Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Н. А. Белоголовый. "Декабристъ А. В. Поджіо".


Н. А. Белоголовый. "Декабристъ А. В. Поджіо".

Сообщений 1 страница 10 из 43

1

Н. А. Белоголовый.

Декабристъ А.В. Поджіо

1859--1878 гг.
       

Н. А. Белоголовый.
Воспоминанія и другія статьи
Изданіе Литературнаго фонда. СПб, 1901

     

I.
       
Въ хорошее время возвратился А. B. Поджіо изъ Сибири, и контрастъ между тѣмъ временемъ, когда его сослали туда, и его возвращеніемъ былъ колоссальный и походилъ для него болѣе на сказку, чѣмъ на дѣйствительность. Переворотъ этотъ въ его личной жизни совпалъ съ первымъ десятилѣтіемъ царcтвованія императора Александра II. Едва ли въ ту пору у Александра II были болѣе преданные и болѣе благоговѣвшіе передъ нимъ подданные, чѣмъ эти старцы, появлявшіеся тогда изъ нѣдръ Сибири какъ бы на веселый праздникъ. И много лѣтъ спустя Поджіо не могъ разсказывать о своихъ тогдашнихъ ощущеніяхъ безъ дрожи въ голосѣ и явнаго волненія. Ему впослѣдствіи пришлось разочароваться, но онъ продолжалъ высоко чтить въ своей душѣ Александра II, слагая всю вину своего разочарованія на среду.
Когда Поджіо пріѣхалъ въ іюнѣ 1859 г. въ Москву, онъ нашелъ тамъ многихъ изъ своихъ товарищей и именно тѣхъ, которыхъ, какъ поселенныхъ въ Западной Сибири, онъ не имѣлъ возможности видѣть около 20 лѣтъ; тутъ были Нарышкинъ, Оболенскій, фонъ-Визинъ, Пущинъ, Свистуновъ, Якушкинъ и друг.; кн. Трубецкой тоже поселился въ Москвѣ. Встрѣча старыхъ друзей, понятно, была самая трогательная: одинъ изъ нихъ, кажется, Якушкинъ, поселился въ Хамовникахъ, въ отдаленной части Москвы, и такъ какъ онъ страдалъ вѣчно подагрой и ревматизмами, почти не могъ выходить изъ дому, то они условились въ извѣстные дни и часы собираться у него вмѣстѣ, чтобы наговориться до-сыта послѣ долгой разлуки. Эти частыя свиданія не ускользнули отъ бдительнаго надзора московской полиціи, донесено было о нихъ строгому московскому геяералъ-губернатору, графу Закревскому, и онъ, въ предупрежденіе, чтобы эти 60--70-лѣтніе старики не затѣяли новой революціи, распорядился немедленно о высылкѣ ихъ изъ Москвы, обязавъ подпиской, что всякій разъ, какъ имъ встрѣтится надобность по дѣламъ побывать въ Москвѣ, они должны испрашивать разрѣшенія у московскаго начальства на опредѣленный и короткій срокъ. И бѣдные декабристы вынуждены были покинуть негостепріимную столицу, порвать свои непосредственныя взаимныя сношенія, скрѣпленныя чуть не полувѣковой дружбой и симпатіями, и разселиться по разнымъ городамъ и селамъ, какъ въ Сибири,-- но на этотъ разъ въ европейской Россіи -- и въ одиночку. Кажется, высылка эта произошла послѣ выѣзда Поджіо изъ Москвы въ Петербургъ, куда ему дано было разрѣшеніе съѣздить на короткое время; въ Петербургъ его тянуло отчасти стремленіе посмотрѣть мѣсто, гдѣ протекли первые годы его молодости и службы, но еще больше -- горячее желаніе повидаться съ самой дружеской ему семьей декабриста Волконскаго, проживавшей тогда тамъ, и съ которой онъ не видался послѣ выѣзда ея изъ Иркутска, т. е. съ 1856 года.
На пути въ Петербургъ, Поджіо остановился въ Твери, чтобы навѣстить Матвѣя Ивановича Муравьева-Апостола, своего товарища по процессу и каторгѣ, брата казненнаго С. И. Муравьева-Апостола, и который поселился съ своей старушкой женой вначалѣ въ этомъ городѣ, а впослѣдствіи перебрался въ Москву, гдѣ и умеръ въ возрастѣ далеко за 80 лѣтъ. Здѣсь, въ Твери, ожидала Поджіо новая, совсѣмъ непредвидѣнная, встрѣча. Во время своей блестящей молодости и свѣтской петербургской жизни, онъ, будучи молодымъ преображенскимъ офицеромъ, часто посѣщалъ семью одного изъ своихъ однополчанъ, Игнатьева, впослѣдствіи извѣстнаго члена государственнаго совѣта, и отца еще болѣе извѣстнаго дипломата и министра внутрежнихъ дѣлъ съ 1881 по 1882 г.; молодой Игнатьевъ зналъ объ участіи въ заговорѣ своего товарища, но или не посѣщалъ самихъ сборищъ заговорщиковъ, или, если и бывалъ на нихъ, то не игралъ никакой выдающейся роли, а потому не былъ привлеченъ къ слѣдствію и дослужился впослѣдствіи до самыхъ высшихъ государственныхъ должностей. У этого Игнатьева была сестра, молодая дѣвушка, про которую ходили слухи, что она была очень неравнодушна къ красивому товарищу брата; насколько справедлива была эта молва -- провѣрить теперь, за давностью лѣтъ, абсолютно невозможно, но она какъ будто подтверждается тѣмъ фактомъ, что вскорѣ послѣ приговора надъ декабристами, молодая Игнатьева отказалась не только отъ своей свѣтской, но и вообще мірской жизни, и постриглась въ монашество. Слѣпой случай сдѣлалъ то, что когда Поджіо пріѣхалъ въ Тверь, Игнатьева была игуменьей тверского женскаго монастыря и, узнавъ о пріѣздѣ своего стариннаго знакомаго и бальнаго кавалера, пожелала непремѣнно его видѣть съ женой. Поджіо поѣхали на приглашеніе, и въ монастырскихъ стѣнахъ, въ скромной кельѣ настоятельницы, состоялась любопытная встрѣча этихъ двухъ старыхъ существъ, столь близкихъ въ молодости, и которыхъ судьба, въ послѣдующіе годы жизни, провела черезъ такой рядъ разнообразныхъ и тяжелыхъ испытаній, съ тѣмъ, чтобы свести теперь на минуту снова -- ее въ видѣ схимницы, а его -- въ видѣ амнистированнаго каторжника. Невольная свидѣтельница этого свиданія, жена Поджіо, разсказывая мнѣ объ этой встрѣчѣ, забыла за старостью лѣтъ всѣ подробности и только помнила, какъ старушка-монахиня, сжимая ея руки въ своихъ, сказала ей: "Вы -- счастливѣйшая женщина! вы должны посвятить всю вашу жизнь, чтобы заботиться о вашемъ мужѣ и беречь его, потому что это -- святой человѣкъ!" 

