьевичи – почти сверстники.

Трудно предположить, что Михаилу Юрьевичу не было ничего известно и о другой тяжбе, той, что «выиграл» родной его дед Михаил Васильевич Арсеньев; номер «Вестника Европы» с «Письмом из Чембара» Елизавета Алексеевна из тарханской библиотеки не изъяла. Какой материал для сравнения, какая пища для размышлений «о людях и страстях»! Ведь и в нежно любимой им бабушке был тот же «изъян души»! Для тех, кто видел ее только в гостиных, «старушка Арсеньева» была и оставалась «женщиной, совершенно замечательной по уму и любезности». Имевшие же с ней дело примечали за вдовой и другое: прижимиста и себе на уме. Все, до последней копейки, получила с господ Арсеньевых. Хотела то же самое проделать и с Лермонтовыми по смерти зятя, но тут уж внук воспротивился, настоял не на законном, а полюбовном разделе отцовского наследства. Юрий Петрович Лермонтов умер в 1831 году, но только шесть лет спустя Елизавете Алексеевне удалось заполучить у Михаила Юрьевича доверенность на ведение дела о кропотовском имении. Согласившись на полюбовный раздел, Елизавета Алексеевна, по ее подсчету, потеряла верных десять тысяч. Потеря была чувствительной, но госпожа Арсеньева, может быть, впервые в жизни не жалела об убытке. Своего имени она не берегла – ее «Париж» стоил «мессы», но именем внука рисковать не хотела; боялась, что тетки, сестры покойного зятя, обидятся – разорила-де их, и Мише достанется, что «не хотел ее упросить».

0

5

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/96100.jpg

Гау Владимир Иванович (1816 - 1895). Портрет Марии Аркадьевны Бек. 1838.
картон на картоне, акварель, белила, лак 35.5 х 27.5 см.
Государственный Русский музей.


Мария Аркадьевна Бек, урож. Столыпина
(1819-1889).

Мария Аркадьевна Вяземская, урождённая Столыпина, в первом браке Бек (9 октября 1819— 23 октября 1889) — гофмейстерина, статс-дама; жена видного деятеля русской культуры князя Павла Вяземского.

Мария — старшая дочь декабриста и литератора Аркадия Алексеевича Столыпина, родного брата Е. А. Арсеньевой, бабушки Лермонтова. По матери — Вере Николаевне — была внучкой адмирала Н. С. Мордвинова и красавицы англичанки Генриетты Коблей.

С детства Марию окружали интересные люди, которые дружили с её отцом и дедом: Н. М. Карамзин, В. К. Кюхельбекер, А. С. Грибоедов, К. Ф. Рылеев, М. М. Сперанский.

Марии было шесть лет, когда 7 мая 1825 года внезапно умер её отец и ей было четырнадцать лет, когда умерла мать.

В августе 1832 года там впервые Мария Аркадьевна увидела своего двоюродного племянника М. Ю. Лермонтова (ему было 18 лет), только что приехавшего из Москвы с бабушкой Е. А. Арсеньевой.

Марии было четырнадцать лет, когда умерла мать.

Её тётка Надежда Николаевна Мордвинова (1789—1882) вспоминала [3]:
« Сестра Вера Николаевна занемогла нервической горячкой, и после двухнедельной болезни мы её лишились 4-го января 1834 года. Смерть сестры поразила матушку. Горестна была эта потеря и для всех нас; единственным утешением матушки было воспитание сирот сестры моей при себе. Они и переехали все к нам. »

Мордвиновы дали внукам превосходное образование. Дед был особенно нежен с внучками: мальчиков, он считал, не надо баловать. Детям разрешалось свободно играть и веселиться, их редко наказывали. Им прививали любовь к литературе, музыке и живописи; с детства приучали к чистописанию, особенно на русском языке; заставляли вести ежедневно журнал, впоследствии Мария Аркадьевна на протяжении всей своей сознательной жизни вела дневник и путевые заметки.