0

2

Въ Петербургѣ Поджіо пробылъ только нѣсколько дней, проведенныхъ почти безвыходно въ семьѣ Волконскаго, хотя и тутъ онъ не избѣжалъ встрѣчи съ Игнатьевымъ, братомъ монахини, но только на этотъ разъ -- встрѣчи въ другомъ тонѣ и духѣ. Игнатьевъ въ это время занималъ постъ петербургскаго генералъ-губернатора, а потому ему немедленно было донесено о пріѣздѣ въ столицу поднадзорнаго Поджіо; онъ тотчасъ же прислалъ въ гостинницу, гдѣ остановился послѣдній, курьера съ запиской, въ которой спрашивалъ его, не согласится ли онъ повидаться съ старымъ товарищемъ, и если согласится, то Игнатьевъ пришлетъ за нимъ въ тотъ же вечеръ карету, чтобы побесѣдовать на свободѣ послѣ столь длинной разлуки. Тонъ записки не понравился Поджіо -- и первое движеніе его было отказаться, прибавивъ, что Игнатьевъ, если желаетъ его видѣть, можетъ самъ пріѣхать въ гостинницу; но благодушный нравъ и нежеланіе навлечь на себя и семью новыя непріятности заставили его принять приглашеніе. Свиданіе вышло неискреннее, а потому въ высшей степени натянутое; генералъ-губернаторъ встрѣтилъ стараго товарища въ передней, увелъ его въ кабинетъ, и только когда заперъ за собой дверь, рѣшился обнять его. И разговоръ какъ-то не клеился, потому что Игнатьевъ, очевидно, никакъ не могъ попасть въ надлежащій тонъ и не съумѣлъ быть въ немъ ни генералъ-губернаторомъ, ни старымъ пріятелемъ, а напротивъ, какъ-то сконфуженно вертѣлся передъ своимъ гостемъ и скорѣе походилъ на подсудимаго, представшаго передъ лицо грознаго судьи. Крайне деликатный Поджіо, по чуткости своей натуры, чувствовалъ всю неестественность свиданія, чувствовалъ какую огромную пропасть вырыла жизнь между нимъ и этимъ его стариннымъ товарищемъ; замкнувшись въ своей роли гостя по принужденію, онъ смотрѣлъ съ холоднымъ любопытствомъ и съ чувствомъ нравственнаго превосходства на блестящаго генерала, увивающагося около него и выражавшаго ему, скромному человѣчку, сочувствіе въ изысканно ходульныхъ и кудреватыхъ фразахъ, Такое свиданіе не могло продолжаться долго, и впослѣдствіи Поджіо всегда недоумѣвалъ, зачѣмъ тогда понадобилось Игнатьеву видѣться съ нимъ? Онъ отказывался вѣрить, чтобы то было праздное и жестокое любопытство взглянуть на своего опальнаго товарища; если же, напротивъ, его подвинуло на то хорошее чувство -- проблескъ истинно добраго огонька въ сердцѣ этого, всю жизнь затянутаго въ корсетъ придворнаго человѣка, то какъ этотъ огонекъ не обнаружился ни единымъ жестомъ, ни единой фразой, идущей отъ сердца, и деревянный царедворецъ съумѣлъ все время свиданія остаться въ своей деревянной оболочкѣ? Извѣстно, что въ тайныхъ обществахъ, подведенныхъ потомъ гуртомъ подъ заговоръ декабристовъ, участниковъ было въ четыре или пять разъ больше противъ того числа лицъ, которыя подпали подъ наказаніе; слѣдствіе захватило въ свою сѣть самую крупную рыбу, мелкая же успѣла уйти изъ нея; впослѣдствіи эта, ускользнувшая отъ привлеченія къ суду молодежь обратилась въ смиренныхъ гражданъ и дослужилась до генеральскихъ чиновъ, и со многими изъ такихъ прежнихъ заговорщиковъ, а потомъ генераловъ, пришлось теперь столкнуться Поджіо, и всѣ они при этихъ встрѣчахъ отдавали должную дань уваженія посѣдѣвшему въ ссылкѣ старику и видимо цѣнили въ немъ собственное молодое увлеченіе. Такія свиданія были пріятны и будили въ Поджіо рой хорошихъ воспоминаній: свиданіе же съ Игнатьевымъ оставило въ немъ до конца жизни гнетущее чувство разочарованія въ своемъ старомъ пріятелѣ и единомышленникѣ.