Позже Павел Вяземский, не любивший мордвиновские порядки, говорил, что отличительной чертой этого дома была чистота, которая носила особый характер. Любой предмет, не имеющий практического использования, был лишним. Но в этом доме всегда могли найти приют и художники, и поэты, и музыканты. В трёхэтажном каменном особняке на углу Театральной площади и Никольской улицы бывали С. Т. Аксаков, А. Ф. Воейков, А. С. Шишков, Г. Г. Кушелев, В. А. Жуковский и многие другие.

В этой атмосфере, под присмотром Аграфены Васильевны Кофтыревой ], выпускницы Смольного института и приятельницы Надежды Мордвиновой, Мария жила до своего замужества.

Бабушка и дедушка Мордвиновы дали внукам превосходное образование.

Все Столыпины отличались выдающейся красотой.
От отца Мария унаследовала высокий рост, а от бабушки-англичанки — стать.

Появившись в свете, Мария Столыпина сразу обратила на себя внимание высочайшего двора. Император Николай I, ценитель женской красоты, хотел пожаловать её фрейлиной. Адмирал Мордвинов, зная, какие последствия могут произойти из этого, и боясь такой «чести» для внучки, решил поскорее выдать её замуж.

О том, как происходило сватовство, записал со слов самой Марии Аркадьевны её зять граф С. Д. Шереметев:

« … Будущего жениха своего она не знала. Бывал он в доме Мордвиновых, где его любили, но она никогда о нём не думала. Ей было едва 17 лет, и сидела ещё она за уроками, когда прислали ей сказать, что её зовёт Генриетта Александровна Мордвинова, которая тут же и объявила ей, что она должна выйти замуж за избранного ею жениха И. А. Бека. Марья Аркадьевна растерялась, чуть ли не заплакала и не сразу поняла, в чём дело. Жениха представили, возражений не допустили, и свадьба состоялась. »

И. А. Бек служил в Коллегии иностранных дел, состоял на дипломатической службе при нашей миссии в Голландии, одновременно с князем Вяземским, который после женился на его вдове; занимал должность секретаря особой экспедиции Департамента внешних сношений и чиновника особых поручений Азиатского департамента Министерства иностранных дел.
Он был одарённым человеком, занимался живописью и музыкой.
Был поэтом (писал стихи о любви), одним из первых переводчиков на русский язык «Фауста» И.-В. Гёте.
В 1827 году И. А. Бек сблизился в Дрездене с А. И. Тургеневым, который считал его стихотворения талантливыми. Современники отмечали его мастерство и владение поэтическим языком.
Был дружен со слепым поэтом И. И. Козловым.

Брак Марии Аркадьевны был недолгим и не принёс ей особого счастья. Муж заболел, он внезапно сошёл с ума, что проявилось резко и бурно. Не справившись с тяжким недугом, он умер 23 апреля 1842 года, похоронен в Александро-Невской лавре, на Лазаревском кладбище.

Мария Аркадьевна осталась с двумя малолетними дочерьми — Марией и Верой. Обе дочери унаследовали от отца склонность к поэзии и искусству.

Овдовев, 23-летняя Марии Аркадьевна вернулась в дом адмирала Мордвинова.

После смерти мужа Мария Аркадьевна наследовала крупное состояние, вместе с богатым приданым, полученным от родителей, это составило крупный капитал. Она вела привычную светскую жизнь, бывала на придворных и частных балах.

В мае 1847 года она с малолетними дочерьми выехала за границу, для посещения Константинополя, где жила её сестра Вера с мужем князем Д. Ф. Голицыным, служившим при русской миссии. Там Мария Аркадьевна встретила князя Павла Петровича Вяземского, служившего помощником секретаря по линии Азиатского департамента Министерства иностранных дел; сына поэта и критика П. А. Вяземского.

Знакомые и друзья молодого князя по Константинополю отмечали обширность его интересов, эрудицию и великолепные знания в области истории, филологии, литературы. В свободное время от службы он с удовольствием знакомился с окрестностями, совершая пешие прогулки вместе с Марией Аркадьевной. Встречи, посещение исторических мест способствовали стремительному развитию их отношений. Вскоре, к великому неудовольствию семьи Мордвиновых, Мария Аркадьевна стала его невестой.