0

3

Такъ какъ личныя средства Поджіо были истощены, то ему ничего не оставалось, какъ, принявши предложеніе племянника, поселиться съ женой и дочерью у послѣдняго въ имѣніи, въ торопецкомъ уѣздѣ, псковской губерніи, и тамъ доживать свой вѣкъ. Побывавъ въ Москвѣ и Петербургѣ и повидавшись со многими товарищами по ссылкѣ и старинными знакомыми, онъ уѣхалъ въ помѣстье племянника, разсчитывая тамъ найти покой и отдохновеніе отъ своей скитальческой жизни и сложить тамъ свои старыя кости. Но его ждало разочарованіе, и чуть ли не самое горькое изъ всѣхъ перенесенныхъ имъ. Племянникъ, хотя и былъ человѣкъ зажиточный, но разсчетливъ и имѣлъ довольно большую семью, жившую въ той же самой усадьбѣ; въ характерѣ его, сухомъ и дѣловомъ, съ консервативными убѣжденіями, не было ничего общаго съ живымъ и страстнымъ темпераментомъ и широкими политическими убѣжденіями дяди, на которыя сибирская ссылка не имѣла никакого вліянія, и онъ вернулся изъ Сибири еще болѣе убѣжденнымъ либераломъ и конституціоналистомъ, чѣмъ какимъ попалъ въ нее. Притомъ, самое устройство жилья для него и его семьи не понравилось старику и сразу ему показало, что это далеко не тотъ уютный и удобный для его преклонныхъ лѣтъ уголъ, какимъ онъ рисовалъ его въ своемъ воображеніи и гдѣ разсчитывалъ успокоиться до конца своихъ дней: его поселили въ мрачныхъ, темныхъ комнатахъ небольшого флигеля, не дали ему своего хозяйства, а обязали ходить въ большой домъ на завтраки и обѣды. Старикъ, при нетребовательности, выработанной въ немъ путемъ всякихъ лишеній въ теченіе своей ссылки, и при своей врожденной крайней деликатности, не протестовалъ вначалѣ и старался помириться съ этимъ матеріальнымъ неудобствомъ и, вѣроятно, успѣлъ бы въ этомъ, если бы, къ тому же -- и не столько племянникъ, сколько его жена (урожденная княжна Гагарина) -- не давали ему постоянно и въ разныхъ мелочахъ чувствовать, что его содержатъ, какъ бѣднаго родственника, на хлѣбахъ изъ милости. Вотъ этого-то униженія и постоянныхъ ежедневныхъ оскорбительныхъ уколовъ не могъ онъ вынести; онъ чувствовалъ, что самая дорогая для него задача, какая оставалась въ жизни,-- воспитаніе его маленькой Вари -- не могла совершаться благопріятно и нормально при подобной обстановкѣ и условіяхъ и убѣдившись, что условія эти никоимъ образомъ улучшиться не могутъ, а скорѣе будутъ ухудшаться, онъ рѣшился сразу покончить съ ними и вырваться изъ этого тяжелаго заточенія. Онъ попробовалъ объясниться съ племянникомъ и попросилъ выдѣлить ему на руки ту небольшую часть наслѣдственнаго капитала, которая приходилась еще на его долю и оставалась до сихъ поръ въ распоряженіи племянника; но послѣдній прямо ему объявилъ, что разсчетовъ между ними никакихъ быть не можетъ, такъ какъ старикъ успѣлъ израсходовать всю свою наслѣдственную часть на свое прожитіе въ Сибири и на золотопромышленное предпріятіе. Сильно поразилъ этотъ отвѣтъ стараго Поджіо своей неожиданностью; а такъ какъ настаивать на выясненіи денежныхъ разсчетовъ было не въ его натурѣ, рыцарски щекотливой въ дѣлахъ такого рода, то онъ тотчасъ же прервалъ этотъ непріятный разговоръ и немедленно покинулъ негостепріимный кровъ, проживъ въ немъ всего-на-все нѣсколько мѣсяцевъ.