С большой любовью и нежностью Павел Петрович дарил «своему солнцу», так он называл Марию, книги, сувениры. Он заочно, в письмах, познакомил своих родителей с ней.

Позже Петр Андреевич уверился, что выбор сына был удачным и, сообщая В. А. Жуковскому о женитьбе сына, писал:
« … Она красавица, лицом и душою благонравная, благочестивая… »

Павел Вяземский и Мария Бек обвенчались в Константинополе 17 октября 1848 года. К этому счастливому событию были заказаны печатки и кольца по эскизам князя, а также медали из обожжённой глины с изображением Аполлона Кифареда, одного из важнейших божеств олимпийской религии, изображённого играющим на кифаре. Красавице жене Вяземский посвятил перевод с немецкого стихотворения Г.Гейне «Цветок лотоса».

После свадьбы супруги поселились в русском посольстве в Буюк-Дере, недалеко от Константинополя. Из окон дома открывался превосходный вид на Босфор, а при доме был великолепный сад. Там, в 1849 году, родился их первый ребёнок, дочь Екатерина. Вяземский стал отцом для Веры и Марии Бек. Он преподавал им науки и развивал их врождённую склонность к искусству.
Сестры были очень дружны и во многом сходились.

0

6

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/17609.jpg

К. Брюллов. Портрет Марии Аркадьевны Бек (Столыпиной). 1840 г.
Национальная галерея Армении

Современник писал о ней:

« Не запомню красоты, подобной её. Это была прекраснейшая мраморная статуя величайшего из художников, оживленная изящным сочетанием грации и величия, спокойствия и сердечности, на которой улыбка всегда сливалась с кротким и ласковым взглядом. Её наружность напоминала двух женщин: величественную королеву средних веков и библейскую женщину, покорную и святую… её появление приносило в комнату точно луч света; она садилась, светлая и спокойная, и около неё установлялась ясная погода, веяло миром прекрасной души и чистой, как у младенца, совести … »

0

7

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/18857.jpg

К. Брюллов. Портрет  Марии Аркадьевны Бек (Столыпиной) с дочерью Марией. 1840 г.
Холст, масло. 246,5х193,5 см
Государственная Третьяковская галерея

Послужной список дипломата и чиновника князя Вяземского весьма обширен.
В декабре 1850 года он был переведен младшим секретарём в Гаагу, позднее служил в Карлсруэ и Вене. В 1857 году Вяземские вернулись в Петербург, Павел Петрович заступил на новую должность, а Мария Аркадьевна была пожалована фрейлиной к императрице Марии Александровне, которая была к ней очень привязана.
Младшие дочери Вяземских — Екатерина и Александра — дружили и обучались с княжной Марией.

Летние месяцы и теплую осень года семья проводили в своём имение Остафьево, а зимой жила в Петербурге. В имении Павел Петрович разбирал архив предков и библиотеку отца и деда, описывал многочисленные остафьевские коллекции. Там он создал настоящий музей. Мария Аркадьевна занималась хозяйственными делами и просвещением крестьянских детей — именно на её средства и при её участии в Остафьеве в 1867 году была построена школа.

Граф С. Д. Шереметев так описывает остафьевский быт:

« … У княгини Марии Аркадьевны был свой особенный мир – резко разграниченный. С портретами семьи Мордвиновых соединялись константинопольские и баденские воспоминания, сливавшиеся с отражениями Зимнего дворца. То был уголок двора императрицы Марии Александровны, имевший свой определённый отпечаток и потому далеко не без личный. Письменный стол её не был заброшен, и среди много численной переписки всего чаще встречалось имя Nancy (А. Н. Мальцевой , урождённой кн. Урусовой). И тут же в двух шагах, но в стороне от всего и от текущей жизни Остафьева, сохранилась комната с большим окном в сад, перед которым стоял письменный стол А. С. Пушкина. Здесь сохранился отпечаток чего –то давно отошедшего, но полного особой привлекательной силы. То была комната Карамзина, в которой он писал свою «Историю Государства Российского». »

Жизнь Марии Аркадьевны текла неторопливо, старшие дочери выросли и вышли замуж по любви: Мария Ивановна — в 1857 году за кавалергарда графа Ламсдорфа, а Вера Ивановна в 1859 году за князя Д. С. Горчакова.
Однако семейная жизнь Марии Ивановны сложилась несчастливо — граф Ламсдорф в семье был тираном, разлад между супругами был полный. Мария Ивановна уехала за границу, где в 1866 году скоропостижно умерла, вдали от родных. Мария Аркадьевна к дочери приехать не успела.

В 1870-х годах Мария Аркадьевна жила за границей в Германии, Швейцарии, Франции.
В 1874 году была пожалована в гофмейстерины к великой княгине Марии Павловне. Она долго не решалась принять эту должность, но ради сына и младшей дочери согласилась.

Почти 30 лет Мария Аркадьевна была хозяйкой Остафьево. В имение она приезжала летом, иногда жила там осенью. Она умело руководила хозяйственными делами, устроила дачи на территории усадьбы для сдачи в аренду, открыла школу для обучения грамоте крестьянских детей. 

Задушевная приятельница Марии Аркадьевны, фрейлина А. А. Толстая, характеризовала её, как человека страстного в своих чувствах, верного и прямолинейного.

Л.Н. Толстой называл Вяземскую «прелестной представительницей русских женщин».

Последние годы Марии Аркадьевны прошли в основном в Петербурге.
В должности гофмейстерины, а позднее статс-дамы она состояла на службе при дворе двух русских императриц Марии Александровны и Марии Федоровны.
Мария Аркадьевна была ближайшим другом императрицы Марии Александровны, супруги Александра II, и, наверняка, поддерживала несчастную императрицу в невзгодах последних лет ее  непростой семейной жизни.

Во мнении света княгиня Вяземская имела большой вес.
Её имя вместе с графиней де Мойра и княгиней Гагариной, фигурировало в «истории с тремя дамами», когда в 1880 году император Александр II обратился именно к ним, чтобы они первыми из придворных дам нанесли визиты княгине Юрьевской.

Мария Аркадьевна уделяла большое внимание благотворительной деятельности по линии Российского общества Красного Креста. И за успешную работу была награждена знаком отличия Красного Креста и избрана «председательницей Дамского лазаретного комитета». До преклонных лет она не знала старости, до того была чутка и восприимчива.

В 1888 году, в день св. апостолов Петра и Павла — день ангела князя, Павел Петрович Вяземский скончался. В одном из некрологов говорилось, что скончался один из образованнейших русских людей.

Мария Аркадьева умерла через год в Тифлисе от сердечного приступа и была похоронена в Петербурге рядом с мужем на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
Дети

От первого брака две дочери:

Мария (3.01.1839 — 9.05.1866), замужем за графом Александром Николаевичем Ламсдорфом (1835—1902), гофмейстером, почётным опекуном, президентом Московской дворцовой конторы, их сын Николай Александрович Ламсдорф (1860—1906) — заведующий канцелярии императрицы Марии Федоровны.
Вера (28.07.1841 — 16.05.1912), муж — князь Дмитрий Сергеевич Горчаков (1828—1907). Имели сына Сергея и внука Дмитрия, затем род пресёкся. Владельцы имения Барятино.

От второго брака две дочери и сын:

Екатерина (20.09.1849 — 24.01.1929), фрейлина, с 1912 года статс-дама; с 1868 года жена графа Сергея Дмитриевича Шереметева.
Александра (01.01.1851 — 1929), фрейлина, с 1894 года жена Д. С. Сипягина (1853—1902).
Пётр (12.05.1854 — 1931), князь, адъютант кн. Михаила Николаевича, полковник, участник Русско-турецкой войны.