0

4

И опять приходилось старику начинать безпріютную, скитальческую жизнь, имѣя уже 63 года на плечахъ и мучительныя заботы на душѣ о своей крохотной, но столь дорогой семьѣ; онъ чувствовалъ, что годы расшатываютъ его здоровье, силы падаютъ, а впереди онъ не можетъ предложить этой семьѣ ничего, кромѣ лишеній и нужды, и главнымъ образомъ -- не можетъ дать своей обожаемой крошкѣ-дочери такого вполнѣ законченнаго воспитанія, о какомъ всегда думалъ. Въ этомъ безвыходномъ положеніи онъ рѣшилъ искать для себя мѣста управляющаго имѣніемъ и потому направился прямо въ Москву, разсчитывая на своихъ многочисленныхъ знакомыхъ, жившихъ тамъ; и случай на этотъ разъ оправдалъ его надежды. Въ Москвѣ проживало, между прочимъ, семейство Дараганъ; К. Я. Дараганъ былъ долго на службѣ въ Иркутскѣ, гдѣ женился на дочери золотопромышленника И. К. Кузнецова, потомъ вышелъ въ отставку и переѣхалъ на житье въ Москву; человѣкъ онъ былъ очень богатый, благодаря женитьбѣ, и при этомъ замѣчательно добрый; съ Поджіо онъ познакомился въ Сибири и тамъ же еще они сошлись такъ, что между семьями установились дружескія связи. Незадолго до пріѣзда въ Москву Поджіо, Дараганъ купилъ себѣ богатую подмосковную съ прекраснымъ барскимъ домомъ и со всевозможными затѣями, съ оранжереями, прекраснымъ паркомъ; при имѣніи была и довольно обширная запашка; будучи самъ плохимъ и лѣнивымъ хозяиномъ, то и дѣло путаясь съ своихъ сельскохозяйственныхъ распоряженіяхъ и ежедневно ловя себя въ промахахъ, онъ очень обрадовался тому, что Поджіо ищетъ себѣ мѣсто, и тотчасъ же предложилъ ему переѣхать въ его Никольское и взять бразды управленія въ свои руки.
       Все это происходило въ 1860 году. Въ этомъ году въ мартѣ я вернулся въ Москву изъ-за границы, гдѣ провелъ около 1 1/2 лѣтъ, занимаясь въ западныхъ университетахъ довершеніемъ своего медицинскаго образованія, и приступилъ тотчасъ къ сдачѣ экзамена на доктора медицины. Зная, что Поджіо живетъ такъ близко отъ Москвы, мнѣ очень хотѣлось повидаться съ нимъ, но усиленныя занятія и экзамены до того заполнили и время, и мои помыслы, что я не находилъ свободныхъ двухъ дней, чтобы съѣздить въ село Никольское, гдѣ устроился и хозяйничалъ мой старый воспитатель. Я отложилъ эту поѣздку до университетскихъ вакацій, которыя должны были сдѣлать естественный перерывъ въ моихъ экзаменахъ; вакаціи эти наступили, но когда я собирался исполнить свое намѣреніе, въ моей иркутской семьѣ произошли два печальныхъ событія, сильно потрясшія меня: умерла неожиданно послѣ родовъ жена моего старшаго брата, совсѣмъ молоденькая женщина, а вслѣдъ затѣмъ я получилъ извѣстіе, что отецъ мой отчаянно захворалъ и находится при смерти*  Къ отцу я былъ безгранично привязанъ, а потому, услыхавъ объ его опасномъ положеніи, не могъ уже спокойно усидѣть въ Москвѣ, рѣшилъ поѣхать въ Иркутскъ и въ нѣсколько дней собрался въ далекое путешествіе. Я написалъ Поджіо, что не могу и на этотъ разъ исполнить своего намѣренія -- повидаться съ нимъ, изложилъ причины, заставляющія меня спѣшить въ Сибирь, и успѣлъ еще до отъѣзда получить отъ него отвѣтъ. Отвѣтъ этотъ сохранился у меня, и я помѣщаю его здѣсь -- и намѣренъ помѣстить еще нѣкоторыя изъ уцѣлѣвшихъ его писемъ ко мнѣ, полагая, что эти интимныя, дружескія страницы лучше и прямѣе, чѣмъ моя слабая характеристика, познакомятъ читателя съ однимъ изъ типичныхъ декабристовъ, сохранившихъ наперекоръ тяжкимъ испытаніямъ своей жизни, или, вѣрнѣе, благодаря именно этимъ испытаніямъ, несмотря на старческій возрастъ, и свою голубиную чистоту духа, и юную пылкость, и горячность его, и неизмѣнную преданность своимъ молодымъ убѣжденіямъ... Вотъ это первое письмо:
      "Никольское, 96-го іюня, 1860 г.-- Поѣзжайте, скачите, любезнѣйшій, почтеннѣйшій мой H. А.! Сердце такъ громко отозвалось -- и повинуйтесь его голосу. Есть случаи въ жизни, когда надо одними ими жить, отбросивъ причуды разсудка -- будетъ еще время для послѣдняго; теперь же скачите успокаивать, облегчать недуги отца и утѣшайте, подкрѣпляйте бѣднаго брата.
       "Что за важность, что упустите время для экзаменовъ, и къ чему вамъ этотъ формализмъ, когда вы докторъ и безъ ихъ профессорской санкціи? Исполненный любви къ наукѣ, вы ее обогатите и безъ патента. Нигдѣ я не вычиталъ, чтобы Ипократъ былъ докторомъ медицины, или чтобы Мажанди внесъ свое имя въ наши дворянскія книги по полученіи владимирскаго крестика!... Итакъ, съ Богомъ, туда, туда, на востокъ, куда несутся постоянно и мои мысли и желанія, поклониться ему, какъ солнцу. Не пишу къ роднымъ вашимъ; вашъ пріѣздъ исполнитъ ихъ такими ощущеніями, что нѣтъ мѣста для тѣхъ, которыя вызоветъ мое описаніе; буду писать послѣ. Они знаютъ, сколько я скорблю и горюю съ ними, и какъ я помню доброту и этой и другой покойницы (моей матери, умершей до того за три года). Слишкомъ люблю васъ, чтобы простить вамъ, что у насъ не побывали! Уѣхать, не повидавшись, развѣ это возможно? Вчера еще, за часъ до полученія вашего письма, двое больныхъ просили помощи, и вотъ почти одновременно вскрикнули мы съ Анной Ивановной (Дараганъ); пріѣдетъ Николай Андреевичъ и поможетъ имъ... И имъ не помогли, и меня разстроили. Какъ все это устроилось глупо, что не видались мы и въ послѣдній мой пріѣздъ въ Москву! Елизавета Петровна (Соколова, наша общая знакомая) меня такъ напугала вашими занятіями, что я не посмѣлъ нарушить ихъ несвоевременнымъ посѣщеніемъ. Я выѣзжалъ въ Москву, чтобы встрѣтить Николая Николаевича (графа Муравьева-Амурскаго); пообѣдалъ съ нимъ въ Троицкомъ (извѣстный тогда трактиръ въ Москвѣ) и проводилъ до 1-й станціи. Онъ по прежнему дружитъ со мною, несмотря на разногласія наши относительно Иркутска. Много было уступокъ съ его стороны, но все-таки онъ доказывалъ существованіе кововъ и доносовъ въ III отдѣленіе; я оставилъ его спокойнѣе и не предвижу худого; по крайней мѣрѣ я все употребилъ, чтобы его успокоить, и разувѣрилъ во многомъ. Ну, Господь съ вами еще разъ и всѣми вашими. Варя сидитъ среди комнаты и читаетъ всѣмъ вслухъ по французски; боюсь за такое развитіе и не умѣю исправить его. Обнимаю васъ, дорогой мой; жена крѣпко жметъ вамъ руку. А. П.".

0

5

Въ разъясненіе того, о чемъ говорится въ концѣ печатаемаго письма по поводу свиданія съ гр. Муравьевымъ-Амурскимъ, слѣдуетъ замѣтить, что рѣчь идетъ о событіи, сильно взбудоражившемъ ровную жизнь Иркутска въ 1859 г., именно о дуэли между двумя генеральскими чиновниками особыхъ порученій, Беклемишевымъ и Неклюдовымъ. Въ свое время дуэль эта надѣлала не мало шуму и за предѣлами Россіи, а потому, предполагая ее болѣе или менѣе извѣстной, не будемъ здѣсь передавать ея подробностей; упомянемъ только, что она произвела въ Иркутскѣ необычайное волненіе и вызвала наружу давно существовавшій антагонизмъ между туземной молодежью и молодыми привозными чиновниками, составлявшими дворъ генералъ-губернатора. Туземцы приняли сторону убитаго Неклюдова, стали довольно открыто демонстрировать противъ Беклемишева, и эти демонстраціи привели гр. Муравьева въ большое раздраженіе; онъ увидѣлъ въ нихъ враждебные "ковы", направленные косвенно противъ него самого и его управленія, и нашелъ нужнымъ прибѣгнуть къ энергическимъ мѣрамъ для ихъ подавленія, причемъ нѣсколько лицъ довольно чувствительно пострадали. Вотъ на эту-то исторію и намекаетъ въ своемъ письмѣ Поджіо. Въ Иркутскѣ тогда же говорили, что при декабристахъ ничего подобнаго не могло бы случиться; они, и особенно Волконскіе и Поджіо, будучи всегдашними посредниками между генералъ-губернаторомъ и сибирскимъ обществомъ, служили своего рода средостѣніемъ и помогли бы гр. Муравьеву подвергнуть дѣло спокойному и всестороннему разсмотрѣнію и удержали бы его отъ запальчивости и деспотическихъ мѣръ, въ какихъ въ данномъ случаѣ не было никакой настоятельной надобности.

0

6

    II.
       
       Отца моего я не нашелъ въ живыхъ по пріѣздѣ въ Иркутскъ, а потому, проживъ на мѣстѣ три недѣли, поспѣшилъ вернуться обратно для окончанія своихъ экзаменовъ, и въ первыхъ числахъ октября снова былъ въ Москвѣ. Вскорѣ пріѣхалъ туда и Поджіо съ семьей, но больной, и я немедленно навѣстилъ его на квартирѣ Дараганъ, гдѣ онъ остановился. Нашелъ я его очень домѣнившимся, и не даромъ: вслѣдствіе простуды у него развилось острое воспаленіе почекъ съ лихорадками, бѣлкомъ въ мочѣ, общимъ отекомъ и пр. явленіями, которыя въ такомъ возрастѣ не могли не вызвать серьезныхъ опасеній. Но духъ его былъ бодръ, и онъ, возбужденный свиданіемъ послѣ нашей трехлѣтней разлуки, не давалъ мнѣ порядочно изслѣдовать себя и беспрестанно отвлекалъ отъ медицинскихъ распросовъ въ область политики, перебивая словами: "да полноте, братецъ, оставьте меня въ покоѣ; если надо мнѣ умереть, то съумѣю умереть и безъ вашей медицины; вотъ если бы такая болѣзнь приключилась со мной въ Сибири, я бы попросилъ вытопитъ баньку, сходилъ бы попариться, и все бы съ меня какъ рукой сняло, а тутъ, извольте,-- до бани надо ѣхать и трястись по адской мостовой добрыхъ полчаса; лучше потолкуемъ о другомъ болѣе интересномъ" -- и заводилъ рѣчь о разныхъ вопросахъ современной жизни и внутренней и внѣшней политики, всегда поглощавшихъ сильно его вниманіе.

       Болѣзнь, благодаря крѣпости организма, приняла вскорѣ благопріятное теченіе, и какъ я ни старался удержать А. B. еще подольше въ Москвѣ, до полнаго исчезновенія болѣзненныхъ явленій -- уговорить его остаться больше десяти дней не было никакой возможности. Незадолго до того на постъ московскаго генералъ-губернатора назначенъ былъ, вмѣсто гр. Закревскаго, генералъ Тучковъ, человѣкъ весьма почтенный и добрый и, что главное, во время своей молодости также нѣсколько сопричастный къ заговору декабристовъ, но, какъ не игравшій никакой видной роли, ускользнувшій отъ преслѣдованія слѣдственной коммисіи.

Заручившись отъ него разрѣшеніемъ пріѣхать въ Москву для совѣщанія съ врачами, Поджіо нашелъ не лишнимъ явиться къ нему, чтобы поблагодарить его за необыкновенно быстрое позволеніе, и былъ принятъ Тучковымъ съ трогательными выраженіями самаго искренняго участія и почтенія; въ разговорѣ генералъ-губернаторъ просилъ, чтобы Поджіо всегда обращался къ нему при всякомъ недоумѣніи или столкновеніи съ полицейскими властями, однако не скрылъ отъ него, что петербургское правительство смотритъ косо на частые пріѣзды декабристовъ въ столицы. Этого намека достаточно было, чтобы Поджіо почувствовалъ стѣсненіе оставаться подольше въ Moсквѣ, да и кромѣ того онъ тяготился жизнью въ шумной и свѣтской семьѣ Дарагана, гдѣ цѣлый день толпились гости и засиживались до 3--4 часовъ ночи, а потому и утромъ день начинался очень поздно; онъ не привыкъ къ такому складу жизни и, какъ больной, особенно не могъ помириться съ нимъ, а потому лишь только стало ему получше, онъ немедленно уѣхалъ назадъ въ Никольское.

0

7

Но не прошло и мѣсяца, какъ Поджіо пришлось прибѣгнуть къ генералу Тучкову, чтобы снова попросить позволеніе на проѣздъ въ Москву, по случаю внезапной смерти старика декабриста князя С. П. Трубецкого. Князю Трубецкому разрѣшено было проживать въ Москвѣ, въ видѣ исключенія и подъ тѣмъ предлогомъ, чтобы не разставаться съ сыномъ, который поступилъ студентомъ въ московскій университетъ. Жилъ онъ въ небольшой квартиркѣ на Кисловкѣ вмѣстѣ съ сыномъ, и я нерѣдко навѣщалъ его; хотя разница въ лѣтахъ между нами была на цѣлыхъ 50 лѣтъ, но меня привлекали къ нему и необыкновенная доброта его, и то чувство благоговѣнія, какое я питалъ съ своего еще безсознательнаго дѣтства къ декабристамъ, тѣмъ болѣе, что живя весьма уединенно и тѣсно, не выходя на воздухъ вслѣдствіе одышки, старикъ скучалъ и всегда при прощаніи настойчиво просилъ заходить къ нему. Онъ, видимо, дряхлѣлъ, и давняя болѣзнь сердца, по мѣрѣ развитія старческаго окостенѣнія сосудовъ, все болѣе и болѣе безпокоила его мучительными припадками, а потому я нисколько не удивился, когда въ ноябрѣ раннимъ утромъ ко мнѣ прибѣжалъ кто-то сказать, что князю очень плохо и меня просятъ прійти по скорѣе. Я отправился немедленно и нашелъ его уже мертвымъ, въ сидячей позѣ на диванѣ; бѣлье на немъ и все кругомъ залито было хлынувшей изо рта кровью съ такой стремительностью и въ такомъ количествѣ, что смерть наступила быстро, безъ страданій. Черезъ нѣсколько дней, а именно 22-го ноября 1860 г., его похоронили; отпѣваніе происходило въ небольшой церкви на Никитской улицѣ, въ которой было совершенно пусто, потому что около гроба бывшаго диктатора и главы заговора декабристовъ насъ собралось никакъ не больше 20--25 человѣкъ -- и Поджіо былъ въ томъ числѣ; ему тотчасъ же дали знать о смерти Трубецкаго, и онъ успѣлъ пріѣхать во-время, чтобы проводить тѣло стараго товарища до могилы. Онъ такъ торопился вернуться обратно въ деревню, что я едва имѣлъ время поговорить съ нимъ и убѣдиться, что здоровье его значительно поправилось.