0

8

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/78424.jpg

Пимен Никитич Орлов.  Портрет Марии Аркадьевны Бек. 1839 г.
Холст, масло. 44,3х36,7 см
Государственная Третьяковская галерея

0

9

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/21492.jpg

Владимир Иванович Гау (1816 – 1895)
Портрет Алексеяй Аркадьевича Столыпина ("Монго")
1845 г.
Бристольский картон, акварель, белила, карандаш, лак. 30,4х25,7 см
Государственная Третьяковская галерея

Алексей Аркадьевич Столыпин (1816—1858) — родственник и друг М. Ю. Лермонтова.
Известен под прозвищем «Монго».

Сын А. А. Столыпина - декабриста и литератора Аркадия Алексеевича Столыпина, родного брата Е. А. Арсеньевой, бабушки Лермонтова.
По матери — Вере Николаевне — был внуком адмирала Н. С. Мордвинова и красавицы англичанки Генриетты Коблей.

Приходился двоюродным дядей М. Ю. Лермонтову и П. А. Столыпину.

В 1835 выпущен из Школы юнкеров в л.-гв. Гусарский полк.
Вместе со своим однополчанином М. Ю. Лермонтовым в 1835—36 и 1838—39 жили в Царском Селе.
В 1837 ездил добровольцем на Кавказ, в ноябре 1839 вышел в отставку.

Был секундантом Лермонтова в дуэли с Э. Барантом, после суда вернулся на военную службу.

В 1840 — капитан Нижегородского драгунского полка. Вместе с ним Лермонтов участвовал в экспедиции А. В. Галафеева в Малую Чечню.
С 20 мая 1841 жили вместе с Лермонтовым в Пятигорске.
Столыпин был негласным секундантом на дуэли поэта с Н. С. Мартыновым.

Во время Крымской войны вновь вернулся на службу, в Белорусский гусарский полк, участвовал в обороне Севастополя, где встречался с Л. Н. Толстым.
За боевое отличие получил золотое оружие и чин майора.

Умер в возрасте 41 года во Флоренции.

0

10

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/85460.jpg

Владимир Иванович Гау. Портрет Алексея Аркадьевича Столыпина (Монго). 1844 г.
Государственный музей - заповедник М. Ю. Лермонтова, Пятигорск.

Столыпин Алексей Аркадиевич (Монго)

(14.11.1816-10.10.1858).

Лейб-гусар (1835), драгун, капитан, двоюродный дядя и друг М. Ю. Лермонтова.

Участник боев на Кавказе и Крымской войны, двоюродный дядя П.А. Столыпина.

Начиная с юнкерской школы, Алексей Аркадьевич Столыпин и М.Ю. Лермонтов почти всегда были рядом.

Оба по окончании школы несколько лет служили в одном и том же лейб-гвардии гусарском полку, проживая на одной квартире и посещая высший петербургский свет.
Вместе участвовали в Галафеевской экспедиции 1840 года в Чечне и вместе прожили в Пятигорске последние месяцы перед дуэлью, на которой Столыпин был секундантом поэта.

Почти все современники Монго рисуют его человеком выдающимся не только по красоте, но и по внутренним достоинствам.

«Это был,- пишет его дальний родственник М. Н. Лонгинов,- совершеннейший красавец; красота его, мужественная и вместе с тем отличавшаяся какою-то нежностию, была бы названа у французов «proverbiale».

Некоторые сведения о смерти Столыпина во Флоренции в 1858 году оказались в  письме его брата Дмитрия Аркадьевича сестре Вяземской от 26 октября 1858 года из Бадена.

«Я только что возвратился из Италии, дорогая Мария, о чем вы уже узнали от Николая. Мы слишком поздно узнали о болезни Алексея. Если что может служить утешением, это то, что Алексей был окружен заботами всех лиц, находившихся вблизи него. Его потерю почувствовали даже лица, мало его знавшие, настолько он пользовался любовью и уважением. Он причастился и проявил во время всей свой болезни много терпения и мужества».

Этим последним документом исчерпываются материалы о А. А. Столыпине.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » СТОЛЫПИН Аркадий Алексеевич.