0

8

Въ зиму 1860--61 годовъ онъ еще раза два пріѣзжалъ на короткое время въ Москву и урывками видѣлся со мною; здоровье его стало лучше, но уже никогда, со времени перенесенной болѣзни, не возвращалось къ прежней нормѣ; стали появляться кое-какіе объективные признаки, указывавшіе на старѣющееся сердце, и самъ онъ начиналъ жаловаться на приближеніе старости, хотя продолжалъ поражать меня, какъ врача, своего юношеской живостью и подвижностью, а также удивительною ясностью духа и тѣмъ страстнымъ интересомъ, съ какимъ онъ слѣдилъ за всѣми проявленіями тогдашней бурной русской жизни. Тутъ же вскорѣ подошелъ и день 19-го февраля, этотъ кульминаціонный пунктъ новѣйшей русской исторіи; Поджіо съ восторгомъ привѣтствовалъ и искренно, безъ малѣйшей утрировки называлъ его самымъ счастливѣйшимъ днемъ своей жизни, говоря: "Эхъ, кабы не Варя! ничего бы я такъ не желалъ, какъ въ такой свѣтлый моментъ закрыть навсегда свои глаза!" Онъ очень-тяготился своимъ бездѣльемъ въ усадьбѣ Дарагана и смотрѣлъ на свое управленіе ею какъ на синекуру со стороны богатаго пріятеля, а между тѣмъ ему, этому 65-лѣтнему старику, такъ хотѣлось принять хотя небольшое участіе въ великомъ дѣлѣ освобожденія крестьянъ, что онъ съ радостью ухватился за первый представившійся къ тому случай. У дочери Волконскаго-декабриста, Е. С. Кочубей, а по первому мужу Молчановой, остался послѣ смерти Молчанова маленькій сынъ, и на его имя довольно крупное имѣніе въ московской губерніи; мать, какъ опекунша, попросила Поджіо взять на себя нелегкій трудъ управлять этимъ имѣніемъ на это переходное время, съ тѣмъ, чтобы составить и ввести уставныя грамоты. Имѣніе называлось село Шуколово и находилось въ глухомъ углу дмитровскаго уѣзда московской губерніи, и Поджіо съ величайшей готовностью принялъ это предложеніе: забывъ о болѣзни и забравъ семью, онъ осенью того же 1861 года переселился изъ Никольскаго въ уединенное и захолустное Шуколово. Съ пыломъ молодого человѣка и въ тоже время съ сознательнымъ благоговѣніемъ старца, призваннаго на склонѣ своей жизни къ осуществленію завѣтныхъ идеаловъ всей этой длинной жизни, принялся онъ за изученіе положенія, за старательное ознакомленіе съ мѣстными условіями, боролся съ поднимавшимися на каждомъ шагу препятствіями, недоразумѣніями, недовѣріемъ къ себѣ бывшихъ рабовъ, но не падалъ духомъ и бодро старался привести дѣло къ удовлетворительному концу. Очень я жалѣю, что не могу дать подробныхъ свѣдѣній о томъ, какъ онъ справлялся съ своей трудной задачей; эти свѣдѣнія были бы весьма любопытны, потому что должны бы обрисовать намъ почтенную фигуру кабинетнаго теоретика освобожденія крѣпостныхъ и стараго борца за него -- какъ разъ въ тотъ моментъ, когда ему пришлось проводить свои свѣтлыя мечты на практикѣ и сплошь и рядомъ стараться примирять непримиримое. Но у меня сохранилось отъ этого времени одно его письмо, которое отчасти даетъ понятіе о его благодушномъ и нѣсколько тревожномъ настроеніи; оно было написано въ легкомъ юмористическомъ тонѣ, всегда его отличавшемъ, и я его помѣщаю, выпустивъ только нѣсколько строкъ, касающихся лично меня; мѣсяца и числа на письмѣ не проставлено -- по разсчету оно должно относиться къ ноябрю 61-го года.

0

9


       "Нѣтъ, я не молчалъ, а писалъ, гремѣлъ; но перуны мои миновали васъ, виновнаго! И васъ ли щадить? Полтора мѣсяца въ Москвѣ, и ни словечка, и не изучить въ это время отечественную географію, чтобы узнать, гдѣ это Дмитровъ, гдѣ это Шуколово? Хорошо еще, что случился ученый мужичокъ Максимычъ и васъ наставилъ. Я же вамъ писалъ -- и что же? "Виноватъ",-- говоритъ мнѣ дворовый, уже оплѣшивѣвшій на барской службѣ.-- А что?-- "Потерялъ-съ". Такъ и погибло письмо, писанное мною десять дней тому назадъ. Теперь опять за перо, опять пиши, а руки-то едва ходятъ. Но дѣлать нечего, надо же, если не побраниться, то опять поблагодарить за дружбу и высказанное усердіе...
       "Жаль, что не видимся и не толкуемъ, а мало ли о чемъ было поразбесѣдоваться? Врядъ  ли я скоро къ вамъ заберусь; теперь взялся за дѣло, только что прислали довѣренности. А какъ бы вы думали, что изъ двухъ дѣлъ труднѣе? опредѣлить ли надѣлъ съ соглашеніемъ крестьянъ, или составить грамотку? Первое уже кончено, а не угодно ли теперь взяться за послѣднюю: получасовой трудъ растянуть въ мѣсячный! Сосѣдъ Лужинъ по обоюдному соглашенію представилъ четыре грамоты, и одна за другой были ему возвращены: одна недополнена, другая переполнена, одна ниже, другая выше и пр. Теперь мудрецы-юристы ломаются, пока есть время, а тамъ увидите, какъ станетъ срокъ подходить, такъ и начнутъ, какъ водится, валить черезъ пень въ колоду. Хозяйство здѣсь ничтожное, но сложно: трехъ-этажный домъ, 23 человѣка дворни. Боже мой! надо же мнѣ именно натолкнуться на это число! посмотрѣли бы вы на этихъ ребятишекъ всѣхъ возрастовъ, всѣхъ породъ! что за плодовитость! Если у васъ есть барыни, страждущія безплодіемъ, посылайте ихъ не за границу, а на Икшинскія воды (такъ именуется наша рѣчка); въ нихъ зарождаются не инфузоріи, а матерія, уже выработанная съ высшимъ механизмомъ и подходящая весьма близко къ человѣку. Да и намъ-то самимъ, образованнымъ, стоить ли кичиться собой? Всмотритесь въ насъ -- похожъ на человѣка, а все не то, чего-то недостаетъ. Не законодателямъ, а вамъ, ученымъ, надлежитъ изслѣдовать прежде всего русскій мозгъ -- отъ рожденія ли есть недостатокъ одной выпуклости и увеличеніе другой, или же это есть совмѣстное и неотвратимое послѣдствіе такихъ-то общественныхъ условій? А все-таки дворовыхъ мнѣ не сбыть! Съ 1-го генваря мои граждане начнутъ свою вольную общественную жизнь; а дворовые? -- подумайте за меня. И такъ, какъ видите, любезнѣйшій H. А., я все въ томъ же безвыходномъ, весьма тяготящемъ меня, положеніи. У васъ -- университетъ, у меня -- та же навозная губернія; у васъ -- солнце, у меня -- тотъ же тусклый, скверный московскій фонарь;у васъ -- тотъ же кружокъ близкихъ, а у меня, увы! не тотъ уже кружокъ, зато есть свой цѣлый треугольникъ! Въ одномъ углу сижу я, недовольный, распухшій, надутый, какъ будто и впрямь тотъ же помѣщикъ. Въ другомъ углу, за рѣкой, сидитъ или лежитъ, не знаю, помѣщица 50 лѣтъ, но еще румяная, дородная; возлѣ нея сидитъ или лежитъ, тоже не знаю, весьма дальній родственникъ (а почему же весьма дальнему родственнику не быть и весьма близкимъ), а поодаль лежитъ (ужъ этотъ, вполнѣ знаю, лежитъ) такъ называемый мужъ! Этотъ мужъ уже 32 года парализованъ и на отдыхѣ. А что за добрая, что за сострадательная женщина Авдотья Ивановна! Владѣлица 38 душъ, что составитъ съ двумя вышереченными и всѣ 40, она съ 19-го февраля, когда въ этотъ роковой день вырвали изъ ея материнскихъ объятій дѣтокъ-крестьянъ, заперлась, обрекла себя на затворническую жизнь и всю горячность сердца сосредоточила на этихъ двухъ существахъ, одинаково ей дорогихъ, одинаково страждущихъ, одинъ -- излишнею молодостью, другой -- излишнею старостью. И какъ нѣжно, заботливо умѣетъ Авдотья Ивановна дѣйствовать успокоительно на одного и возбудительно на другого! Какъ умѣетъ она предохранить одного отъ внѣшнихъ видѣній, которыя могли бы взволновать безмятежную жизнь, другого -- отъ тѣхъ потрясеній, которыя могутъ его въ конецъ разстроить! Такимъ образомъ, во избѣжаніе вторичнаго окончательнаго паралича, она скрываетъ отъ него случайную эмансипацію, и ежедневно счастливый еще помѣщикъ отдаетъ по прежнему приказанія старостѣ: "завтра -- сгонъ, собрать барановъ, бабъ не спускать" и пр. Паралича, какъ видите, нѣтъ, а помѣщикъ есть, и сама медицина должна разрѣшить женамъ обманывать мужей, а вы не забудьте вписать въ номенклатуру вліятельныхъ причинъ на параличи -- и эмансипацію.-- Но пора заглянуть и въ третій уголокъ моего треугольника, котораго не видать, но вы слышите, вѣроятно, раздающіеся тамъ 85 голосовъ. Слышите? нѣтъ? ну, такъ прислушайтесь: "упокой душу раба твоего Гавріила!". А вы не знаете, кто этотъ Гавріилъ? нѣтъ? очень жаль; это ни больше, ни меньше, какъ Гаврило Павловичъ Головинъ и этого не знаете? еще того хуже! а кажется, печатано о немъ и о его родословной тоже: весь родъ былъ благочестіемъ проникнутый, весь онъ былъ богомольный и зарожденный въ страхѣ божіемъ, а Гавріилъ, въ особенности возлюбившій Бога и потомъ уже монашенокъ, принялся за постройку храма и обители... Вотъ онъ и сказалъ своимъ 500 душамъ: "три дня -- Богу и три дня -- мнѣ!" И пошли всѣ шесть дней въ работу; храмъ построилъ, а мужичковъ поразстроилъ! А когда настало 19-е февраля, дворня задурила, разбѣжалась, а мужички за ней: "будетъ три дня работать Богу и всѣмъ на одного!" -- Давайте же, бестіи (покойникъ не любилъ скрывать своихъ мыслей), куръ, барановъ". -- "Не дадимъ". Тутъ ужъ (совсѣмъ затуманилось въ головѣ у бѣдняжки, пересталъ звонить къ заутренѣ, ходить пѣть на клиросѣ, и когда послалъ за посредникомъ и сказалъ ему, что не даютъ ему, богомольцу, куръ, и получилъ въ отвѣтъ: и не дадутъ! "а барановъ?" -- не дадутъ! Онъ при этихъ словахъ взялъ да и умеръ! миръ его праху! Такъ вотъ вамъ мои уголки, и судите, любезный другъ, похожи ли они на мои былыя мечты -- тамъ, за горами, за долами, отогрѣваться на женевскомъ солнцѣ, упиваться не мертвящей водою Икши, а живительною Виши! А между тѣмъ здоровье плохо, страданія повторяются, и на дняхъ болѣзнь такъ прибавила шагу, что я думалъ и не удержать ее; въ галопъ еще не пошла, вотъ что могу вамъ только сказать, но знаю, что при нашей нагорной мѣстности сѣдоку не удержаться. Какъ человѣкъ теперь не оппозиціонный, я ни ей, никому и ничему не противлюсь.-- Теперь другое: когда же мы увидимся? Врядъ ли мнѣ собраться къ вамъ раньше генваря: дорога сквернѣйшая, переѣздъ долгій, здоровье плохо, да къ тому же впереди писанья безъ конца! а по сумбуру настоящаго письма можете судить и о томъ, какой будетъ выражать грамота. Вы, какъ медикъ, простите все водяное водяному, ну, а тѣ-то, тѣ-то!.. Боже мой, даже страхъ беретъ! Какъ-то вы меня прочтете и поймете? Вотъ вамъ доказательство необходимости съ вами поболтать. Обнимаю васъ, другъ мой,-- и до свиданья!".

0

10

Приведу въ отрывкахъ еще одно письмо ко мнѣ отъ Поджіо, писанное вслѣдъ за предъидущимъ, отъ 16 генваря 1862 года, изъ того же Шуколова; въ немъ, хотя и не говорится ни слова о его дальнѣйшей личной дѣятельности по дѣлу освобожденія крестьянъ, но зато высказываются нѣкоторыя разсужденія по поводу тогдашнихъ текущихъ событій, любопытныя для характеристики его взглядовъ на эти событія, какъ одного изъ тѣхъ типичныхъ декабристовъ, который, и по возвратѣ изъ Сибири, продолжалъ жить не прошлымъ, а настоящимъ, живо интересоваться всѣмъ происходящимъ въ общественной жизни, оставаясь при этомъ вѣрнымъ убѣжденіямъ своей молодости.

       "Наконецъ, добрый и милый другъ мой Н. А., письмо ваше, отъ 13 декабря, запало въ шуколовскіе предѣлы и сблизило нѣсколько опять меня съ вами. Я такъ отдѣленъ отъ всего живого, что невольно зарождается вопросъ, отъ сего ли я еще міра? Поэтому, писавши ко мнѣ, ошибочно вы говорите: "вы, вѣроятно, знаете". Убѣдитесь въ одномъ, что я ровно ничего не знаю, несмотря на обширную мою переписку, которая заключается или по управленію имѣніемъ, или же по длящемуся еще дѣлу съ моимъ однофамильцемъ т.-е. съ племянникомъ). Слышалъ вскользь о побоищахъ университетскихъ, скорблю о нихъ, какъ о недостойныхъ призванія образованнаго класса. Улицы -- не forum, и заявлятъ свои притязанія на нихъ несвойственно ни духу времени, ни духу борцовъ, которые должны избѣгать всякаго столкновенія съ грубой матеріальной силой. Такой дикій родъ борьбы выказываетъ только безсиліе; безсиліе же ведетъ къ утратѣ того послѣдняго нравственнаго вліянія, какимъ пользовалось наше студенчество. Согласитесь, любезный другъ, что горькія послѣдствія и васъ самихъ приводятъ къ такому заключенію; сосчитать только число несчастныхъ, пострадавшихъ жертвъ, взять въ соображеніе вновь составляемый университетскій уставъ, который, конечно, будетъ стѣснительнѣе прежняго -- вотъ итогъ тѣхъ неумѣстныхъ и не въ должныхъ условіяхъ выраженныхъ манифестацій или демонстрацій, какъ ихъ называютъ франки. Университеты потеряютъ конечно значительную часть своего вліянія въ мірѣ умственномъ -- положимъ, временно, но и это много. Успѣхъ одинъ и, я согласенъ, огромный: это -- удаленіе японца министра народнаго просвѣщенія, кн. Путятина, и назначеніе способнаго и истинно передового человѣка -- Головнина"... (слѣдуютъ цѣлыхъ двѣ страницы о моихъ личныхъ дѣлахъ, никому неинтересныхъ)... "Извѣстія объ Амурѣ крайне меня огорчили:поистинѣ какой-то fatum преслѣдуетъ всѣ наши предпріятія по всѣмъ частямъ устройства этого края. Что сказать, когда Уссури, эта жемчужина страны, и та такъ ужасно пострадала отъ наводненія! Въ какомъ богатомъ видѣ представляло этотъ край безпристрастное, живописное перо Максимова! И все это унесено или затоплено! Если такое истребительное явленіе должно было осуществиться, то конечно лучше, что оно высказалось при самомъ началѣ водворенія, чѣмъ впослѣдствіи, когда бы подверглись опустошенію многолѣтніе запасы и труды. Когда мнѣ воспѣвали богатство и условія будущности Амура, я всегда задавалъ себѣ вопросъ: какимъ образомъ страна, изобилующая такими богатствами, не вызвала къ себѣ избытокъ густого народонаселенія смежнаго съ нею Китая и оставалась такъ долго вовсе необитаемой? Тутъ что-то есть, и есть какая-то противодѣйствующая сила противъ всякаго заселенія. Конечно, азіатецъ не способенъ на подвигъ европейца -- порабощать себѣ всѣ силы природы; конечно, если мы будемъ дѣйствовать съ первоначальной горячностью и настойчивостью, то преодолѣемъ всѣ препятствія и укоренимся съ успѣхомъ на Амурѣ; но сколько для этого нужно и времени и энергіи! Перваго у насъ много, а на послѣднюю мы такъ скудны.-- Поступокъ Мих. Алек. Бакунина ничѣмъ не извиняется; такое нарушеніе всѣхъ обязательствъ не можетъ оправдываться никакими изворотами, въ какія бы формы онъ ихъ, ни облекалъ! Платить за слѣпое довѣріе такою эгоистическою неблагодарностью -- преступно; оставить бѣдную молодую женщину на произволъ, среди искушеній, подвергнуть отвѣтственности столько лицъ, оказавшихъ ему теплое участіе -- врядъ ли все это вмѣстѣ даетъ ему довольно смѣлости искать встрѣчи съ Ник. Ник. (гр. Муравьевымъ-Амурскимъ) въ Парижѣ. Столбцы заграничной русской печати обогатятся вѣроятно его произведеніями, и любопытно бы знать, какимъ перомъ станетъ онъ чертить абрисы нашей Сибири и какими красками представитъ торжество своего бѣгства? О себѣ вамъ скажу, что въ послѣднее время здоровье мое стало сноснѣе. Не смѣю и думать и обѣщать себѣ видѣть васъ въ Шуколовѣ при этихъ морозахъ и вьюгахъ; безсовѣстно было бы и требовать такое самоотверженіе, но съ тепломъ обѣщаюсь сдѣлаться самымъ неумѣреннымъ требователемъ необходимости -- васъ крѣпко обнять. Съ тепломъ будемъ поумнѣе и придумаемъ средство, какъ удобнѣе осуществить это законное нетерпѣніе.-- Вашъ А. Поджіо*.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Н. А. Белоголовый. "Декабристъ А. В. Поджіо".